Джалал Баргушад

ОБНАЖЕННЫЙ МЕЧ

Copyright – Гянджлик, 1981 г.

Copyright – Азернешр, 1988 г.

 

 

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.

 

I

 

СЛАДОСТНЫЙ АД

 

 

Не завидуйте тем, кто служит в роскошных дворцах, заманчивых с виду. Они находятся на корабле с прогнившим днищем и ловят рыбу в бушующем море. Если счастье улыбнется им, улов будет удачен, если же нет - пойдут ко дну вместе с кораблем.

Мать халифа Гаруна ар-Рашида, Айзурана хатун, была властолюбива подобно Агриппине - матери императора Нерона[1]. Влияние ее было таково, что она при Гаруне ар-Рашиде была как бы вторым халифом. Исламским государством по сути управляла Айзурана хатун, хотя официально халифствовал ее сын. Гарун так же, как Нерон, был вечно занят развлечениями - охотой и всякими иными забавами. Что ни день задавал пышные пиры под Золотым деревом Золотого дворца, любуясь в мягком свете, идущем от канделябров, полуобнаженными танцовщицами и внимая пению обольстительных рабынь. Халиф предавался грезам, упиваясь голосом своей наложницы Гаранфиль, ощущая себя в объятиях гурий, источающих райское благоуханье. Ему не надоедало вновь и вновь слышать из уст своей возлюбленной протяжно-певучие стоны:

 

Пронзила грудь мою

стрела любви,

к тебе обращены

мольбы мои.

Потерян

сердца моего покой,

взамен обретены

печаль с тоской[2].

 

Пиры проходили весело. Когда же ощущалось их однообразие, стольник халифа, его закадычный друг-приятель поэт Абу Нуввас[3] придумывал для него иные развлечения... Гонцы и глашатаи, поспешно оседлав своих сытых жеребцов, скакали по мощеным улицам Багдада. Их выкрики поднимали переполох в городе:

- Люди, слушайте и знайте - великий и справедливый халиф Гарун ар-Рашид направляется на охоту! Никому на улицах не показываться!

Халиф Гарун, облаченный в охотничий наряд, подзывал подаренного индийским послом пса Сейюри, который мог одолеть даже льва, и с белым соколом на плече усаживался на украшенного роскошной сбруей Вороного коня...

Кто же станет обращать внимание на шум и угрозы скороходов, стражников и глашатаев? Весь Багдад глазел на халифа Гаруна, направляющегося к вавилонским болотам на львиную охоту. Головы, покрытые черными чадрами, прятавшими лица за золотистыми покрывалами, высовывались из ворот и окон, выходящих на улицу. Несметное число горячих черных глаз украдкой следило за халифом. Многие говорили:

- Не конь под ним, а дар божий. Целого города стоит!

Вороной конь занимал зевак больше, чем сам халиф. Конь халифа Гаруна, подобно коням древних падишахов-сасанидов, был в драгоценной сбруе, холка и хвост его были окрашены хной. Грива коня была ухожена, как девичьи косы. Золотое седло сверкало вделанными в него драгоценными камнями. И стремена были золотыми. И узда покрыта редкостными жемчугами. Вороной блистал, как светильник. Иноземные купцы спорили:

- Ты говоришь, что этот конь красивее Дуль-Дуля - коня самого имама Али[4]?

- Не видишь сам? Это же и так ясно.

- Если этого коня с его сбруей вывести на базар, у кого хватит денег купить его?

- Даже первому работорговцу Багдада Фенхасу Вороной не по карману. На базаре Сугулабд, где торгуют рабами, за этого коня дадут самое меньшее десять тысяч рабов...

Несколько дней и ночей вблизи вавилонских болот, на лугах Савада ветер раздувал белые шатры. Псари, направив в болота гончих, с криком и шумом выгоняли львов. Львы попали в сети, в глубокие ямы... Сразу несколько стрел выпускалось по бьющемуся в яме озлобленному льву. Халиф Гарун получал особое удовольствие, когда львы начинали слабеть. Сейюри прыгал в яму, хватал очередного льва за горло, и, вытащив из ямы, кидал к ногам Гаруна.

В Золотом дворце только и было разговору, что об удачной охоте халифа, о его развлечениях в музыкальном шатре со своей любимой певицей Гаранфиль, о вольных выходках его стольника Абу Нувваса.

Во дворце говорили, дескать, на подъезде к вавилонским болотам, поэт Абу Нуввас, бахвалясь, ослабил поводья и молниеносно промчался мимо халифа, опережая его.

- Эгей! Где тот храбрец, что догонит меня? - воскликнул Абу Нуввас, подмигнув халифу Гаруну: - Ну, что же вы? Кто отстанет, окажется добычей львов.

Халиф Гарун понял, что Абу Нувваса распирает от вина, и не придал значения его дерзости, даже прикрикнул на всадников, что вознамерились было унять его пыл.

- Не трогайте поэта! На охоте такое в порядке вещей, это не Золотой дворец.

Всадники попридержали своих коней. Но хмельной поэт продолжал чудить. Повернув коня, как победивший полководец, прогорланил:

-О, повелитель правоверных, поменьше расхваливайте своего Вороного, не то он подведет вас, и вы угодите в лапы ко львам.

Тут халиф Гарун ар-Рашид рассердился и одернул зарвавшегося стольника:

- Эй, виршеплет, что, тебе голову на  плечах носить надоело? Абу Нуввас тотчас опомнился и, подняв лицо к солнцу, ответил с улыбкой:

- О, повелитель правоверных, моя персона - Венера на небосклоне, а Венера опережает солнце, чтобы возвестить всему миру о его приходе.

Настроение халифа Гаруна поправилось:

- Поэт, пока я жив, тебе смерти не видать. За эти слова дарю тебе десять рабов.

Абу Нуввас, поклонившись властелину, пустил коня вскачь к вавилонским болотам и выкрикнул на скаку:

- Не связывайся с пустоголовыми!..

А когда охотничьи приключения приедались халифу, он, покосившись на Абу Нувваса, усмехнулся:

- Субханаллах![5]

Это было условным знаком, по которому следовало придумать новую затею. Стольник сразу же оживлялся. Благо, найти забаву для повелителя правоверных в благословенном Багдаде было не трудно! И без того весь исламский мир из конца в конец был игрушкой в руках халифа. Играть чужими судьбами у него вошло в привычку.

Скаковое поле Багдада содрогалось от топота и ржанья коней. Лавина всадников, чьи руки стали железными, закалились в страшных битвах, припадала к лохматым гривам черных рослых коней, молнией проносилась перед халифом. Легкотелые, ловкие всадники, ожидая щедрой награды, старались показать халифу свою удаль. После скачек начинали игры совланджан и тура, которые очень любил Гарун ар-Рашид... Участники игры вставали на голову в седлах, скатывались с них. Прижимаясь то к одному, то к другому боку коня, на скаку спрыгивали на землю и вновь вскидывались в седла, пролетая мимо халифа, размахивая клинками, выкрикивали:

- Смерть хазарам! Хотим в Дербенте показать свою силу хазарам!

- Хотим!

- О, повелитель правоверных, если наместник Андалузии Первый Правитель еще раз ослушается, пошли нас на него!

- Пошли!

- Великий властелин, если Византия откажется платить дань Багдаду, мы всю ее землю перетащим в мешках!

- Перетащим!

- Ваше величество, хуррамиты склонятся перед нашими мечами! Сын Шахрака Джавидан падет пред нами на колени!

- Падет!

Истинная цель этих состязаний заключалась в том, чтобы показать народу силу и мощь халифа.

Однако и скачки, и верховые игры утомляли халифа. И снова произносилось:

- Субханаллах!..

На скаковом поле появлялись шуты и скоморохи, о которых говорилось, что они могут рассмешить и мертвых. Они выходили разодетые в парчу, большеносые, длинноногие и длинношеий, с разорванными ртами. О таком действительно можно было сказать: «рот до ушей». Шут, выряженный летучей мышью, крепко схватив за ноги жонглера, изображающего лисицу, писклявым голоском умолял его:

- Спрячь меня, если днем стану летать, позарятся на мою красоту да и пристрелят.

Бывало, иные со смеху даже сознание теряли. Хохот сотрясал все поле. Халиф, запрокинув голову, безудержно хохотал. Шуты рядились {то обезьяной, то лисицей, то львом и до упаду смешили халифа - любителя повеселиться. Иногда они принимались читать стихи, кувыркаясь по земле:

 

Умнее всех казиев

был мой осел,

сказки рассказывал

милый осел.

И вдруг (о, оказия!)

сдох мой осел.

Однажды мне приснился он,

и  наказаньем   стал   мне   сон.

Студеной водою

поил я тебя,

отборной едою

кормил я тебя,

мой умный, красивый осел,

мой шёлковогривый осел.

 

Слово «осел» обычно употреблялось в едких сатирах на казиев, под ослами именно они и подразумевались. Слушая такие стихи, халиф Гарун покатывался со смеху. Придворные, угодливо подражали ему, а он внезапно произносил:

- Субханаллах!..

В Золотом дворце шахматисты, позевывая, ожидали возвращения халифа со скакового поля.

Халиф негромко бросал главному визирю Джафару ибн Яхья Бармакиду:

- Пусть начинают!

- Повиноваться повелителю правоверных - наш долг...

Начиналась шахматная игра. И здесь халиф щедро награждал победителя. Самых дорогих подарков Гаруна удостаивался знаменитый шахматист Хафиз Шатренджи. Получив подарок, он играл с сыном халифа Мамуном. И, как правило, нарочно проигрывал ему. Наконец сам халиф Гарун садился играть с сыном Маму-ном - победителем многих шахматистов. Мамун обыгрывал и отца.

Халиф Гарун, конечно же, досадовал, однако виду не подавал.

- Сыграем еще раз! - произносил он ровным голосом.

И тут Мамун нарочно проигрывал отцу, чтобы тот не огорчался. Чувствуя это, халиф Гарун и радовался, и печалился. Неужели его сын, рожденный от персиянки Мараджиль хатун, так способен? Неужели его, халифова, сообразительность так притупилась? Неужели он нуждается в поблажках?

Когда надоедали и шахматы, халиф Гарун предавался играм, которые были несовместимы с его положением. Вместе с главным визирем Джафаром, которого он называл «братом», в каком-нибудь безлюдном уголке дворца, заключив пари, устраивали петушиные или собачьи бои. А судьей этих боев назначался Абу Нуввас. И всякий раз, обычно, пес главного визиря бывал побежден, или же петух его весь обливался кровью. Халиф, обрадованный победой, подмигивал Абу Нуввасу: «Пошли!»

Абу Нуввас, захмелев от вина, часами просиживал вдвоем с халифом Гаруном, беседовал с ним и читал ему игривые стихи:

 

Не дева - диво! Погляди,

как бесподобно сложена!

Тюльпаны щек ее кричат:

«весна пришла, весна настала!»

Уста прекрасней, чем мечта.

О сколь же сладостна она!

За взор единственный отдать

и тысячу динаров - мало!

 

Великий халиф Золотого дворца так увлекался играми, затеями и кутежами, что еле находил время, чтобы хоть раз в месяц посетить свою нежную, умную и красивую жену - главную малику - Зубейду хатун. Этой желанной ночи даже больше, чем сама Зубейда хатун, ожидали дворцовые машшате, в обязанности которых входило умащать и наряжать дворцовых красавиц, а также евнухи, танцовщицы, певицы и служанки и прочая челядь. В честь главной малики наутро после ночи, когда он удостаивал посещением ее спальню, халиф отпускал на волю сто дворцовых рабов. Это было своего рода восточной хитростью. Халиф был очень коварен. Он даже для узников, содержащихся в темницах, в дни религиозных праздников приказывал чеканить специальные динары. Из-за особого знака на этих монетах, их могли тратить только узники. Обычно, если Гарун ар-Рашид предавался развлечениям, на халифском троне восседала его мать - Айзурана хатун. Это не вызывало в нем тревоги и подозрений. Наоборот, в любом трудном деле он после совещания с главным визирем Джафаром обращался к матери:

- Моя мудрая родительница, эти гяуры - хуррамиты[6] в Баззе никак не утихомирятся. Как с ними справиться? Скольких наших сборщиков налогов убили! Сколько раз грабили на Араксе наши караваны по дороге из Багдада в Дербент! Меч не берет этих гяуров.

- Мой мудрый сын, не считай легким делом уничтожение этих одевающихся в красное нечестивцев. В открытом бою они могут одолеть тебя. Тут надо действовать с умом. Ты поддерживай тайную связь с Абу Имраном, пообещай ему большую награду. Друзей и тысяча - мало, враг - и один много. Ты должен увеличить число друзей. Запомни, червь точит дерево изнутри... Мы уничтожили такого сильного падишаха, как Сасанидский, но Азербайджан все еще не покорен. И пока он не будет покорен, тебе по ночам сна не знать.

- Ясно, моя мудрая родительница. До последнего дыхания буду стремиться покорить Азербайджан.

Когда гонцы привозили из Базза красноперые письма, казалось, что на морщинистом лице Айзураны хатун змеи извивались: «Не знаю, что надо этим гяурам от сына моего?! Ладно!.. Я расправлюсь с ними! Да вот пока наши мысли заняты этим аистошеим главным визирем. Да еще византийцы беспокоят. Да и хазары навострили свои кинжалы, собираются на Дербент напасть. Наместник Андалузии Первый Правитель[7] не желает признавать моего сына. Хорошо, хоть французский король Карл Великий[8] в дружбе с моим сыном. Он в будущем и утихомирит Правителя. Творец создал не только его, но и того, кто покарает его. Не пойму, что творится с этими неуемными египтянами! Что ни день - новый мятеж. Видимо, звон хуррамитских мечей и до них дошел. Ничего, я еще не умерла. Не дам расколоться халифату,  не позволю отторгнуть и клочка земли».

Однако халифат терял устойчивость. Удержать его на ногах было крайне трудно. Айзурана хатун ума не могла приложить, что и как предпринять. Денно и нощно охраняя престол сына, думала, искала выход, подобно тому, как змея ищет лазейку.

Особенно изводили Айзурану хатун и халифа Гаруна тайные дворцовые интриги. Мать и сын более чем явных, опасались тайных врагов. С одной стороны, спесивая персидская знать, сплотившаяся вокруг главного визиря Джафара, с другой стороны, грызлись между собой избалованные, упрямые жены халифа. Дело дошло до того, что даже любовница главного визиря Джафара, родная сестра халифа Гаруна - Аббаса, благоволила к персам. Она давно, ссылаясь на то, что обижена супругами брата, жила в летнем дворце Нахраван. Уже несколько лет главный визирь Джафар по ночам, оседлав коня, поспешал туда - на свидание с нею. Аббаса родила от главного визиря Джафара двух мальчиков. С самого начала дворец Аббасы охранялся людьми главного визиря и всее держалось в строжайшей тайне.

Аббаса хотела, чтобы в будущем престолом ее брата Гаруна завладел один из ее сыновей. Ей не было известно, что Зубейда хатун неусыпно следит за главным визирем Джафаром, настойчиво выведывает все его тайны, выжидает удобного случая, чтобы сообщить халифу Гаруну обо всем.

События, одно страшнее другого, происходящие в Золотом дворце, еще многих заставят сложить свои головы на плахе палача Масрура. Некоторые придворные, не задумываясь об этом, занимались своими делами. Постепенно страсти разгорались, разлад внутри семьи Гаруна обострялся все больше.

 

II

ОПОЧИВАЛЬНЯ ХАЛИФА

 

Дом с доброй женой - рай, со злою женою - ад.

Пословица

 

Персы, занимающие важнейшие должности и пользующиеся влиянием в Золотом дворце, завели речь о наследнике престола, и слухи об этом передавались из уст в уста, расползались по всему халифату, принимали опасный оборот, порождали смуту. Над чьей головой поднимется острый меч главного дворцового палача Масрура? Это было неизвестно. Известно было только то, что чувства ревности и соперничества между женами халифа Гаруна изо дня в день разгорались. Домогания в споре о наследнике престола, как пламя на стыке ветров, обдавало то ту, то другую. Жены были поражены этой, такой неизлечимой болезнью, что даже священный черный камень Мекки - хаджари-асвад[9] не помог бы им.

Приверженцы главного визиря Джафара оттесняли арабскую знать и потому арабы искали влиятельного и доверенного союзника во дворце. Все надежды они возлагали только на главную малику Зубейду хатун, а та находилась в Табризе. Зубейда хатун заболела лихорадкой и до выздоровления вынуждена была оставаться в Табризском летнем дворце.

Главная малика воротилась в Багдад неожиданно. Ее приезд озадачил персов, обрадовал арабов... Вечером того дня, когда солнце вошло в созвездие Овена, Зубейда хатун уже была в опочивальне халифа Гаруна. Рабы, рабыни и евнухи поздравляли друг друга. Очень многие из них гадали: кому из них, дворцовых невольников, улыбнется счастье на этот раз?

Зубейда хатун притворялась, будто обижена на халифа. Она по своей привычке не спешила - сначала зажигала одну за другой свечи, затем, покачивая тонким станом, принималась жаловаться. И, заполучив каменное сердце халифа в свои изнеженные руки, превращала его в мягкий воск и, только добившись нужных ей обещаний, платила дань.

Вот и теперь, халиф Гарун, превратившись в тень Зубейды хатун, которая не спеша зажигала по одной свече, топтался возле нее и, касаясь руками осыпанных золотой пыльцой пышных волос жены, не отрывал вожделенных взглядов от ее пышной груди, источающей аромат полевых цветов. Зубейда хатун, смерив мужа особым взглядом, сказала:

- Потерпи. Можно ли мне осмелиться открыто поговорить с моим добрым и справедливым повелителем?

Халиф догадался, о чем думает жена. Он, тихонько прикоснувшись губами к звездным кудрям Зубейды хатун, прошептал:

- Моя красавица должна знать, что в такие мгновения власть переходит к женщине.

Зубейда хатун зажгла последнюю свечу и присела на краешек ковра, разостланного посреди опочивальни.

- Ты знаешь, почему возник обычай, по которому свечи в спальне зажигает сама госпожа?

- Почему?

- Чтобы мужу было приятно. Я зажгла все свечи. А ты пообещай зажечь хотя бы один из ста светильников моей души.

- Красавица моя, я ведь сказал, что этой ночью повелительница - ты!

Зубейда хатун приободрилась:

- Повелитель правоверных должен знать и то, что я не только супруга ему, но и верная охранительница его высокого престола. Когда одетые в красное хуррамиты подняли восстание в Баззе, персы во дворце от радости не знали, что сделать. Когда ты на вавилонских болотах охотился на львов, я по ночам не могла заснуть в этом дворце. Если бы не страх перед тобой, персы, наверно, даже подмогу послали бы Джавидану. В Табризе думы совсем извели меня. Главный визирь все прибрал к своим рукам. Долго ли ему хозяйничать в Золотом дворце?

Халиф, положивший голову на колени Зубейды хатун, обнял ее тонкий стан.

- Моя красавица должна понять, что в этой реке всего один кувшин потонул и тот выловили. Как един аллах во Вселенной, так един и повелитель в халифате. Главный визирь Джафар в лучшем случае может быть приравнен к моему псу Сейюри.

- Да возвысит тебя всемогущий аллах еще более. Но я желаю, чтоб ты узнал, что тот самый главный визирь Джафар, которого ты всегда называешь «братом», уже давно зарится на твой престол. Знай, при первом же удобном, случае он погубит и тебя, и твоего сына. Помнишь, провожая меня в Табриз, ты говорил, что «доверять врагу - быть врагом себе, радовать предателей - значит убивать преданных!» Ты же дал главному визирю такую волю, что многие друзья отвернулись от тебя, даже твой баловень и наперсник Абу Нуввас готов сбежать в Египет... Стража дворца подчиняется главному визирю. Разве можно полагаться на этих коварных персов? Клянусь святой Меккой, они могут снова поднять знамя кузнеца Гявы[10]. Повелитель правоверных, вероятно, знает, что персы весьма искусны в шахматной игре. Даже твой сын Мамун, рожденный от персиянки Мараджиль хатун, побеждает достославного шахматиста Хафиза Шатренджи. Нам надо быть очень осторожными с персами, изворотливыми и в государственных делах, как в шахматах, не то беды не оберешься. Скажу и то моему повелителю, что брат с братом может поделить только материнское молоко. Слава аллаху, Амин с Мамуном и вскормлены не одним молоком.

Если халиф Гарун не отвечал, то Зубейдэ хатун пуще распалялась на тех, кто во дворце был ей не по душе, наговаривая на них. И сейчас она, забыв про главного визиря Джафара, напустилась на аль-Кинди[11], самого влиятельного философа при дворе:

- Повелитель мой, если ты не прогонишь этого христианина, то персы поднимутся на нас. Этот поп-пройдоха все время забивает голову Мамуну дурными мыслями. Я несколько раз вот этими ушами слышала... Он говорил Мамуну, дескать, повелитель, уничтожая бунтарей-хуррамитов всех без разбору, поступает неблагоразумно. Если так пойдет, с кого будут взиматься подати и налоги? С мертвецов? Казна оскудеет, многие, обеднев, опустятся до положения дервишей. Аль-Кинди хочет показать, что халифа во дворце никто больше него не любит.

Рука халифа Гаруна ар-Рашида неподвижно лежала на спине Зубейды хатун. Он молчал, будто его слуха вовсе и не коснулось ничего из сказанного. А на душе у Зубейды хатун многое накопилось. Она не хотела, чтоб кончилась ночь и наступило утро. Так, много ей надо было еще высказать мужу-Халифу совсем некстати было выслушивать от жены жалобы, однако ради приличия он набрался терпения и скрывал свое недовольство. Уж больно обидчивой стала Зубейда хатун после возвращения из Табриза. Хорошо хоть слова Мараджиль хатун еще не дошли до нее: «Коза из Табриза воротилась и целый мешок лихорадки приволокла».

Верно сказано: «Двоих мертвецов можно уложить в одну могилу, двух жен держать в одном доме невозможно». Если бы Зубейда хатун услышала, что про нее говорила Мараджиль хатун, то она сама, ничего не говоря халифу, призвала бы главного палача Масрура, велела бы отрубить голову сыну халифа - Мамуну, рожденному от Мараджиль хатун.

Халиф знал, что гнев Зубейды хатун беспределен. И потому, пока Зубейда хатун говорила, на некоторые слова ее вообще не обращал внимания. То улыбался, то легким кивком одобрял слова жены.

- Небесная моя, просьба к тебе...

- Повиноваться повелителю правоверных - мой долг.

- Прошу тебя, давай подсластим нашу беседу. - Он, еще сильнее обняв стан Зубейды хатун, добавил. - Ты же не главный визирь Джафар, чтобы в опочивальне говорить со мной, как в тронном зале. Прошу, пусть моя красавица учтет, что некоторые слова ее могут охладить воздух этих покоев. Помнишь, когда мы еще были обрученными, я сам вез тебя на табризский эйлаг. Там ты сочиняла и читала стихи.

Халиф крепко обхватил нежный стан Зубейды хатун.

Она приглушенно вскрикнула.

- Услада моя, в саду заливаются соловьи. И мы, как соловьи, нуждаемся в песне...

Зубейда хатун, приятным голосом начала нараспев читать свое последнее стихотворение:

 

Красавица Арабистана

звездою счастья заблистала.

Твоя улыбка так лучится,

такой огонь в твоих очах,

что получить хотя б частицу

не отказался б сам аллах!

 

- Пой, еще пой!..

Большие, черные глаза Зубейды хатун радостно заблестели, на губах заиграла улыбка. Это еще сильнее разожгло страсть Гаруна. Жена тихонько опустила голову ему на грудь:

- Жаль, что такие стихи читаются не всегда, а только в опочивальне.

Халиф и без того был внутренне напряжен, последнее замечание довело его до предела. Руки, сжимающие стан Зубейды хатун, ослабли. Она, слегка отодвинувшись, невинно заглянула в глаза халифа и шаловливо покачала головой: «Неужто обиделся?» Но постаралась сохранить свое преимущество:

- Всемогущему аллаху ведомо, что истинные поэты пишут стихи для тех, кто знает им цену. Соловьи - настоящие певцы любви и потому их песни всегда так новы. Поэты говорят, что настоящая любовь неведома мужам государственным.

Задрожала красная борода халифа, потемнел шрам у него на лбу.

- С какой целью возлюбленная госпожа стремится опечалить меня этой ночью?

- Разве можно печалить мудрого и великого повелителя? Молю аллаха ниспослать ему долгую, как у гор, жизнь.

...В безоблачном небе расцвели звезды. Время от времени ветер откидывал зеленую шелковую занавесь и тогда из опочивальни отчетливо виделся Млечный путь.

Иногда из села доносился шелест деревьев. Все птицы, ночующие на ветках, спали. Все, кроме соловьев. Они пели вокруг бассейна с фонтанами.

- Как же прекрасны были те дни, когда нас обручили, как мы дорожили друг другом! - Зубейда хатун, слегка вздохнув, переменила разговор. - Помнишь, меня только обручили с тобой, когда я получила в дар Азербайджан. Тогда мы отправились в Дербент. Там в мою честь ты разбил сад, построил мельницу. Потом возвратились в Табриз. Здесь перед летним дворцом, построенным для меня, отрыли полноводной кягриз[12]. Ты сказал: «Вот и кягриз Зубейды хатун». Каждый раз, когда пила воду из того кягриза, вспоминала тебя. Такая вкусная холодная вода в нем! Жаль тех беспечных дней. Помнишь, на Табризском эйлаге ты сплетал для меня венки из цветов. А возвратясь в Багдад, по ночам ты чаще всего со мною прогуливался в дворцовом саду. А потом при лунном свете на парусниках до утра катались по Тигру.

- Дорогая, разве можно такое забыть? Желал бы, чтобы тебя всю жизнь не покидали такие приятные воспоминания.

Зубейда хатун устала тянуть время. Опустила голову на плечо Гаруна. Осыпанные золотой пыльцой пышные волосы низвергались водопадом на плече мужа, сердца обоих забились учащенно. Поднявшись с ковра, они направились к ложу. Гарун был опьянен дыханием красавицы-арабки. Лившееся из окна небесное сияние, смешавшись с мерцанием свеч, осеняло лик супруги халифа, придавало ей еще большую привлекательность. Гарун, опершись на красную шелковую подушку, очарованно и вожделенно взирал на свою жену. Зубейда хатун поднялась с-поетели, выпрямилась подобно кипарису перед большим, высоким зеркалом. Точеными пальцами, окрашенными хной, поправила спутанные волосы. Как стыдливая девушка, улыбнулась и подмигнула в зеркале Гаруну. Тот еще более распалился.

За время пребывания в Табризе Зубейда хатун по-весеннему расцвела, и взору халифа она представлялась ангелом небесным.

Все служанки Золотого дворца, глядя на Зубейду хатун, не могли удержать возгласов восхищения, говорили только о ее роскошных украшениях. Табризские портнихи сшили для Зубейды хатун новую одежду. Перед посещением мужа несколько машатте[13] искусно нарядили ее.

Зубейда хатун первой в халифате надела чахчур[14] - женские шаровары. Ей они шли. Она и тех сто девушек, которых каждый раз привозила из Табриза для своего сына Амина, выводила во дворцовый сад, облаченными в зеленые шелковые чахчуры.

Изумрудная гилали[15] из китайской камки и розоватая челебия[16] в этот вечер придавали Зубейде хатун сходство с новобрачной. Подобные южной ночи волосы главной малики были прикрыты зеленым тюрбаном. Бесценная тугра[17] увенчивала ее. На тугре красовался чеканенный сокол, крылья и грудь которого были унизаны бриллиантами и рубинами. Изумруд цвета зеленого пламени, украшающий волосы малики, казался привлекательней амулета от сглаза, хоронившегося в прорези между ее белыми грудями. Крупные и мелкие алмазы и изумруды, которыми были усыпаны ее башмаки, искрились при свете свечи. «Глупец, почему не опускаешься на колени и не целуешь ей ноги?!» - мысленно упрекнул себя халиф. Она, как кипарис, покачивалась перед зеркалом. В ушах блестели жемчужины величиной с горошину. Как выразительно сочеталось с цветом ее кожи сияние редчайшего браслета на ее руке. Этот браслет, когда они еще были обручены, Гарун привез ей из Табриза. Бутоноподобные губы Зубейды хатун тронула улыбка. Казалось, когда она улыбается, то и ямочка на щеке подмигивает. Казалось, если прикоснешься к пылающим щекам, то обожжешь руку.

Взгляд халифа Гаруна блуждал по стану женщины, прихорашивающейся перед зеркалом. Он словно бы впервые видел ее. Казалось, что это их свадебная ночь.

«Хвала всевышнему - творцу этой красоты!»

Прошептав это свое любимое выражение, халиф встал и радостно подошел к малике. Осторожно, дрожащими пальцами он расстегнул отделанный изумрудами пояс, который женщина только что надела...

«Извините меня, госпожа! Все, что прикажете, будет исполнено!» Халифа обдало пьянящее женское дыхание.

Отделанное золотом шелковое ложе опять осчастливилось. Зубейда хатун подумала: «Молодчина, Ругия! Должность главной машатте очень подходит тебе. Так нарядила меня! Награда за мной».

Разрисованные золотом ногти малики пылали на спине халифа. Халиф, мысленно сравнивая красоту своей любимой наложницы Гаранфиль с красотой Зубейды хатун, отдавал предпочтение то наложнице, то жене. Во всяком случае сейчас рядом с ним была Зубейда хатун. Халифу показалось, что даже само солнце завидует обаянию этой красавицы.

- Хвала творцу! Боже, есть ли на земле какое-либо создание прекрасней, чем женщина? Богатство женщины обнаруживается «при ограблении»... Будущий государь становится солнцем в лоне женщины... Красавица моя, обещаю, что наследником моего престола будет Амин, ставший солнцем в твоем лоне.

Зубейда хатун была счастлива, она молча захлебывалась от счастья. Точеный нос ее иногда касался груди Гаруна. Наконец она сказала:

- Судьба моя, говорят: «сколько рабов, столько и врагов!» Многие недолюбливают меня. Если они услышат эти твои справедливые слова, лопнут от зависти.

Зубейда хатун не знала, как отблагодарить халифа, как угодить ему по-женски... Но тут в двери неожиданно постучали. Это было величайшим нарушением придворных правил. Халиф растерянно отстранился от Зубейды хатун. В тишине слышалось биение его сердца. Халиф встал, а малика, приподнявшись, села в постели. Кто посмел в такой час беспокоить халифа?! Неужто этот человек не боится смерти?

Халиф подошел к дверям и услышал голос матери:

- Не вовремя я, сынок! Гонец привез письмо с красным пером. Беда! Хазары напали на Дербент. Каковы будут твои приказания? Халиф из-за двери буркнул:

- Имей терпение, родительница моя! Мир не перевернется. Приду - посовещаемся.

Халиф, несмотря на то, что настроение его было испорчено, вернулся в объятия Зубейды хатун. Она спросила:

- Что случилось?

- Хазары на Дербент напали.

- Азах! - вырвалось у Зубейды хатун. Халиф успокоил ее:

- Не горюй, я еще не умер, чтоб упустить Дербент!.. Халиф лег и скрестил руки под подушкой. Супруга была рядом «с ним. Душистые фрукты на золотых и серебряных подносах ждали их. В хрустальных графинах алело кутраббульское[18] вино. Золотые чаши с любовными стихами, выгравированными на стенках, были наполнены вином. Халиф, встав, медленно расхаживал по роскошному шемахинскому ковру с изображениями животных и птиц. Гарун ждал совета жены. По краям ковра были вытканы виды Азербайджана. Словно впервые разглядев их, Гарун возмутился: «Проклятые огнепоклонники! Опять подняли голову! Не пойму, чего хотят эти гяуры от халифата? После разговора с матерью я послал с гонцом письмо Абу Имрану. Почему Лупоглазый не предотвращает эти вспышки? Наверно, сил не хватает одолеть Джавидана. Нет, если я не повешу Джавидана, то мне и здесь, в моей опочивальне, не будет покоя!.. Да и хазары!..» Гарун постарался отогнать от себя тревогу. Взяв полную золотую чашу, подошел к жене:

- Спать хочешь?.. Дорогая, погляди, что написано на этой чаше. Слова Абу Нувваса. Прочти - услышу твой голос.

Зубейда хатун произнесла  стихи на певучем  арабском  языке:

 

Желаю опьяниться,

желаю насладиться,

желаю, чтоб всевышний

меня утешил сам:

я кубок наполняю –

пускай же губы милой

прильнут к его краям!

 

- Мой ангел, понравились ли тебе стихи?

- О, да...

- Небесная моя, жизнь - наслаждение. Не знаю ничего дороже наслаждения. Могу выпить пять ритлов[19] этого изобретенного весельчаком Джамшидом[20] красного вина и сказать «мало». Погляди, вот и кутраббульское вино! Абу Нуввас говорит, что кутраббульское вино превосходит даже нектар и фалернское, любимые напитки древнегреческих богов. После этого я прикоснусь к муганскому вину! Пусть его пьют сами огнепоклонники! Чудесно... Вглядись в цвет кутраббульского вина! Аромат обвораживает. Правы поэты, что нарекли вино «чашей Джамшида», легендарной чашей, в которой можно было увидить всё и все события. Не знаю, почему пророк Мухаммед лишил мусульман такого удовольствия. Если б я...

- Повелитель правоверных, как можно? - воскликнула Зубейда хатун и обиженно уронила руку на поднос с фруктами. - Зачем трогаешь пророка Мухаммеда?! Неужто и ты вместе с мотазилитами[21] намерен внести изменения в главы священного корана? И без того наши враги, амавиды[22], распространяют про нас всякие небылицы. Нашей погибели добиваются... Повелитель мой, коран охраняет тебя. Крепко держись его. Помни, у тебя такой опасный противник, как главный визирь Джафар. Может, именно он и натравливает на нас хуррамитов. Нам следует с хуррамитами рассчитаться, а не с амавидами!

- Небесная моя, сейчас я думаю только о тебе. В моих глазах ты прекраснее Сухейль[23]. Завтра в честь этой нашей встречи я много рабов отпущу на волю.

В ответ на это проявление любви и внимания Зубейда хатум склонила голову на грудь Гаруна. В зеркале две тени слились, а потом разделились. Будто ядро миндаля распалось на две доли.

...Уже исчезли звезды в багдадском небе. Во дворцовом саду щебетали птицы. Лучи утреннего солнца, пробившись сквозь зеленую занавесь, застряли в растрепанных волосах Зубейды хатун. Она заснула в своей постели, пропитанной ароматами цветов. Красная борода Гаруна, подобно языку пламени, шевелилась на его груди. Спящий халиф, изредка размахивая руками, бормотал во сне: «Визирь, что за черные вести?! Неужто хазары напали на мой вольный город Дербент! Я покажу наглецам! Как?! Хуррами-ты опять зажигают огни в своих храмах?! Я навсегда погашу и это их солнце!»

Халиф во сне заковывал в кандалы то напавших на Дербент хазар, то восставших хуррамитов, вешал их на «деревьях смерти». И вдруг рука халифа со всего размаху ударила Зубейду хатун... Оба в страхе вскочили с постели: «Бисмиллах!» Верный черный кот халифа стоял за дверьми. Услышав голос хозяина, он замяукал, и стал царапаться в дверь.

В Золотом дворце заиграли в трубы, забили в барабаны. Это пробудило придворных к утреннему намазу - молитве. С минаретов Багдада раздавались протяжные кличи муэдзинов, призывающих жителей столицы халифата к утренней молитве. Туман сладострастия выветривался из головы Гаруна. Он раскаивался, что ночью не внял предостережению матери и не принял надлежащих мер: «Как это - враг опять напал на нас?! Значит, обнаглевшие хазары захватили Дербент?! Значит, расхищают приданое Зубейды хатун - Азербайджан?! А его жителей уводят в плен к хагану?! И это не сон, а явь?!»

 

III

ЧЕРНОЕ УТРО «ВОЛЬНОГО ГОРОДА»

 

У   кладбищенского   вора   какое благородство?!

Пословица

 

На севере Азербайджана наступила пора, когда самые малые ручейки бушуют, как полноводные реки, и даже камни расцветают. В полях неумолчно пели жаворонки. Золотистые бабочки вились, гонялись одна за другой. Но, казалось, в эту пору щедрого цветения великий Ормузд очутился в клешнях у созвездия Рака. В Дербенте утро будто боялось наступить. Стон стоял над городом. Халиф Гарун, увидев таким «вольный город» халифата, Дербент, сошел бы сума. И, может, в золотую чашу той ночи вместо кутраббульского вина плеснул бы отраву. Хазарские тюрки не знали страха. Они разбивали каменных львов, где бы ни попадались им «а глаза эти символы красоты и мужества города. Все небо было окутано дымом. От амбаров нефти и зерна поднималось пламя. Хаган ни перед чем не останавливался, чтобы выказать презрение к величественным «божьим домам», возведенным некогда халифами Амавидами и Аббасидами в Дербенте. Хаган умышленно превратил мечети в конюшни. Из Палестинской и Дамасской мечетей раздавалось ржание жеребцов. А мечети Хаммас, Гейсария, Джа-заир и Мосул стали складами, битком набитыми награбленным добром. Такая дикость хазаров распаляла ненависть к ним.

Улицы и площади, базары и пристани тонули в зловонии. Хазары овладели всеми железными воротами города. Захваченные в плен горожане сгонялись к воротам Глашатая, Сорока, Новым и Туркменским. Толпы пленных двигались, подобно стелящемуся по земле туману. А у ворот Баят и Нарынкала происходила перепись пленных.

В садах Дербента, разбитых халифом Гаруном в честь старшей жены, Зубейды хатун, рекой лилась кровь. Висящих тут и там на «деревьях смерти» мертвецов в доспехах раскачивал ветер, дующий с моря...

Джума мечеть выглядела особенно скорбной. Чуть ниже нее пристань оглашалась воплями и причитаниями купцов. Товары, отнятые у них, перетаскивались с кораблей на сушу, грузились на арбы, запряженные волами и верблюдами.

У Александрийского вала[24] громоздились горы трупов. Низкорослые хазары, опоясанные поверх куцых тулупов широкими ремнями, надвинув на хищные глаза меховые шапки, с мечами в руках рыскали повсюду. То и дело раздавались их выкрики:

- Эй, мокрица, куда лезешь?! Сойди с крепости - оставим от тебя мокрое место.

- Взбирайтесь хоть не на крепость, а на седьмое небо, все равно от нас не уйдете!

- Эгей, где вы? Слушайте и знайте: стопа «колосса на глиняных ногах» впредь не коснется этих мест! Покоритесь хагану!

Над зубчатыми стенами величественного Александрийского вала, гигантские замшелые камни которого были спаяны свинцом» все еще развевались черные знамена. Каких только усилий ни прилагали хазары, но снять их не удавалось. Темные ступени и стены вала поросли травой и кустарником. Воины халифа, хоронясь в кустах и траве, осыпали стрелами хазар, взбиравшихся на стены крепости:

- Эй, дикари, эти священные  черные знамена  неприкасаемы? Прицельно пущенные стрелы делали свое дело. Хазары метались в бессильной ярости.

- Ну, ничего, сочтемся!..

...Который день Дербент клокотал. Хазарские конники с факелами в руках в предутреннем сумраке кружились возле Александрийского вала. Замечая при свете факелов мертвые тела, они орали на собирателей трупов:

- Ослепли, что ли?! Глядите, сколько падали валяется здесь, уберите!

- Лентяи, поторапливайтесь, скоро солнце взойдет - сюда подойти нельзя будет из-за вони мертвечины!

Собиратели трупов, повязавшие себе рты платками, наткнулись под стеной на большой труп.

- Какой здоровенный, его тоже отнесем сжигать?

Предводитель всадников рявкнул:

- Дурак, сожжешь тело мусульманина, так он же в рай попадет![25] Вали его в яму, закопай!

Собиратели трупов изнемогали. Все вместе они еле приподнимали павших в тяжелых воинских доспехах.

Тела мусульман зарывали в землю, а тела тюрков складывали, как дрова, и поджигали.

Смрад горелого мяса распространялся вокруг. Всадники, прижав к носам рукава, пришпоривали коней.

В Дербенте наступали черные рассветы. Дым, поднимающийся от огромной кучи трупов, окутывал Александрийский вал, а ветер раздувал столбы пламени, прорывающегося сквозь клубы дыма. Пламя дрожащими языками лизало верхние камни вала.

Собиратели трупов, привязав к своим лошадям и мулам еще живых воинов халифа, волокли их к глубоким ямам... Израненные муджахиды - борцы за веру не сдавались до самого конца: из последних сил обхватив хазар, стаскивали их вместе с собой в яму.

Воины халифа были искусными лучниками, хазары несли ощутимые потери. Из бойниц крепости то и дело раздавался свист летящих стрел. Стражники поносили хазар:

- Грабители!   Клянусь   аллахом,  халиф  Гарун   покарает вас!

- Мерзавцы, мы сложим свои головы за халифа, но не сдадимся!

Хазары, приходя в бешенство, становились еще беспощадней. Но, слыша доносившиеся из ямы стоны воинов халифа, тешились: «подыхайте там, ваш потусторонний мир там».

Много кровавых битв повидал Александрийский вал, но такое бедствие накатилось на него впервые. Все стены вала были испещрены наконечниками стрел.

По рекам Рубас и Инджи плыли трупы. Построенная халифом Гаруном на реке Рубас мельница превратилась в развалины. Колыхались волны и трупы, ударяясь, как дохлые рыбы друг о друга, кружились в мельничном пруду. Бассейны Масруф и Купольный неподалеку от города тоже были завалены трупами.

У всех железных ворот Дербента вооруженные хазары несли караул. Без разрешения хагана никто не смел покидать город и входить в него. Было время, когда халифы не пропускали через эти ворота гонцов хагана с открытыми глазами. Говорили: «Пусть не видят проходов». Бывает, что судьба отворачивается.

Несколько писарей с подвешенными к поясам глиняными чернильницами наспех составляли перечень награбленного и списки пленных. Рябой писарь в тулупе, распухшее лицо которого делало его похожим на дива-страшилище, допрашивал пленника, закованного в цепи:

- Как зовут?

- Шибл.

- Откуда?

- Из Билалабада...

- Род занятий?

- Купец.

- Сколько товаров мы у тебя забрали?

- Караван бумаги.

Услышав слово «бумага», рябой писарь обрадовался. Торопливо повесил на шею Шибла свинцовую пластинку. Купец сглотнул слюну и горестно глянул в сморщившееся от смеха рябое лицо писаря. Два волоска на носу писаря вздыбились, как пики. Надо было найти путь к спасению. Мордастый писарь наставительно дернул его за бороду:

- Ты - одна тысяча пятисотый. Запомни! Одна тысяча пятисотый! И проходи направо.

- Ну, что ж, пройду. - Шибл ненавидяще глянул на писаря.

- Эй, толстобрюхий, поди сюда!

- Иду.

- А тебя как звать?

- Салман!

- А ты чем занимался в Дербенте?

- Я - владелец табуна, лошадник. Приехал купить породистого жеребца на конском базаре. Я не дербентец.

- Жеребец, жеребец. Ха... ха... ха!.. Настоящий жеребец - халиф Гарун ар-Рашид!.. Откуда родом?

- Из округа Мимат... Из Билалабада.

- А ты будешь одна тысяча пятьсот первым. Возьми вот свинцовую пластинку, повесь себе на шею. Не бойся, - голова не отвалится. И ты проходи направо.

- Эй, вояка усатый, иди сюда! Кто ты?

Абдулла[26] сердито ответил:

- Я?.. Маслоторговец!

- Чего орешь, здесь нет глухих!

- У меня голос такой.

- Я же сказал: не труби!

От злости оспины на лице толстого писаря сжались, он замигал, губы посинели. Постучав пером по чернильнице, он пригрозил Абдулле:

- Упрямец!.. Как горький лук, слезу из глаз вышибаешь. Если и на невольничьем рынке будешь так орать, за тебя и одного дирхема[27] не дадут. Понял? Запомни, ты - одна тысяча пятьсот второй. Пройди направо.

Абдулла пропустил мимо ушей угрозу мордастого писаря. Мысленно он был в Билалабаде, рядом с любимой женой Баруменд. «Привези мне алычи...» Ишь, на кисленькое потянуло. Беременна, значит. Бедняжка, если не станет меня, кто же вырастит нашего мальца?

Пленные стояли, понурив головы. Каждый думал о своей участи. Богатые купцы раскаивались, что приехали в Дербент: «И товары потеряем, и жизнь! Ну, и напасть?!» Купцы ворчали на халифа Гаруна: «В голове одни забавы. А хаган грабит халифат. Изволь полюбоваться, что хазары вытворяют в Дербенте!»

Пленных, занесенных в списки у ворот Глашатая, хазары угоняли. Шибл и Салман потерянно переглядывались. Только Абдулла бодрился. Конные хазары, размахивая свистящими длинными кнутами над закованными в цепи пленными, погнали их. Кто плакал, кто причитал, а кто скорбно молчал. Вереницы пленных отдалялись от Дербента. Окутанный дымом Александрийский вал оставался позади. Пленные в отчаянии роптали на самого аллаха:

- Да чтоб его обиталище разрушилось!

- Да куда же запропастился он?!

- Что же не приходит нам на помощь?!

Пленных гнали на север. Вооруженные хазарские всадник» хлестали плетьми вышедших из колонны и отстающих. Солнце склонилось к закату, мир погружался во мрак. Голодные, полуголые, закованные в цепи пленники утопали в дорожной пыли. Вдали виднелись снежные горы. Когда обессилевшие матери, прижимая к себе малышей, пытались присесть у дороги[28], передохнуть, хазары тут же хватались за мечи. А иногда, вырвав детей из материнских рук, кидали их на обочину.

- Дуры, чего ради тащите с собой лишним грузом этих воронят?!

Стоны пленниц поднимались до небес. Они истово выкрикивали: «Да разверзнется земля и появится оттуда игид-храбрец, и принесет избавление нам и нашим детям!»

Не давали покоя и стервятники, слетавшиеся отовсюду. Ястребы, раскинув свои широченные крылья, кружили над пленными и вдруг то один из них, то другой стремглав устремлялись вниз и мгновенно хватали когтями детей, копошащихся в яме. Плач иных детей раздавался с неба, куда их уносили ястребы. Матери поднимали вопли, царапали себе лица, били себя по головам и коленям, и, воздевая руки, взывали к небу:

- О, создатель, помоги, что это за напасть такая на наши головы?!

- О всевышний, разве я для ястреба растила-лелеяла свое дитя?!

- Аллах, где ж твое милосердие? Ох, горе мне, горе!.. По голосу узнала, это мое дитя унес ястреб!

Много женских трупов оставалось на дорогах. Дети, которые едва держались на ногах, падая и поднимаясь, разыскивали своих матерей, ползая по мертвым телам. Некоторые несмышленыши лежали на окровавленных грудях мертвых матерей. И Абдуллу, и Шибла, и Салмана охватил ужас. Все это им словно бы привиделось в страшном сне.

Салман сказал:

- Хазары - звери!

- Нет, - отозвался Абдулла, - разве вы не видели муджахидов халифа Гаруна? С их зверством ничто не сравнится!

- Проклятье и тем, и этим! - плюнул Шибл.

...На запястье Шибла что-то хрустнуло. Руки его высвободились от кандалов. Он ободрился, на лбу у него от сдерживаемого возбуждения выступил горячий пот. Ржавчина проела обруч и цепь оборвалась.

- Моя цепь оказалось трухлявой, - сказал Шибл, - есть надежда на спасение...

Он украдкой освободил руки Абдулле, а тот в свою очередь помог Салману.

Хазарский всадник носился взад-вперед вдоль колонны, подгоняя пленных кнутом:

- Пошевеливайтесь! Вперед!

Выбрав время, Абдулла внезапно вскочил на круп лошади этого всадника, выхватил у него меч и вонзил ему в спину. Из груди всадника вырвался дикий вопль:

- А-а-а-х!

Абдулла, спихнув его, сел в седло. И, подняв меч над головой, протрубил громовым голосом:

- Братья и сестры, попасть на невольничий рынок равносильно смерти! Не жалейте своей крови. Бейте этих разбойников!

Пленные клокочущей лавой обрушились на хазар. Те никак не ожидали нападения закованных в цепи, изможденных пленников. В сумерках на дороге началось невообразимое побоище!.. Женщины зубами, ногтями впивались в лица, выцарапывали глаза хазарам. Мужчины, освобождая друг другу руки, били врагов кандалами.

- Бей!

- Бей!

- Бей!

- Вот так и подохните!

Хазары пришли в смятение: пленных было много, а их - мало. Пленные, срывая с себя свинцовые пластинки, швыряли их, разбредались в разные стороны. На дорогах оставались только тяжело раненные и мертвые. И Шибл, и Салман уже были в седлах: завладели конями двух убитых всадников. Абдулла сорвал с них свинцовые пластинки и натянул поводья:

- Едем со мной!

 

***

 

...На дорогах, ведущих из Дербента в Барду, столбы пыли упирались в небеса. Между Бардой и Дербентом роились войска хазар. Плодородные ширванские земли вытаптывались копытами коней. Под угрозой оказались и Миль, и Мугань. После поражения войск халифа под Чанаккалой хазары распоясались. Они убивали всех встречных, грабили, жгли города и села. Пленных заковывали в цепи и отправляли хагану.

Наместник Азербайджана Езид ибн Мазъяд был предан мучительной смерти. Весть об этом дошла до Багдада. Поэты Золотого дворца уже сочиняли рифмованные причитания по поводу смерти близкого друга халифа Гаруна - Езида.

Азербайджан остался без правителя. Хаган, извещенный о гибели Езида, творил все, что ему взбредало в голову.

Айзурана хатун, оставшись наедине с сыном, корила его: «В ту ночь предался утехам, не придал значения принесенной мною тревожной вести. Порою от единственного мгновения зависит многое!»

Халиф Гарун, мысли которого все еще были заняты развлечениями, после упреков матери уже который день совещался с ней и с главным визирем Джафаром. Было решено послать на север наиболее сильные и испытанные войска, чтобы остановить и окончательно проучить зарвавшихся хазар.

Гарун даже приказал двинуть против войска хагана резервные пешие и конные части, которые держал в крепостях Шахи, Сенем и Ардебиль на тот случай, если понадобится пригрозить Византии. Византийцы, которые жаждали крови халифа, уже прознали о стремительном нашествии хазар. И потому время от времени завязывались стычки с халифскими стражниками на границе. Халифское войско было озлоблено. Полководцы не знали на ком сорвать досаду, вызванную успехами хазар. Они кидались на север, и по наущению Лупоглазого Абу Имрана обрушивались на повстанцев в окрестностях Базза.

В Билалабадском атешгяхе - храме огнепоклонников собралось много женщин. Здесь была и жена Абдуллы - красавица Баруменд: «Мой верный супруг, не задерживайся в Дербенте! Привези мне алычу. Если рожу сына, имя ему дашь ты, если дочь - назову сама!»

У Абдуллы, поспешающего в Билалабад, звенело в ушах, значит, кто-то вспоминал его...

 

IV

СЫН ОГНЯ

 

Семя, которому суждено прорасти,

пробьется и сквозь камень

 

Несчастье иногда вламывается и в двери счастливцев. Казалось, женщины деревни Билалабад такими хмурыми и родились. Казалось, в этой деревне никто за всю жизнь так и не узнал, что такое улыбка. Казалось, весь огонь деревни похитил бог зла Ахриман[29] и скрылся; великий Ормузд ищет Ахримана, но не может найти.

И природа Билалабада была в трауре. Весна Гранатового ущелья и Кровавого поля мало походила на весну. На всем лежала печать уныния. От грохота и рева небес сотрясался весь мир. Будто и Джаваншир[30] вознесся к облакам и ударяет своим великанским молотом по великанской наковальне. Сыплющиеся из-под молота искры, набивались в тучи, силясь развеять их.

Главарь-разбойников Абу Имран  в  деревнях, прилегающих к Баззу, не оставил ни одного игида. Злобствуя, разрушил и сжег деревни Миматского округа.

Увидевший Билалабад тотчас же закрыл бы глаза. Мужчин, которых удалось схватить, Лупоглазый Абу Имран развесил на «деревьях смерти», а беззащитных женщин и детей загнал в атешгях, глумливо превратив храм в тюрьму.

Сколько пар измученных глаз было приковано к воротам атешгяха! Все ждали избавления. Но от Абдуллы не было вестей. Снаружи слышались иногда приглушенные и хриплые голоса увешанных бубенцами и вооруженных луками и колчанами халифских стражников, которые прохаживались вдоль опустевших петушиных клеток. Женщины держались стойко, но лишения подкосили их, одна Баруменд крепилась и подбадривала подруг по несчастью.

- Сестры, враги нас загнали сюда назло нашим мужьям и братьям. Лихо недолго будет длиться. Клянусь духом пророка Ширвина, мой Абдулла во что бы то ни стало подоспеет. Он не оставит нас в беде. Дербент отсюда недалеко, рукой подать, и, значит, спасение наше близко.

Слушая Баруменд, женщины приободрились на некоторое время. Но бедственное положение брало свое. Сколько можно было терпеть голод и издевательства? Даже слезы иссякали. В заточении многие женщины поседели. Оказывается и весной может выпасть снег!..

Все билалабадцы, способные носить оружие, ушли в горы. Воины халифа стерегли атешгях, к нему невозможно было подступиться. У замшелого каменного забора, поросшего колючими кустарниками, расхаживали стражники, вооруженные мечами. Они были готовы пролить кровь в любую минуту.

Атешгях, в котором еще недавно горел негасимый огонь и совершались празднично яркие обряды, теперь выглядел безжизненнее гробниц египетских фараонов. Не видно было и священных белых петухов, которые обычно содержались в больших клетках, стоящих во дворе атешгяха. Утратил величественный вид и каменный лев, который, вытянув грозные лапы, сидел в засаде у ворот. Стражники отбили голову изваянию. Но почему-то никто не тронул высеченной над воротами атешгяха надписи: «Человек пришел в мир для добра, он должен везде и всюду дарить людям счастье». А это была одна из основных заповедей огнепоклонников. Билалабадский атешгях стоял с древних лет. Рассказывали, что священный очаг сложили жрецы огнепоклонников во времена Джаваншира. Посреди атешгяха, по бокам которого располагались восьмигранные кельи, возвышалась просторная молельня. В обрядовые дни жрецы читали здесь молитвы в честь великого Ормузда. Хранители огня в чирагдане[31] высотою в рост человека возжигали сандал и уд, благовонные деревья. Помещение заполнялось ароматным дымом. Во время исполнения ритуала два жреца[32], стоя справа и слева от чирагдана, восхваляли заветы Зороастра.

Жрецы вкушали священный хум. После восприятия этого пьянящего напитка затевались веселые хороводы. Атешгях был для огнепоклонников одновременно и храмом, и обителью радости. До начала обряда здесь же, в помещении, высеченном из цельного камня, готовили обильную, вкусную пищу.

Баруменд казалось, что все это ей когда-то приснилось. Одни из обессилевших женщин молились великому Ормузду, другие обращались к пророку Ширвину, а кое-кто взывал к духу Абу Муслима[33].

Однако мольб и стонов матерей никто, кроме их самих, не слышал. Хорошо хоть женщины не давали погаснуть огню в чирагдане. Сухая сандаловая щепа, загораясь, отгоняла мрак.

Женщин мучила бессонница. «К тому, у кого тюфяк - огонь, а подушка - змея, сон не идет» - говорят. Малыши, то один, то другой, вздрогнув, просыпались, поднимали крик.

Круглое, белое лицо Баруменд совсем поблекло. Она, задумчиво теребя привязанные на кончики кос серебряные украшения, беззвучно шептала: «Если родится сын, то я сам назову, а если дочь... Ну, где же ты, приди же наконец! Сын родился у нас, сын!» Малыш посапывал на руках у матери. Неожиданно вскрикнул во сне. Баруменд очнулась от дум, дала сыну грудь и пощупала его пеленки.

...Баруменд размечталась: младенец, которого она прижимает к своей груди, станет отважным сыном своего народа. А что, может, и станет. Абдулла говорил: «Моя Баруменд, роди мне такого сына, который отомстил бы халифам за погашенные огни наших священных атешгяхов!»

Несмотря на то, что солнце покинуло созвездие Овна в атешгяхе было холодно. В ветряные дни особенно. Разжечь бы очаг, но дров было мало, и потому матерям приходилось согревать младенцев своим дыханием. Баруменд не любила молчания и снова первой нарушила его:

- Сестры мои, кто не положил нож под голову своего младенца, пусть положит.

- Откуда взять нож?

- Сделай это мысленно.

- Сделали! А ты что кладешь под голову своего малыша?

- Ножницы! Да еще есть колокольчик у него. Мать злых духов не посмеет подступиться к нам.

Баруменд держалась бодро. В мешочке, который хранила у себя на груди, она пронесла в атешгях немного руты. Этот мешочек сейчас лежал в головах у малыша. Достав щепотку измельченной травы, Баруменд сожгла ее. И, набрав сажи пальцем, коснулась им лба сына. Матери запели хором:

 

Жгу я руту и молюсь:

Пусть отгонит хворь и грусть.

Тот, кто сглазит мое чадо,

Превратится в камень пусть!

 

Повеял утренний ветерок. Стражники, несшие караул у ограды, еле держались на ногах. Кто-то, позевывая, размечтался:

- Ох! Как бы я поспал на рассвете!.. Сон одолевает - сил нет.

Вдруг вояки насторожились - песня матерей пробивалась сквозь толстые стены. «Что за шум?» Один из стражников, протирая глаза, тотчас приложил ухо к воротам атешгяха. «Что за люди! И в неволе поют!»

А между тем песня матерей закончилась. Продолжили беседу.

- Сестры мои, - сказала Баруменд, - в дурное око - острый нож. На руках у нас прекрасные дети. Зачем их пеленки поливать слезами? Держитесь бодрее, да ослепнут наши враги! Если будем унывать, Ахриман обрадуется! Хуррамиты испокон веков и при неудачах старались выглядеть веселыми. Вы же сами знаете.

Баруменд уложила своего малыша на красную подушечку у себя на коленях. Рядом с ним спал еще один ребенок по имени Муавия. Мать его была растоптана копытами коней Лупоглазого Абу Имрана. А отец, помогая Джавидану[34], погиб в бою. Баруменд подобрала сироту, принесла с собой сюда и теперь кормила грудью и его: «Детка, ты будешь молочным братом моего сына. Научитесь держать меч, будете подмогой друг другу». Муавия иногда улыбался во сне. Не ведал, что творится на свете. Не знал, что сожженные дома Билалабада все еще дымятся. Не знал, что вокруг атешгяха сверкают вражеские мечи.

Стражники переговаривались:

- Что за люди! Умирают без еды, без воды, а поют.

- А ты не знал огнепоклонников[35]? Они и мертвых не хоронят. В каждой деревне, в каждом городе у них свой Дом упокоения. У нас одни обычаи, у них - другие. Здесь мертвых кладут на каменные плиты. Дикие звери и птицы пожирают трупы. Земля, по-ихнему, священна и нельзя ее осквернять трупами. А когда проходят сроки, собирают кости мертвецов в глиняный или деревянный гроб, асуданом называется, и зарывают подальше от посевов и источников воды... Огнепоклонники даже в Доме упокоения вино пьют.

Где-то вела свой вечный разговор ночная птица Иса-Муса[36] - «Нашел?» «Не нашел?» Сверчки распиливали тишину. На небе заметно убавилось звезд. Тучи караванами тянулись к Баззу. Со стороны Дома милости[37] послышались шаги. Стражники, выхватив мечи, укрылись за петушиными клетками:

- Тесс!.. Кажется, идут!..

- Приготовьтесь!

- Ничего, пусть идут!

Двое стражников поползли к воротам. Шум шагов приближался. Но в полутьме ничего невозможно было различить. Вдруг трое вооруженных мечами храбрецов с повязками на лицах нависли над стражниками.

- Сдавайтесь!

- Бросай оружие, не то...

У халифских воителей волосы стали дыбом: «Настал наш смертный час!»

Лязгнули мечи. Во дворе атешгяха раздался крик. Пленницы всполошились. Поняли, что пришли их освободители. Малыши проснулись. Баруменд кивнула на дверь:

- Взломаем!

Женщины налегли на дверь:

- Раз, два, три! Ну, сестры, навались!

Трах!.. Дверь сорвалась. Женщины расхватали поленья. Кинулись во двор. Абдулла бился с двумя стражниками. Уложил обоих. Огляделся. Поспешил на выручку Шиблу и Салману, прижатым стражниками к стене...

Женщины колотили поленьями стражников куда попало. Все смешалось. Произошла внезапная схватка. Абдулла порубил еще трех стражников. Хуррамиты - женщины и мужчины - бились отчаянно, посылая к праотцам любого, кто подворачивался под руку. Стражников оставалось всего трое. Они обратились в бегство. Один из них, споткнувшись о большой камень, растянулся на земле...

Вскоре рассвело. Абдулла, Шибл и Салман, усталые, сидели на окровавленных камнях во дворе атешгяха. Они глубоко и часто дышали, а женщины с благодарностью смотрели на них.

Снежные шапки на вершинах Базза и Хаштадсара искрились под солнцем. Абдулла с Баруменд, покинув атешгях, направились к своему дому. Каждый нес на руках по младенцу. Жена и муж были такими радостными, как будто они несли священный огонь из атешгяха... Дети на руках взрослых мирно посапывали.

 

V

ДВОРЦОВЫЕ РАСПРИ

 

Легче жить в пещере дракона, чем во дворце.

 

Тайные распри в Золотом дворце  между  арабской  и  персидской знатью уже давно перестали быть тайными. Каждый день несколько аристократов отравлялись алмазной пылью. В Золотом дворце существовали уму непостижимые наказания. Самому тяжелому наказанию подвергались те из придворных, что прознавали о самых сокровенных замыслах халифа. Осужденному сначала обривали голову, потом клали на нее месопотамских жуков. Эти по своей природе напоминающие пиявок жуки, просверлив череп, пожирали мозг. Раздолье этим гурманам! Каждый день главный палач халифа Масрур ставил месопотамских жуков на головы нескольким без вины виноватым. По наущению Зубейды хатун, персидские аристократы один за другим позорно изгонялись из дворца. Даже закадычный друг-приятель халифа, старавшийся по возможности держаться в стороне от дворцовых распрей, кутила-поэт Абу Нуввас, покинул Багдад, прибился к наместнику Египта. Да и сам халиф Гарун, если б не страх перед матерью Айзураной хатун, в эту смутную пору предпочел бы последовать примеру Абу Нувваса и исчезнуть из этих мест, или же перенести свое местопребывание из Багдада в более тихий уголок. От хитросплетений и козней, споров о наследнике гудел весь Золотой дворец. Халиф с каждым днем терял приверженцев. Шушуканье доконало его. Голова шла кругом. Сколько можно слушать жалобы, наветы? Сколько можно терпеть дворцовую междоусобицу? Да что там - жены, даже наложницы халифа не унимались. Даже в опочивальне наложницы не давали ему покоя, клевеща одна на другую. Говорят: «Клевета опасней дьявола!» Последнее время во дворце распространялись разные слухи о главном визире Джафаре и родной сестре халифа - Аббасе. Если б халиф Гарун знал, что эти слухи правдивы, ни минуты не медлил бы с карой. Пока что он сомневался.

Халиф пребывал в растерянности. Не знал, кому верить: любимой жене Зубейде хатун, с которой столько лет делил ложе, или главному визирю Джафару, к которому обращался не иначе, как «брат мой»? Халиф на самых больших торжественных меджлисах всегда сравнивал Джафара с Бузурджмехр Зарджмехром[38], который еще во времена Маздака[39] был визирем Сасанидского шаха Ануширавана, причем неизменно добавлял: «мой визирь умнее визиря Ануширавана»... А теперь он все больше сомневался в Джафаре. Слухи, сплетни распространялись, как чума, а халиф не мог пресечь их.

В нескольких персидских городах начались волнения. Красно-флагие черти![40] Известные под этим прозвищем персы открыто помогали Джавидану, сыну Шахрака, обосновавшемуся в крепости Базз и сражавшемуся против Лупоглазого Абу Имрана. Халифские разбойники, получив ощутимые удары, откатились на равнину» Хуррамиты по случаю победы опять зажгли огни в атешгяхах„ Халифат нуждался в справедливом правителе. Персы распространяли слухи, что дух Абу Муслима переселился в Джавидана. Мотазилиты поддерживали это утверждение и настаивали на необходимости изменений в шариате.

Раскол ислама нарушал единство халифата как изнутри, так и снаружи. Судьба правителей, недооценивающих значение религии, всегда была плачевной. Персы, до которых дошли кое-какие слухи, прохладно встретили в Хорасане халифа Гаруна: «Разве не жена этого сладострастного халифа Зубейда хатун раздувает вражду между суннитами и шиитами?! Захотим - уничтожим и его самого, и его жену!» Если б не главный визирь Джафар, они, наверно, сразу же отправили халифа Гаруна на кладбище Газмийя, а между тем халиф явился для подавления волнения в Хорасане. Халиф не на шутку перепугался. По приезде в Хорасан сказался больным: «Эти, не знающие страха персы, в свое время свергшие амавидов с престола, могут прикончить и меня!»

В мечетях хатибы[41] проповедники читали молитвы, восславляя халифа Гаруна и его сына Мамуна, родившегося от персиянки: «Мы присягаем только наследнику престола Мамуну! Он должен владеть престолом! Даруй, аллах, тысячу лет жизни Мамуну, обладателю больших знаний и великого ума!»

Такое халиф Гарун своими ушами не однажды слышал в хорасанских мечетях. Положение это известно было и Зубейде хатун, и Айзуране хатун. Эти львицы халифата были крайне злы на главного визиря Джафара: «Смуту среди персов сеет этот хитроумный главный визирь! Хочет своими земляками припугнуть халифа и таким образом всю власть прибрать к своим рукам. Но мы еще живы!»

Халиф Гарун ар-Рашид, возвратись из Хорасана в Багдад, который день не мог прийти в себя. Наконец решил отогнать от себя страхи и потрясения. Хазары вынужденно отступили. Он имел право на радость, веселье. Халиф стал задавать в Золотом дворце лиры, один роскошнее другого.

Айзурана хатун с присущей ей расчетливостью стояла на страже престола своего сына-кутилы Гаруна. Морщины на лице зловредной старухи напоминали строки, начертанные арабским алфавитом и, казалось, что этим алфавитом будет написано много грозных приговоров. Кто знает - когда и кому будут зачитаны эти приговоры у плахи палача Масрура.

За последнее время морщин на лице Айзураны хатун прибавилось. Знай об этом Зубейда хатун, отправившаяся в Мекку, воротилась бы с полдороги.

В Мекку она отправилась несколько дней назад. Знала, что и главный визирь Джафар приедет в Мекку. До Золотого дворца дошли вести, что проводящие в Мекку воду мастера не завершили работу из-за нехватки средств. Воду в Мекку проводила Зубейда хатун и сейчас ехала уладить дела. Зубейда хатун лезла из кожи вон, чтоб прославиться своими богоугодными делами в глазах паломников, отовсюду стремящихся в Мекку. «В будущем все мусульмане должны вспоминать меня, как милосердную госпожу». От положения в Баззе зависела сумма денег, выделяемых на постройку водопровода. Потерявшие свое влияние чиновники халифа не могли, как прежде бывало, развернуться в Бишкинском краю[42] и Миматском округе. Восставшие хуррамиты обезглавили нескольких сборщиков налогов.

Зубейда хатун опасалась потерять и Ширванскую и Аранскую области. Интересы государства требовали, чтоб халиф Гарун временно был осторожней с хуррамитами. После удара, нанесенного хазарскими тюрками, ненависть народа к халифу еще более возросла.

Красота и богатство нередко навлекают беду. Шахи, султаны, императоры и халифы испокон веков грызлись между собой из-за Азербайджана. Норовили отнять его, подобно драгоценному камню, друг у друга.

Халиф Гарун ар-Рашид, еще в ранней молодости, будучи наместником Азербайджана, подарил этот богатый край своей любимой и главной жене - Зубейде хатун. Ныне весь доход от Азербайджана поступал в ее казну.

Зубейда хатун опасалась, что в результате козней главного визиря Джафара хуррамитам удастся вырвать из ее рук этот подарок. Утрата этого края мудрецов и ученых была бы большим ущербом для халифата.

Гарун ар-Рашид, проводивший ночи и дни в постоянном страхе, искал, на ком бы сорвать зло. Удачи хуррамитов лишили его покоя, и, только излив всю желчь, он сможет успокоиться. Но кого же принести в жертву своему гневу? Злопамятный, как верблюд, Гарун в таких делах был хитрее и предусмотрительнее даже своего главного визиря Джафара. В самые тяжелые минуты он с трудом умел скрывать свой гнев.

Халиф по своему правилу не спешил с расправой. При случае говорил: «Государь, осуждая на смертную казнь, должен быть предельно сосредоточенным и хладнокровным. Я сам, ставя подпись под смертным приговором, на половине подписи останавливаюсь, размышляю...»

По мнению Зубейды хатун, теперь первейшим и наиболее опасным врагом, смертный приговор которому должен был подписать халиф Гарун, являлся Джафар ибн Яхья Бармакид. Чтоб накинуть на длинную шею Джафара петлю, халиф вел изощренную игру, внешне еще более благоволя к нему. Халиф, подобно крокодилу' завораживал свою добычу.

В некоторых местах халифата, в самых беспокойных и тревожных областях - Египте и Андалузии - временное затишье. Всадник на куполе дворца Золотых ворот в последнее время направлял свое копье только в сторону Азербайджана, да еще Золотого дворца. Значит, теперь халиф своих врагов должен был искать в этих местах.

Гарун опасался внутренних врагов больше, чем внешних. Ему казалось, что соседние с халифатом государства не осмелятся вступить в войну с ним.

Да и в областях самого государства поутих звон мечей. После того, как изгнали хазаров усилилась власть халифа и в Азербайджане. Правители даже во сне не расставались с оружием. Опять открылись торговые пути. С каждым днем увеличивалось число караванов, следующих на Север и на Юг. Купец Шибл отправлялся торговать в Китай, Индию и Египет. Только границы Византии оставались опасными для купцов. Византийский император Никифор Первый[43], пришедший к власти после Ирины[44], намеревался разорвать невыгодный договор с Аббасидами. Но халиф Гарун дал понять, что если византийцы не утихомирятся, их страна будет захвачена и при соединена к халифату. Опасающийся сокрушительного удара хали фа Гаруна, византийский император Никифор Первый рассерженным львом затаился в своем логове и ждал удобного случая: скорее бы хуррамиты опять подняли восстание в Баззе. Их предводитель Джавидан - смелый человек. Только он может свалить халифа с престола. Халиф опасается Джавидана больше, чем нас. Если понадобится, мы окажем помощь мятежным хуррамитам. Халиф вынужден будет направить на хуррамитов сирийское войско, которое он держит на границе с Византией. И тогда мы, напав, сможем захватить Багдад.

А вдали от Багдада наместник Андалузии - Первый Правитель держался заносчивее самого халифа Гаруна. Столица Андалузии Кордова вступила в состязание с Багдадом. Халиф Гарун искал средства обуздать своевольного наместника Андалузии Первого Правителя, который номинально подчинялся ему, но не считался с ним. Наконец халиф дождался своего. Карл Великий угрожал Андалузии. И это событие в Золотом дворце превратилось в праздник. Чтоб подстегнуть Карла Великого, срочно были направлены послы во Францию. Карл Великий благожелательно принял послов Гаруна и в знак уважения послал халифу водяные часы и белого слона.

Небо над халифатом, по мнению его властелина, прояснялось. Однако некоторые причины для беспокойства еще оставались.

Над Александрийским валом опять развернулись черные знамена. Чтоб предотвратить нападение хазар, Гарун держал на северных границах сильное войско. Однако после смерти наместника Азербайджанца - Езида не находилось такого наместника, который стал бы настоящим хозяином этого края. Халиф Гарун ар-Рашид едва удерживался от того, чтобы не уступить свой престол одному из сыновей, а самому снова отправиться наместником в Азербайджан. Завещание отца аль-Мехти в последнее время все чаще звучало в ушах халифа Гаруна: «Сын мой, не забывай, что Азербайджан все еще не сломлен. Пока не принудишь его покориться, спокойствия в халифате не жди!»

Опасаясь хуррамитов, халиф стремился увеличить число друзей как внутри державы, так и за ее пределами. Гарун по совету матери Айзураны хатун даже подписал для отвода глаз такой ничего не значащий указ: «Во время сбора налогов запрещается наносить кому-либо побои и обиды!»

Халиф изрек: «Пусть религию охраняют верующие, а государство я!» Хотя шейх и был недоволен халифом, ему нужно было подобное изречение. Иначе он не мог настоять, чтобы в мечетях молились за халифа. После этих слов Гаруна проповедники в мечетях надрывались, выдавая высказывания халифа как новое проявление любви к аллаху, говорили: «Повелитель правоверных прозван справедливым и он всегда защищает правду. Потомки будут завидовать тем, кто жил в золотой век правления Гаруна. Да одарит всемогущий аллах щедрого и храброго халифа вечной жизнью».

Такова была общая картина в халифате. Всадник на куполе дворца Зеленых ворот опять направил свое копье на Азербайджан и Золотой дворец.

В Золотом дворце главный визирь Джафар при пособничестве персидской знати превратил голову халифа в кипящий котел. А тут еще и Лупоглазый Абу Имран непрерывно слал в Багдад гонцов, с тревогой сообщая халифу, что хуррамиты опять куют мечи. Халиф Гарун не знал, с кого начать: с Джафара во дворце, или с Джавидана в Баззе. «Червь точит дерево изнутри». Эту пословицу снова напомнила халифу его мать. Но справиться с главным визирем Джафаром было не так-то легко. Наместники восточных областей считались больше с главным визирем, чем с халифом. «Молитва опирается на силу!» Богатство Бармакидов было беспредельно. Щедростью главный визирь превосходил халифа. Каждый год чуть ли не половину своих доходов он раздавал беднякам, калекам и нищим. Это намного усилило влияние главного визиря Джафара среди «железных» людей[45]. В халифате его прозвали Хатамом[46]. Большинство «золотых» и «серебряных» людей дворца стремились внешностью и одеждой походить на главного визиря Джафара. У главного визиря шея была длинная, потому портной обычно удлинял воротники его одежды. Дворцовая знать тоже щеголяла в таких высоких воротниках, и, разумеется, многим это совсем не шло. Джафар, разговаривая, обычно поглаживал ворот своей абы - верхней одежды. И придворные подражали ему, желая укрепить свое положение при дворе.

Но Джафар был Джафаром! Халиф Гарун в равной мере опасался и предводителя хуррамитов Джавидана, и собственного главного визиря Джафара. С некоторых пор он искал случая разделаться с этим «золотым» человеком, блеск которого раздражал повелителя правоверных.

 

VI

ЯБЛОКО ЛЮБВИ И «ДРУЖБА» ХАЛИФА ГАРУНА

 

Над морем, с которого дует ветер мрака, поднимается пар мести.

Индийский афоризм

 

Главный визирь Гаджи Джафар недавно возвратился из паломничества в Мекку. По этому поводу халиф в знак «благорасположения» к визирю устроил под Золотым деревом[47] пышный пир. Танцовщицы, певицы и шуты развлекали «друзей»... После застолья халиф пригласил главного визиря Гаджи Джафара в дворцовый сад.

- Брат мой, - сказал он, - пока ты был в Мекке, я очень скучал. На сердце много накопилось. Хочу поговорить с тобой наедине.

Главный визирь, приложив руку к груди, поклонился:

- Пусть всемогущий аллах никогда не оставит вас, воля ваша. Халиф усмехнулся про себя. Они вышли в дворцовый сад. Гарун пожаловался на своего стольника, поэта Абу Нувваса:

- Брат мой, когда ты был в Мекке, друг твой Абу Нуввас вернулся из Египта. Нигде ему так не вольготно, как в Золотом дворце. Неблагодарный. Я велел заточить его в темницу.

Главный визирь удивился:

- Ваше величество, чем же провинился поэт?

- Чем? - нахмурился халиф. - По возвращении из Египта этот пьянчуга окончательно обнаглел. Я говорил ему: поэт, хватит восхвалять красное вино, глаза-брови девушек, воспой моих храбрых полководцев, мудрого главного визиря, верблюжьи караваны, которые, звеня бубенцами, обходят весь мир... А он пропустил мимо ушей мои пожелания и все сочинял стихи о рабыне Джинане, своей возлюбленной.

- Великий халиф, как всегда, правильно поступил с поэтом. Но не полезнее ли обходиться с людьми искусства несколько осторожней?

Халиф положил руку на плечо главного визиря:

- Ха-ха-ха!.. Не беспокойся, твоего друга подержали в темнице да и выпустили. Заметно поумнел. Из темницы написал мне:

 

Каюсь, недоразуменье

До темницы довело.

Но душе и в подземелье

От любви к тебе светло.

 

- Светоч вселенной, Абу Нуввас - отличный поэт. Он от всего сердца произнес это. Когда его стихи исполняет ваша прекрасная возлюбленная Гаранфиль, смолкают соловьи.

- А кто отрицает это? - сказал халиф. - Абу Нуввас действительно большой поэт... Посрамление, написанное им на египетского наместника, блестяще. За скупость опозорил аль-Хакима.

- Мой повелитель, кто в этом мире смеет сравниться щедростью с вами?

Халиф опять мысленно усмехнулся словам главного визиря и подумал: «Ну и хитрец!» А вслух произнес:

- Брат мой, выйдя из темницы, Абу Нуввас воспел нашу победу над византийским императором Никифором. Не слышал?

- Слышал, светоч вселенной. Это - редчайшее стихотворение. Абу Нуввас всю душу вложил в описание вашей битвы с византийским императором. Скажу и то, что подвиг вашего величества можно было еще размашистей и красочней описать. В свое время вы заставили Византию платить дань Багдаду. Это - истина.

«Братья» и не заметили, как дошли до беломраморного бассейна в дворцовом саду.

«Беспредельная любовь» халифа к главному визирю в последнее время многих во дворце приводила в замешательство. Даже Зубейда хатун не могла разгадать затаенный замысел своего мужа. Ей казалось, что муж больше не доверяет ей, что все, сказанное о главном визире, считает клеветой и наговорами. Главной малике казалось, что и наследником престола станет не ее сын Амин, а сын персиянки Мараджиль хатун - Мамун. Словно бы халиф и ведать не ведает о том, как Джафар в Мекке прожужжал все уши шиитам. Зубейда хатун в Мекке улаживала денежные дела, связанные с водопроводом, и одновременно следила за Джафаром, приехавшим вслед за нею. Все, что узнала о главном визире, она сообщила халифу. И теперь, услышав, что халиф с главным визирем беседуют и, смеясь, гуляют в дворцовом саду, главная малика рассердилась и, уйдя в свои покои, глубоко задумалась.

Старый садовник, прибежав к Зубейде хатун, сообщил ей, что делают в саду халиф с глазным визирем:

-Ханум, клянусь  кораном,  своими  глазами   видел: халиф с главным визирем в саду так веселятся, так веселятся... Зубейда хатун не поверила:

- Наговор! Убирайся прочь! Не то велю палачу Масруру отрубить тебе голову! Халиф еще в своем уме.

Выдворив старого садовника, Зубейда хатун подумала: «А может, старик правду сказал?» Сомнения одолели ее: «Я хорошо знаю этого пройдоху, главного визиря. Он может украсть свет даже у солнца».

Зубейда хатун осторожно раздвинула занавесь на окне, открывающемся в дворцовый сад: «Ослепните, глаза мои! Что вы видите? Души друг в друге не чают. Не будь я дочерью своего отца, если не сделаю так, чтоб Масрур укоротил шею этому негодяю! Нет, сначала выколю его вперившиеся в Азербайджан черные глаза, затем привяжу к нему, как к волу, мельничьи жернова. Только потом пошлю к палачу». Зубейда хатун, прижав руку к вспыхнувшему сердцу, неотрывно глядела в сторону беломраморного бассейна. «О, аллах, будто мало того, что сказал старый садовник! Ведь халиф окончательно стал пленником своего визиря!..»

Окаймленный цветами беломраморный бассейн был неподалеку от покоев Зубейды хатун. Она отчетливо видела и халифа, и главного визиря. Зеркало бассейна было не гладким, оно крайне исказило скуластое, бородатое лицо халифа и глубокий шрам над его бровями, тронутыми сединой. Родинка с ноготь величиной на левой щеке халифа часто меняла свое место в этом зеркале. Это ли халиф Гарун? Зубейда хатун не узнавала его.

Хмельные от вина черные глаза Гаруна иногда задерживались на маленьких рыбках в бассейне. Он непрестанно щелкал четками, выточенными из драгоценных камней, и время от времени, оборачиваясь, поглядывал на густую бороду Гаджи Джафара.

Одна маленькая акула не давала покоя другим рыбам в бассейне. «Как эта хищница попала в бассейн?!» - подумал халиф. «Красные черти, особенно персы, похожи на акул. При первом же удобном случае пустят в дело зубы. До чего дошло, что даже поэт Абу Нуввас, всю жизнь сторонившийся свар и распрей, по наущению персов сбивается с пути».

Порою взгляды халифа и главного визиря встречались. И тогда в зрачках вспыхивали загадочные искры. «Братья», словно бы остерегаясь друг друга, тотчас отводили глаза. Главного визиря обуял страх: «Великий Ормузд, защити меня от гнева халифа!»

Приближалось время вечернего намаза. Но горячее южное солнце еще медлило на западной стороне горизонта, слало в дворцовый сад золотые лучи, напоенные ароматами. Старый садовник превратил одну сторону сада в горку, а другую - в поляну. Второго такого сада во всем халифате не найдешь. С больших, покрытых мхом скал журча, стекали струи прохладной воды, в травах поляны заливались птицы. В сетке покрытой каплями, рассеиваемыми по саду фонтаном, дрожала радуга. Вода, вырывающаяся из пастей небольших каменных львов, покрытых позолотой, оплескивала сокола с семиаршинным размахом крыльев.

В прозрачной воде беломраморного бассейна плавали разноцветные лепестки. Бабочки, напоминающие разноцветные драгоценные камни, сверкающие в тугре Зубейды хатун, кружились возле фонтана. Халифу Гаруну казалось, что стоит зима и вокруг бассейна идет снег.

Иногда доносилось позванивание. И халиф, и главный визирь, медленно подняв головы, неохотно оглядывались по сторонам. Это птицы ударялись крыльями о золотую сеть, натянутую над дворцовым садом, но, увы, сколько ни бились, золотая сеть не позволяла им взвиться в бескрайнее небо. Халиф думал: «Это - изобретение главного визиря Гаджи Джафара. В свое время он посоветовал натянуть над садом золотую сеть, чтобы птицы не перелетали в другие сады. Тогда визирь советовал и действовал разумно. Откуда мне было знать, что этот дьявол изменит...»

Халиф Гарун, наблюдая за птицами, вдруг заметил на ближайшем дереве два яблока. «Испытаю главного визиря еще раз, - подумал он, - узнаю, насколько он обнаглел». Ветер шевелил яблоки и они во влажных глазах халифа обретали почти сказочный вид.

Главный визирь призадумался: «Кажется, постепенно меня втягивает в пасть дракона... Ну, нет!.. Недаром сказано: «в одной норе змея дважды жалит только глупца». Я не могу стать добычей змеи». После откровенной беседы и шуток с халифом, Джафар не мог взять себя в руки.

Халиф, прищурив хитрые глаза, исподволь поглядывал на главного визиря и, чтобы развеять его опасения, снова не спеша перебирал четки.

Гаджи Джафар был не в себе. Хотя он время от времени и поправлял желтую бороду, падающую на грудь, ветер все же делал «свое дело: спутывал его бороду, как и его судьбу. Длинная шея главного визиря незаметно для него самого склонилась в сторону халифа. Обламывающие других умеют при необходимости и сами сгибаться. Хотя и не лежала душа главного визиря к Гаруну, иного выхода не было. Он еще не знал, удастся ли избежать западни.

Служение без любви к государю требует немалого искусства. Нигде и никогда главный визирь не забывался, знал свое место. Помнил пределы дозволенного и не выходил из определенных рамок при любых обстоятельствах, в любом положении. Так воспитал своего сына Джафара его покойный отец Яхья, будучи главным визирем халифа аль-Мехти. Но Джафару, совершившему паломничество в Мекку и лицезревшему священный Черный камень, за что он и получил звание Гаджи, не очень-то хотелось сдаваться судьбе. Сколько ни старался Гаджи Джафар выглядеть веселым и беспечным, ему не удавалось овладеть собой. Будто какая-то неведомая сила лишила его воли. Гаджи так задумался, что не замечал снега[48], порошившего его голову...

Сведения, добытые Зубейдой хатун и уже известные халифу, давно раскрыли сущность главного визиря. От прежней важной осанки и следа не оставалось. Хотя халиф Гарун был и меньше ростом, и худощав, сейчас он выглядел намного стройней и внушительней главного визиря.

А того одолевали противоречивые мысли: «Река, которая течет бесшумно, всегда бывает глубокой и грозной... Не дай бог никому угодить в ее водоворот!»

Искрящиеся взгляды опять повстречались. В глазах читалось стремление уничтожить друг друга. В глазах халифа - словно меч палача Масрура блестел. Но обладатель этих глаз старался казаться как можно простоватее и равнодушней.

В бассейне акула все еще тиранила своих соседок. Рыбки с «сребристой чешуей, избежав ее острых зубов, резвились, выпрыгивали из воды и на лету ловили капельки воды, оторвавшиеся от струи, вздымаемой фонтаном. Это были очень занятные рыбки. Будто их вырезали из золота и серебра Табризские умельцы.

Халиф подумал: «Этого акульего детеныша надо убить! Не то...»

Халиф, невнятно шепча, все еще перебирал четки:

- Визирь, полюбуйся, что вытворяет этот маленький хищник! Гляди, сейчас проглотит вон ту пятнистую форель!

- Да будет сиять светоч вселенной, что же тут удивительного? Закон жизни таков, - главный визирь многозначительно кашлянул. - В море всегда большие рыбы поглощают маленьких. А в человеческом обществе «золотые люди» проглатывают «серебряных», а «серебряные» - «железных».

Объяснение понравилось Гаруну и он, хлопнув ладонью о ладонь, довольно хохотнул:

- Это ты верно заметил.

Гаджи Джафар печально глянул в бассейн. Его длинная, серая аба, чалма и отделанная золотом рукоять меча так же, как и лицо халифа, были искривлены прозрачной водой бассейна. Главный визирь, который совсем недавно умел заставлять халифа изменять решения, перечеркивать смертные приговоры, сейчас чувствовал себя беспомощным. Он мысленно умолял создателя: «О творец, ты сам свидетель, что я в жизни недостойно не поступал. Каждый год половину своего дохода раздаю калекам, неимущим и сиротам. Если же сестра халифа Аббаса любит меня и я люблю ее, то в чем же наша вина? Разве все происходит не по твоей воле? У самого Гаруна три законных жены и сто пятьдесят наложниц... О создатель, ты подарил мне двух сыновей, рожденных Аббасой. По наущению Зубейды халифу не терпится уничтожить меня. Он из тех, кто только называется мужчинами, а сами живут женским умом. Помоги же мне!..»

Вдруг ему показалось, что халиф сейчас подступит, как говорится, с ножом к горлу и спросит: «Визирь, какую преследуешь ты цель, мирволя мятежным хуррамитам?»

«Если спросит, что мне ответить?.. Разрушать атешгяхи - грех, Мой бог - Ормузд. Мое паломничество в Мекку - уловка. Я - огнепоклонник. Почему же мне молчать?»

Дворец и сад халифа раскинулись широко, заняв чуть ли не половину города. За высоким забором виднелись рослые финиковые пальмы, сидровые деревья, а между ними - плоские крыши бесчисленных помещений, где под неусыпным наблюдением целой сотни евнухов содержались жемчужины халифа Гаруна ар-Рашида - его жены и наложницы. С другой стороны возвышались островерхие минареты дворцовых мечетей. В некоторых местах на стене стояли, замерев, вооруженные копьями стражники. Но место, где уединились халиф с главным визирем, было укромным.

Где-то запел соловей. Остальные птахи будто бы только того и ждали. Птичьи голоса слились в единый щебет. Вдруг послышался топот. И халиф, и главный визирь огляделись. Это ветер сбил с дерева несколько яблок. Острый взгляд халифа опять заметил пару роскошных яблок, раскачивающихся на ветке.

- Брат мой, Джафар, взгляни-ка туда! - Рукой, держащей четки, халиф указал на яблоневую ветку: - Гляди, какие прекрасные яблоки у меня в саду. Я, будучи наместником Азербайджана, еще прежде моего покойного друга Езида, привез эту яблоню из Белого сада Барды. Наш старый садовник уверяет, что подобных яблок даже у индийского падишаха нет. Говорят, что и столетние старцы, отведав этих яблок, обретают способность к любовным утехам. Не пойму, отчего ученые, написавшие Книгу царей[49], забыли о яблоке любви? Взберись-ка мне на плечи, да сорви их - съедим.

Главный визирь Джафар с перепугу растерялся. «Взберись мне на плечи... Ну, и попал же в переплет!»

Гарун, потирая руки, шагнул к яблоне. Огляделся. Никто не видел их. Гаджи Джафар застыл неподвижно.

- Джафар, чего стоишь? - сказал халиф Гарун и обнял ствол яблони, охваченный золотым кольцом. - Поспеши, в сад могут войти, встань мне на плечи и сорви яблоки. После кутраббульского вина они доставят истинное наслаждение.

Гаджи Джафар покорно сложил руки на груди. Сглотнул слюну. Будто кто-то, схватив за длинную шею, душил его. Главный визирь боялся, что халиф рассердится. Чтобы предупредить этот гнев, повторял про себя приготовленную витиеватую лесть и поклонился государю:

- Духовного величия повелителя всей земли нам достаточно. Шахом неба является Солнце, а солнце на Земле - халиф. Как осмелюсь я попрать плечи своего солнца?

Халиф притворно обиделся:

- Прощу тебя, разговаривай со мной, как друг. Разве у нас тут прием послов византийского императора Никифора, что ты, восхваляя в их присутствии, уподобляешь меня солнцу? Мы вышли прогуляться. Оставь церемонии. Давай, влезь и сорви яблоки!

Гаджи Джафар не знал, поверить в эту задушевность, или нет. Наклонившись, он шутливо прошептал халифу на ухо:

- Мой повелитель, что я потерял у тебя на плечах, чтоб, свалившись оттуда, сломать себе шею?..

Халиф умышленно повел себя еще проще:

- Ладно! Не бойся, если упадешь, найдем средство помочь твоему горю. Наш многомудрый лекарь Джебраил может воскресить и мертвого. А захочу - повелю - и даже отца Джебраила Георгия Бахтьящу[50], вытащат из могилы и приволокут лечить тебя.

«На что мне главный лекарь Джебраил?.. Что он несет? Прошло то время, когда я раскалывал орехи на куполе!» подумал главный визирь и попытался опять при помощи высокопарного витийства выйти из этой опасной игры.

Но халиф посерьезнел:

- Кончай!

Визирь опять сложил руки на груди и произнес умоляюще:

- Да пребудет с халифом милосердие всевышнего. Служить ему везде и всюду - наш долг. Но я уже сказал, что все это время раскаивался в своем непослушании. Но как я смею взобраться на плечи своего солнца и сорвать яблоки? Упавшего с плеч халифа не спасет и сам аллах. Если соблаговолите разрешить, то я, позвав садовника, лестницу...

- Субханаллах!

Кто после этого восклицания Гаруна ар-Рашида осмелится произнести хоть слово наперекор ему, тот должен сам пойти на кладбище Газмкйя и вырыть себе могилу. Визирь будто в бушующем море очутился. Он, как рыба, бился в водовороте, трепыхался, пытаясь избежать сетей халифа. Гаджи Джафар в безвыходном положении мысленно обратился к великому Ормузду и пророку Ширзину, а затем воровато огляделся. Нехотя сняв башмаки, он, молча призвав на помощь великого Ормузда, осторожно ступил на плечи присевшего халифа... Халиф медленно выпрямился. Ветка, с которой свисали яблоки, была высока. Главный визирь никак не мог дотянуться до нее. Халиф приподнял плечи. Едва главный визирь прикоснулся к яблокам, как халиф выскользнул из-под его ног. Гаджи Джафар схватился за ветку, повис. Раскачиваясь, он тихонько призывал на помощь:

- Ваше величество, лестницу!.. Лестницу!.. Помогите!

Халиф Гарун, довольный своей проделкой, хлопнув в ладоши, рассмеялся: «Теперь ты стал обезьяной». Яблоки скатились к ногам халифа. Для халифа, получающего удовольствие от собачьих и петушиных боев, таким же развлечением было любоваться, как висит главный визирь. Гарун нередко насмехался над главным визирем и теперь подпрыгивал, как шкодливый мальчишка:

-Ну, брат мой, что там нового на небе?

Главный визирь Джафар, не теряя присутствия духа, раскачиваясь, шутливо ответил:

- Повелитель правоверных, кто ближе к солнцу, тот ближе и к аллаху. Аллах...

Гаджи Джафар не договорил - сорвался и шлепнулся оземь. Халиф, подняв островерхий тайласан, отряхнул его и, смеясь, надел на голову визиря. Главный визирь проворно поднялся. Малость помялся, но не хотелось уронить себя в глазах врага. Надев башмаки, он тотчас же поднял яблоки, сполоснул в бассейне, и одно подал халифу, а другое надкусил сам. Халиф сначала понюхал яблоко: «Ого!..»

- Действительно, брат мой! - воскликнул халиф, починая яблоко, - это очень смешно получилось. Видишь, какое вкусное яблоко? Видишь, какое ароматное? Прикажу Абу Нуввасу в стихах описать сей твой подвиг. Сорвавшись с такой высоты, ты должен был разбиться вдребезги. Но, слава богу, ты цел-невредим.

- Светоч вселенной, у кого совесть чиста, того минует беда, а лжец и на ровной дороге поломает себе ноги. - Главный визирь заглянул в насмешливо-невидящие глаза халифа. - Я бы хотел чтоб ты впредь верил в чистоту моих помыслов.

Халиф Гарун растерялся, не нашел, что ответить. Главный визирь решил еще немного посетовать:

- О повелитель правоверных, у меня и друзей много, и врагов. Если светоч вселенной, изгнав меня из дворца, пошлет на кладбище Газмия могильщиком, и то найдутся завистники. Ибо, как осмелюсь напомнить вам, врагов у меня много.

Зубейда хатун с тревогой и гневом следила за поведением халифа и главного визиря: «Как можно так долго скрывать свою тайну[51]?! Позор на весь белый свет! Этот аистошеий главный визирь и на голову халифа взгромоздится!»

Не понявшая ничего из действий и смеха халифа, Зубейда хатун очень рассердилась. «Вай!» - вырвалось у нее. Услышав ее вскрик, Айзурана хатун примчалась на помощь невестке и спросила:

- Что случилось, ханум?

- Вот... Вот твой сын! Выгляни-ка в сад!

Айзурана хатун в недоумении подошла к окну, резко раздвинула шелковые занавеси. Зубейда хатун, встав рядом, прерывающимся от возмущения голосом сказала:

- Полюбуйся, что вытворяет этот красный дьявол над твоим сыном, имя которого обошло весь мир! Клянусь, династия Аббасидов опозорилась на весь халифат. Где же ты, халиф Мансур, да буду я жертвой твоей могиле?! Такого исполина, как Абу Муслим, так убрал, что даже не пикнул. А ныне повелитель такого огромного халифата чуть ли не игрушкой становится в руках Гаджи Джафара... В Мекке у верующих от жажды губы трескаются. Если аллах смилостивится и пошлет воду, останутся жить, не пошлет - все погибнут. И паломники по дороге в Мекку, твердя «воды», «воды», отправляются на тот свет. А вода задерживается по вине этого прохвоста, главного визиря Джафара. Из моего приданого не получаем ни единого динара. Если этот визирь не умрет, то погибнут от жажды жители Мекки. А твой сын, забросив все свои дела прислуживает Гаджи Джафару!

Айзурана хатун успокаивающе погладила по голове невестку, поцеловала ее в лоб:

- Возьми себя в руки, дитя мое разумное. Ты напрасно беспокоишься. Я еще жива. Не допущу, чтобы мекканский водопровод остался незавершенным. Это с твоим именем связано. В один прекрасный день все мы покинем сей бренный мир, твое имя будет жить благодаря этой воде. А что касается сына моего Гаруна... я хорошо знаю его. Он чаще снимает головы хлопковой нитью, чем мечом. Не веришь? Если не скормит мозги Гаджи Джафара месопотамским жукам, значит, я ничего не смыслю.

Если бы свекровь Айзурана хатун не подоспела вовремя, Зубейда хатун в небывалом бешенстве могла бы вдохнуть алмазную пыль и отравиться. Она никак не могла успокоиться.

- Что же такое творится, дорогая родительница? Тот, кто сегодня взбирается на плечи халифа, завтра может усесться на его престоле. Потом, попробуй, отними престол и венец у этого Бану Сасани[52].

Зубейда хатун рассказала свекрови, как Гаджи Джафар взобрался на плечи халифа, и что произошло потом.

Длинные, красивые ресницы главной малики слипались от слез. Она рыдала, с трудом открывая насурьмленные глаза. Наконец, пройдя к большому, в рост человека зеркалу, вытерла слезы. Бирюзовый чахчур, тесно облегающий ее ладную фигуру, делал главную малику похожей на танцовщицу. Казалось, это - молоденькая девушка. Талия через кольцо прошла бы. Айзурана хатун, оглядев невестку, слегка пожурила ее за одежду:

- Дочь моя, чего ради ты надела этот чахчур? И без того во дворце о нас болтают бог весть что. Говорят, что Зубейда хатун каждый год новую моду придумывает. Ведь ты - главная малика, а не плясунья какая-нибудь.

- Ну, разве я виновата? Не я нахожу моду, а мода - меня. Даже невесту моего сына, наследника престола Амина, наряжу в чахчур. Когда-то дочь имама Гусейна Сакина опускала локоны на лицо, ее крепко осуждали. Теперь видишь, как вошло в моду опускать локоны?

Свекровь, улыбнувшись, покачала головой. Зубейда хатун была хороша и без чахчура. Тугра у нее на голове, отраженная в зеркале, сверкала. Даже огорчение не убавило ее красоты.

Из мечети Газмия разнеслись звуки азана: «Аллахуакбар!..» Во дворце загремели барабаны, заиграла труба. Настало время вечернего намаза. Айзурана хатун торопливо прошла в молельню. Поспешила на молитву и Зубейда хатун. В это время халиф Гарун и главный визирь Гаджи Джафар стояли на красных мраморных ступенях дворца. Халиф опять поглаживал свою жертву:

- Брат мой, ты только что возвратился из паломничества. Если опоздаешь к намазу, двойной грех совершишь. Скажи, в эту пору намаза, что бы ты хотел получить от меня? В эту добрую пору моего настроения я хочу дорогой подарок сделать тебе.

Главный визирь, выразив свою благодарность, сказал:

- Здоровье халифа для меня - самый дорогой подарок. Ничего не желаю более...

Халиф Гарун настаивал, главный визирь багровел от напряжения. Он понимал, чем чревато это заигрывание. Но жизнь дорога. И главный визирь хотел жить. От благожелательства халифа нельзя было отворачиваться.

- Джафар, что умолк? Может, Хорасан не Мамуну, а тебе подарить?

- Ваше величество, Хорасан даже Абу Муслиму не достался, а что мне он?! - ответил главный визирь. - Мне своего богатства достаточно. И завоеватель мира Александр Македонский[53] ничего из этого мира не смог с собой унести. Мир, который пророку Сулейману не достался, никому не достанется. По этой земле прошло сто двадцать четыре тысячи пророков, а что они унесли с собой? Так что же унесу я? На расставаниях с бренным миром мне только саван понадобится, но, по правде говоря, и на то не надеюсь.

Халиф указательным пальцем коснулся груди Гаджи Джафара:

- Кажется, и ты, как наш поэт Абуль-Атахия[54], ищешь потусторонней жизни. Однако ты еще крепок, не бойся, - ничего не будет. Откуда такая обреченность? Видимо, ты нуждаешься в Наставлениях аль-Кинди.

- Буду молить аллаха единого, милосердие которого беспредельно, раздам милостыню, чтоб и волосок не упал с вашей головы, - главный визирь пустил в ход все свое красноречие. - Да пошлет вам вечную жизнь несказанно щедрый создатель вселенной. Только одно попросил бы я у великого халифа: верить мне и впредь. Я сам себе философ, не нуждаюсь в аль-Кинди. Аллах свидетель, что я всегда пуще своего ока берег престол моего государя.

- Ну так что подарить тебе?

- Вы дайте мне заверенное печатью обязательство, что не велите умертвить меня...

Зрачки халифа сразу расширились: «Кажется, он разгадал мое намерение». Главный визирь опустил голову. Халиф, не подавая виду, ударил ладонью о ладонь, хохотнул:

- Субханаллах, брат мой, Джафар, кажется, кутраббульское вино нам обоим повредило мозги. - Гарун за руку потянул главного визиря. - Пойдем, дам тебе такое заверенное печатью обязательство, что даже на том свете никто не тронет тебя.

...Главный визирь Джафар уединился в молельной. В то время когда все другие придворные, расстелив коврики для намаза, совершали молитву, он обычно отдыхал, лежа на ширванском ковре. И, сегодня, заперев дверь изнутри, занавесил окна и произнеся: «О великий Ормузд, помоги мне!», опустился на ширвансккй ковер. Развернув только что полученное от халифа обязательство, прочитал: «Я, аббасидский халиф Гарун ар-Рашид, никогда не велю умертвить моего главного визиря Джафара ибн Яхью Барма-кида!»

Гаджи Джафару казалось, что это обязательство слышит весь, халифат. Время от времени он, облокотясь на ковер, внимательно всматривался в клочок бумаги, который держал в руке. В сердце-главного визиря постепенно прорастали семена злобы и негодования: «До чего же дожили - обязательства получаем!» Он с ненавистью бросил бумагу на ковер. Рассердился, встал, походил: «Если этот суннитский сукин сын халиф Гарун прознает, что у меня на душе, немедля прикажет накинуть мне на шею петлю... Нет, не покорюсь его религии!» С этими словами Гаджи Джафар взял с коврика для намаза мохур - круглый кусочек священной земли и четки и закинул в угол.

Главный визирь был вне себя: «Если б снова стал ребенком, отправился бы в Азеркешнесб[55], умолил бы жреца повязать меня шерстяным поясом. Я уже не мусульманин, принявший магометанство под угрозой меча! От чистого сердца хочу стать снова огнепоклонником. Уже нож до кости дошел, больше невтерпеж. Лучше умереть мужчиной, чем служить такому кровососу, как Гарун. Должен каждую минуту юлить перед ним, обезьяничать. Почему? Его преступления известны всему миру. А мы, угодничая, подобострастно талдычим о справедливости, щедрости и мудрости Гару-иа, восхваляем его. Ну, кто он такой? Сколько таких коронованных палачей, вроде Гаруна, знал этот мир! Если государь постарел, — то от лести у него убавляется ум. Надо завязать ему глаза и уложить в гроб! Клянусь Ормуздом, впредь я этого поганого даже за собаку считать не буду...»

 

VII

ОБНАЖЕННЫЙ МЕЧ

 

Египетский караван, как и долгожданный

сын, раз в сорок лет появляется. Игид,

если вложишь меч в ножны, не берись за рукоять его.

 

Развесистое тутовое дерево во дворе с красными воротами перед домом, обращенным лицом к востоку. На качелях, привязанных к надежной ветви, раскачивались два мальчика. Оба крепкие, подобно дубкам баззского леса. Оба рослые, смышленные и ловкие. Утренний, пропитанный цветочным ароматом ветер, раздувал садри — длинные белые рубашки, надеваемые в день обряда Верности, и белые пустые торбы через плечо. В непривычном одеянии мальчики выглядели взрослее.

Качели, взлетая, почти касались верхней ветки тута. Ребята, вытянув вперед ноги, выкрикивали «хоп»... «хоп»... «хоп»... и раскачивались все сильнее. Их веселые звонкие голоса сливались с чириканьем неугомонных воробьев, которые поклевывали белые тутовые ягоды, только-только налившиеся соком.

Очаг, разожженный под тутовым деревом с вечера, еще не погас. Ребята раскачивались так, что с очага сдувался пепел и мелкие угольки. Дым, слоями расходящийся по всему двору, постепенно густел. Казалось, ребята летают в разряженном тумане, в котором не было видно даже прибитых к верхней перекладине ворот козлиных рогов, напоминающих скрещенные мечи.

Мальчики были так увлечены качелями, что не обращали внимания на дым. Со стороны могло показаться, что в этом душистом дыме вот-вот вспыхнет зеленое пламя, охватит и двор и дом. Не пощадит и мальчиков, резвящихся на качелях...

Тихонько скрипнули дверные петли. Из дома, рассекая плотный дым, вышла одетая с головы до пят в красное, высокая, стройная, белокурая женщина с мечом в руке. Подол ее платья, как пламя, распадался на язычки. Женщина, потирая слезящиеся от дыма крупные карие глаза, подошла к очагу, бережно прислонила меч к тутовому дереву и сама прислонилась к его мощному стволу.

За эти восемь-девять лет Баруменд очень изменилась. Будто это была не та самая, похожая на розу, Баруменд с младенцем. Куда подевалась юная улыбка пламенных губ? И вправду, все, подобно красоте Сакины[56], преходяще. Природа отобрала ощутимую часть прелестей, подаренных Баруменд. Хотя ума и прибавилось, утрачено было многое. В пышных косах, ниспадающих до щиколоток, были заметны белые бороздки. Но, как и в прежние годы, она привязала к кончикам кос разные украшения. Привлекательность карих глаз, более лучезарных и блестящих, чем солнце, все еще не была утеряна.

А нежные руки Баруменд... Они сейчас больше походили на руки кузнеца. Будто увеличились и окрепли от молота. Эти руки после казни Абдуллы добывали хлеб из камня, огня и воды. Эти руки уберегли соколят-сыновей и меч Абдуллы.

Сыновья так были увлечены, что не видели мать. Баруменд, вытерев слезы, стекающие по безвременным морщинкам на белом лице, любовно смотрела на сыновей. Ласковым и бодрым голосом она окликнула их:

— Бабек, Абдулла, да буду я вашей жертвой, перестаньте качаться, устанете! Сейчас выглянет солнце! Муавия с выпаса прямо в атешгях пойдет, нам надо успеть туда раньше него. Слазьте, идите сюда.

— Гоп!

— Гоп!

Мальчики, проворно соскочили с качелей, подбежали к матери и потянулись к мечу, который Баруменд подняла над собой, держа одной рукой за рукоять, а другой — за кончик ножен. Бабек и Абдулла, подпрыгнув, повисли на мече.

— Мне!

— Нет, мне!

Баруменд никому из них не отдала меч, прикрикнула на сыновей:

— Хватит баловаться! Я дала обет в атешгяхе. Грех падет на нас, если опоздаем на обряд Верности... Встаньте-ка у очага, благословлю вас и пойдем.

Братья, отпустив меч, заспорили друг с другом. Абдулла тянул Бабека за ворот его долгополой рубахи и бубнил:

— Отцовский меч — мой. Мама для тебя купит у дяди Шибла меч получше.

А Бабек, обняв упрямого брата, то укорял его, то уговаривал:

— Слушай, на что тебе меч? Ты еще мал. Когда подрастешь, как я, купим меч и тебе. Отцовский меч переходит к старшему сыну. Я поспорил с Муавией. Оседлав коней завтра ночью в Гранатовой долине, устроим скачки. Его коню далеко до моего. Правда, мама? Такого коня, как мой Гарагашга, нету даже в табуне дяди Салмана.

Баруменд, кивнув, улыбнулась. Радостно ей было думать: «Сын — молот над вражьими головами! Подрастет — за кровь Абдуллы обязательно отомстит!» Мать была довольна, что сыновья спорят из-за меча. Баруменд краешком глаз оглядела окутанные дымом дом и двор: «пока прилично». На балконе виднелась колыбель. В ней она выпестовала сыновей. «Где то время, когда я баюкала их?»

У Бабека был сокол, этот сокол принял царственную осанку в нише на балконе. Кривым клювом выщипывал перья у воробья, которого держал в когтях, разрывая и жадно поедая свою добычу. Чанбар, сидящий у красных ворот, в дыму был похож на волка. В углу двора оседланный Гарагашга — конь Бабека похрустывал зеленой травкой и лениво помахивал хвостом. Кудахтали куры, копошились у изгороди из колючек, искали червей для своих жел-токлювых цыплят. Шелкоперые цыплята баловались, иногда пищали, бросались на матерей. Воробьи, присев у щелей в стенах, кормили своих неоперившихся птенцов кузнечиками.

Абдулла, скривив губы, расплакался. Сколько Бабек ни старался, не мог успокоить брата. Баруменд, чтоб отвлечь сыновей от ссоры за меч, сказала:

— Гляньте, какое прекрасное утро! — Потом погладила их по головам. — Посмотрите, как дым окутал весь двор! Ага!.. Сейчас черные дивы Ахримана задыхаются от дыма. Больше злые духи не смогут подступиться к нашему дому. Проклятый Ахриман удрал, и кто знает, в какой пещере спрятался, подобно Лупоглазому Абу Имрану.

Услышав кличку «Лупоглазый», и Бабек, и Абдулла нахмурились. Широко раскрытые карие глаза блеснули темным пламенем мести. Имя главаря разбойников они много раз слышали от матери, плачущей над окровавленной одеждой отца. Может, потому они так спорили из-за меча. Каждый из них желал отомстить Лупоглазому за отца.

Со дня вхождения солнца в созвездие Близнецов[57] небо над Би-лалабадом редко бывало чистым. Вчера ночью молнии, искромсав черные тучи, раскидали их. А ветер, усилившись к утру, погнал куда-то стаи туч, освободившихся от бремени и ставших легкими, как паучьи трута. Небо походило, на море без кораблей. Взгляд Баруменд был прикован к алеющему горизонту. Она ждала полного восхода солнца. А вот оно и заполыхало на горизонте. Горы окрасились в яркие цвета. Камни, покрытые густой росой, превратились в зеркала. Крупинки солнечного света искрились на высоких кручах Базза. И зеленые леса изменили свой цвет. Текучие воды заиграли, засверкали. Поток солнечных лучей, проходя сквозь ветки тута, падал на очаг. Очаг светился вдвое ярче.

Баруменд, вынув меч из ножен, провела им над головами сыновей. Меч, словно бы впитав свет утреннего солнца и пылающего во дворе очага, превратился в молнию. Баоуменд показалось, что вся Страна Огней озарилась. Женщина, прочитав молитву, как Мобед-Мобедан, приветствовала сначала солнце, затем — очаг. Встав на колени перед очагом, протянула меч к солнцу и истово воскликнула:

— Великий Ормузд, ты повелел, чтобы человек везде и всегда был добрым. И мои сыновья пришли в мир для добрых дел. Молю тебя, великий Ормузд, пребудь всегда с моими детьми!

Баруменд просила у солнца и великого Ормузда остроту мечам и силу рукам своих сыновей. Мать выпрямилась и с обнаженным мечом в руках, не мигая, с упованием глядя на солнце, обошла вокруг сыновей и очага. Потом опять опустилась на колени перед очагом и снова обратилась к солнцу:

— Великий Ормузд, заклинаю тебя, не подпускай к нашему дому злые силы! Пусть нога недоброго человека не ступит на наш порог. После гибели Абдуллы я растила сыновей моих в великих трудах, что называется горячие угли поднимала. Да вонзится нож в дурное око, да ослепнет дурной глаз, чтоб не коснулся нашего дома.

Бабек и Абдулла, глядя на солнце, повторяли вслед за матерью слова молитвы.

А она все просила солнце:

— Великий Ормузд, благослови сына моего Бабека, он сегодня перепояшется поясом—каста[58], станет огнепоклонником. Этот огонь во дворе я разожгла в честь сына. Молю тебя, благослови его, чтобы меч его никогда не притупился. Если мой сын не отомстит за своего отца Абдуллу, я не смогу спокойно уснуть в обители тишины.

Горящие жаждой мести глаза Бабека устремлялись то к матери, то к солнцу, то к очагу. Он скорбно и задумчиво сжимал губы, слушал молитву матери и мысленно с отцовским мечом в руках, разыскав в горах Лупоглазого Абу Имрана, разрубал его: «Убийла, мой отец не останется неотмщенным! Я у табунщиков Салмана прошел выучку. Сумею владеть отцовским мечом».

В душе Бабека бушевала буря. Заалевшее от гнева лицо его было краснее камней, окрашенных хной. Тонкие, сросшиеся брови, изогнувшись, напоминали натянутый лук, ноздри красивого носа подрагивали.

Властный голос Баруменд отвлек Бабека от его дум:

— Сыны мои, во имя священного солнца встаньте на колени пред огнем!

И Бабек, и Абдулла тотчас преклонили колени перед очагом, в котором горели сандаловые щепки, разбрасывая вокруг искры наполняя двор благовонием.

Мать завершила молитву. Но сыновья не забыли об отцовском мече. Опять заспорили. Баруменд не знала, как утихомирить их, Она отдала лучшие годы своей жизни, чтобы поднять на ноги своих сыновей, она взращивала в их сердцах семена любви к мечу. После рождения второго сына, названного именем отца, вдова вынуждена была обменивать свое молоко на хлеб, и на заработки кормилицы-няньки содержать детей.

Когда убили мужа, Абдулла еще не родился. Мать была прислугой в Билалабаде в доме Салмана. Все, что зарабатывала, подобно птице, доставляющей корм своим птенцам, отдавала детям.

Бабек с шести лет стал табунщиком Салмана. Дни и ночи его проходили на коне, на коне он и оперился. Конюхи Салмана научили его владеть мечом, на тамбуре играть.

А Абдулла подрос и стал пасти деревенских ягнят. Забота о хлебе насущном более не угнетала мать. Семья воспряла. За эти восемь-девять лет Баруменд ни разу не было так хорошо. Горда держалась она, радостно ей было.

Между тем, спор возле очага не прекращался:

— Меч — мой!

— Нет, мой!

Со стороны могло показаться, что Бабек и Абдулла кровные враги.

— Дети, перестаньте! — Баруменд со смехом обняла обоих ребят и потрепала их белокурые волосы. — Обоим куплю по мечу.

Потом подумала: «В халифате без глаз можно прожить, а без меча — нет!.. Хорошо, хоть есть на свете такие люди, как Гаджи Джафар, как Джавидан, а то никто беднякам-сиротам и куска хлеба не подал бы».

Радовалась, глядя на сыновей.

— Вижу, в отца пошли. Он, да возрадуется его дух, оружие выше богатства ценил. Даже когда спал, не расставался с мечом. Врагов было много. Отец ваш говорил: «Если меч заржавел, значит, его хозяин мертв! От мужчины — кровью, а от женщины благовониями пахнуть должно». Жаль, отец сейчас не видит вас. Если б дожил, многому бы научил... Да обрадует его дух великий Ор-музд! Сам ушел, меч оставил сыновьям. Если отцовский меч заржавеет, дух отца возропщет.

Долго наставляла Баруменд сыновей. Рассказывала — в который раз! — все, что помнила об их отце.

Мальчики шалили. Гонялись друг за другом вокруг очага, кричали. Матери не хотелось одергивать их. Они росли без отца, и потому она терпела все их шалости. Бабек вдруг вгляделся в рукоять прислоненного к туту меча:

— Мама, что это-за узор?

— Сынок, это не узор, а надпись: «Игид, если вложишь меч в яожны, не берись за рукоять его!»

Баруменд, несколько раз прочитав надпись, поцеловала сыновей в лоб, в глаза и, взяв меч, извлекла из ножен, величественно воздела его к солнцу. Абдулла заметил на лезвии меча небольшие полоски:

— Для чего они?

Баруменд, поглаживая волосы сына, ответила:

— Сынок, твой отец был не просто маслоторговцем, — и, глядя на меч, помолчала, а затем, вздохнув, продолжила: — Этот меч многих спас в Дербенте, Бабек только на свет появился в атешгяхе, а тебя тогда еще и не было... Про Лупоглазого Абу Имрана слышали? Этот разбойник часто досаждал Джавидану. И тогда этот меч много потрудился. Наша деревня Билалабад всегда была горемычной. И прежде враги не давали нам спокойно жить в своем доме. Меч вашего отца не залеживался в ножнах. И каждый раз, отправив на тот свет какого-нибудь негодяя, отец ставил на лезвии меча метку. Этот меч будет передаваться из поколения в поколение, от вас — вашим сыновьям, от сыновей — внукам, и люди узнают, что и потомки Абдуллы не щадили врагов. Было время, когда Абу Имран от страха перед вашим отцом даже близко не подходил к нашей деревне. Джавидан вашему отцу поручил охранять Билалабад от врагов. И он, собрав вокруг себя храбрецов, грудью вставал против черных ветров.

Бабек спросил:

— А как же Лупоглазый одолел отца?

Вопрос Бабека был не беспричинен. Если отец был таким храбрым, то как же убили его? Баруменд ответила:

— Отец ваш был другом и сподвижником Джавидана. Его слово считал законом для себя. Джавидан обосновался в крепости Базз. Он — вождь хуррамитов, смелый человек, это вы знаете... Халиф Гарун очень боится его. Халиф отвалил кучу динаров Лупоглазому, чтоб тот Джавидана убил. А Джавидан послал вашего отца разузнать, где Лупоглазый затаился. На горе Савалан головорезы Лупоглазого подкараулили его. Он в одиночку с семерыми сражался... Троим срубил головы вот этим мечом. А под конец... Одному трудно справиться с целой оравой. Сзади ударили его... Ранили. Увели к Абу Имрану. А потом... язык не поворачивается. Чтоб у врагов руки отсохли!

И Бабек, и Абдулла присмирели. Больше ни о чем не расспрашивали у Баруменд, с трудом сдерживающей слезы.

Сегодня должен был состояться обряд Верности. Плакать и горевать в такой день у огнепоклонников считалось грехом. Баруменд вытерла увлажнившиеся глаза.

Дым во дворе с красными воротами постепенно редел, Бару-менд спрятала меч в колыбель. Зашла в дом и вынесла оттуда жаровню с тлеющими углями.

— Пойдемте, сыночки мои, не то опоздаем.

Мать и сыновья вышли на дорогу, ведущую к атешгяху. Бабек,, шагая, поглядывал то на садри Абдуллы, то на свою садри и радовался. Мать почти не отрывала взгляда от сыновей, будто впервые-видела их: «Ах, был бы Абдулла жив! Как выросли наши сыновья!»

Сколько ребят шло по дороге к атешгяху!.. Из дворов, где горели очаги, все выходили и выходили ребята в белых рубашках, и присоединялись к общему шествию. Все были радостны. Казалось, что нога ни одного халифского грабителя никогда не ступала! на землю этой деревни. Улыбались люди, улыбалась и природа. В караван-сарае ревели с подвешенными к шеям бубенцами верблюды купца Шибла. У родника Новлу толпились девушки. Кровавое поле и Гранатовая долина оглашались ржанием лошадей Салмана. Пастухи развели костер на вершине горы. Солнце украшало небо Билалабада, а его землю — люди. Заливисто щебетали птицы.

Баруменд с сыновьями спешила в атешгях. Изображение полумесяца, высеченное на камнях атешгяха, в свете солнца проступало еще четче. Когда они приблизились к атешгяху, Бабек рванулся-вперед:

— Ну и петух! Ай-да петух! А какая бородка у него!

Ринулся за братом и Абдулла. В клетках во дворе атешгяха горланили большие белые петухи. Их было много. Краснобородые-священные петухи горделиво расхаживали в клетках. Будто хозяевами атешгяха были не жрецы, а они. Бабек, достав из торбьп горсть зерен, бросил петухам:

— Пусть будут острыми ваши клювы! Это моя мама вас угощает. Эй, что же вы разбегаетесь?

Отовсюду сыпались пригоршни зерен, предназначенные петухам.

Абдулла, гладя Чанбара, прибежавшего вслед за ними сюда., разглядывал петухов. Они разжирели, им стало тесно в клетках. Вскоре вокруг клеток собрались ребята в белых рубашках.

Баруменд взяла сыновей за руки, потянула к воротам.

У входа в атешгях стоял белобородый, худой высокий старец — жрец с повязкой, закрывающей рот и нос. Придерживая одной рукой полу длинной красной абы[59], другой безостановочно размахивал гранатовым прутиком. Подойдя к жрецу, Баруменд смиренно произнесла:

— Святой отец, впусти нас в атешгях.

А затем, сняв золотое украшение, прикрепленное к кончику косы, опустила его на ладонь жреца: — Святой отец, передай Мобед-Мобедану, пусть извинит меня, дома ничего другого, достойного атешгяха, не нашлось. Когда Бабек станет учиться в атешгяхе, за все отблагодарю... Мой муж Абдулла в Барде купил это в честь [рождения Бабека, а я дала обет, когда сын вырастет и повяжется поясом — касти, пожертвовать атешгяху.

Жрец, невнятно прошептав молитву, помахал гранатовым прутиком над головой Баруменд и ее сыновей.

— Да примет великий Ормузд ваше приношение. — И открыл георота. — Пожалуйте, проходите. Но, сестра, обряд Верности будет совершаться во дворе.

 

VIII

ОБРЯД ВЕРНОСТИ

 

Нет святыни прекрасней истины.

Индийская пословица

 

Последнее время в Золотом дворце создалось двоевластие. Халиф ше считался с главным визирем, а главный визирь — с халифом. Разногласия особенно обострялись, когда речь заходила об атеш-гяхах. Главный визирь Гаджи Джафар настаивал на их сохранении.

— Если мы тронем их, — говорил он, — хуррамиты опять восстанут, а наше влияние в халифате и без того упало. Число врагов лучше уменьшать, чем увеличивать.

Халиф Гарун раздражался:

— Красный дьявол, да покарает тебя Мекка, которую ты посетил! Может, ты отвернулся от ислама и стал огнепоклонником?! Почему ты печешься не о мечетях, а об атешгяхах?!

Зубейда хатун, отточив дамасский клинок, занесла его над головой главного визиря Гаджи Джафара. И клинком этим был халиф Гарун. Выданная им главному визирю охранная грамота значила еще меньше, чем уверение в существовании загробной жизни.

Абу Имран, узнав о терпимости главного визиря по отношению к атешгяхам возненавидел его. По указу халифа он разрушал все хуррамитские храмы в Миматском округе. Халифские разбойники подвергли билалабадский атешгях такому разорению, что несмотря на все старания хуррамитов завершить восстановление этого священного храма оказалось невозможным. Мастера, приглашенные из Тавриза, работали целыми днями не покладая рук. Хотели, чтоб во время обряда жрецы смогли возжечь огонь в атешгяхе.

Однако это не удалось — оставалось еще много работы... По решению Мобед-Мобедана обряд Верности совершался во дворе. Для этого жрецы с вечера разожгли атешданы — сосуды огня[60], установленные во дворе. Высокий, худой старый хранитель огня, нижняя часть лица которого была закрыта повязкой, с вечера мотыльком кружился возле атешданов, то и дело длинными щипцами помешивал угли. Мириады искр, с треском срываясь с пылающих углей, разлетались, их сносило в сторону собравшихся тут мальчиков в белых рубашках. Дети радостно подпрыгивали, смеялись вытянув руки, пытались на лету поймать искру. Казалось, все они только для того и пришли сюда, чтобы поиграть с огнем. А хранитель священного огня был занят своим делом. Его влажный лоб, отражая блики пламени, словно бы покрылся красным глянцем. Но старик не боялся огня. Красная борода и кончики высовывающихся из-под повязки усов его были опалены. Старик замечал, что мальчики посмеиваются над его опаленными усами. Он и сам улыбнулся, помешивая огонь:

— Дети мои, — предостерег он, — отойдите, не то подпалите одежду.

Один из жрецов привстал на носки:

— Где тамбуристы? Пусть проходят вперед...

Мальчики отодвинулись от сосуда огня. Вперед выступили семь юных тамбуристов в белых рубашках.

Хранитель огня все подбрасывал и подбрасывал в сосуд огня сухие удовые и сандаловые поленья. Старался, чтобы огонь горел равномерно, не ослабевал.

Бабек с Муавией стояли плечом к плечу сразу же за тамбуристами. Если б не красная повязка на голове Муавий, не могла бы отличить молочных братьев одного от другого стоящая поодаль Баруменд. Всех мальчиков, пришедших на обряд Верности, казалось, родила одна мать: все были одного роста, одинакового телосложения. Сходство усиливалось благодаря одинаковой одежде. На всех белели доходящие до колен рубашки. С плеч свисали пустые торбы. Когда мальчики смеялись, на их белых зубах играли блики очага.

Муавия выглядел мрачновато. Вчера, состязаясь в скачке с Бабеком, он упал с коня. И никак не мог забыть это. Ему казалось, что все ровесники думают только об этом и мысленно стыдят его: «Безумец!.. Как смеешь ты выставлять коня против^ Гарагашги? Это же конь Бабека! Ступай, найди себе ровню и с ним состязайся! За Бабеком не угнаться даже конюхам Салмана, а тебе и подавно. В Бишкинском округе нет коня, что мог бы обскакать Гарагашгу. Больше не тягайся с Бабеком! Не то опять проиграешь».

Бабек поглядывал на Муавию, лицо которого кривилось так, как будто он только что надкусил зеленую алычу, а иногда, оборачивался на мать, которая, держа за руку Абдуллу, стояла в тенв кипариса и глазами следила за ними: «Мама, этот твой сын очень упрям! Заладил одно и то же, мой Демир все равно обскачет твоего Гарагашгу. Не обгонит! Никогда!» Муавия словно бы догадался о мыслях Бабека и беспокойно переминался с ноги на ногу. Если б разрешила мать и если бы не обряд Верности, он сию минуту побежал бы и поднялся на коня и, поскакав прямиком в Гранатовую долину, окликнул бы Бабека: «Эгей! Выводи своего коня! Ну-ка, поторопись. На этот раз посмотрим...» Да и Бабек бросился бы седлать своего коня. Но мать пообещала ему перед приходом» сюда: «Сынок, после того, как Мобед-Мобедан повяжет тебя поясом— касти — получишь отцовский меч!»

— Эй... Муавия, что молчишь?

Муавия поднял голову, словно бы очнувшись, и тут же вскипел.

— Клянусь духом пророка Ширвина, если бы мой Демир не споткнулся у гяба[61], твой Гарагашга и до хвоста бы его не дотянул...

Бабек покосился на молочного брата и помахал рукой:

— Ну, вот ты опять... Не расхваливай своего Демира! «Тут не Исфаган, да мерки те же, что и там». Ничего, сегодня после восхода луны, еще раз померяемся, а конюхи дяди Салмана будут свидетелями. Хочешь — выбери из табуна себе коня что порысистей. Боюсь, Демир опять тебя подведет...

От негодования лицо Муавий вспыхнуло, как пламя в атешгяхе.

— Слушай, зачем это мне выбирать другого коня? Мой Демир жив еще!..

Баруменд неотрывно смотрела на детей. Она досадовала, что Бабек с Муавией не ладят. «И что это они? Больше жизни любят друг друга, да как заупрямятся, так и пошло-поехало, а заводила — Бабек».

Несколько дней назад Бабек настоял, чтобы Муавия вышел на состязание с ним. В этой скачке конь Муавий вывихнул себе ногу и он, рухнув, ушибся головой о камень. Потому Баруменд и сердилась на Бабека.

Вдруг ряды собравшихся пришли в движение... Зазвучали тамбуры. Пробежал шепот:

— Мобед-Мобедан идет!

— А ну, пригнись-ка чуток, чтоб и я смог увидеть.

Все привстали на цыпочках, затаив дыхание. Только хранитель огня невозмутимо продолжал заниматься своим делом. Он сгребал потеснее одно к другому разгоревшиеся поленья.

Весь в белом с головы до пят, дородный, чернобородый жрец с повязкой на рту, размахивая гранатовым прутиком, раздвигал им людей словно волшебной палочкой и властно требовал:

— Расступись, Мобед-Мобедан пожаловал!..

Ребята локтями подталкивали друг друга:

— Вон, глянь, идет!

— Какая длинная борода у него!

Мобед-Мобедан в красной абе с повязанным ртом, с золотым посохом в руке, оглядывая ребят, неспешно приближался к атешдану. Вслед за ним шествовали семь жрецов в белых одеяниях. И у этих жрецов в руках были гранатовые прутья. Один из них, неся чашу и кувшин, наполненный хумом — хмельным напитком, шел рядом с Мобед-Мобеданом.

Бабек с безграничным интересом разглядывал своего будущего учителя — святого отца. Его одежда, украшения, черная волосатая родинка на лбу не понравились Бабеку: «Этот долговязый старик— вылитый колдун!» Бабек, гюджал губы, повел плечами и тихонько наступил на ногу Муавии:

— Эй, погляди, видишь бусы этого тощего старика? Ишь, какие длинные, до пояса...

— Тсс! Услышит!

Все взгляды были устремлены на Мобед-Мобедана. Он, несколько раз обойдя вокруг атешдана, воздел свой золотой посох к солнцу и, часто мигая, уставился слезящимися глазами на солнце. Что-то прошептал под повязкой. Треугольная тиара уподобляла его более падишаху, нежели священнослужителю. Изображение солнца на короне, отделанное драгоценными камнями, излучало сияние. Бабек глаз не сводил со святого отца: «Глянь, как этот старик разукрасил бороду! Клянусь духом пророка Ширвина, он — настоящий колдун».

— Муавия, откуда у этого старика столько драгоценностей?

Муавия сердито покосился на него, что-то буркнул. В бороде Мобед-Мобедана искрилась целая россыпь бриллиантов, алмазов и яхонтов. Мобед-Мобедан облачился подобно древнемидийским аристократам. Пришедшие на обряд ребята не отрывали от него взглядов. Многие стояли, разинув рты. Особенно девушки в красных одеждах, стоящие позади мальчиков, не могли скрыть изумления. Как бы там ни было, все-таки главный жрец был стариком, и Бабек раскаивался, что обозвал его колдуном. И то, что девушки, глазея на главного жреца, шушукались, не понравилось ему.

— Замолчите!

Девушки примолкли, будто перепелки, завидев сокола. Воцарилась тишина. Мобед-Мобедан, указывая золотым посохом на солнце, заговорил странным голосом:

— Ахурамазде[62] — слава!

Жрецы тотчас же приготовились повторять его слова и подали знак, чтобы все присоединились к ним.

— Ахурамазде — слава! — разнеслось согласное эхо. Мобед-Мобедан указал золотым посохом на атешдан:

— Священному огню — слава!

И многоголосое эхо отозвалось:

— Слава! Слава!

Мобед-Мобедан еще несколько раз обошел огонь, потом указал золотым посохом на Дом тишины, стоящий на склоне горы:

— Да возрадуется дух пророка Ширвина!

— Да возрадуется! Да возрадуется!

И каждый раз, когда Мобед-Мобедан произносил благословенье или проклятье, ему отзывался дружный хор.

— Да будет тысячекратно проклят аббасидский халиф аль-Мансур, казнивший Абу Муслима!

— Тысячекратно! Тысячекратно!

— Да переселится дух Лупоглазого Абу Имрана в длинноухого осла!

— Да переселится, да переселится!

— Да будет тысячекратно проклят враг огнепоклонников халиф Гарун ар-Рашид!

— Да будет проклят, да будет проклят!
Мобед-Мобедан:

— Да не знает горестей друг огнепоклонников, главный визирь Джафар ибн Яхья Бармакид!

— Да не знает, да не знает!

— Да будет острым меч полководца хуррамитов Джавидана сына Шахрака, да будет жизнь его долгой!

— Да будет острым, да будет долгой!

— Пусть еще громче запоет ваш петух!

— Пусть запоет, пусть запоет!

— Да будут острыми зубы ваших собак!

— Да будут острыми, да будут острыми!

— Пусть достигнут ваши кипарисы небес!

— Пусть достигнут, пусть достигнут небес!

— Да здравствуют хранители огней Азеркешнесба!

— Да здравствуют, да здравствуют!

Пришедшие на обряд читали молитвы, пили хум, постепенно хмелея. Мобед-Мобедан попросил хума у стоящего рядом худого жреца среднего роста. Жрец с выражением готовности налил из кувшина в золотую чашу хум и подал ему:

— Извольте, пусть хум превратит вашу душу в солнечные небеса!

Мобед-Мобедан, приподняв прикрывающую рот и нос повязку, отпил из золотой чаши и громко возгласил:

— Хум, взбудоражь нашу кровь! Жизнь без тебя — ничто. Он сначала поцеловал чашу, потом, подняв над головой, вперил взор в нее:

— О, священный хум, потому пьем тебя, что привносишь в наши тела огонь, сердца превращаются в очаг, а по жилам искры текут. Все огнепоклонники благодарят землю, взрастившую тебя. О, хум, напиток радости, веселья и счастья. Кто отведает тебя, тот станет счаетливейшим человеком. Вина Аликурбани, Кутраббуля и Мугани в сравнении с тобой преснее воды Тигра.

Охмелевший от хума Мобед-Мобедан, улыбаясь, возвратил золотую чашу тому самому жрецу, что подал ее, приподняв длинные полы абы, еще раз прошел с молитвой вокруг огня. Потом обратился к жрецу, что, вскинув седые брови, стоял с кувшином в руке в ожидании приказаний.

— Принести касти! Мои маленькие храбрецы желают стать огнепоклонниками.

Жрец послушно поспешил в атешгях и вынес оттуда охапку шерстяных поясов с махрой. Умолкнувшие было тамбуры вновь загремели. Охмелевшие жрецы, возбужденные музыкой, размахивая гранатовыми прутьями, кружились в середине. Размеренно покачивая плечами, затеяли хоровод. И дети, впервые повязавшие рты, присоединились к ним. Бабек и Муавия танцевали в обнимку. Сколько ни старалась Баруменд не могла разглядеть своих сыновей в толпе. Она подсадила себе на плечи Абдуллу:

— Глянь-ка, сынок, танцуют ли братья?

— Танцуют, мама, танцуют. Ой, старик с бородой в бусинках жзял Бабека за руку, что-то говорит ему.

Мобед-Мобедан, остановив среди танцующих Бабека, расспрашивал его:

— Мальчик, чей ты сын?

— Абдуллы.

— Как звать тебя?

— Бабек.

— Мать здесь?

— Да, здесь.

Мобед-Мобедан, подняв голову, оглядел стоявших поодаль. Заметил Баруменд, улыбнулся. Казалось, святой отец солнце подарил Баруменд. Мобед-Мобедан хорошо знал покойного Абдуллу. И в Дом тишины сам проводил его. Джавидан, Шахраков сын, поручил Мобед-Мобедану навестить Баруменд, проведать ее сыновей. Обряд Верности пришелся очень кстати.

— Мальчик, ты растешь, какова цель твоей жизни?

— Отомстить врагам отца!

— Кто враги твоего отца?

— Лупоглазый Абу Имран и его головорезы.

Мобед-Мобедан коснулся щекой волос Бабека. Он Бабеку первому повязал стан шерстяным поясом. А затем, читая молитву, одного за другим опоясал всех остальных. Когда очередь дошла до Муавии, тот, не дожидаясь вопроса святого отца, выпалил:

— Дедушка, мой враг — халиф Гарун! И моего отца, и мою мать убил он! А я, когда вырасту, убью его!

Понравился Мобед-Мобедану и этот бойкий мальчик. Бережно опустив руку на головную повязку Муавии, прохрипел:

— Сын мой, халиф — враг всех огнепоклонников. Ты в одиночку не сможешь убить его. Мы все вместе должны помочь Джавида-ну, сыну Шахрака. Кто в борьбе за огнепоклонничество попадет в Дом тишины, дух его на том свете поднимется на Бехиштахун[63]. А кто, устрашившись черных дивов Ахримана, предаст свою веру, на том свете попадет в Аджиштахун[64]. Вы должны наполнить свои белые торбы добрыми делами. На том свете Мехрадаван — ангел великого Ормузда взвесит добрые дела как золото, скопившееся в ваших торбах. Кто в жизни сделал больше добрых дел, тот прямиком отправится в Бехиштахун.

Казавшийся поначалу Бабеку колдуном Мобед-Мобедан своими благословениями уже нашел дорогу ко многим сердцам.

Хранитель огня все подбрасывал поленья. Лица мальчиков с завязанными ртами раскраснелись от огня. Звонкие тамбуры возбуждали горячих маленьких огнепоклонников. Танец не прекращался.

Вдруг с Кровавого поля донеслось конское ржание. Со стороны родника Новлу, расположенного на спуске горной дороги с Базза в Билалабад, раздался грохот барабанов. Семь всадников с прикрытыми лицами  беспрерывно  били  в  притороченные к  седлам большие барабаны и, задыхаясь от волнения, объявляли:

— Храбрые огнепоклонники, слушайте  и  знайте, кровожадный Цхалиф уже не дает успокоения даже спящим в домах тишины темам наших предков, братьев и сестер! Мы, огнепоклонники, не можем терпеть это! На золото, отобранное у нас, Зубейда хатун проводит в Мекку воду, хочет прославиться в халифате! А наши собственные села сгорают от безводья! Джавидан, сын Шахрака, во имя великого Ормузда собрал вокруг  себя  хуррамитов  и  поднял восстание! Дух Абу Муслима переселился в Джавидана! Каждый огнепоклонник должен помочь Джавидану!

Голосам глашатаев вторило эхо в стенах атешгяха. Маленькие огнепоклонники растерянно замерли. Жрецы, сполоснув лица, трезвели. Тамбуристы потянулись к мечам. Бабек смотрел на Мобед-Мобедана, стоящего рядом с огнем, обратив лицо к солнцу, и произносящего молитву. Мальчик чувствовал, насколько тот потрясен. Глашатаи не умолкали:

— Во имя великого Ормузда, к оружию! Города Хамадан и Хорасан уже в руках повстанцев! Карадагцы и курды на нашей стороне! И византийский император благоволит к повстанцам! Вооружайтесь и поспешайте в Базз, на помощь Джавидану, сыну Шахрака!

Дети так волновались, что их покачивало от ударов собственных сердец. Каждый думал: «Отомщу врагам!» Маленькие огнепоклонники уже считали себя воинами. Мобед-Мобедан просил небеса оградить мальчиков, стоящих вокруг огня.

— О, великий Ормузд! О, неугасимое Солнце! Дай рукам юных, огнепоклонников силу, а их мечам — остроту! Где ты, пророк Шир-вин, услышь меня!

...Когда солнце склонилось к горе Базз, во дворе атешгяха оставались только старый хранитель огня и пьяный жрец. Хранитель, огня длинными щипцами опять ворошил угли, сгребая угольки, в которые превратились удовые поленья, и наслаждаясь созерцанием язычков пламени. А пьяный жрец, пошатываясь, хлопотал возле клеток и время от времени подсыпал корм священным белым петухам.

Под вечер поднялся ветер и разогнал туман, окутывавший Кровавое поле. Билалабад погрузился в горестное молчанье. Глашатаев не было слышно — они ускакали в соседние села.

 

 

IX

В НОЧНОМ

 

Истинный игид в седле вздремнет да отоспится.

Цокот копыт — колыбельная для игида.

 

И вновь грабители халифа Гаруна ар-Рапгада пуще хазар разоряли Страну Огней, разрушали атешгяхи, капища, вешали на «деревьях смерти» непокорных, хуррамитов. Не так-то легко изгнать отсюда «колосса на глиняных ногах». И вновь каждая пядь этой богатейшей земли, пополнявшей золотом казну главной малейки Зубейды хатун, пропитывалась кровью. Но захватчикам не удавалось подступить к округе Мишкин и предать ее жителей мечу. Отогнав к дальним горам разбойников Лупоглазого Абу Имрана, Джавидан, сын Шахрака, вынудил халифские войска откатиться из-под Базза. В труднодоступных деревнях властвовал Джавидан. И днем и ночью на вершинах гор горели огни.

Не погасал огонь и на высоких горах, окружающих Билалабад. Охраняющие деревню повстанцы играли на тамбуре, пили хум, веселились.

Билалабадцы, как птицы, ночевали в шалашах на сваях. Шалаш семьи Бабека напоминал аистиное гнездо. Зеленые ветви тута покрывали его. Баруменд спала между сыновьями. Рука Бабека а во сне сжимала меч.

Чанбар, оскалив зубы, рычал у красных ворот на воровато прогуливающегося вдоль ограды кота. И внезапно, выпрямившись, стрелой бросился на него. Кот, издав истошный крик, мгновенно очутился на ветке тутового дерева, а оттуда перепрыгнул на чердак.

— Брысь! — спросонья прогнала его Баруменд.

Сокол, сидящий на жерди в нише, захлопав крыльями, нахохлился. Корова Думан невозмутимо продолжала что-то жевать, да время от времени облизывала своего пестрого теленка. Гарагашга лошлепывал себя хвостом по бокам и, фыркая, пощипывал зеленую траву. Почти через равные промежутки времени из загона до-шосилось блеяние коз и козлят.

Ветер, разметав по высокому лбу светлые волосы Бабека, хозяйничал в них. Бабек разговаривал во сне: «На Кровавом поле будем состязаться с Муавией! И коней приведите в ночное!»

В это время у красных ворот двое всадников, придержав коней, спешились. Чанбар, тихонько проскользнув за ворота, выбежал навстречу гостям, завилял хвостом, обрадованно запрыгал вокруг Салмана, норовя лизнуть ему руку. Салман, погладив его, отстранил от себя, а потом потер свой крючковатый нос и мясистые небритые щеки. Конюх, кивнув на чердак шалаша, прошептал:

— Вроде бы не спит. Салман покачал головой:

— Если бы не спал, вышел бы нам навстречу. Бабек смышленый малый. Видно, проспал.

Салман толкнул ворота. Их скрип разбудил Бабека. Он, блаженно потянувшись, протер заспанные глаза и глухо кашлянул:

— Кто там?

— Это мы, Бабек!

Бабек узнал Салмана по голосу и обрадованно сбежал по лестнице во двор. Баруменд тоже проснулась и быстро натянула платье. Сошла и она.

— Ну, сынок, оружие готово? — спросил Салман. — Нам нельзя виешкатъ.

— Ясно, — сказал Бабек и направился к воротам, нашел и приподнял каменную плиту, нырнул в отдающий сыростью погреб.

— Спускайте хурджуны![65]

Конюх Салмана тотчас спустил на веревке большой хурджун в логреб. Бабек наполнил карманы хурджуна мечами, стрелами и шлемами.

— Тяни! — сказал.

Потом стал передавать наверх панцири, луки и щиты.

— Держите.

Вскоре оба коня Салмана были нагружены. А в погребе оставалось еще изрядно.оружия.

— Очень я доволен тобой, сынок, — Салман опустил свою большую руку на плечо Бабека. — Остальное перенесете в Дом упокоения... Как только отсеетесь, придешь — поможешь нашим конюхам. Я — тебе и волов дам.

Оружие надо было доставить в Базз Джавидану, сыну Шахрака. Оружие купил и доставил с Бардинского базара купец Шибл. Самым подходящим местом хранения оказался потайной погреб у ворот Бабека. Бабеку все можно было доверить. Уже «взрослым мужчиной» стал.

Салман с конюхом поспешно удалились. У Бабека сон пропал. Баруменд, приложив ладонь ко лбу сына, нахмурилась:

— Боже мой, — сказала, — у тебя жар. Поднимись в шалаш. А я разбужу Абдуллу, пусть погонит скотину в ночное. А тебя не пущу.

— Мама, клянусь духом пророка Ширвина, я уже выспался. Мне уже не сомкнуть глаз. Все равно скоро начнет светать, пора в ночное. Да я и не болен, все пройдет.

— Сыночек, всего несколько дней как с лихорадкой справился. Сказала ведь, никуда не отпущу тебя. Вылечись, потом. Простынешь — опять сляжешь.

Бабек с того дня, как опоясался в атешгяхе шерстяным каста и стал настоящим огнепоклонником, чувствовал себя истинным игидом и не любил нравоучений. Если что вобьет в голову, трудно было его отговорить. Он отвязал от колышка Гарагашгу. Вскочил на своего жеребца.

— Буди Муавию, пусть поторопится. Баруменд волей-неволей разбудила Муавию:

— Вставай, брат ждет.

Муавия быстро оделся. Бабек приказал ему:

— Выгони за ворота и корову, и коз.

Муавия сделал все, что сказал Бабек, и сел на своего коня — Демира.

Пестрый теленок, почуяв уход матери, рванулся, расшатал колышек и тихо замычал. Проказники-козлята потянулись к нему. Баруменд боялась, что этот шум разбудит Абдуллу. Но тот спал так крепко, что даже гром не разбудил бы его. Бедняга пас ягнят всей деревни. Уставал, и по ночам спал беспробудным сном.

Когда Баруменд поднималась по лестнице, Бабек, держа сокола на плече, взобрался вместе с Муавией на глухую скалу возле родника Новлу, и окликал проспавших друзей:

— Эге-ге-ей! Вставайте, пора в ночное! Садитесь на коней, посостязаемся на Кровавом поле!

Деревенские ребята, разбуженные Бабеком и Муавией, окликали друг друга. Поспешно гнали к роднику Новлу коров, овец и коз. Муавия по дороге завернул во двор Салмана, пригнал и его коров в общее стадо... Мальчики, поторапливая коров, овец и коз, направились на Кровавое поле.

Лесистые горы и поля, на которых там и сям выглядывали камни, спали под звездами. Откуда-то доносился перезвон верблюжьих бубенцов. Чуть ниже, в деревне Билалабад, лаяли собаки. Во дворе атешгяха горел огонь. Белые петухи в клетках атешгяха протяжным криком будили деревню. Пели ночные певцы — сверчки. Изредка подавали голос птицы Иса-Муса. С приближением к Кровавому полю становилось свежее. Густой дух росистого тмина и чабреца обдавал ребят.

Ветер придал диковинное обличье крылатым тучам, залегшим на вершине Базза. Но над Билалабадом небо было ясным. Самые яркие звезды все еще отражались в хрустальной воде родника Новлу. Волнистые струи вытягивали их отражения в дрожащие свечи.

Чанбар обнюхивал дорогу то справа, то слева от стада, иногда приседал и поднимал морду к восходящему месяцу, шлепал отяжелевшим от росы хвостом по земле и. лениво полаивал. Козы то и дело с громким блеяньем, набрасывались на кустарники. А овцы шли и шли, опустив головы и печатая копытцами узоры на тропинке. Коровы и буйволы на ходу пощипывали придорожную зеленую травку.

Кровавое поле из края в край было покрыто цветами. В густой и высокой траве все еще мерцали светлячки. Клевер доходил до пояса. Пройти через росистый луг было невозможно. Аромат тысячелистника сливался с ароматом чабреца. Наступившая весна была щедрой. Даже камни, словно окрашенные хной, казалось, расцвели. Коровы и буйволы, посапывая, паслись. Овцы, утопая в траве, еле виднелись.

Несмотря на прохладу, Чанбар, высунув язык и присев, охранял скот. Бабек подозвал пса, погладил:

— Будь начеку! Волки такие ушлые, что даже разбойники Лупоглазого Абу Имрана им уступают. Мы уходим на скачки. Так что весь скот на тебя остается.

...Чего только ребята не вытворяли на конях. По дороге, поднимающейся к Кровавому полю, было глубокое ущелье. Сорвись кто-нибудь туда, и клочка не отыскалось бы. Когда-то отец Бабека, Абдулла, получив здесь место под баштан, проложил через это ущелье зыбкий мосток. Срубив в лесу большой дуб, 'притащил и перебросил через ущелье. Ребята между собой называли его «мостом Абдуллы». Каждый раз во время ночного Бабек, взобравшись на этот мост, балансировал на нем:

— За мной!. Поглядим, кто с закрытыми глазами пройдет по Мосту!

Бабек, раскинув руки, подобно соколу, сидящему на его плече, перелетал по мосту. А остальные ребята переходили со страхом, Осторожно. Бабек упрекал их:

— Трусы!

Иногда, пробегая по мосту, Бабек падал и кричал:

— На помощь, на помощь!.. Держите меня!..

Когда друзья в тревоге бросались на помощь, Бабек повисал на мосту... Все волновались, но Бабек в мгновение ока, размахнувшись, поднимался на мост. В такие мгновения Муавия готов был лопнуть от злости.

— Клянусь духом пророка Ширвина, скажу матери! Если сорвешься, то и костей твоих не соберем...

У моста Абдуллы друзья осадили коней. Бабек сказал:

— Шутки на мосту надоели. Теперь — только скачки... Муавия, не боишься отстать?

Муавия, собравшись с духом, расхохотался:

— Подлец тот, кто отступит!

Маленькие огнепоклонники, сидя на конях, молча переглядывались. Бабек, нагнувшись, глянул под серебристые копыта своего коня. Вдруг радостно воскликнул:

— Ай джан!

Обычно в ночном Бабек, найдя четырехлепестковый клевер, прицеплял его к груди. И сейчас он заметил у правого переднего копыта коня четырехлепестковый клевер:

— Ай джан, и на этот раз я разбил чары колдовские, — и радостно соскочил с коня. Показал свою находку друзьям. — Мой Гарагашга обгонит всех.

Не каждому выпадало счастье найти четырехлепестковый клевер. Эта трава считалась талисманом. Нашедшему эту траву якобы повезет в жизни. И Бабек верил в это. Как прикрепит к груди четырехлепестковый клевер, побеждает во всех играх.

Кони заскучали. Бабек вскочил на Гарагашгу. Муавия пустил вскачь своего Демира. Бабек, ухватившись за пышную гриву своего коня, пригнулся к его шее, уперся пятками в его бока.

— Гей-эгей! Кто выйдет против меня?!

— Не хвались раньше времени. Не говори «гоп», не перепрыгнув, — откликнулся Муавия. — На этот раз твой Гарагашга не обгонит моего Демира.

В скалах, будто камни дробились. Цокот подков эхом отзывался в них. Мальчики, вскинув мечи, поскакали за Бабеком. Будто бы Джавидан велел им взять неприступную крепость. Демир Муавии, навострив уши, настигал Гарагашгу. Бабек, то и дело оборачиваясь, размахивал мечом и дразнил Муавию:

— Эй, храбрец, что же ты? Твоему Демиру не угнаться за моим Гарагашгой. Ну-ка, попробуй! Муавия горячил своего коня:

— Лети, лети, Демир мой!

Ноздри коней раздувались, с губ текла пена. Ветер развевал гривы коней. Вдруг перед всадниками появилась глубокая расщелина. Бабек, закрыв глаза, дернул коня за гриву:

— Милый мой, прыгай!

Гарагашга расщелину одолел так, что Бабек даже не почувствовал этого. И Демир Муавии перескочил. Остальные кони встали, как вкопенные. И Бабек, и Муавия по другую сторону впадины повернули обратно.

— Эй, не бойтесь, прыгайте, — крикнул Бабек. Муавия подсказал:

— Закройте глаза, — а то голова закружится! Юные всадники, оставшиеся по эту сторону впадины, раззадорились.

— Гоп, вперед!

— Гоп-гоп!

Кони один за другим одолели впадину. Все расхваливали Гарагашгу Бабека:

— Это не конь, а орел!

— Клянусь духом пророка Ширвина, даже в табуне халифского сынка Мотасима нет такого коня!

На радостях Бабек совсем забыл про недомогания. И вновь возглавлял ватагу. За ним скакало более сорока юных всадников.

Жизнь сама готовит людей к великим деяниям. Отчего так кипела кровь в жилах этих подростков, отчего они так летели на конях?

Бабек и его сверстники росли и мужали в этой среде, где были и кони, и скалы, и туманы, и ливни, и молнии. С малых лет Бабек стойко переносил невзгодыг всегда ходил с соколом на плече. Он привык к соколу, не расставался с ним, подростку нравилось, что тот постоянно бил своим кривым клювом его по плечу, клекотал под самым ухом, словно призывая к бдительности.

Бабек, на скаку вытащив из-за пазухи сокола, посадил его себе на плечо. Встречный ветер попытался сдуть птицу, но не смог оторвать ее когтей от рубашки Бабека.

Ровесники знали нрав Бабека. Если он вытащил сокола и посадил на плечо, значит, уверен в своей победе и сладить с ним не удастся. Они раздумали догонять его.

Белые облака на горизонте становились яхонтовыми. Редкие звезды стремительно проносились по небу, гасли и исчезали где-то за горизонтом. И конь Бабека мчался, подобно ветру. Бабек разрумянился. Гарагашга летел стремглав, скакущие сзади сбавили ход. Бабек, проехав лежащую на пути лощину, оглянулся. Никого из всадников не было. Ровесники отстали намного. Даже Демира Муавии не было видно. Бабек осадил коня. «Передохну малость а там и они подоспеют».

Сойдя с коня, он провел рукой по крупу. Гарагашга был весь в мыле. Вдруг конь, навострив уши, задрожал. Услышав свист стрелы, Бабек оглянулся. Стрела вонзилась в грудь коня. Хорошо хоть вошла неглубоко. Бабек сердито вытащил стрелу и отбросил в сторону, приложил платок к ране своего любимца. Он понял, что стреляли издалека. Еще одна стрела вонзилась возле него в землю. Бабек стоял, не испытывая страха. Приглядывался. Наконец на тропинке между скал увидел разбойников. И сразу понял, что это — головорезы Лупоглазого Абу Имрана. И они, хоть и не знали Бабека, все же стреляли в него, но целились не точно — угодили в коня. Это было похоже на бандитов—-при случае они и детей брали на прицел.

Просвистела еще одна стрела, сокол заклекотал на плече Бабека. Стрела задела ему крыло. Бабек подумал: «Люди Абу Имрана куда-то ехали и напоролись на меня».

По телу Бабека пробежали мурашки и он только крикнул:

— Эй!

Сокол на его плече забил крыльями, заклекотал. Бабек повесил меч на луку седла. Огляделся, увидел круглые камни, не раздумывая, стал их метать в разбойников. Камни один за другим взлетали в небо и шлепались оземь вдалеке. Разбойники больше не стреляли, с удивлением глядели: «В таком юнце да такая сила!»

Подходящих камней поблизости больше не осталось. Бабек схватился за окружавшие его молодые деревца и в ярости стал выдирать их с корнями. Наконец, успокоившись, перевел дыхание:

— Собачьи дети!.. Легко пускать стрелы издалека. Если вы мужчины, подойдите поближе!

Голос, а вернее, рык этого могучего юноши разнесся далеко вокруг. Разбойники решили: кто бы он ни был, все же огнепоклонник, зачем же оставлять его в живых?! Убить!..

Однако не успели они двинуться вперед как показались на конях друзья Бабека. Разбойники испугались и убрались восвояси. Ребята подскакали к Бабеку.

— Что случилось?

— Ничего.

— А что это за стрелы?

— Собачьи дети стреляли.

— Какие собачьи дети?

— Щенки Абу Имрана.

— Где они, где?

— Увидели вас — улизнули.

— Садись на коня, догоним их.

— Гарагашга ранен.

— Ладно. Мы поскакали, ты подожди тут!

Юные всадники перевалили через  холм  и вскоре воротились:

— Ушли. А жаль!

Ребята увидели деревца, вырванные с корнями:

— Кто это сделал?

Бабек промолчал. Все поняли и поразились, какая сила в руках Бабека!

— Ладно уж, пошли! Муавия коснулся плеча брата:

— Не горюй, рана коня через день затянется. Мать снадобье приготовит, подмешает в него молоко, у какой-нибудь из кормящих женщин добудет.

Прохладный ветерок не мог остудить горячих, жаждущих мести сердец. Все раскаивались, что прошли в ночное. Ребята, погоняя скот, возвращались в деревню. Муавия не знал, как утешить брата: «А еще говорил, дескать, когда нахожу четырехлепестковый клевер, мне везет!..»

Бабек с соколом на плече шагал, держа за гриву Гарагашгу: «Подлецы!.. Коня ранили!..»

Когда они дошли до родника Новлу, облака на горизонте налились гранатовым цветом...

 

Х

КРОВАВОЕ ПОЛЕ

 

Земля, замешанная на крови, омывается слезами.

Обижать землю — грех, она священна, как мать.

 

С великим трудом, как говорится из камня, добывали свой хлеб билалабадцы. Каждый день петляющими тропинками, поднимающимися к полям, уходили люди в тысячи направлений. Давно увяли бы посевы и сады вокруг села, если бы их не оживляло дыхание крестьян. В Билалабаде говорили, что великий творец создал человека для украшения земли.

Солнце еще не вошло в созвездие Льва[66]. Со стороны Аракса тянуло прохладой. Весенние цветы обдавали друг друга ароматом. Бабек добрался до Кровавого поля раньше матери — хотел до ее прихода привести в порядок, очистить от камней свою полоску. И вот крупные камни он уже удалил с поля и теперь ждал прихода матери. Солнце поднялось высоко, а матери все еще не было. Бабек не находил себе места в ожидании, вообще он стал очень нетерпеливым. Сокрушенно вздыхал: «Эх, был бы отец жив, вместе с ним засеяли бы баштан. Пахота не женское занятие. Бедная мама...

Может, салманов пастух волов потерял. Если б Салман вернулся из Базза, я бы сам пошел к нему и выбрал бы лучших волов».

Велико Кровавое поле. Нет ему ни конца и ни края. Все билал-абадцы, и взрослые и дети, хлопотали здесь. Муавия пахал на ближнем склоне. Очень ему хотелось к Бабеку, но кто же позволит отлучиться батрачонку, когда работа в разгаре.

Бабек, заскучав, достал из переметной сумы и несколько раз невысоко подбросил и поймал большой красный гранат, перекинул его с ладони на ладонь, поиграл им и подумал про себя: «Смотри, какая запасливая у нас мама, этот гранат хранила с осени до весны, чтоб на баштане стало столько же завязей, сколько зерен в гранате. Истинная огнепоклонница. Но где же она?»

Вдруг возле Родника слез показались головы волов. Бабек, привстал на носки, всмотрелся. Мать гнала четырех остророгих волов. Бабек положил гранат в сумку и радостно побежал навстречу матери. Баруменд, увидев сына, приободрилась:

— Скорее, сынок, я с ними совсем измаялась. То и знай разбегаются.

— Ничего, мама, сейчас я утихомирю их, тише коров станут.

Бабек взял у нее хворостину и сам погнал волов. Их, отъевшихся, необъезженных трудно было запрячь в соху. Ни один из них не поддавался. Их шеи, давно не знавшие ярма, покрылись складками жира, а рога торчали острые, как шила. Бабек изловчился, запряг. Но волы тянули в разные стороны, казалось, вот-вот сломают дышло. Осерчав, Бабек надавал тумаков упрямцу. Один из них рухнул на колени. Баруменд вздохнула: «Великий Ормузд, сохрани силу моего сына!»

Наконец волы смирились с ярмом.

Баруменд встала впереди за поводыря, Бабек же взялся за ручки сохи:

— Го!..

Время от времени Баруменд, глядя на солнце, шептала:

— Великий Ормузд! Придай силу рукам моего сына! Пошли урожай нашему баштану...

Волы двигались тяжело. Несколько дней назад Бабек с братьями выбросили отсюда целую кучу вырванных с корнями колючих кустов. Но и оставалось их изрядно, они-то и мешали пахать. Медленно шла работа, но небольшой участок Кровавого поля был все же вспахан. Свежие борозды лоснились под солнцем. Соха Бабека выворачивала из-под земли ржавые шлемы, а порой натыкалась «а ржавые мечи и щиты. Бабек же с головой ушел в работу и ничего не замечал, ему казалось — это камни, или корни кустов. Не останавливал его и могильный смрад, время от времени тошнотворно ударявший в нос. Его вела одна мысль: как можно скорее распахать участок.

На ближней поляне поводыри напевали:

 

У вола звезда бела,

В поле вывел я вола.

Вол один — дела не пляшут,

Два вола — пойдут дела...

Работящему хвала,

А ленивому — хула.

В лоб, где звездочка   белеет,

Бьют упрямого вола...

 

Радости Баруменд не было предела. Она время от времени оборачивалась и любовалась сыном. «Даю новое обещание: принести пожертвование атешгяху. Загадала — если рана Гарагашги заживет скоро, отвезу целый конский вьюк хворосту, передам атешбо-ту... Сыночек мой дорогой, как повязал шерстяной пояс, так прямо во льва превратился. За любое трудное дело берется. Вот и пашет — поглядеть любо-дорого. Будто бы сто лет уже в землеробах ходит...»

Баруменд снова обратилась к солнцу, что пылало у нее над головой, и зашептала: «Великий Ормузд, сохрани и помилуй Бабека для меня!» А потом обернулась к Бабеку:

— Сынок, тьфу-тьфу, не сглазить, ты один сотне сыновей равен! Бабек не любил когда его хвалили.

— Мама, — откликнулся он, — смотри вперед. Там большой куст держи-дерева. Берегись, не оцарапайся.

— Не бойся, вижу.

Баруменд повела волов так, что куст держи-дерева оказался как раз между ними и лемех вонзился в комль. Бабек прижал соху к земле и резко приподнял. Куст был выкорчеван.

Баруменд мечтательно вздохнула:

— Это место навсегда нашим станет. Гляди-ка, сколько еще кустов осталось?

— Мама, эти оставшиеся кусты — доля твоего сыночка Абдуллы... Да, как-то мы этот участок от кустарника очищали, а Абдулла на Кровавом поле овец пас, вдруг козел заблеял. Абдулла глянул — змеи сосут овец... Схватил палку, кинулся на змей. Одна гюрза чуть было не ужалила его.

— А почему мне не сказали?

— Абдулла умолял не говорить. Дескать, если узнаешь, каждый раз будешь изводиться до его возвращения.

Еаруменд только хотела сказать: «Почему же не убили змей?» — но осеклась на полуслове. Змеи у огнепоклонников считаются священными. Убивать их грех.

Пахота продолжалась... Стая черных ворон слетелась на свежие борозды. Вороны рылись в сырой земле, добывая букашек себе на пропитанье. Неподалеку, на Золотой скале, кудахтали куропатки. С межек, заросших тмином, головчаткой и чабрецом, шел приятный запах. Иногда сверху доносился шелест крыльев. Когда тени ягнятников мелькали над волами, те испуганно шарахались в сторону, чуть было не ломали дышло.

Баруменд размечталась. Она то собирала желтые, потрескавшиеся от сладости душистые дыни, то сваливала в кучу крупные спелые арбузы. Отобрав несколько больших продолговатых арбузов, прикрывала их травой, оставляла на семена и говорила: «Бог даст, следующей весной здесь только арбузы посажу. Купец Шибл рассказывал, что в Багдаде есть большой Арбузный базар. Купцы в жестяных коробах свозят туда дыни, арбузы и торгуют с большой выгодой. Может, и мне послать Бабека в караванщики к купцу Шиблу. И он повезет в Багдад дыни-арбузы. Хорошие деньги выручит, построит себе добротный дом. Когда женится, привезет жену в свой дом». Вдруг вол наступил на ногу Баруменд. Она охнула от боли, но тут же взяла себя в руки. Махнув хворостиной над головами волов, обругала их:

— Чтоб вы сдохли!

Иногда волы опускались на колени. Уставали. Бабек, напевая песню пахаря, погонял их. Так увлекся работой, что даже не слышал как поет его молочный брат Муавия, который неподалеку тоже пахал землю. Он иногда останавливал волов, очищал сошник от набившихся в него трав, разбивал ногой комья земли, которые попадались на глаза. Старался, чтобы вспашка была как можно ровней.

— Мама, пройдем и этот ряд до конца, а там распряжем волов, пусть отдохнут малость — бедняги устали.

— Ладно, сынок. Будем живы-здоровы, урожай богатый снимем. Такой земли во всей округе нет.

Хворостина Баруменд вновь свистнула над головами волов. Они так напряглись, что дышло затрещало. Рукоять сохи задрожала под рукой Бабека, лемех зацепился за что-то. Как ни старался, Бабек не смог наклонить соху на бок. Казалось, лемех вонзился в корень гигантского дуба. Бабек, скрипнув зубами, воскликнул:

— Где ты, пророк Ширвин?!

Волы дернулись так, что чуть было не сломали дышло. Не помогло. Бедные животные высунули языки, с губ текла пена. Баруменд взмахнула длинным тонким кизиловым прутом, волы еще раз дернулись изо всей силы. В это время лемех из-под земли выволок большой труп воина в доспехах. Бабека обдало смрадом. Он, как ужаленный, отскочил и крикнул матери:

— Стой!

Баруменд, зажав рот ладонью, глядела на солнце и вновь прг» себя призывала великого Ормузда: «О, господин вселенной, чем провинились мы?! Откуда этот мертвец появился на нашем пути?!»

Баруменд вздохнула, оторвав взгляд от солнца, обернулась к Бабеку:

— Ой, сынок, вот тебе и баштан! — Сколько посеяли — достаточно. Пойдем домой. Ты оседлай коня, да отправляйся в табун. Конюхи Салмана, небось, соскучились по тебе.

Бабек не мог оторвать изумленного взгляда от разрубленного круглого шлема и покореженного щита воина. Стрела, вонзившаяся в грудь воина, все еще оставалась между ребрами. Бабек медленно нагнулся и вытащил стрелу. Сердито бросил ее в борозду. Вспугнутые вороны взлетели, испуганно каркая. Среди костей трупа виднелся меч. Бабек, подняв заржавевший меч, внимательно осмотрел его. По узорам на рукояти понял, что это меч огнепоклонника. Острие в некоторых местах было зазубрено. Бабек поднял меч к солнцу и сказал:

— Великий Ормузд, не допусти, чтоб меч огнепоклонника принял такой вид! Отец мой говорил: «Чей меч заржавел, тот мертв». Великий Ормузд, не допусти, чтоб наши мечи тронула ржа!

Баруменд предалась воспоминаниям. Казалось, дух ее храброго мужа, Абдуллы, говорит с нею. Баруменд виновато опустила голову. Дух мужа упрекал ее: «Бессердечная, совсем еще мал был Бабек, когда отдала ты его в конюхи Салману ибн Микею, я промолчал. Знаю, вам живется туго... И это поле напрасно вспахали. Было б надо, я сам развел бы баштан на Кровавом поле. Помнишь, как я на последние динары купил у Салмана этот участок? А потом не стал распахивать его. Узнал, что на Кровавом поле тысячи храбрецов спят. Грех беспокоить их души! Пусть Бабек возьмет мой меч и отправится воевать! Сейчас моему другу Джавидану, сыну Шахрака, туго приходится!»

Меч мертвого воина все еще был в руке Бабека. Рукоять его — из слоновой кости. На ней, как и на рукоятке отцовского меча, было много насечек: «Глянь, сколько врагов уничтожил этот воин! Отнесу и подарю этот меч брату Абдулле. Он давно требует у меня меч».

Бабеку казалось, что он спит в своем шалаше. И все это видит во сне — как с мечом в руке скачет на Гарагашге по Кровавому полю. Конь то и дело спотыкался о трупы. А иногда картина менялась. На Кровавом поле возникал удивительный баштан. Крупные, полосатые арбузы, желтые, потрескавшиеся, спелые дыни, и маленькие полосатые душистые дыньки — шамама были густо рассыпаны меж зеленых кустов. Когда Бабек нагибался сорвать арбуз или дыню, то внезапно все исчезало. Пальцы вместо арбузов и дынь касались черепов. Эти черепа кричали, обращаясь к Бабеку: «Игид! Отомсти за нас! Да придаст тебе силу пророк Ширвин. Пока вражьи кони своими копытами топчут нашу землю, наши кости ноют под землей, нет нам покоя!..»

Увидев, что Бабек задумался и заволновался, Баруменд тихонько потянула его за руку:

— Сынок, сотней дум не погасить одного долга. Не повезло нам с Кровавым полем. Пойдем домой... Куда же вместе с сохой пропали эти волы?

— К черту волов! Как быть с этим воином? Стронули его с места, душа его обидится на нас.

— Сынок, раз стронули его, второй раз не надо. По нашему обычаю, куда прольется кровь воина, там и его дом упокоения.

— Эгей, Бабек, где ты?! Уведи волов! Соху сломали! Почему отпустил их?..

Это голос Муавии отдавался эхом в Золотой скале. Бабек не слышал его. Будто оглох от дум. Будто внутри у него разожгли костер. Даже Аракс не смог бы залить этот огонь. Бабек и мать понуро брели в сторону Родника слез.

Над останками воина кружились коршуны...

 

XI

ЗВОН НАКОВАЛЬНИ

 

О, Баруменд! Если твой сын Бабек повязался

шерстяным поясом и стал огнепоклонником,

значит, он уже не дитя, а игид!

Ты  смело  можешь  вручить ему  меч отца

его, Абдуллы, и послать в бой!

 

Все жители Бишкина, способные носить оружие, отправились в Базз на помощь Джавидану, сыну Шахрака. Салман собрал своих конюхов на берегу Карасу. Здесь надлежало подковать коней, изготовить мечи. Было выгодно, чтоб все, собравшись вместе, работали сообща. И Бабек, и Муавия были среди пришедших сюда. Бабек гордо восседал на своем Гарагашге, держа в руке отцовский меч. На нем была безрукавка из тигровой шкуры, а на голове — шапка из шкуры леопарда. Кинжал и нож, то и дело позвякивали у него на поясе. Большие, карие, пронзительные глаза беспокойно смотрели по сторонам под тонкими бровями. Ему казалось, что скоро-скоро его пошлют в Базз, в распоряжение Джавидана. Но пока здесь у него было много дел. Муавия спросил у брата:

—Разве нельзя было изготовить мечи в деревне? Разве нельзя было в деревне подковать коней? Бабек разъяснил ему:

— Хоть и далековато от деревни, но здесь лучше. Тут поблизости, в пещере под скалами, потайной склад стали, принадлежавший Джавидану. Чтоб переправить эту сталь в деревню, необходимо время. Да и враги могут пронюхать, что мы переплавляем сталь. Потому мы и собрались здесь. Сталь из тайника доставляется сюда подземным путем. А этого враги никак не могут знать. Понял?

— Понял.

— Да, и еще — отсюда ближе к Баззу.

На берегу Карасу, у Каменного моста, белели шатры. Они росли, как грибы после дождя, все громче раздавался перезвон молотов. От кузнечного грохота закладывало уши. Перезвон молотов, днем и ночью разбрасывающих искры во все стороны, ржанье ло-яладей, окрики сердитых ковалей наполняли гулом островерхие, отдающие янтарным цветом скалы. Холеные жеребцы с клеймом, изображающим пламя, когда их подковывали, вставали на дыбы и тогда жизнь ковалей оказывалась в опасности. Доведенный до крайности, худющий, седобородый старик-коваль был рассержен: он подковал передние ноги одного буйного гнедого, а к задним ногам тот не подпускал, сразу обеими ногами лягался, противился жовалю. Если б не Бабек, этот гнедой поставил бы свое клеймо на лбу старого коваля. Бабек, соскочив со своего Гарагашги, заарканил строптивого гнедого. Муавия бросился на помощь. Вдвоем Фратья утихомирили коня... Бабек, подняв его заднюю ногу, опустил себе на колено:

— Дядя, быстрее вытащи гвоздь, он мучает коня!

Старый коваль опустился на правое колено, весь дрожа, клещами вытащил окровавленный гвоздь, сплюнув, бросил его в деревянную кадку, наполненную водой.

— Этот распроклятый ни минуты спокойно не стоит, чтоб я знал, куда забивать гвоздь. Промахнулся я — гвоздь в мясо угодил. Уже полдень, а у меня маковой росинки во рту не было. Натощак подковываю этого распроклятого, а он лягается.

Бабек, держа за повод измученного гвоздем гнедого, поглаживал его переднюю ногу и приговаривал:

— Эх ты, божье создание, зачем мучаешь старика? Хорошо будет, если камни поранят твои копыта?

Муавия снял аркан с шеи гнедого и начал журить его:

— Ишь, какой!.. Надо было, не подковав, поездить на тебе, тогда оценил бы старика.

Покрытый потом, усталый, измученный старый коваль все еще не успокоился. Ворча, бил кулаком по ляжке коня: «Распроклятый!» Старый коваль, заметив, что Салман вперевалку направляется к кузне, остановился. Бабек, кашлянув, подмигнул брату:

— Клянусь духом пророка Ширвина, если б Салман увидел, что этот старый коваль не так подковал его коня, не поглядел бы «а его седины, оторвал бы ему голову.

— Мне ли не знать Салмана?.. Он коней больше любит, чем своего отца Микея.

Старый коваль, запихнув молоток за пояс, повязанный поверх кожаного передника, ворча, мял седую бороду:

— Сынок, Бабек, если Салман дознается, что я бил коня, не сдобровать мне. Прошу, уведи его поскорее, пусть хозяин не видит, что он хромает, а то живого места на мне не оставит.

Бабек, быстро потянув за повод, увел гнедого от кузни. Конь заметно прихрамывал. Бабек, пустив его у Каменного моста в табун, воротился в кузню. Он подумал: вместо того, чтоб весь день дремать на коне, лучше они с братом Муавией помогут старому ковалю.

Салман поздоровался со всеми, каждого из тех, кто был в кузне, расспросил о житье-бытье, любовно оглядел Бабека — с ног до головы:

— Ну, молодец, — Салман вздернул густые, черные брови. — Раз Гарагашга полностью выздоровел, тебе беды уж не знать.

— Эх... Попал бы мне в руки тот негодяй, что поранил моего Гарагашгу! — Бабек сердито сорвал меховую безрукавку и бросил на пень. Взяв молот, встал к наковальне. — Муавия, нажми-ка на мех!.. Пусть старик передохнет малость...

Салман, скинув длинную белую шубу, тоже' надел кожаный передник, взял молот и встал к наковальне:

— Сынок, Бабек, возьми-ка вон тот кусок стали и брось в горя.

Несмотря на то, что Салман был хозяином табунов, он дни и ночи проводил вместе со своими людьми в горах, в долах. Держался на равных с конюхами и кузнецами. Не знающие Салмана, увидев его, не признали бы в нем хозяина табуна, подумали бы, что перед ними простой конюх. Его черное лицо покрывала жесткая борода. Этот приземистый толстяк играл тяжелым молотом, как мечом. Все тело Салмана, когда он опускал молот на наковальню, сотрясалось, Бабек, будто впервые видя, испытующе разглядывал его. Из светлой родинки, которая виднелась между его сросшихся бровей, торчали белые волосы. Казалось, что- его маленький нос отдельно лепили из теста и приплюснули к мясистому лицу. Салман, стуча молотом, обливался потом, подобно необученному волу, впряженному в повозку. И ковали, глядя на него, работали в полную силу. Джавидан, сын Шахрака, попросил у Салмана пятьсот-оседланных и подкованных коней.

Лицо Бабека пылало, как раскаленная в горне сталь. Он работал не покладая рук.

Возле наковальни сгрудилось несколько кузнецов. Уже по очереди били молотами. Одни из них напоминали сказочных богатырей. Кончики усов, изогнутые подобно клещам, казалось, сжимают подбородки. Все лицо в саже и копоти, волосы беспорядочно рассыпались по плечам. Другие походили на дервишей...

Кузнецы принялись выковывать мечи. Бабек щипцами поворачивал с бока на бок сверкающий в горне старый меч, потом, положив на наковальню, бил по нему молотом. Салман радовался: «Второго такого края нет. Не успеет ребенок глаза раскрыть, подрасти, уже народ его обучает всему. Этот мальчик не был подручным у мастера, а глянь, как ладно справляется с кузнечным делом. Молодец!»

Искры, вырывающиеся из-под молотов, сыпались на лица кузнецов, но никто не обращал на это внимания, все были заняты работой.

Бабек, подняв щипцами собственноручно перекованный меч, прищурился и осмотрел на солнечном свете: «Вот Абдулла обрадуется! Не поверит, что я переделал тот старый меч, что нашел на Кровавом поле!» Бабек опустил меч в кадку с бурой водой, приговаривая:

— Вот так! Чем больше меч выпьет воды, выйдя из печи горна, тем острее будет.

Салман, смахнув толстыми пальцами пот, натекший в складки на лбу, обернулся к Бабеку и кашлянул:

— Это так, сынок! Потом, вода священна, — сказал, — где кончается вода, там кончается и жизнь. Солнце — отец земли, вода — мать! Землеробы говорят: того, что убито водой, солнце не воскресит, а убитое солнцем вода воскресит. Бог воды Анаид — наш бог. Хочу на правом берегу Аракса построить храм в честь Анаид. А, может, и еще один построю в нашей деревне, в Билалабаде.

— Да поможет тебе пророк Ширвин! — раздалось со всех сторон. — Ты построй храм, а мы каждый праздник там будем пить хум и веселиться.

Мутная вода в кадке, куда Бабек опустил раскаленный меч, булькая, испарялась. Вода пахла ржавым железом.

Бабек, склонив голову, трудился над другим мечом и все остальные кузнецы занялись делом. Салман время от времени поторапливал их:

— Ну, родные мои, пошевеливайтесь! До вечера совсем мало остается. Еще двести мечей надо отковать. Сегодня надо порадовать Джавидана.

Тут в кузню ввалился низкорослый, худой конюх с впалыми щеками. Он запыхался и обливался потом. Салман поднял голову. Конюх, переведя дыхание, выпалил:

— Да буду я твоей жертвой! Белого жеребца никто поймать не может. Который день не дается. Всех нас измаял. Обрывает арканы.

Салман прищурился и полушутя-полусерьезно сказал:

— У глупой вороны яйцо протухает. А еще конюхами зоветесь! — и обернулся к Бабеку. — Сынок, ступай, укроти этого коня![67] Пусть они увидят, каких сыновей родят матери.

Бабек проворно надел меховую безрукавку.

— Пусть Муавия поможет мне.

— Идите, но будьте осторожны, конь уж больно буйный. Конюхи насыпали на большие плоские камни, лежащие на берегу реки, соль. Кони с удовольствием облизывали их. Белый конь был насторожен. Увидев аркан в руках Муавии, поджал хвост, отошел от соли и подался под близлежащую скалу. Бабек, пригибаясь, незаметно зашел за скалу. Белый конь следил за Муавией, Бабека он не чуял. Конюхи с интересом наблюдали за Бабеком и рассуждали меж собой:

— Бабек думает — перед ним Гарагашга. Не знает, что еще не родился тот, кто мог бы объездить Белого жеребца.

— Эх, сколько дней всех нас изводит! Никто с ним не справится.

— Глядите-ка, поглядите-ка!.. Безумный сын Абдуллы хочет со скалы прыгнуть на спину жеребцу.

— Ну и ну... Настал его смертный час! Если Баруменд увидела «бы это безумство своего сына, у бедняжки сердце разорвалось бы.

Белый жеребец, испугавшись приближающегося Муавяю, навострил уши и прижался к самому подножью скалы. Только этого и ждал Бабек. Он орлом ринулся со скалы, и, едва коснувшись спины коня, тотчас вцепился ему в густую гриву. Конюхи закричали:

— Держи крепко!

— Не отпускай!

Старый коваль, прислонившись к наковальне, бил себя по коленям и причитал:

— Бабека жалко, жеребец сбросит его на камни. С этим жеребцом даже дочь Джавидана Келдания не может справиться. Кто-то рассудительно заметил:

— Старик, никто не спорит о том, как держится Келдания на коне, а сейчас перед нами Бабек!

Все были изумлены. Белый жеребец поднялся на дыбы и, рванувшись, устремился в сторону Баба чинара,

Все, отложив работу, глядели вслед Бабеку. Салмана охватил страх: «Не дай бог, с парнем что приключится...» Он закричал на конюхов:

— Дурачье, куда ускакал Бабек? Почему не остановили?

— Ты сам ведь послал его.

— Может, я с ума сошел, а с вами что?

— Клянемся огнем, все как во сне получилось. Не успели оглянуться, а он уже сидел на жеребце.

— Клянусь духом пророка Ширвина, если б стали отговаривать, не послушался бы.

Салман погрозил кулаком:

— Если жеребец сбросит его, считайте себя покойниками! Не. отвертитесь. Аида на коней, найти его!

Семь конюхов тут же вскочили на неоседланных коней. Муавия: первым вскочил на своего Демира. Они поскакали в сторону Баба чинара. Салман ворчал себе под нос:

— Конюх во всем должен знать толк. Кони белой масти норовисты, неподатливы. Надо объезжать их в срок... — Салман, глянул: на старого коваля, стоящего рядом с ним, и сердито добавил. — И коваль должен знать, как с каким конем надо обходиться.

Старый коваль слышал Салмана   словно  издалека  и  молчал.

Салман беспокойно расхаживал по Каменному мосту и всматривался в сторону Баба чинара.

Мало кто надеялся увидеть Бабека живым. Вдруг из-за холма, послышался топот. Топот постепенно нарастал, отдаваясь эхом под сводами Каменного моста. Салман, пыхтя, нагнулся и приложил ухо к земле:

— Едет, едет! Узнаю поступь Белого жеребца. — Салман, улыбаясь, поднялся, подкрутил усы и, поднявшись на цыпочки, глянул на дорогу. — Так и есть, Бабек!

На тропинке, ведущей к Каменному мосту, сперва показались уши Белого жеребца, а потом папаха Бабека из шкуры леопарда. Салман от радости подпрыгивал, как ребенок.

Белый жеребец был весь в мыле. От ляжек шел пар. Конюхи» отправившиеся на поиски Бабека, еще не воротились. Белый жеребец, доскакав до Каменного моста, совсем обессилел, еле ноги переставлял. Бабек поровнялся с Салманом и соскочил с коня:

— Вот и Белый жеребец! Я сбил с него спесь.

Салман повел рукой по шее коня. Показалось, что Бабек арканом душил жеребца. Но это было не так. Аркана не было видно. Салман, положив обе руки на плечи Бабека, потряс его:

— Сынок, огнепоклонники и сами подобны огню! Тьфу-тьфу, не сглазить, если так пойдет, самым большим полководцем Джавидана, сына Шахрака, станешь ты.

Бабек ликовал: «Самый большой полководец... А вдруг и вправду?»

Бабек размял колени, потер руку об руку — он так сильно держал коня за гриву, что теперь саднило пальцы.

Салман, проведя рукой по ребрам Белого жеребца, сказал:

— Сынок, ты — умный конюх. Погляди на осанку этого жеребца. Гляди, таких же статей, что и твой Гарагашга! Впредь за ним; ухаживать будешь ты.

Бабек попросил:

— Позволь, я сам подкую его.

— Сынок, ты подковать его не сможешь!

Салман нарочно говорил это, опасаясь за Бабека, думал —• вдруг конь лягнёт, натворит беды.

—Пусть хоть на седьмое небо поднимется, — настаивал Бабек. — А не смогу подковать — тогда другие ковали помогут.

— Ну, и упрямый же! — улыбнулся Салман. — Ладно, поведем в кузню!

Всадники, которые отправлялись на поиски Бабека, воротились. Салман сказал им:

— Вот с кого пример надо брать!

Бабек повел коня. Пока шли в кузню, Салман несколько раз останавливался, размахивая руками, говорил о конях. И, конечно же, не преминул вспомнить, как ездил в Дербент за конями, как там угодил к хазарам в лапы, как верный друг Абдулла спас и его, и купца Шибла... Наконец вновь вернулся к разговору о конях:

— Сынок, запомни, конь — подарок судьбы, к тому же верное животное. У каждого коня свой норов. Немой конь часто сбивается с дороги. Отпустишь поводья — понесет по камням да кочкам... Запомни, глухой конь вислоухим бывает, как щенок. Кривоногий конь, персы их луконогими называют, спотыкается часто. Голубоглазый конь у нас считается злосчастным. Арабы считают, что косоглазый конь приносит счастье... Сынок, хочу сказать, что с сотворения мира кони были крыльями героев, их красой и гордостью. Твой Гарагашга не хуже Буцефала Александра Македонского. Увидит волка — выбивает клыки, врага увидит — отрывает голову. Ты цени своего коня, равного ему нет.

Когда Салман похвалил Гарагашгу, Бабек не удержался:

— Мы недавно скачки устроили, ни один конь не мог догнать Гарагашгу. Он несколько раз обгонял Демира Муавии. Но и этот Белый жеребец тоже скакун знатный! Очень на коня Лупоглазого смахивает.

— Так конь Лупоглазого тоже из моего табуна. Разбойники его заарканили на Кровавом поле и увели...

Кузня гудела, молоты вздымались и опускались. Муавия, держа Белого жеребца под уздцы, ласкал его. Жеребец стал покладистее, не брыкался. Бабек, опустившись на колено, подравнял копыта коня. Старый коваль пристально следил за его работой: «Как хорошо подравнивает! В молодости и мои руки были искусны».

И Салман с удовольствием наблюдал за тем, как Бабек подковывает коня. Казалось, что Бабек — прирожденный коваль. Выровняв копыта коня, выбрал подковы. Салман сказал:

— Сынок Бабек, когда будешь забивать гвозди, будь поосторожней, вдруг гвоздь не туда попадет.

— Не сомневайся.

Бабек, как заправский коваль, держал гвозди во рту. Брал их по одному, вставлял в отверстия подковы и забивал молотком.

— Ну как, не беспокоит?

Новенькие подковы Белого жеребца блестели. Вбитые в них гвозди бусинками выстроились на расчищенных, красивых и крепких, как сталь, копытах коня. Старый коваль воскликнул:

— Ну, что скажешь, ювелир да и только.

— Да, да!., поддержал его кто-то. — О таких вот и сказано — поздно пришел, да скоро научился. Потому в глазах Салмана другого, равного Бабеку нет.

— Да, если так пойдет, то сын маслоторговца Абдуллы у всех отобьет хлеб...

Старый коваль, обросший густыми волосами, от зависти разинул рот и только теперь обнаружилось, что во рту у него нет ни единого зуба. Салман, прищурив маленькие мясистые глаза, усмехнулся в усы. Бабек, подковав коня, положил молоток рядом с наковальней, взял жеребца под узду.

— Вот и Белый жеребец, ну, как подковал? Салман искренне пожалел:

— Назначил бы тебя главным конюхом, сынок, да табуна-то не остается, сегодня должен весь Джавидану отправить.

— Ничего, лишь бы врагов побить, а кони чтобы их пасти, всегда найдутся.

Белый жеребец охотно нагнул шею, заржал и начал рыть землю копытами, обнюхивая кобылу, стоящую возле кадки. Бабек, тотчас ухватившись за гриву жеребца, прыгнул ему на спину. Белый жеребец еще раз страстно заржал и опустил копыта на бедра кобылы, которую подковал старый кузнец... Тот едва выбрался из-под конских копыт. Тут недолго было оказаться ненароком растоптанным. Все смешалось. Даже сам Салман не знал, что делать. Дэабек крепко держался за гриву жеребца, но тот не убирал передних копыт с бедер кобылы.

— Чтоб ты сдох!

— Он бесстыжей самого халифа Гаруна!

— Ну, наследник Амин уже обогнал в этом деле своего папашу. В Золотом дворце дезушек не осталось.

— Ну что за бесстыжая тварь!

— Так на то и жеребец.

Салман поглядел на жеребца, затем — на кобылу, помотал головой. Бабек ра$а два шлепнул жеребца по шее. Он только теперь отвалился от кобылы. Салман велел конюхам:

— Тот, кто передаст этого жеребца Джавидану, пусть скажет, «что это подарок ему от сына его друга Абдуллы — Бабека. Бабек зарделся от радости.

— Тогда разреши Белого жеребца   я  сам   отведу   Джазидану.

— Нет, есть неотложное задание Джавидана. Тебя в другое место пошлю. С вечера хорошенько покорми Гарагашгу!

— Слушаюсь!

Бабек шлепнул Белого жеребца по крупу:

— Шевелись! Гляну, как побежишь ты подкованный.

Жеребец помчался в сторону Каменного моста. Салман, глядя вслед Бабеку, радовался: «Огнепоклонники всадниками рождаются!»

А походная кузня гудела, не переставая...

 

XII

ГРОЗОВАЯ НОЧЬ

 

В засаде не дремлют.

Пословица

 

Этот год не походил на минувший... Весна, обычно вселяющая надежды, на этот раз почему-то несла огнепоклонникам бедствия, С одной стороны, несметная конница халифа Гаруна обрушилась на Азербайджан, с другой стороны — частые грозы и с каждым днем усиливающиеся ливни прибавляли забот хуррамитам. Каждый по-своему объяснял причины такого необычного разгула стихии. Астрологи Золотого дворца, заглянув в Книгу шахов, пытались доказать, что невидимый аллах разгневался на нечестивых хуррамитов, разрушающих его священные дома — мечети, и потому этот год сделал Годом пса. Кровопролитье будет непрестанным, мусульмане и хуррамиты будут бешено истреблять друг друга.

Жрецы огнепоклонников утверждали прямо противоположное, Они показывали всем Авесту и объявляли повсюду, что бедствие это ниспослано людям Ахриманом. Жрецы в храмах не спали ночи напролет, вновь и вновь перелистывали древние священные книги, гадали по звездам... Обращенные в мусульманство под угрозой меча[68], ссылаясь на Мобедана, распространяли день ото дня все более странные слухи. В конце концов огнепоклонники остановились на таком истолковании: Джавидан сообщил властелину небес Ор-музду о том, что полководец халифа Гаруна — Абдулла[69] — собирается напасть на Базз. Услышав это, великий Ормузд разгневался. Сперва хотел сорвать все небесные камни и обрушить их на Золотой дворец халифа Гаруна, сровнять с землей его обиталище, Но потом великий Ормузд переменил свое решение, подумал: во-дворце обитают уважаемые, подобно Гаджи Джафару люди, такие мудрецы, как аль-Кинди, такие златоусты, как аль-Джахиз, такие стихотворцы, как Абу Нуввас и такие врачеватели, как Джебра-иль. Их не только нельзя забрасывать небесными камнями и уничтожать, а ради будущего надо уберечь от различных дворцовых свар, от кривого меча заплечных дел мастера Масрура. Великий Ормузд спускается с неба, чтоб увидеться и обстоятельно посоветоваться с женой — богиней земли Армати. Оказалось, что Ахриман проведал об этом. Как только Ормузд спустился на землю, Ахриман не упустил случая. Зная, что небо осталось временно без присмотра, тайком проткнул копьем жилу неба... Потому и не прекращаются грозы, потому все и объято водой...

Жизнелюбы-огнепоклонники, несмотря на то, что им приходилось туго, не изменяли своим обычаям: опять собирались в храмах, пили хум, играли на тамбурах, плясали вокруг очага. И дружно проклинали Ахримана. Жрецы твердили, что напасть долго не продлится, ибо великий Ормузд уже вознесся в свои владения и сейчас вместе со своим сыном — богом огня Атаром зашивает жилу неба. Вскорости и ливень, и град прекратятся, и вечное солнце своим теплом согреет мир. Жрецы утверждали, что пророк Ширвин вновь воскреснет и возвратит Золотой век. Люди станут жить счастливо, не зная горя-печали. Одним словом, на земле воцарится рай. И для всех начнется беззаботная жизнь, как во времена первого правителя земли — Юмы[70]...

Каждый утверждал свое, а природа поступала по-своему. Днем и ночью селевые потоки размывали берега Карасу. Шатры походной кузни, оставшиеся нетронутыми с зимы, .были разрушены бурей. Молоты умолкли. Как только начинался ливень, Карасу выходила из берегов и с ревом обрушивалась на Каменный мост, переливаясь через него. Здесь больше не раздавалось ни голосов ковалей, ни ржанья сытых жеребцов. Конюхи по приказу Салмана увели боевых коней под седлами в Базз. А сам Салман, выполняя приказ Джавидана, сына Шахрака, должен был пока оставаться здесь и в заранее выбранных местах заложить оружейные склады. Коннице Джавидана не хватало оружия. Разбойники халифа совсем распоясались. Лупоглазый Абу Имран при пособничестве халифского полководца Абдуллы ограбил караван купца Шибла, который вез оружие из Барды. И золото, посланное Мобед-Мобеданом из билалабадского храма в Базз, угодило в лапы Лупоглазого. Джавидан негодовал. Не спалось по ночам и Салману. Нескольких самых верных и храбрых конюхов он держал при себе. Бабек и Муавия давно уже охраняли склад оружия, устроенный между шатрами, разрушенными Фурей. Непрекращающийся ливень изрядно утомил и их...

В одну из грозовых ночей Салман отправил Бабека вместе с семью игидами в Билалабад. Когда они доехали до Кровавого поля, уже наступила полночь. Бабек внимательно осматривал то место, которое они с матерью когда-то засевали. Все было окутано тьмой. Почему-то Бабеку померещились кости воина, извлеченного из-под земли лемехом. Казалось, вновь с пашни доносились голоса. Это черепа взывали к Бабеку: «О игид, отомсти за нас врагу!..»

Доехав до Родника слез, он придержал коня и невольно прислушался. Бабеку почудилось, что разбойники Лупоглазого Абу Имрана опять могут внезапно нагрянуть и ранить его коня. Но во тьме ничего не видно было и, кроме шума дождя, ничего не слышалось. Последнее время часто снилась ему мать. Бабек представил себе, что мать ждет его дома, а младший брат Абдулла спит, положив голову на правую руку матери. Сидящий в нише сокол время от времени клекочет... Бабеку казалось, что он вывел корову Думан и вместе с соседскими ребятами гонит деревенское стадо на Кровавое поле. Ровесники едут верхом...

Кони то и дело спотыкались, фыркали. Все были настороже. Опасность подстерегала на каждом шагу. Но Бабек ничего не страшился. Смело держался на Гарагашге. Конь хорошо знал дорогу, ведущую к Дому упокоения.

Бабек вел всадников к Дому упокоения кратчайшей и тайной дорогой. При малейшем подозрительном шорохе они останавливали коней и обнажали мечи. И снова вой ветра, снова шум дождя... Казалось, в эту темную, дождливую ночь до Бабека доносится голос Баруменд: «Будь осторожнее, сынок, враг не дремлет! Кто когда-то поднял меч на твоего отца, тот может и на тебя напасть!»

Огонь горел только в атешгяхе. А огни Билалабада уже погасли. В деревне время от времени раздавалось мычанье коров, лай собак и кукареканье петухов. Иногда вспыхивала молния, подобно обнаженному мечу, освещая путь к Дому упокоения.

Бабеку хотелось отправиться в деревню, повидать мать и брата. Но на это не было времени. Опять громыхало небо, сверкали молнии и вода все более буйствовала, сшибая друг с другом крупные и мелкие камни и со скрежетом волокла их в сторону Гранатового ущелья.

Наконец всадники достигли Дома упокоения. Вдруг кони насторожились. Игиды потянулись к мечам, а Бабек уже выхватил свой меч:

— Пусть подходит, кто хочет!..

Опять сверкнула молния. Земля задрожала, как дитя в лихорадке. Все кругом на миг осветилось. Длиннохвостая лиса спрыгнула с ограды Дома упокоения и убежала. А за нею — два шакала. Всполошились хищные птицы, ночующие здесь.

Бабек то и дело снимал и стряхивал папаху. Дождь промочил до нитки и его, и его товарищей. Бабек соскочил с коня и сказал брату:

— Муавия, ты посторожи коней, а мы начнем перетаскивать оружие из Дома упокоения. На рассвете нас не должно здесь быть.

Когда Бабек входил в Дом упокоения, на небе опять сшиблись черные тучи и огненная полоса на миг превратила ночную тьму в светлый день. Обычно по телу Бабека, когда он на омытых слезами неба камнях видел трупы, проходила дрожь. В свое время друзья, отбив у врагов, принесли сюда тело его отца, уложили на большие гладкие камни. Бабек словно бы услышал его голос: «Сынок Бабек, это ты пришел? Спасибо, что в жилах твоих бурлит доблестная любовь к родному краю».

Трупный запах был невыносим. Бабек зажал нос и, обернувшись, сказал товарищам:

— Идите сюда! Не надо бояться. Каждому из нас однажды предстоит остаться здесь. Это — вечный дом человека.

Бабек принялся за дело бойко и сноровисто. Из больших кувшинов, в которых Салман спрятал оружие, он доставал мечи, копья, луки, стрелы, укладывал их в хурджуны и перетаскивал к воротам Дома упокоения. Муавия вместе с товарищами наполнял хурджунами теры[71] — переметные сумы, притороченные к лошадям. Бабек то и дело торопил их:

— Живее, живее!

Все оружие было выгружено. Можно было отправляться, но дождь все шел, и теры, наполнившись водой, отяжелели. Как быть? Бабек достал висящий у него на поясе нож и в нескольких местах продырявил тер, притороченный к седлу Гарагашги. Из тера хлынула вода.

— Скорее, — сказал Бабек товарищам, — и вы продырявьте свои теры! Надо спешить! Не мешкайте! Глядите, какой дальний путь еще надо преодолеть!

Пошли в ход ножи. Вода, налившаяся в теры, с журчаньем выливалась на землю. Поклажа лошадей намного полегчала. Игиды взобрались в седла. Тронув коней, удалялись от Дома упокоения.

Только добрались они до Гранатового ущелья, как в горах вокруг Кровавого поля опять засверкали молнии. Небо с грохотом разверзлось и вспыхнуло. Крупные капли дождя заледенели, посыпал сначала редкий, а затем густой град. Промокшие всадники растерялись. Каждый искал, куда бы хоть голову спрятать.

Ущелья, дороги, тропинки покрылись слоем градин. Кони, фыркая, еле передвигались по скопившимся на дороге ледяным шарам. В углублениях град доходил коням до бабок. Бабек повернул Га-рагашгу к утесу Папахлы, окруженному гранатовыми деревьями:

— Сюда! Град сюда не попадает! — крикнул спутникам. Игиды съехались под скалу. Градины, сыплющиеся на утес, подпрыгивали подобно жареным зернам кукурузы; будто бы на барабане дробь выбивали.

— Никого не побило, не помяло?

— У меня на голове шишка, с яйцо величиной.

— У меня рука ноет.

— А у меня лицо. Бабек рассердился:

— Ведь никто из нас не умер!.. Чего причитаете?

— Не причитаем, просто говорим.

— Не распускайте нюни! А то, глядишь, и в плач ударитесь. Лупоглазый еще не сдох, и не спит, а уши, как говорится, есть и у земли. Прекратите болтовню, не шумите. Достаньте-ка  арканы и держите наготове!

Все рты разом как на замок закрылись. При вспышке каждой молнии Бабек тревожно всматривался в дорогу, ведущую сюда из Дома упокоения. Неприятель мог появиться каждое мгновенье, Бабек был спокоен и уверен. Встречи с врагом не боялся, но град выводил его из терпения. Камни, принесенные потоками воды, забили ближнюю балку. Вода, поднявшись, хлынула к скале, под которой укрылись игиды.

И уйти было невозможно, градины сыпались уже величиной с орех. Если б великий Ормузд явился Бабеку, он в сердцах спросил бы: «Где же твоя мощь, к чему нам этот град!»

Гранатовые кусты, окружавшие утес Папахлы, напомнили ему один из рассказов матери: «Я тогда молоденькой девушкой была. В Гранатовом ущелье скала такая есть. Абдулла мечом отбил меня у чиновников халифа Гаруна. Я тогда на радостях оторвала клочок от красного шелкового платка и привязала к ветке священного гранатового дерева[72] у той скалы и дала обет великому Ормузду, если ему угодно, выйду за Абдуллу...»

Бабек подумал: «Может, это — та самая скала, а это — те самые гранатовые деревья? Поднял голову, оглядел гранатовые деревья. С веток свисали разноцветные тряпицы. «О, пророк Ширвин и священные гранатовые деревья, помогите!»

А град все сыпал. Гранатовое ущелье громыхало. Будто Ахриман и великий Ормузд встретились здесь и решили покончить друг с другом. Сколько же продлится этот дикий разгул природы?! Сель разливался все шире. Вода уже доходила коням до бабок. Бабек мысленно осыпал проклятьями Лупоглазого Абу Имрана, халифа Гаруна и призывал на помощь Баруменд: «Где ты, мама? Беда нависла над нашими головами, помолись за наше спасение!»

Каждый крепко держал под уздцы своего коня. Селевые потоки теснили коней и их хозяев. Нагруженные кони переступали с ноги на ногу, старались укрыть головы в ветках гранатовых кустов» свисающих с утеса.

Молнии на вершине Хаштадсара[73] вспыхивали все реже. Град редел, уровень воды убывал. Кто-то вздохнул:

— Помоги нам, пророк Ширвин!

Бабека словно кто-то предостерег. Он оглянулся. Вдруг неподалеку раздалось конское ржанье. Бабек напрягся, прислонив ладонь к уху, вслушался в ржание, еле пробивающееся сквозь шум селя. «Может, почудилось?! Может, это дух отца, превратившись в коня, разыскивает меня? Нет. Это ржание живого коня, это не дух!»

Бабек соскочил с коня, сложил камни так, чтобы отвести убывающий поток воды, нагнулся, приложил ухо к мокрой земле. Казалось, войско халифа Гаруна затеяло битву под землей. Явственно доносился топот конских копыт. Бабек взметнулся в седло, приготовив аркан, скомандовал товарищам:

— За мной! Лупоглазый Абу Имран напал на наш след! Муавия ляпнул:

— Сказано, игид от врага не бегает. Бабек наставительно заметил:

— И еще сказано: «У осторожного игида мать не заплачет!» Мы оружие везем. Оружие надо доставить обязательно. Поэтому ввязываться в драку не стоит. Что скажете?

— Поехали!

— Поехали!

Бабек пришпорил коня:

— Поживее!

Муавия окликнул брата:

— Бабек! Впереди — запруда, вода высоко стоит. Вдруг увязнем?

— Поменьше болтай, братец, другого пути у нас нет, — рассердился Бабек. — Нас ждут. Оружие надо доставить во что бы то ни стало.

Единственный выход заключался в беспрекословном выполнении приказа. Цоканье подков лошадей погони становилось все ближе и ближе. Вскоре Лупоглазый Абу Имран с несколькими разбойниками подоспел в Гранатовую долину. Какой-то предатель донес, что билалабадские игиды будут вывозить оружие из Дома упокоения. Всадники Абу Имрана кинулись туда, но опоздали. И вот теперь они, напав на след, примчались в Гранатовую долину.

Главарь разбойников глядел в четыре глаза и сквернословил во всю глотку:

— Куда же удрало это отродье гяуров?! Только что, когда сверкнула молния, я видел их под этой скалой.

— Этот Бабек быстрее молнии, — отозвался кто-то из разбойников. — Куда же он подался? Скорее всего уже пересек Гранатовую долину.

— Нет! Куда он может двинуться в таком селе? Наверно, в гранатнике спрятались. Ищите! — Абу Имран вытащил меч из ножен. — Клянусь этим мечом, если щенок Абдуллы попадется мне в руки, я посажу его на железную цепь и до скончанья дней продержу в пещере! Этот щенок плохо знает меня! Его проклятый отец тоже таким гордецом был.

Сверкнула молния и разбойники разом заорали:

— Вон, всадники спустились с холма!

— Что ты мелешь, слепой что ли?! Когда они успели перевалить через холм?

Один из разбойников настаивал:

— Клянусь аллахом, при свете молнии своими глазами увидел.

— Эй, нечестивцы, куда бы вы ни убежали, все равно от меня вам не уйти! — гаркнул, главарь разбойников и тронул коня. — За мной!

Разбойники Лупоглазого ринулись вперед. Однако не тут-то было. Кони огнепоклонников уже преодолели разлив, образовавшийся у запруды. Достигнув разлива, Лупоглазый принялся хлестать, своего коня, но тот, боясь воды, заартачился и, заржав, повернул вспять. Главарь разбойников, помахав мечом, издали пригрозил огнепоклонникам:

— Эгей!.. Куда чешете, собачьи дети?! Где бы ни были, все равно словлю вас в свои тенета. Напрасно стараетесь!

Бабек, крепко держась за повод Гарагашги, пригнулся к его гриве. Каждый из его товарищей, изловчившись в седле, выпустил по одной стреле. Среди разбойников Абу Имрана поднялся переполох. Бабек с друзьями пришпорили коней. Град, как назло, вновь усилился. Бабек направил своего коня в другой селевой поток. Вода доходила коню до груди.

— Не бойтесь! — сказал Бабек и пустил коня по течению.

— Братец, сель унесет нас! — сказал Муавия.

— Не бойся, Муавия. Езжайте за мной!

Бабек не знал страха. И товарищи были ему под стать. Почти плыли, охваченные селем. Сзади раздавалась ругань Абу Имрана: «Ишь, какие смелые, щенята! Даже селя не боятся! Эй, от меня не уйдете!» Голос Лупоглазого был устрашающим. Бабек сказал:

— Не с каждым лающим псом надо связываться!

Сель все бушевал, с грохотом унося глыбы камней, размывая края ложбины. В этой округе еще не случалось подобного селя.

Пока огнепоклонники серьезного урона не понесли. Их кони были крепкими. Двигались...

Досадуя на то, что не удалось настигнуть Бабека, Лупоглазый от злости не находил себе места:

— Говорят, во время обряда Верности сын Абдуллы Бабек повязался шерстяным поясом и стал огнепоклонником. У них одно на-уме: вступить в отряд Джавидана. Слышал, мне хочет отомстить за отца! Не соображает, что несмотря на то, что я сладок подобно-бахрейнскому финику[74], да не так-то легко переварить меня! Я не вмещусь в его крошечную сеть.

Разбойники в один голос поддакнули:

— Конечно!..

Отряд Бабека двигался, борясь с селем. При малейшей неосторожности их могло снести, в Аракс. Игиды привязались один к другому арканами, чтобы сель не одолел их. Гнали коней вниз по течению. Они понукали коней и высматривали удобное место, чтобьв выбраться из лощины. Бабек, пришпорив Гарагашгу, ухватился за пригнувшуюся гранатовую ветку... Конь поднялся на задние ноги и, рванувшись изо всей силы, выпрыгнул на берег. Вслед за Бабеком таким же образом выбрался на берег Муавия. Уже семеро вырвались из селя, но один всадник угодил в водоворот.

— Помогите; помогите!

Бабек быстро кинул ему аркан. Всадник крепко ухватился за конец веревки.

—Тяни, Бабек!

Бабек уперся ногой в подножье гранатового дерева и что было сил тянул аркан:

— Держись! Не бойся.

И спас парня. Его конь ушибся о подводный камень и прихрамывал. Папаху парня, сшитую из волчьего меха, унесло селем, одежду разодрало ветками деревьев, кружащихся в водовороте.

Спасенный парень стоял, опустив голову.

— Конь подвел меня.

— Ничего. Ты же не виноват!

В такую грозовую ненастную ночь избегнуть смертоносных мечей Абу Имрановского сброда, преодолеть гибельные селевые потоки само по себе означало совершить подвиг.

При свете молнии на том берегу виднелись разбойники Абу Имрана. Они, нахлобучив на головы башлыки, ждали, когда прекрй-тится град и убудет сель. Лупоглазый, размахивая мечом, опять разорялся, стращая Бабека и осыпая его бранью.

...Ненастная, грозовая ночь постепенно отступала. Перед самым рассветом вдруг прекратился град. Холодный ветер дул с Аракса, разгоняя тучи, уносил их в сторону горы Базз. Мрачный лик небаг постепенно светлел... Впереди виднелся Б,-.ба чинар. Игиды поспешали туда.

 

XIII

ПЕРВЫЙ ПОДВИГ БАБЕКА

 

Лучший советник игида—его меч.

Пословица

 

У Баба чинара Бабека и его друзей подстерегала смерть в любую минуту. Враг преследовал их. Но у молодых огнепоклонников не оставалось сил уходить от погони. Они были вконец изнурены. С их одежды стекала вода, кони — в мыле. А подхлестывать коней, чудом спасшихся от селя, совесть не позволяла. К тому же здесь надлежало задержаться: Бабеку и его друзьям было ведено оружие, взятое в Доме упокоения, запрятать у Баба чинара.

Светало. Постепенно прояснялись очертания развороченных селем страшных оврагов, иссеченных молниями гор и скалистых склонов. Солнце поднималось, освещая вершину Базза. Большие, продырявленные градом листья Баба чинара золотились в лучах солнца. Ветер, раскачивая ветки, как опахала, обрызгивал всадников каплями дождя, оставшимися на листьях. Из аистиных гнезд на верхушке чинара все еще капала вода.

Много веков прожил этот чинар. Дупло его всегда удивляло путников, проходивших здесь. Нижние ветви чинара, облаком расстилаясь над землей, образовывали широкий тенистый круг. Говорили, что древний Баба чинар видел Александра Македонского на престоле, а иранского шаха Дария — в колыбели. Этот чинар, живой свидетель прошлого, в морозные зимние дни становился настоящим спасением для путников, в летний зной в его тени отдыхали торговцы, караванщики, гонцы. Многих раненых воинов укрыл этот чинар в своем дупле, многих спас от смерти.

Пчелы, поселившиеся в дупле Баба чинара, спозаранку хлопотала под ветками. Щебетание птиц, ночующих на верхних ветках, сливалось с жужжаньем пчел. Бабек внимательно прислушался, но кроме голосов птиц, жужжания пчел и журчанья ручья, протекающего у подножья чинара, ничего не уловил. Однако, предосторож-шости ради, выслал двух вооруженных ребят в дозор, наказав им быть повнимательнее и в случае чего подать ему знак. Остальные, остановив коней у Чинара, молча ждали распоряжений Бабека. Он же, обвязываясь арканом, объяснил товарищам:

— Я взберусь на чинар, спущу оттуда аркан, а вы хурджуны с оружием цепляйте к аркану. Я подтяну и спрячу оружие в аисти-ашх гнездах. Ну, живо.

Один из ребят засомневался:

— А выдержат ли гнезда? Все же тяжесть изрядная.

— Эти гнезда не развалятся. Если даже камнями набить, — ответил Бабек. — Они свиты на развилке мощных ветвей, да к тому же за столько лет обросли мхом. Каждое величиной с два решета. Делайте, как говорю.

Муавия, скривив губы, пожал плечами:

—Брат, ничего у нас не выйдет.

— Почему?

— Вот-вот нагрянет Лупоглазый! Успеем ли спрятать оружие?

— Ты что, не видел сель в Гранатовом ущелье? Сель все еще не иссяк. Пока Лупоглазый справится с ним, мы успеем добраться до Каменного моста.

Кони, дрожащие от утренней свежести, еле стояли под тяжелой гожлажей. Их манила зеленая трава, а ребята тянули коней к, стволу чинара.

— И прожорливы же эти дьяволы... — бубнил Муавия. — Не могут потерпеть! Мы тоже голодны. — Муавия, ворча, вынимал из мокрых теров оружие. — Брат, поступай, как знаешь. Если потом что-то получится' не так, пеняй на себя.

— Ладно, ладно, работай не языком, а руками. Не видишь — кони валятся под тяжестью.

Бабек сердился. Затевать споры-разговоры в их положении было смерти подобно. У Бабека не было времени даже выжать одежду. Мокрая, она прилипла к телу. Сузившиеся от недосыпания глаза его налились кровью. В ушах стояли ночные крики и угроз» Лупоглазого. Нельзя было терять ни мгновения. Бабек, призвав па-помощь великого Ормузда, проворно взобрался на чинар и, устроившись поудобней у одного из аистиных гнезд, спустил вниз аркан.

— Привязывайте!

Муавия быстро привязал наполненную оружием суму.

— Тяни.

Сума зацепилась за ветку. Бабек дернул ее. Ветка качнулась, стряхнув с листьев капли воды. Показалось, что вновь пошел дождь. Щебетавшие птицы испуганно вспорхнули. Аисты, взлетев, принялись кружить над чинаром. Наконец птицы поутихли и дали возможность вслушаться. Настороженные глаза Бабека следили за дорогой, а слух улавливал малейший шорох. Он все еще тянул наверх хурджуны. Арканом натер себе ладони, но не обращал на это внимания. От одного гнезда перебирался к другому. В короткий срок он упрятал в аистиных гнездах несколько сот мечей. С него катился градом пот. Тянуть на самую верхушку чинары тяжелые сумки, не переводя дыхания, было нелегко. Все аистиные гнезда были набиты доверху, ни одного пустого больше не осталось.

Бабек соскользнул с чинара. Муавия с товарищами, вытащив остальное оружие из переметных сум, сложили его в большом дупле. Там уместилось много оружия.

Ствол Баба чинара не обхватили бы даже десять мужчин. В первое дупло мог бы войти любой, а во второе, вход в которое открывался из первого, мог бы протиснуться только ребенок, или худощавый подросток. Вверху дерево сгнило и там образовалось небольшое окошко. Сквозь него проникал свет во второе дупло. Остальное оружие Бабек решил спрятать в этом втором дупле.

Бабек, взяв в охапку несколько мечей, вошел в первое дупло, запах сырости и тления ударил в нос и он чихнул. Однако осмотрел дупло. А вдруг здесь змея? Что-то капнуло ему на руку. Бабек принюхался к этой капле. Оказалось, мед сочился сверху, из улья.

Бабек обернулся:

—- Муавия, брат, я мед нашел, мед!.. Стоявшие у входа дупла засмеялись:

— Займись делом и берегись, а то ужалят.

Бабек еле протиснулся во второе дупло. Прислонил мечи к его стенке. Обернувшись, сказал:

— Давайте остальное!

Муавия с товарищами принялись перетаскивать оружие в первое дупло, а оттуда передавать его Бабеку. Бабек повторял: «Живее, живее». Брал у них мечи, луки, стрелы и складывал в дупле...

Все кони были загружены. Теперь можно было ускакать от Баба чинара. Каждый из ребят подтягивал подпругу своего коня. Бабек, разместив оружие, высунул руку из узкого выхода второго дупла и окликнул брата:

— Муавия, где ты, помоги!

Когда Муавия приблизился к дуплу, один из дозорных крикнул:

— Абу Имран!..

И тут донесся рык Лупоглазого:

— Ни с места, не то всех перебью!

Несколько стрел вонзилось в дерево у входа в дупло. Муавия пригнулся. Если бы Бабек стал выбираться из дупла, ему бы не избежать стрелы. Бабек, подумав, сказал брату:

— Садитесь на коней и скачите врассыпную. Я и здесь могу отбиться. Слышите? Только не слишком отдаляйтесь, можете пригодиться. А один из вас пусть поскачет к Салману и известит его. Понятно?

— Понял, брат!

Муавия проворно отполз от дупла и передал приказ Бабека. Все уже были на конях. И Муавия вскочил на своего Демира... Бабек прислушался. Цокот подков одних коней постепенно затухал вдали, а стук копыт других стал слышнее. Лупоглазый, раскорячившись у входа в дупло, орал:

— Этот негодяй здесь! Он от меня не уйдет! Виданное ли дело — такой молодой, совсем дитя, а такой ушлый!

В Бабека, будто бы в сказке, сила семи богатырей вселилась.

Он приготовился к бою, вскинув меч: «Кто смел, пусть войдет! Надвое разрублю башку!»

Лупоглазый словно на подстрелянную дичь наскочил:

— Гляди-ка, в какое узкое дупло забрался этот щенок! Даже кошке не пролезть. Ну, теперь не удерет.

Говорят: «В сердитой голове разума не бывает». Лупоглазый с вечера был зол на Бабека. Он нетерпеливо сунул голову в узкий проход дупла. Голова его застряла. Правой рукой он размахивал мечом в дупле. Долгожданный случай! Бабек, прислонясь к стене дупла, ударил мечом по мечу Лупоглазого, пожалев, что тот поспешно убрал голову.

Вдруг под чинаром раздался звон мечей. Бабек расстрогался: «Наши храбрецы не удержались!»

Лупоглазый с двумя разбойниками стоял у входа в дупло. Путь к спасению для Бабека был отрезан. Бой на поляне разгорался. Силы были неравные. Пятеро огнепоклонников пали. Один ускакал известить своих, значит, оставался только Муавия.

Несмотря на рану в плече, ему на верном Демире удалось вырваться из кольца. Он укрылся в отдалении, за скалой. Снял рубаху, разодрал ее, перевязал рану. Она оказалась легкой, вскоре перестала кровоточить. Но Муавия не знал, как ему поступить. Напасть в одиночку — безумие. Оставалось одно — ждать.

Абу Имран, подбоченясь, вышагивал под чинаром и покрикивал:

— Убитых повесьте за ноги, пусть покачаются на дереве вниз головой.

Приказ был приведен в исполнение. Однако Лупоглазый не унимался. Он приказал отрезать мертвецам головы и бросить их в дупло, к ногам Бабека.

И этот приказ был исполнен.

Бабек очень хотел выскочить из дупла и броситься на Лупоглазого. Но это было безумием. «Надо отомстить!.. Говорят: чем дольше живет змея, тем больше вреда от нее. Лупоглазый умрет от моей руки!»

Абу Имран с мечом в руке расхаживал у входа в дупло. Бабек, подавив негодование, молчал. «В такую трудную минуту огнепоклонники умеют и терпения набраться». Бабек думал о своем Гарагашге: «Не угодил ли во вражеские руки?» Парень, поехавший известить наших, сел не на своего коня, а на Гарагашгу, чтоб быстрее добраться.

Разбойники Абу Имрана, подняв гвалт, гонялись за конями убитых хуррамитов, норовя заарканить их. Но испуганные кони не подпускали их близко. Лупоглазый так орал, что аисты, сидящие на чинаре, с перепугу разлетелись. Абу Имран орал на своих людей:

— Разини, идите-ка сюда, коней не смогли поймать, хоть поищите, куда эти гяуры оружие дели?

Разбойники тотчас засуетились, обшарили все вокруг, но оружия не нашли. Обескураженно переругиваясь, они все крутились возле чинара, будто иглу в стоге сена искали. Но ничего не нашли. Чтобы отвести душу, стали стрелять в обезглавленные тела, висящие на дереве:

— Этим чертовым детям и такого мало!

— Куда же все-таки они спрятали оружие?

— Если бы головы были на месте, то у них и спросили бы.

— Может, в аистиные гнезда подняли?

— Ну, и скажешь же!.. Какой дурак в аистиных гнездах оружие спрячет?

С обезглавленных тел все еще капала кровь. Прозрачная вода в роднике, что был рядом с чинаром, заалела.

Те, что стерегли Бабека, не покидали своего места возле дупла. Бабек пожалел, что у него нет крыльев. Вот явился бы откуда-нибудь Феникс и принял его на крылья, и вынес бы отсюда! И он встав лицом к лицу с Лупоглазым, рубился бы с ним. Уж он проучил бы кровопийцу. А Абу Имран, все еще топчась у входа в дупло, бормотал проклятья и распекал своих людей:

— Заяц устраивается в сарае для хранения самана из-за нерадивости борзой. Неужели не выгоните этого мальчишку отсюда? Разини, коней не поймали, хоть оружие разыщите!

Из дупла раздался звонкий голос Бабека:

— Глупцы! Оружие здесь, рядом со мной. Сдохнете, а его не получите!

Бабек хотел раздразнить разбойников Лупоглазого, чтоб они сунулись в дупло, тогда он мог бы разить их по одному.

Абу Имран подумал: «Не брешет ли этот щенок?»

Бабек ни разу не видел его вблизи. Прищурившись, стал исподтишка разглядывать его. Злопамятный халифский верблюд был грозен. Сивая борода выглядела конским хвостом, а закрученные кверху усы — рогами дикого козла. Выпуклые глаза, окруженные морщинами, были красны. И одежда Абу Имрана была несуразной, уродливой. Поверх безрукавки он был опоясан широким ремнем, на котором висели разновеликие кинжалы в ножнах, отделанных серебром. Из-под шлема у него выбивались клочья жестких волос. На плоском, угольно-черном лице виднелись крупные впадины и эти впадины, как показалось Бабеку, были наполнены ядом. Выпуклую грудь прикрывал пластинчатый панцирь.

Бабек подумал: «Что же они задумали? Долго мне торчать здесь? Поскорее бы получил известие Салман. Эх, очутиться бы сейчас на Гарагашге, тогда хоть сотня разбойников напади, всех перебил бы».

Абу Имран был кровожаден. Будь его воля, он уже изрубил бы Баба чинар, а вместе с ним и Бабека, посмевшего взяться за доставку оружия Джавидану, Шахракову сыну. Но, подойдя к дуплу, Лупоглазый прорычал:

— Эй, щенок, как ты туда забрался?!

Бабек смолчал: «Пусть лает сколько хочет». На ругань и угрозы Лупоглазого он не обращал внимания. Молчком, прижавшись в угол дупла, держал обнаженный меч наготове. «Если живым выберусь отсюда, уж я-то знаю, что сделаю с Лупоглазым».

Бабек замер, тревожно выжидая и мысленно твердя изречение, высеченное на лезвии отцовского меча: «О игид, помни: лучший советник огнепоклонника — его меч! Если во время битвы вложишь меч в ножны, то вовсе не берись за его рукоять!» Эти слова придавали ему веру и силы.

Терпение Абу Имрана лопнуло. Он вновь не выдержал и сунул голову в дупло... Бабек молниеносно опустил меч!.. Если бы Лупоглазый не отскочил, меч рассек бы ему череп.

Абу Имран заорал:

— Помогите, кровью истекаю!

Его приспешники, скинув с себя рубахи, разорвали их на полосы и перевязали своего главаря.

Хотя Абу Имран и отскочил, меч все же сделал свое дело. — лобная кость была задета. Этот внезапный удар удесятерил злобу Лупоглазого. Со лба его стекала горячая кровь, заливала выпуклые, злобные глаза. Жесткая борода его тоже была в крови. Шлем, сбитый с головы, закатился в дупло и валялся теперь рядом с отрубленными головами юных хуррамитов. Пчелы, привыкшие к тишине, взбудораженные шумом, беспокойно жужжали и жалили разбойников. Лупоглазый отбивался:

— И откуда еще эта пчелиная напасть?!

Бабек высунул кончик меча из дупла:

— Негодяй! Попробуй еще раз сунуться!..

Абу Имран взревел на своих людей:

— Заткните ему глотку, заткните!

Его приспешники со всех сторон совали мечи в дупло, размахивали ими и поносили Бабека:

— Подохнешь, как пес!

— Зарубим!

— Выходи, проклятый!

Разбойники никогда не видели Абу Имрана таким растерянным. Но он никак не хотел уходить. Опираясь на меч, расхаживал возле дупла и пуще прежнего донимал своих подручных:

— Бездельники, быстрее вытащите этого щенка из дупла, раа-можжите ему башку! Не то я от ярости лопну!

Абу Имран то и дело ощупывал свою рану, но не стонал. Держался как ни в чем не бывало, тыкал мечом в дупло и требовал:

— Вытащить его!

Шло время. А это было на руку Бабеку. Из-за того, что выглянуло солнце, подойти к дуплу было невозможно. Пчелы, вылетев из улья, держали незваных пришельцев на расстоянии. И те при каждой попытке приблизиться к дуплу, вынуждены были поспешно отступать. Пытаясь при этом разделаться с пчелами, садящимися на лица, шеи, хлестали сами себя.

А Бабек призадумался: «Где же застрял посланец за подмогой?»

Злость Абу Имрана оборачивалась против него самого. Буйствуя, подобно умалишенным, он крушил все, что подворачивалось под руку. Его приспешники опасались, что обезумевший главарь того и гляди порубит их.

Разбойники старались держаться подальше от Абу Имрана, суетились вокруг Баба чинара. А Лупоглазый разорялся:

— Эй, недотепы! Что стоит выкурить оттуда  какого-то  щенка?

Со страха никто не смел подойти к главарю, уговорить его и отнять у него меч: «От Лупоглазого всего можно ожидать». Они-то хорошо знали бешеный нрав Абу Имрана.

Внезапно погода переменилась. Со стороны Базза плыли густые тучи и загромыхали над Баба чинаром. Сверкание молний и гром окончательно испортили разбойникам настроение.

— Дождь пойдет!

— Здесь торчать нельзя! Быстрее подпалите дупло. Сжечь этого щенка!

Находчивость Абу Имрана обрадовала его разбойников. Они с трудом раздобыли сухой травы и щепок, набили в дупло. Сушняк, только сверху тронутый влагой, подымил-подымил и разгорелся. Горький дым наполнял дупло, похожее на пасть дракона. Языки пламени, вырываясь тут и там из-под дыма, устремлялись в дупло. Дым густел, огонь набирал силу. В улье не осталось пчел: одни сгорели, другие покинули свое жилье. Разбойники, чтоб уберечься от пчел, укутали головы, чем попало.

Из большого дупла шел удушающий запах. Чтобы дым не набивался во второе дупло, Бабек одеждой заткнул его вход. Вырваться отсюда живым почти не оставалось надежды. Тряпье стало дымиться. Дым выедал глаза, забивался в горло Бабека. Пламя рвалось в его убежище.

И тут Бабек, подняв голову, заметил в самом верху дупла дыру. «Великий Ормузд, можно ли выбраться через него?» Прикинул и решил, что выбраться можно, и даже ругнул себя, что забыл про это отверстие, замеченное им с самого начала. Схватив несколько стрел, он стал изо всех сил вонзать их попарно в податливые стенкики дупла. Устроив таким образом себе лестницу, он начал, широко расставляя ноги, выбираться из дупла.

— Пророк Ширвин, помоги! — шептал он.

Пламя уже охватило низ дупла. Но пошел дождь, и вода, затекая через верхний лаз дупла, не давала пламени разгореться.

Абу Имран и так и этак изловчался заглянуть в дупло, чтоб увидеть воочию, как горит Бабек, но это ему не удалось. Пламя лизнуло его вспухшее лицо и он поневоле отпрянул.

Чтобы угодить Лупоглазому, разбойники принялись глумиться над Бабеком.

— Вы же, огнепоклонники, любите огонь, вот-тебе и огонь! Предостаточно, больше Ахриман не посмеет подступиться к тебе.

— Если даже твой Джавидан прискачет, то и он не погасит этого огня. Гори сколько хочешь. Выходит, ты попросту нас дурачил?

— Ха... ха... ха! Бабек, каково тебе? Великий Ормузд там, или удрал? Может, пророк Ширвин остался рядом с тобой?

Лупоглазый злорадно ухмылялся. Присев поодаль от чинара, он приложил холодное лезвие меча ко лбу. Губы у него вспухли. Треск пламени доставлял ему удовольствие: «Болван безмозглый, сейчас сгоришь в огне, которому поклоняешься, и пепла твоего не найдут! Ха... ха...ха! Да поможет тебе огонь! Ну, где же тот главный жрец, который повязал тебя шерстяным поясом? А знаешь ли ты, что золото, посланное им Джавидану, попало в наши руки? Джавидан хотел купить на это золото оружие. Держи карман шире, как же, купит! Гори!»

Дождь лил, не переставая. Разбойники толпились у входа в горящее дупло.

Огонь перекинулся на нижние ветви Баба чинара. Разбойники шарахнулись от огня. Дождь ослабевал и потому не мог погасить огня.

Кони разбойников время от времени настораживались, почуяв' отдаленный шум, беспокойно топтались и ржали.

Вспугнутые аисты с криком кружились над деревом, окутанным дымом.

Все вокруг потонуло в густом дыме. Высоко над чинаром, в дыму, шла необычная схватка. Раненая змея, свисающая из клюва аиста, извивалась, стараясь обвить крылья птицы. Но аист сопротивлялся. Разбойники, еле раскрывая распухшие от пчелиных укусов глаза, глазели на этот необычный бой в ненастном небе. И не замечали беспокойства лошадей.

Бабек, впиваясь своими железными пальцами в стенки дупла, стал осторожно подниматься по не очень-то надежным «ступенькам» вверх. Добравшись до отверстия, высунул в него голову и жадно глотнул воздух.

Ухватившись за кривую ветку у самого отверстия, прислушался. Со стороны Каменного моста доносился топот конских копыт. «Это, должно быть, наши!»

Изредка погрохатывал гром, дождь опять усилился. Конский топот и гиканье всадников приближались.

Лупоглазый, почуяв опасность, вскочил, нахмурил седые брови и еще больше выпучил вспухшие глаза.

— Неверные скачут! — крикнул и первым, обрезав путы своего коня, не вдевая ногу в стремя, вскочил в седло:

— В бой!

Разбойники, повскакав на своих коней, пустились врассыпную, как стрелы, но вынуждены были тотчас же воротиться назад, ибо были окружены хуррамитами.

Будто бы и вправду Ахриман вновь перерезал небесную жилу. Дождь все лил и лил. Под чинаром завязалась кровавая сеча. От лязга мечей закладывало уши. Много перевидевший на своем веку старый чинар, такой сшибки еще не видел.

Во главе отряда прибыл сам Джавидан, Шахраков сын. Он казался статуей, с ног до головы был одет в железо, лицо закрывала маска.

Бабек спрыгнул с чинара. Люди Абу Имрана не ожидали этого: «Он — черт, дьявол?! Откуда он взялся?» Парень, ездивший за подмогой, соскочил с Гарагашги и отдал повод коня хозяину. А сам, выскользнув из-под копыт коней, отошел в сторону и, засев за большим камнем, принялся осыпать врагов градом стрел.

Муавия несмотря на рану, присоединился к отряду, прибывшему на подмогу. Бабек, рубя направо и налево, спросил:

— Брат, ты, может, знаешь, кто этот, одетый в броню игид?

— Это Джавидан, — сказал Муавия. — Он приехал к Салману... А наш парень как раз и подоспел туда... Сам Джавидан, сев на коня, возглавил отряд.

Джавидан бился горячо. Глядя на него, Бабек ощущал прилив силы и смелости: «Джавидан, Джавидан, Джавидан! Я давно хотел увидеть этого витязя. Как хорошо, что не погиб, увидел! Храбрый человек!»

Джавидан сшибся с Абу Имраном. Мечи высекали искры.

— Гей!.. Гей!..

— О великий Ормузд!..

— На, получай!.. О аллах!

Чуть поодаль бился Салман, поглядывал в сторону Бабека и, видя, как тот владеет мечом, сердце его переполнялось гордостью.

Землю вокруг Баба чинара устилали мертвые тела. Хуррамиты истребляли разбойников Абу Имрана. Лупоглазый понял, что дела плохи, поспешил улизнуть. Он вдруг, повернув своего коня, устремился прочь от Джавидана. Конь Абу Имрана был одних кровей с хуррамитскими. Стрелой сорвался он с места и с необыкновенной быстротой выбрался из гущи свалки, устремился в долину. Джавидан преследовал Абу Имрана, и когда почти настиг его, в колено коня угодила стрела. Чья это была стрела, никто не знал.

Конь Джавидана споткнулся. Всадник раздосадованно соскочил с коня. Абу Имран со своими приспешниками скрылся.

Лязг мечей утих.

Несколько хуррамитских молодцов пустились в погоню за Абу Имраном.

— Напрасная затея, — сказал Джавидан. — Я его коня хорошо знаю. Он не раз выручал этого подлеца!

Джавидан, передав повод своего раненого коня одному из молодых хуррамитов, подошел к Бабеку:

— Это — Бабек? — спросил он, обратившись к Салману. — Сын моего друга Абдуллы?

— Он  самый, — ответил  Салман  с  гордостью. — По  вашему, великий полководец, поручению постоянно забочусь о нем.

Джавидан, оглядев Бабека, похлопал его по спине.

— Гордый парень, будто сам Абдулла стоит передо мной. — Джавидан еще раз пристально, оценивающе оглядел его: — Храбрец, что надо, из него добрый полководец выйдет.

От гордости, а может, от радости Бабек чуть было не лишился дара речи. Ведь его хвалил сам предводитель хуррамитов, тигр крепости Базз — Джавидан, Шахраков сын!..

 

XIV

БАГДАДСКАЯ ПЛЕННИЦА

 

Тот, кто не берет в плен других, сам станет пленником!

Арабская пословица

 

С того дня, когда солнце вошло в созвездие Ковша, тревога Гаруна ар-Рашида нарастала. Казалось, лекарь Джебраиль кузнечными клещами вырвал у халифа вместо гнилого здоровый зуб. У него шумело в ушах. Мысли халифа были заняты полководцем Абдул-лой ибн Мубареком: «А вдруг в Азербайджане и его казнят, как Езида!» Абдулла с трудом усмирил восстание хуррамитов, а потом его связь с Багдадом полностью прервалась. Халифу хорошо были известны и суровая природа, и храбрые люди Азербайджана. Уж который год хуррамиты не смерялись с волей халифов, сопротивлялись насильственному омусульманиванию, уходили в разрушенные храмы — атешгяхи, зажигали там огни, пили хум. И точили мечи.

Да, халиф был не в духе, и как на зло Абу Нуввас опять отсиживал свое в тюрьме. Будь поэт во дворце, он, возможно, своими лиричными стихами о любовных похождениях развлек бы халифа. Но поэту предстояло отсиживать еще несколько месяцев. А во дворце не находилось влиятельного человека, которому удалось бы уговорить халифа, чтобы тот сократил срок заключения Абу Нувваса. Его вина была не так уж велика. Последнее время он опять писал только о вине и красавицах. Да еще тайком от халифа Гаруна сманивал наследника, принца Амина якобы на охоту, а на самом деле водил его в пригородные монастыри и там спаивал.  Не  однажды возлияния их бывали столь обильными, что они, опьянев, без чувств валились на землю. Эти разгулы наследника порождали во дворце нежелательные разговоры. Недоброжелатели халифа получали пищу для пересудов и сплетен. Язык главного визиря Гаджи Джафа-ра был острее меча...

Порою халиф Гарун, уединившись в укромном месте, размышлял и мысленно жаловался на свою судьбу, а более всего, на Гаджи Джафара, но не находил облегчения: «Пророк Мухаммед был мудр и дальновиден», — говорил  он про себя. — Не   зря он  повторял: «Кому дашь хлеба, тот в конце концов станет твоим врагом!» Отца Гаджи Джафара, Яхью, мой отец Мехти взял себе главным визирем, возвысил до себя. А сам Гаджи Джафар такое же положение получил от меня. А теперь он роет мне могилу на кладбище Газмия. Неблагодарный!.. Что же предпринять?!»

И действительно, как на зло, кому бы из придворных ни доверялся халиф Гарун, кого бы ни называл братом, именно тот становился ему врагом. То, что главный визирь Гаджи Джафар в дворцовом саду взобрался ему на плечи, окончательно отвратило сердце халифа от визиря.

Халиф Гарун без развлечений не мог усидеть в Золотом дворце. Сколько раз он порывался выпустить поэта Абу Нувваса из тюрьмы, но каждый раз удерживало его Ч4го-то. В такие беспокойные дни у халифа оставалась только одна утеха — львиная охота на вавилонских болотах.

На болотах по ночам вой волков и шакалов, рык львов доставляли халифу особое удовольствие. С охоты халиф обычно возвращался не в Багдад, а в загородную летнюю резиденцию Анбар. Но и здесь он не находил покоя. Каждый день по несколько гонцов на конях с подрезанными хвостами прибывали сюда. Имя сына маслоторговца Абдуллы, Бабека, тоже попало в красноперые послания. До халифа дошла весть о том, что подросток по имени Бабек рассек мечом лоб Лупоглазому Абу Имрану!.. Халиф сердился, выходил из себя, грозил восставшим хуррамитам и повторял: «Покойный родитель мой говорил, что пока не сломишь Азербайджан, не будет спокойствия в халифате».

А в Золотом дворце опять свирепствовала Зубейда хатун. Она вновь, подобно жене Нерона Сабине Помпее, мастерски исполняла свою роль. Ревность лишала ее разума. Халиф несколько ночей последнего месяца провел с Мараджиль хатун и в ее честь освободил сто рабов. А по Золотому дворцу пронесся слух, дескать, после того, как Зубейда хатун заболела лихорадкой, халпф совсем охладел к ней. Иначе халиф, выказав щедрость, не отпустил бы столько рабов на волю в честь персиянки Мараджиль.

На самом же деле это было своеобразной хитростью халифа. Надо было одним махом пресечь неприятные слухи и сплетни, распространяемые персами, и укрепить положение наследника Амина. А чтобы сбить персов с толку, следовало оказывать повышенное внимание Мараджиль хатун.

Властолюбивая Айзурана хатун при каждом намазе обращалась к аллаху с одной и той же мольбой. Мать знала, что тревожит сына и невестку, и потому молила всевышнего, чтобы тот наполнил их сердца взаимной тягой, укрепил их любовь, слил воедино их

звезды.

Как верблюд предчувствует свою смерть, так и Гаджи Джафар ощущал приближение своего конца. Но вел себя так, будто он не лишился своего влияния, ничем не выдавал своего смятения: «Пока хуррамиты в Баззе не покорены. А вдруг Джавидан убьет халифского военачальника Абдуллу? Дай бог, чтоб так и было».

О страшных кознях в Золотом дворце первыми узнавали пронырливые купцы. Среди них были и такие, что радовались, и такие, что огорчались. Иудейские купцы молились своему пророку, чтоб сторонники хуррамитов не потерпели поражения. Они, евреи, сочувствовали хуррамитам: заключая сделки, хуррамиты не мелочились, не выторговывали скидок, платили щедро. Да к тому же хуррамит-ские купцы и не соперничали с иудейскими.

А знаменитый багдадский работорговец Фенхас раздавал сеидам подаяния, чтобы те молились за победу халифа Гаруна. Каждый сгребал жар в свою сторону. Если положение халифа упрочится, то доходы Фенхаса возрастут, из Азербайджана поступит много

рабов.

Халиф Гарун послал такой приказ военачальнику Абдулле: «Разрушай атешгяхи хуррамитов! Захваченных повстанцев вешай! Жен и детей обрати в рабство, пригони на базары Багдада и Гирдмана!»

С тех пор, как перестали поступать письма от военачальника Абдуллы, Фенхас, как и халиф, не находил себе места. По ночам он не мог заснуть, беспокоясь не столько о халифском войске и его предводителе, сколько о своих доходах: «О, боже милостивый, ведь этот Абдулла писал мне, что когда солнце войдет в созвездие Ковша[75], пленники будут в Багдаде. И вот, давно уже минули все сроки, а о пленных ни слуху, ни духу. Не дай бог, чтобы с полководцем Абдуллой случилось какое-нибудь несчастье. Боюсь, что и его, как прежнего наместника Азербайджана — Езида, убьют. Ведь я ему расписку[76] выслал». Фенхас, как и Айзурана хатун, после каждого намаза обращался к аллаху с просьбой: «О, творец, убереги полководца Абдуллу от всех бед! Услышь меня, всевышний, одного из самых преданных рабов твоих, я честно зарабатываю свой хлеб, мне столько лет, а я никого ни разу не обманул, никому вреда не причинил. В моем доме не бывало ни крохи, добытой путем неправедным».

Каждый день, проснувшись, Фенхас, как безумный, расхаживал по комнате, затем, прихватив главного писаря Мирзу Горбатого, отправлялся к Хорасанским воротам. Откуда бы ни пригоняли пленных, всех их вводили в город через эти зеленые ворота. Фенхас не отходил от них.

Вот и сегодня Фенхас с утра прохаживался у ворот. И Горбатый Мирза был с ним. Стражники в шлемах, вооруженные копьями и шитами, стояли у Хорасанских ворот. Фенхас, словно бы сросся с ними. Каждый день справлялся у стражников, когда же пригонят пленных.

Фенхас заскучал и развлечения ради задирал Горбатого:

— Мирза, говорят, что в яму большей частью попадают не слепые, а зрячие.

— Извини, — сказал Горбатый Мирза и хитро заулыбался, странно повертев тонкой шеей, на которой выступали синие жилы. — Мы не из тех зрячих, что в ямы валятся. — Увидев, что Фекхас молчит, Мирза добавил. — Не горюй, на днях я был в Доме мудрости[77] у звездочетов. Клянусь аллахом, наши дела будут удачными. Звездочеты говорят, что сейчас на небе самая яркая звезда — Утарид[78]. Значит, следует ожидать приятных вестей.

Фенхас пальцами, похожими на змей, погладил бороду и, сглотнув слюну, оскалил крупные, желтые зубы:

— Да услышит тебя аллах, я тоже чую, поживу. Базарный плут аль-Джахиз[79] говорит, если б не было глупых, умные остались бы голодными. Ну, что ты скажешь о моем уме? Есть в этой голове что-нибудь или нет?

— Гм... Если б ты не был умным, то разве послал бы задаток за шесть тысяч пленных полководцу Абдулле. Посмотрим, какая прибыль будет у тебя на этот раз! Если только по десять дирхемов заработаешь на каждом рабе, и то посчитай, сколько будет. Иудейские купцы услышат — от зависти лопнут.

— Пусть все завистники лопнут. Эти ушлые иудейские купчишки прибрали к своим рукам всю торговлю бумагой. Мало им этого? На багдадских базарах бумага стоит дороже египетского ситца. А почему мы не завидуем им? Пусть поумерят свои аппетиты, а то, клянусь могилой отца, настропалю халифа Гаруна и изгоню их из Багдада. Пусть идут торговать в Хорасан. Пусть не мозолят глаза тут.

Фенхас переговаривался с Горбатым Мирзой, а сам все время наблюдал за караванной дорогой. И Горбатый, прислонившись к воротам, поглядывал на дорогу. Утренний ветер обдавал их пылью. Фенхас то и дело тер глаза, теребил бороду, а время от времени поправлял островерхий тайласан. Ветер раздувал широкие полы серой абы Фенхаса.

— Мирза, — сказал купец, — придержи свой тайласан, а то ветром унесет. Багдадский ветер, будь он неладен, не дает раскрыть глаза. Все лето дул-дул и сейчас не унимается.

— Эх, у каждой красавицы свой изъян. Багдад — самый ценный дар аллаха мусульманам. Потому и прозвали Багдадом — «Дар бога». Таких сладких, вкусных фиников во всем халифате нет. Лавки, базары, слава аллаху, ломятся от товаров, даже птичье молоко здесь можно найти. А зеленой земли[80] — сколько душе угодно.

Сильный ветер запутывал полы ляббады — накидки вокруг тощих ног Горбатого Мирзы. Медная чернильница, свисающая с пояса, раскачивалась на ветру, ударяясь об его колено. Перо служило закладкой в большой толстой тетради в черном переплете. Горбатый Мирза знал, почему нарушилась связь между Золотым дворцом и военачальником Абдуллой. Хуррамиты на горных дорогах перехватывали гонцов Абдуллы и приканчивали их. Горбатый Мирза понимал и то, что будут приняты соответствующие меры и связь возобновится. «А жаль!» — подумал он.

Горбатый Мирза, как и хозяин, всматриваясь в дорогу, перечислял на память приметы, которые сообщила ему  Гаранфиль:   «ростом и статью похожа на меня. Косы длинные. Карие глаза яркие. На ручном кандале клеймо-пламя. На правом глазу небольшое пятнышко». Что стоит найти ее по таким приметам? Пусть только прибудут, даже из десяти тысяч пленниц узнаю.  Дело  не  шуточное, Гаранфиль дала мне четыре тысячи, чтоб я ее выкупил и возвратиться в Билалабад помог. А вот, как сама Гаранфиль разузнала, что ее взяли в плен и погнали сюда? Ах, пустая моя башка! Ведь Гаранфиль — наложница халифа, огнепоклонница,   все   ходы-выходы знает. Наверно, тайных гонцов имеет, вести с родины получает... Сто динаров перепадет мне. Самую дорогую рабыню Фенхас продаст за триста динаров. Ну, пусть даже за четыреста. Потом с Гаранфиль дополучу.

Звон колокольчиков прервал размышления Горбатого Мирзы, Он глянул сначала на Фенхаса, потом на дорогу. Фенхас, насторожившись, вперился в ту сторону, откуда донесся звон колокольчиков. Толстые губы растянулись в улыбке, показав зубы. Работорговец оживился. Потер руки:

— Ведут!

— Поздравляю!

— Приготовь бумагу, перо!

— Приготовил.

Стражники, видя, как радуется Фенхас, удивились:

— Что делать несчастному, ведь он так беден.

— Нашел бедного! Фенхас побогаче самого Гаруна. Если все его золото высыпать в Тигр, плотина получится. Невольничий рынок Сугулабд в его руках.

— Верно, брат! Самого богатого купца огнепоклонников, Шибла, вместе с его верблюжьими караванами Фенхас может купить, получив прибыль за один день.

Стражники переговаривались, а Фенхас в это время был уже далеко за воротами. Ему не терпелось взглянуть на пленных.

Ветер усилился. У ворот стояла такая плотная стена пыли, что разглядеть лица пленных, покрытые к тому же застывшей кровью, было трудно. На» шеях у людей, изнуренных до крайности, висели свинцовые пластинки. Фарраши и сыщики халифа сновали между рядами, выискивая кого-то. Фенхас затерялся в этой суматохе. Горбатый Мирза с тетрадью и пером в руке спешил от одного пленника к другому, сведения о них — местожительство, имя, возраст — со свинцовых табличек переносил в свою тетрадь. Сыщики халифа, отобрав тех, кто был нужен им, оттесняли несчастных к воротам, а оттуда гнали в сторону дворца. Сердце Горбатого Мирзы ёкнуло: «А вдруг и ее уведут!» Что значит для них горбатый писарь, коли и сам Фенхас побаивается сыщиков повелителя: «Бессовестные, будто мясники. Как заприметят смазливую пленницу, так и кидаются, как волки, и утаскивают. Даже не подумают, сколько за этот товар заплатил Фенхас».

Наглость сыщиков привела в ужас Горбатого Мирзу. Он метался, словно в чем-то провинившись: «Пророк Ширвин, сжалься надо мной! Отведи вражеский глаз от меня! Если сыщики прознают о моем намерении, схватят меня и тотчас же повесят на мосту Рас-аль-Чиср!»

У ворот происходило столпотворение. После утреннего намаза часть пленников со свинцовыми табличками на шеях и с кандалами на руках впустили в город. Звон кандалов разбудил весь Багдад. Мосты через Тигр чуть ли не прогибались под тяжестью пленников. Самодовольные еврейки и христианки, закутанные в чадры спесивые мусульманки, ищущие себе служанок, вышли поглядеть на пленниц.

— О аллах! Ты только погляди! Какие выносливые люди!

— Боже, помилуй, ни звука не издают! Их мать родила, или камень?!

— Это же кяфиры! А какими должны быть кяфиры? Они даже своих умерших не почитают, отдают на съедение птицам и разной твари.

Фенхас и Горбатый Мирза стояли у ворот. Пленных здесь было много.

Круглое лицо Фенхаса побагровело. Рабовладелец сердился, размахивал руками, кому-то грозил:

— Я этого так не оставлю! Призову виновных к ответу! Что за зверство, что за дикость! Эти стражники совсем забыли совесть!

— Что случилось, мой господин? — тихо спросил Горбатый Мирза. — Кто это опять рассердил тебя?

— Все, все!.. И евреи и христиане! Даже свои мусульмане, и те вредят мне! Погляди на тот караван, что везет награбленное! Что ты там видишь?

Горбатый Мирза крутнул свою тонкую жилистую шею в сторону каравана:

— Ой-ой-ой! — покачал головой Мирза. — И впрямь стражники все границы перешли. Бессовестные! И не думают о том, сколько бедре[81] заплатил Фенхас за каждого из этих пленных.

— Эх, Мирза, откуда волку знать, что мул дорого стоит!.. — Горестно вздохнул Фенхас. — Не будь я сыном своего отца, если не найду и не накажу виновного! Прямо к шейху Исмаилу пойду жаловаться. Такое зло и религия не оправдает!

С шеи черного верблюда вместо колокольчика свисал мертвый младенец. А повод верблюда был привязан к кандалам светловолосой женщины. Верблюд шел, ревя и качая головой, ножки мертвого ребенка то и дело касались распущенных светлых волос женщины. Сердце ее обливалось кровью. Но она не выдавала своих чувств, держалась так, будто никакое горе не может сломить ее. Она ступала гордо, высоко подняв голову и не глядя по сторонам. У огнепоклонников считалось великим грехом плакать и причитать в присутствии врагов. Казалось, мать после тяжелой битвы возвращалась на родину с победой. Ее несгибаемое упорство приводило» врагов в растерянность.

Вытерев слезящиеся глаза, Мирза пригляделся к светловолосой женщине: «Она, она самая! Но ведь у нее не должно быть младенца... Я сейчас расспрошу ее, все выясню!»

Ветер обдувал лицо светловолосой молодой женщины, но не мог погасить пламя в ее душе.

Фенхас напустился на стражников:

— Это безобразие! Разве вы не знаете, что нельзя калечить пленных?! Разве не знаете, что из-за этого упадет цена на них?! Это грех, в коране так не написано!

Видя, что Фенхас поглощен сварой, Горбатый Мирза решился подойти к светловолосой женщине. Подозвал одного из молодых писарей, что сопровождали Фенхаса и его:

— Приготовь перо, — сказал, — побудь здесь, я сейчас... Он направился к женщине. Поравнявшись с нею, спросил:

— Сестра, как тебя зовут?

— Баруменд.

— Этот ребенок, что привязан к шее верблюда, твой?

— Не мой. Но чей бы ни был, дитя хуррамитское. Это горе извело меня.

— Значит, твое имя — Баруменд?

— Да, Баруменд.

Горбатый Мирза встрепенулся. Он выкатил глубоко посаженные глаза: «Баруменд! Баруменд!» Горбатый Мирза пристально всматривался в лицо женщины: «Она, она самая, чутье никогда не подводило меня! До чего же порой люди бывают похожи! Вылитая Гаранфиль». Чтобы окончательно рассеять свои сомнения, Горбатый Мирза, прочитал надпись на свинцовой табличке, свисавшей с шеи женщины: «Жительница села Билалабад Миматского магала. Муж — маслоторговец Абдулла, убит Абу Имраном. Имеет двух сыновей — огнепоклонников. Они желают вступить в отряд Джа-видана, Шахракова сына. Опасна. Поступать, как с отъявленной мятежницей!» Дополнительные сведения, сообщаемые свинцовой табличкой, еще более ужаснули Горбатого Мирзу. Он что-то хотел сказать Баруменд, но в это время поблизости прошмыгнул один из халифских сыщиков. Горбатый Мирза на всякий случай строго поглядел на Баруменд и прикрикнул:

— Безбожница!

Баруменд растерялась — окрик Горбатого Мирзы никак не вязался с его недавней доброжелательностью. Но ничего другого ей яе оставалось, приходилось терпеть: «Где ты, Бабек?Ь Погибнуть ничего не стоило, надо было выжить... Ветер сбил красный платок и он теперь обвивал ее исхудалую шею, которую отягощала свинцовая пластинка. Свалявшиеся волосы трепал ветер. Мирза, поглаживая себя пером по редким бровям, разглядывал дрожащее от негодования лицо Баруменд: «В правом глазу — небольшое пятно. Есть! На кандалах — клеймо в виде пламени. И это есть. И на Гаранфиль похожа! И это совпадает! Она самая! Ослепнуть бы, Фенхасу! Если увидит Баруменд, не выпустит из когтей. Красива. Но много мучений испытала, трудную жизнь прожила. В волосах — белые пряди. Печаль рассеется, красота заблещет. Светлые дни просветлят ее. Фенхас выискивает красавиц, чтобы продать подороже. Но я пока не умер. Любой ценой избавлю ее от лап Фенхаса. Старая еврейка, получившая от меня деньги, который день торчит у ворот невольничьего рынка Сугульабда. Я ей назвал приметы Баруменд. Да к тому же, как только Баруменд произнесет мое имя, старуха сразу смекнет что к чему, хитрая чертовка. Она отыщет Баруменд среди тысяч пленниц. И плату получит, и уважение заслужит».

Горбатый Мирза подозвал одного из стражников:

— Почему повесили ребенка к шее верблюда? Кучу денег можно было бы выручить за него.

Стражник пожал плечами. Горбатый приказал:

— Отвяжите повод от кандалов женщины!.. Бог все видит, покарать может. Вы себе на потеху мучаете людей, а не знаете, что нельзя так истязать живые существа, предназначенные для продажи.

Стражник отвязал повод верблюда от кандалов женщины.

Если Горбатый Мирза выполнит поручение, то сверх условленной суммы, получит еще награду от Гаранфиль. Она пообещала помочь ему вернуться на родину, взять все расходы на себя.

Сыщики удалились и Мирза снова осмелел:

— Сестрица, — сказал, — если не ошибаюсь, где-то я тебя видел. Лицо твое мне знакомо.

Баруменд ответила нехотя:

— Может быть. Не припоминаю.

Горбатый Мирза опять принялся поглаживать свои седые брови пером:

— ...Вспомнил! Давно это было, сестрица, очень давно. Однажды я заночевал в Билалабадском Доме милости. Продав масло на Гирдманском базаре, возвращался домой. Тогда купец Шибл познакомил меня с твоим покойным мужем Абдуллой. И тебя я тогда видел. Под вечер набирала воду у родника Новлу... Эх, наши края!.. Как приехал торговать в этот проклятый Багдад, подцепила меня одна прилипчивая арабка. Сейчас раскаиваюсь, да поздно. А ты, сестрица, не горюй. Все будет хорошо. Если смогу — спасу и бабе-кова опекуна Салмана. За приверженцев Джавидана, Шахракова сына, я готов голову сложить. Во всяком случае, постараюсь спасти и Салмана. Если, конечно, счастье улыбнется нам... Известие о том, что Салман, подковав весь свой табун, послал его в распоряжение Джавидана, дошло до Золотого дворца в Багдаде. Жаль, хур-рамиты на этот раз потерпели поражение. Ничего, все переменится.

Баруменд недоумевала, не могла понять — от чистого сердца лопочет все это горбатый, или испытывает ее. Спросила:

— Кто послал тебя искать меня?

— Гаранфиль, — ответил Горбатый Мирза. — Дочь твоей сестры. Она, племянница твоя, — наложница халифа Гаруна. Наслышана она и о Бабеке... Да, на твое освобождение Гаранфиль потратила кучу денег.

Теперь Баруменд поняла все. Пятно в правом глазу подернулось слезами. Она хотела что-то сказать Горбатому Мирзе, но, заметив, что Фенхас, пыхтя и отдуваясь, направляется к ним, промолчала. Горбатый Мирза кивком показал пленнице, чтобы она смешалась с толпой и прошла в ворота. Баруменд сразу же затерялась среди* своих невольных спутниц. Часть из них прошла в город...

От ярости у Фенхаса в ушах гудело. Как полоумный, озирался он по сторонам, ища глазами главного стражника, чтобы как следует отругать его:

— Где этот бессовестный, сын бессовестного!.. Клянусь, мне грозят убытки. Не понимаю, почему мусульмане забыли заповедь пророка Мухаммеда, да буду я жертвой его. Пророк повелел: будь другом своего раба и рабом своего друга. А как соблюдается эта заповедь корана?!

Стражники подвергали пленных хуррамитов таким издевательствам, что те потеряли человеческий облик. Будто такими истерзанными и появились на свет божий. Огорчение Фенхаса было беспредельным. Ему нужны были здоровые, сильные, без единого изъяна рабы, чтобы их можно было продать подороже. И еще ему. нужны были покорные, нежные красавицы. Он по нескольку лет обучал их в своей школе знаниям и изящным манерам, а потом за большие деньги продавал халифу, придворным, или же дарил. Он свирепствовал: среди этих людей не было подходящего товара.

И Горбатый, и другие писари уже изнемогали, но пленным не было конца. Начав сразу же после утреннего намаза, писари работали перьями безостановочно.

Разыскав-таки здоровенного главного стражника, Фенхас подскочил к нему и наградил звонкой оплеухой.

— Дурак! За этих пленных я заплатил уйму денег! Как ты посмел довести их до такого состояния?! Это что за бесчеловечность!

Главный стражник, растерявшись от неожиданного наскока, никак не мог вырваться из рук Фенхаса. Наконец другие стражники подоспели ему на помощь. Они вывернули было Фенхасу руки, но тот заорал во все горло:

— Люди добрые, туда поглядите, туда!..

Еще одно зверство! Стражники, украсив белого верблюда красным шелком, усадили на него Салмана ибн Микея. Устроили представление. Проворная обезьяна с короткой палкой в руке вспрыгивала то на плечи ему, то на голову. Никто не смеялся, глядя на странное зрелище, наоборот, все негодовали. Но прирученная обезьяна делала свое дело: колотила палкой по железной шапке с бубенчиками, напяленной на голову Салмана. Бедняга испытывал такие муки, словно в голове его гремели большие монастырские колокола.

Фенхас, ворвавшись из рук стражников, расталкивая людей, подбежал к белому верблюду и, повиснув на его поводе, осадил его. Верблюд, тряся толстыми покрытыми пеной губами, взревел и согнул мощные колени, опустился на землю, обливаясь потом. Фенхас, еле-еле поймал обезьяну, отшвырнул ее. Пересмешница, издав странный звук, шлепнулась к ногам пленников. Те начали ее пинать. Обезьяна приказала долго жить Гаруну ар-Рашиду,

Стражники видя, что Фенхас вне себя и может натворить что-то и похуже, разошлись. Подальше от греха. Фенхас пыхтел, но как ни старался, не мог поднять полное, отяжелевшее тело Салмана. Горбатый Мирза, будто проявляя заботу о пленных, приблизился к полуживому Салману, вынул платок, вытер кровь с его бороды, и, улучив момент, шепнул Салману, что все будет хорошо...

Блистательный город Багдад никогда не получал сразу столько рабов. Все двери и ворота были распахнуты. Несколько тысяч глаз следили за пленными. Одни ругали их, другие жалели. Две полные женщины в черных чадрах высокомерно разглядывали пленниц и негромко переговаривались:

— Глянь-ка, ни стыда, ни совести. У всех лица открыты. Хоть бы у одной чадра!

— Какая там чадра, ханум, разве у них стыд, приличия есть, чтоб и чадра была? Говорят, что на конях даже в бои кидаются.

— Клянусь, сто лет останусь без рабыни, но ни одну из них не допущу к порогу своего дома. В их глазах бесы пляшут. Чего доброго, еще и мужей отобьют.

— Твоя правда, ханум, они очень распущенными бывают. Говорят, они вместе с мужчинами и вино пьют. Тихие, ласковые и покор-лые индиянки куда лучше. Нужна прислуга — выбирай из них.

— Клянусь, индиянки гораздо лучше. Они такие заботливые. Жаль, моя служанка — индиянка связалась с каким-то торгашом. Осталась я без служанки... Интересно, почем Фенхас продаст этих рабынь?

— Самое большее — за двадцать, тридцать динар каждую.

— Тогда иудеям повезет. Они умирают за дешевых рабов.

По приказу халифа Гаруна пленных в назидание другим провели по всему Багдаду. Верховые глашатаи кружили по улицам Шам-сия, Махрам, Рассаф и кричали во всю мочь:

— Люди, услышьте и знайте, доблестный полководец халифа Таруна ар-Рашида Абдулла ибн Мубарек прислал из Азербайджана в Багдад десять тысяч пленных. Именитый работорговец Фенхас на следующей неделе выведет их на невольничий рынок Сугульабд!

К мосту Рас-аль-Чиср невозможно было подступиться. Покачиваясь на больших белых ослах с мягкими седлами, подпоясанные широкими кушаками, сытые ахунды, сеиды, муллы с лоснящимися гусками, как саранча, забили все подступы к мосту: «Гяурам и этого мало. Если их даже вместо волов заставить вращать мельничные жернова, и то наши сердца не успокоятся!» Облаченные в тонкие рясы, сутулые, бледноликие монахи, длинноволосые, растрепанные, держащие в руках кешкюли и посохи дервиши в высоких островерхих папахах тоже вышли поглазеть на пленных. Чавуши, сопровождающие паломников, направляющихся в Мекку, поднимая над головой черные знамена, громко разглагольствовали:

— Эй, рабы божьи, всех, кто не повинуется повелителю вселенной, ожидает такая же судьба!

Пленники в кандалах, печально опустив головы, шли и шли па мосту Рас-аль-Чиср. Среди них была и Баруменд.

 

XV

НЕВОЛЬНИЧИЙ РЫНОК

 

Тот, кто хозяин самому себе,

может не завидовать купцам всего мира.

 

Работорговец Фенхас почему-то стал воплощением щедрости. Матерый скряга, у которого и зимой снега невозможно было выпросить, уже который день в Доме рабов поил-кормил пленных. Перво-наперво вместе с врачами отобрал людей, предназначенных на продажу. Больных, слабых и старых он за бесценок сбыл на багдадских улицах иудейским и христианским купцам. Раненых, но, бодрых пленных велел лечить в больнице. Девушек и молодых женщин прихорашивали наторевшие в таких делах рабыни Фенхаса, Он был хитрее гуртовщика. Гуртовщик сначала отбирает скот, предназначенный на продажу, дает ему много соли, а затем выгоняет на пастбище. Животные пасутся и пьют до отвала. Только откормив скот, гуртовщик выводит его на базар. Фенхас действовал таким же образом.

Ранним утром трое слепых музыкантов уселись у ворот невольничьего рынка Сугульабд. Перед каждым из них лежал старый лоскут паласа. На эти лоскуты и кидали мелкие монеты почти все, кто шел на базар.

Своды знаменитого рынка были высокими, края обведены красным кирпичом, верх был закрыт, так что никто не мог заглянуть внутрь. Вдоль забора росли финиковые пальмы. Посредине бассейна, обложенного красным мрамором и обсаженного пальмами, бил фонтан. На базаре для купцов имелись гостиница, харчевня, казнохранилище и молельня. Врачи, женщины-наряжалыцицы, казначеи занимали помещения, для них отведенные. Со столбов высотой в человеческий рост, выстроившихся вдоль торговых рядов, свисали фонари. По базарным дням попасть сюда не так-то легко было. Со всех концов мира, от восхода до заката, торговцы для покупки рабов стекались сюда.

Ворота базара были еще заперты. Стоя возле слепого музыканта, беседовали трое купцов — турок, иудей и грек. Эти трое, хотя и разнились своей одеждой, вероисповеданием и языком, вели разговор на арабском. Ветер трепал длинную, редкую, седую бороденку тощего иудейского купца. Когда  он  говорил, его  двухпуговичная галансува[82], похожая на большой кувшин, раскачивалась и, казалось, вот-вот скатится с головы.

— Морда этого Фенхаса так и просит кирпича. Ну, и цены!.. Иудей то и дело теребил веревку, которой был подпоясан. А она была длинной и один конец ее, подобно змее, свернулся у него на ноге.

Долговязый грек в черном архалуке без рукавов поверх белой рубашки с длинными рукавами тоже возмущался. Он трубил на всю базарную площадь:

— Его не то что избить, ему голову отрубить мало. Разве можно ,по такой цене продавать рабов?! Иудей одернул его:

— Эй, грек, тут тебе не поле, говори потише. Услышит Фенхас — выставит нас из Сугульабда.

— У меня голос такой, хочет — пусть выгоняет.

— Не знаю, как ты, а я свой кусок хлеба на этом рынке добываю.

Грек привык говорить громко. Не так-то легко избавиться от привычек! Как ни старался он говорить потише, все же находившийся на рынке Фенхас слышал его.

Ветер раздувал широченные шаровары турецкого купца. Он на-ломинал дива из восточной сказки. Турок поглаживал свои седоватые усы:

— Глупцы! — хлопнул себя по чалме турок. — Фенхас даже халифа Гаруна не боится. За сколько хочет, за столько и продает рабов. Не болтайте попусту. Фенхас давно уже стоит у ворот и шепчется со своими посредниками, а сам прислушивается к нам. Хоть его убей, а цену на рабов он не снизит. Лучше давайте махнем в Египет. Там можно по дешевке разжиться рабами.

— Э, нет уж, зачем спешить? Еще даже почина не сделали. Пойдем к Фенхасу, поглядим, что он скажет. Если не сторгуемся, Египет от нас не убежит.

Фенхас встретил купцов холодно. Иудей подобострастно поклонился первым:

— Удачной торговли тебе! Фенхас усмехнулся:

— И вам того же!

— Каждый из нас купит тысячу рабов. Корабли наши стоят на Тигре. Хотим повезти в Европу рабов-хуррамитов. По сколько будешь продавать?

— Дешевле, чем по двести пятьдесят дирхемов, у меня рабов нет.

— Мы же старинные друзья-приятели, чуть сбавь цену.

— Дружба, братство в наше время, как говорит аль-Джахиз, все равно, что базарная похлебка. Запах издали смачный, а вкус никудышный.

Купцы приуныли. Иудей, теребя и поглаживая одежду Фенхаса, пустил в ход свой язык. Но и это не смогло изменить решения работорговца. Фенхас объявил своим посредникам цену на рабов и велел не снижать ее ни на дирхем. А затем, насмешливо глянув на все еще стоявших рядом с ним понурившихся купцов, небрежно кинул им:

— Ну, пойдем, поглядим на моих рабов. Хуррамиты это вам не армяне или негры. Они сильнее горных козлов. Их можно даже вместо быков в плуг впрягать.

Купец-иудей жалко заморгал:

— Ну, что ты, что ты, — провел он рукой по жиденькой бороден-ке. — И мы понимаем толк в рабах. И не глядя знаем — что покупаем. Не очень-то расхваливай рабов-хуррамитов. Уж нам известен ях нрав. Они подобны твердому ореху — никак не расколешь. Назови такую, цену, чтоб и тебе хорошо, и нам неплохо было.

Фенхас опять самодовольно погладил бороду и усмехнулся:

— Да буду я жертвой Мухаммеда, в его коране говорится: «Упускать покупателей — грех». Вижу, вы — покупатели, так что же тары-бары разводить? Мужчин могу уступить по двести дирхемов. Клянусь богом единым, ради вас сбавляю цену на них. А понятливых и расторопных рабынь, опять же из уважения к вам, берите по тридцать динаров. Что же касается рабынь-красавиц... их цена будет повыше. Сто пятьдесят динаров! Нравится — берите, не нравится — мой товар при мне. Клянусь богом, за каждую из этих хуррамиток на европейских рынках вы запросто по триста-четыреста динаров выручите. Европейцы любят бойких, веселых девушек. А хуррамитские девушки всегда улыбаются.

Купцы переглядывались в замешательстве: «Брать, или уйти?» Никто не издал ни звука. Хитер был Фенхас. Не любил тех, кто талдычил, переливая из пустого в порожнее:

— Ну, купцы, извиняйте, — попрощался он с собеседниками.— Посредники ждут меня. Обмозгуйте, прикиньте, если устраивает, ступайте к Горбатому Мирзе.

Фенхас кивнул купцам, и отошел от них. Те, проводив его завистливыми взглядами, вздохнули. Турок, нахмурившись, потянулся рукой к подбородку:

— Эх, мир праху ваших родителей. — Нет у меня бороды, так и слова веса не имеют. Фенхас скупердяй. Он ни кошке Абу Хурейра, ни собаке Асхаби-кехфа куска не бросит![83] Да что вы Фенхаса не знаете, что ли? Скажут, саван задарма дают, так он тут же умрет. Иудей поддакнул турку.

— Да! Этот Фенхас с дохлого осла подковы стащит. Мы напрасно ждем, что он смягчится. Какой дурак заплатит двести дирхемо за горластых, неподатливых хуррамитов? Что, мы ума лишились? Или деньги свои на земле нашли?

Грек своим трубным голосом вновь вступил в разговор:

— Не знаете, что богатей скупым бывает? Покойный Абу Бекр аль-Мадири[84] был побогаче Фенхаса. В конце концов его отнесли на газмийское кладбище и закопали там, а золото его досталось разным мошенникам. И Фенхас тоже богатство свое не унесет с собой. Богатство скупца только тогда выходит из-под земли, когда он сам под землю уходит.

Купцы не очень-то любят пустые разговоры. Видя, что из жалоб и пересудов ничего не выйдет, они подались на базар. Иудей сказал:

— Бог милостив. Показывай Фенхасу, будто бы'вам все безразлично. Еще нельзя знать, как дело обернется. У каждой минуты свой поворот, может, бог вразумит Фенхаса, и он сбавит цену на рабов.

...После полуденного намаза не каждому удавалось подступиться к Сугульабдскому базару. В давке голову можно было потерять. Когда повалил народ, слепых музыкантов как ветром сдуло: боясь, что их растопчут, они убрались подобру-поздорову.

Пятеро вооруженных копьями, одетых в латы негров стояли на часах у базарных ворот. Без разрешения Фенхаса они никого не впускали и не выпускали.

У базарных ворот яблоку негде было упасть. Здесь собралось столько оседланных коней, мулов и ослов, что шагу ступить было негде.

Здоровенный горластый глашатай Фенхаса, зажав волосатые уши, изо всех сил кричал у ворот:

— Люди, слушайте и знайте: цену на прекрасных рабынь, приведенных из страны гурий — Азербайджана, Фенхас снизил до трехсот динаров. Цена ласковых, постоянных, голубоглазых гречанок — двести сорок динаров. Нежные, красивые турчанки оценены в двести тридцать динаров. Пригожие, преданные своим хозяевам индианки продаются по двести двадцать динаров...

Покупатели, толпясь у ворот, досаждали неграм-стражникам. Стражники, выпучив свои красные телячьи глаза, клацали большими белыми зубами и сердито оттискивали их от ворот.

— Эй, скоты, куда лезете?

— Отойдите, не то копьями проткнем!

— Не слышите, что вам говорят? Нельзя устраивать давку! Входите по порядку!

Перед покупателями, входящими на рынок, открывалась удивительно пестрая картина. Одетые в красочную разноцветную одежду рабыни-хуррамитки прогуливались вокруг обложенного красным мрамором бассейна, шутливо перебрасывались цветами, иногда подмигивая купцам, потешались над ними. Некоторые из них украшали волосы  цветами.   Казалось,  девушки собрались пойти на праздник Ста дней. Многие и не знали, что творится на душе у этих с виду беспечных девушек. Умелые наряжалыцицы Фенхаса нарумянили их и напудрили. Общее удивление вызывало то, как бодро держатся эти девушки. Повара Фенхаса хорошо покормили их. Девушки казались одна другой краше. Трудно было от них отличить молодых женщин.

Мирза Горбатый был встревожен. Он стоял рядом с казначеем, вычеркивал из списка имена проданных рабынь. Но имени Баруменд пока среди них не встретил. Мирза Горбатый нетерпеливо ждал и досадовал на покупательницу Баруменд, старую иудейку, за то, что она опаздывает и ее могут опередить... Неподалеку от Мирзы Горбатого иудейский купец был занят прекрасной хурра-здиткой. Он принюхивался к дыханию девушки, заглядывал ей в рот, заставил говорить, вслушиваясь в ее голос, наблюдал за плавностью ее походки, всматривался в черты ее лица. Европейские яокупатели были придирчивы. Приобретая рабынь, они на все обращали внимание.

Торг был в самом разгаре. Покупатели отбирали рабынь, отводя в сторону тех, приобрести которых намеревались. Толстая, кувши-яоногая, старая иудейка с мясистым лицом, поросшим уродливыми волосами, разыскала Баруменд у бассейна. Она должна была так подстрелить свою добычу, чтоб никто другой не смог бы потребовать доли.

Старая иудейка, позванивая мешочком с деньгами, отошла от Баруменд и приблизилась к Фенхасу, который о чем-то толковал с Горбатым Мирзой. Казначей, подавшись вперед, прислушивался к ях разговору. Горбатый Мирза, завидев старуху, весь подобрался. Но напрасно — старуха знала свое дело. Подойдя к Фенхасу, она робко поклонилась и жалобно спросила:

— Купецкий голова, сколько заплатить вон за ту? Фенхас, обернувшись, краем глаза глянул на высокую, светловолосую женщину: «Это же ангел!» Тыльной стороной ладони потерев глаза, Фенхас еще раз внимательно с ног до головы оглядел Баруменд и подумал о старой иудейке: «Ну, у тебя, образина, губа не дура. Кто ж отдаст тебе такую красавицу? Такую цену заломлю, что с базара уберешься».

Баруменд и без украшений была привлекательна. Возможно, среди хуррамитских пленниц второй такой женщины и не было. Только лицо ее белое было омрачено. Казалось, пятнышко в правом глазу попало в бурю. Краски, мастерски наложенные наряжаль-щицей, не могли скрыть ее скорби и гнева. Будь ее воля, она обрушила бы высокие своды этого базара на голову Фенхаса. Будь ее воля, она подожгла бы Золотой дворец Гаруна аль-Рашида, виновника всех бед, который принуждает людей пресмыкаться подобно ужам. Баруменд,  поняв намерение  похотливо  оглядывающего ее купца Фенхаса, возмутилась и сразу двинулась на него:

— Червяк могильный, раздавлю тебя! — и обеими руками вцепилась в блестевшее от пота толстое горло Фенхаса: — Задушу тебя! Имущество хуррамитов может поднять даже один петух, а честь не потянет весь караван халифа Гаруна! Мы покоряться не приучены. Это злодейство неотмщенным не останется! Придет время и мои сыновья сорвут золотую корону с халифа и превратят ее в воронье гнездо.

У Фенхаса глаза на лоб полезли. Он еле вырвался из рук Баруменд. Он и в мыслях не допускал, что его могут так оскорбить, да еще прилюдно. «Она ославит меня на весь базар. И без того купцы-завистники выискивают, что бы такое передать обо мне пересмешнику аль-Джахизу. Чем быстрей избавлюсь от этой ведьмы, тем лучше». Фенхас, желая обернуть неприятность в шутку, придал своему отвратительно-злобному лицу невозмутимость и ласковость, обернулся к дрожащему Мирзе Горбатому:

— Сто раз говорил вам, чтобы рабыням не давали альгурбаний-ского вина. Выпив, они не могут вести себя на базаре. Не видишь, как они горланят у бассейна?

Мирза Горбатый посерел. Будто побывал на том свете. Но, боясь, что Фенхас может догадаться, слова не проронил.

Мутные глаза старой иудейки выпучились. «Если узнают, петли не миновать». Ишь, какая гордая! Даже любимице халифа, Зубейде хатун, далеко до нее!

Фенхас был купцом до мозга костей. Ради прибыли и на смерть отправился бы. В самый разгар торговли он готов был вынести и более тяжелые оскорбления: «Что мне от ее криков?» Чтобы избавиться от нее, пока слух не разошелся по всему базару, он протянул руку старой иудейке:

— Если и вправду купить желаешь: четыреста динаров! — Фенхас так сжал дрожащую дряблую ладонь старухи, что на ее выпученных глазах выступили слезы. — Ну, как? Чего молчишь? Биту!

Старая иудейка что-то прочитала в подозрительно глядящих на нее глазах Фенхаса и, чтоб он не успел переменить свое решение, тут же ответила;

— Иштирату!

Будто старуха горячими углями прикоснулась к пухлой физиономии Фенхаса: «Поспешил, ох... надо было,заломить пятьсот динаров!» В заплывших мясом черных глазах купца застыло раскаянье. Но у базара Сугульабд были свои законы: «Биту!», «Иштирату!» Эти слова были равны клятве на коране, после них купец если даже нес убытки в сто тысяч динаров, не имел права отменять сделку. Фенхас, стиснув зубы, выплеснул всю свою злость на Горбатого:

— Мирза, куда смотрели твои ослепшие глаза? Не ты ли говорил, что здесь нет женщин, стоящих четырехсот динаров?

Горбатый Мирза покорно сжался, пригнул плечи и, обиженно скривив губы, приложил руки к груди:

— Да буду я твоей жертвой. Разве ты не был рядом со мной у хорасанских ворот? Сам же видел, в каком состоянии были пленные. Откуда мне знать, что хуррамиты после того, как их накормишь да напоишь, превратятся в шахинь!..

Фенхас опять стал распекать себя:

— Чтоб глаза мои повылазили! Как же я раньше не заприметил ее?! Как же я упустил ее?!

Старуха-иудейка, отсчитав деньги, вручила их казначею и, взяв Баруменд за локоть, вывела с базара, усадила у базарных ворот на оседланного черного коня. К ним тотчас подбежал коренастый фарраш-стражник:

— Кто купил эту рабыню?

— Я купила, — ответил,^ старуха.

— А кто позволил ей садиться на коня?

— У бедняжки ноги больные, ходить не может. Фарраш передразнил старуху:

— Ноги больные... Ноги больные... Если так, посади на осла. Глупая старуха, разве ты не знаешь указа повелителя правоверных Гаруна ар-Рашида, что в Багдаде позволено ездить верхом только знатным мусульманкам? Раскрой как следует уши и слушай. Иудейки, христианки и женщины всех других немусульманских племен должны ездить по Багдаду только на ослах! А мужчины ваши вместо пояса должны носить веревку. Роскрой свои оглехшие уши и услышь — такова воля халифа Гаруна ар-Рашида{

Старуха, испугавшись, что снова завяжется ссора и Баруменд накинется на фарраша так же, как на Фенхаса, дрожащей рукой достала из мешочка, похожего на большого паука, один динар и, плутовато ухмыльнувшись, сунула в ковшеподобную ладонь фарраша. Тот, подумал: «Это другое дело!» и раза два кашлянул. Губы растянулись в некоем подобии улыбки, обнажив желтые гнилые зубы. Старуха, взяв коня под уздцы, прикрикнула на евнуха:

— Эй, кузнечик, чего разморгался? Двигай, пошли!..

Знатные мусульманки, жеманно державшиеся в отделанных золотом и серебром седлах на конях, крашеные хной хвосты и гривы которых светились под солнцем, раздвигая края черных шелковых покрывал, презрительно смотрели на старуху и махали на нее руками, словно осыпая пеплом:

— Поганые! Для вас и ослов жалко, вам только на свиньях разъезжать!

А перед Баруменд уже приоткрылись ворота Свободы.

После вечернего намаза на Сугульабдском базаре, на котором целый день стояли шум и толчея, не осталось никого, кроме трех, уборщиц. В тишине фонари, висящие на коротких столбах, помигивали. Три негритянки, ворча, подметали базар. Они, подобно, детям, подбирали с земли разные блестящие бусинки, вытирали их:

— Какая красивая!

— Ой, и вправду — красивая.

— Отнесу дочери, пусть порадуется.

— Интересно, какой счастливицы эти бусы?

Бусы пахли духами. Уборщицы опять что-то искали вокруг бассейна.

Ветер, сорвав с нескольких рабынь красные шелковые платки, закинул их на финиковые деревья. При свете луны и фонарей онш наводили печаль подобно одежде умерших. Фонтаны грустно перешептывались. Ночующие на деревьях птицы, казалось, спрашивали на своем наречье одна у другой: «^Куда подевались прекрасные пленницы хуррамитки? Куда увели их купцы?»

Голоса рабынь доносились с Тигра. Они пели. Корабли, глубоко осев, будто под тяжестью груза — горя и печали — и тяжело покачиваясь, плыли по Тигру к мосту Рас-аль-Чиср. Рабыни глядели на воду, освещенную луной. Ветер раздувал паруса, сшитые из четырехугольных кусков материи серого и красного цветов, и напоминавшие шахматные доски. Черные, похожие на негров, изнуренные, худые, полуголые перевозчики недвижно лежали на берегу рядок с привязанными лодками.

На другом берегу реки, над величественным Золотым дворцом, над мечетью Газмийя, над Дворцом Золотых ворот вился легкий туман. Кое-где все еще виден был свет. По Тигру шла серебряная лунная рябь. На береговых «деревьях смерти» вновь раскачивались, повешенные.   В  эти тяжелые  минуты  рабыни  жили  надеждами, вспоминали свое прошлое, гордились им и как ни в чем не бывало пели:

 

Объявится ль пророк, который смело

кичливому Багдаду возвестил бы,

что в племени сосущих молоко

шальных верблюдиц и вонючих коз

не наберется сотни человек,

которые все вместе бы сравнялись

с одним хотя бы волоском Ширвина,

иль Джавидана, что великомудр.

Мой  дед — Шахраи,  мой  прадед — Джаваншир.

Достойнее, чем мой преславный род

не отыскать, хоть обойди весь мир.

 

С соседнего корабля отзывались рабы-хуррамиты.

Фарраши, пустив вскачь своих коней по берегу, тыча плетками в сторону кораблей, поносили купцов:

— Эй, протухшие верблюжьи туши! Заткните глотки этим негодяям!

Купцы притворялись, будто не слышат, а рабы назло фарра-едам пели еще громче:

 

Отвека одеждою служит им шерсть

вонючих верблюдов горбатых,

а пищею служит им молоко

вонючих верблюдец горбатых.

 

Мы — дети огня, украшенье земли,

летит наша слава в далекие дали.

Мы — те, что всю жизнь на конях провели,

нам предки величье своё завещали.

 

Когда корабли проходили под мостом Рас-аль-Чиср, все онемели от ужаса. На мосту раскачивались высохшие трупы.

А в это время халиф Гарун ар-Рашид, стоя вместе с наложницей Гаранфиль и наряжалыцицей Ругией у окна Золотого дворца, смотрел на корабли, увозящие рабов. На ресницах у женщин сверкали слезинки.

 

XVI

КОМНАТА ДЛЯ НАРЯЖАНИЯ

 

Женщина, что скрытая казна, — только

сняв покров, узнаешь цену.

 

Много воинов Абдуллы,  полководца  халифа  Гаруна,   полегло в сражениях с хуррамитами, а раненых да искалеченных и счесть невозможно было. В селах, где шли бои, возникали кладбища муд-жахидов — борцов за веру. Халиф знал об этом. Но, не считаясь с потерями, неизменно писал Абдулле: «Силы халифата неиссякаемы. Сколько бы войск ни потребовалось, пошлю. Не поставив хур-фамитов на колени, в Багдад не возвращайся!»

В такую-то пору в Золотом дворце, не переставая, кипели казаны, как говорится, то открытые, то закрытые. Вряд ли кто из придворных любил наследника Амина, вечно занятого развлечениями, Айзурану хатун, мутившую весь халифат, или Зубейду хатун, неизменно поглощенную интригами. Симпатии были на стороне персиянки Мараджиль хатун и ее разумного, рассудительного сына Мамуна. Волей-неволей халиф вынужден был  изменить  свою   политику. Опасаясь остаться в одиночестве, он решил привлечь недовольных аристократов на свою сторону и прослыть справедливым правителем: «Устрою большой и роскошный пир в честь рабов. Пусть видят, что халиф любит справедливость и не отличает рабов от рабовладельцев, и к тем, и к другим относится одинаково». Прознав о готовящемся торжестве, дворцовые рабы возликовали. Но мало кто догадывался об подоплёке этой затеи.

Трения между халифом Гаруном и главным визирем Гадж» Джафаром, постепенно усиливаясь, разделили придворных на две партии. Персов повсюду обзывали «красными» и притесняли. Обострение дворцовых интриг, превращающееся в бушующую бурю, было по душе и Айзуране хатун и Зубейде хатун. Они хотели, чтоб-халиф Гарун осудил главного визиря Гаджи Джафара не только как недостойного человека, покусившегося на честь халифа, но и как предавшего халифат врага, опекающего хуррамитов. Зубейду хатун обуревала такая ревность, что будь ее воля, она своими руками задушила бы Мараджиль хатун, а пир, затеваемый мужем в честь рабов, превратила бы в тризну. Но это было выше ее сил.

Между тем придворные прознали, что на этот раз халиф устраивает пир не в честь Мараджиль хатун, а ради своей любимой наложницы — Гаранфиль. Халиф сказал: «Я устрою такой пир, что он превзойдет знаменитые сатурналии[85] римлян». В мечетях и монастырях Багдада только и было разговоров, что о предстоящем пире. А дело и вправду нешуточное затевалось: к нему готовились не только в летней резиденции халифа — Анбаре, но и в Золотом дворце, во дворце аль-Гудл, ар-Рассафа и во дворце Зеленого Купола. Халиф полагал, что ему удастся своим великодушием и щедростью подорвать влияние главного визиря Гаджи Джафара,

В Золотом дворце рабы лишились сна. Певицы и плясуньи, на-ряжалыцицы и служанки, долгие годы томящиеся в этой золотой клетке, денно и нощно молили аллаха надоумить халифа Гаруна, чтобы тот и им даровал свободу.

Очень радовалась и главная наряжалыцица дворца Ругия, постоянно ощущавшая на себе «прелести» сладкого ада. Будь у нее крылья, она взлетела бы. Она надеялась, что на этом пиру, устраиваемом халифом в честь рабов, Гарун и ее имя внесет в список счастливцев. Сразу же после утреннего намаза Ругия принялась, не покладая рук, хлопотать в уборной женской половины дворца. Трудилась, забывая передохнуть. Здесь даже шелковые занавески пахли благовониями. От драгоценных камней в этой комнате, казалось, вот-вот запылают зеркала. Чудилось, будто казна халифа здесь и находится. Перед зеркалом, кроме увенчанной изумрудом тугры — лежало множество различных украшений.

Ругия, вздыхая, глядела то на бадахианские лалы, то на хора-санские яблоки, или же надолго задерживала взгляд на индийских жемчугах: «Если красота состоит из десяти частей, то девять из них — одежда. Если бы эти драгоценности принадлежали мне, тогда все увидели бы, кто первая красавица во дворце». Иногда она шаловливо застегивала нитки жемчугов у себя на шее. Или же, взяв из серебряной коробочки, стоящей перед зеркалом, щепотку золотой пыльцы, осыпала ею свои черные пышные волосы. И каждый раз, печально вздыхая, раскладывала по своим местам взятые украшения: «У меня тоже немало драгоценностей, но... их не прибавляется. Да послужат своей хозяйке. Все здесь принадлежит Гаранфиль. Глянь, какие дорогие украшения для нее заказал халиф-тавризским умельцам! Бриллиантовые запястья, силсиле — нагрудные золотые кованые украшения, заколки, приколки, бубенчики для ног, затейливые кольца и серьги».

Ругия стала перебирать кипы книг, сложенных на ширванских и аранских коврах. Сначала полистала «Лейли и Меджнун». Что-то искала, но не нашла. Затем раскрыла книгу «Бусайна и Джами-ля». Но и там ничего не нашла. Полистав книгу «Лубна и Гейс», что-то пробубнила себе под нос. Наконец принялась за «Калшгу и Димну». Но, увидев на книге надпись халифа Гаруна, раздосадо-ванко бросила ее на ковер: «Все эти книги халиф Гарун подарил своей возлюбленной Гаранфиль. А я? Ах, судьба, судьба... почему мать родила меня девушкой?! Судьба девушки подобна капле весеннего дождя: ветер может взять и сдуть ее. И на колючий куст в безводной пустыне, и на дикий цветок в саду Золотого дворца. Разве сравнить мою долю с долей Гаранфиль? Сейчас халиф Га-рун не подарит мне даже ошейник пса Сейюри, которого берет с собой на львиную охоту. Но было время — он и меня обхаживал...»

Лучи утреннего солнца, пробившись через щель между желтыми шелковыми занавесками, не могли согнать следы переживаний с хмурого лица Ругии. Она то румяна с пудрой смешивала, то к зеленой краске[86] добавляла ярко-красную[87], хотела создать новую-краску. Но, убеждаясь, что получаются неприятные цвета, откладывала все в сторону.

Ругия, расправив тонкие, черные брови, сжала подкрашенные, созданные для поцелуев губы с присущей молодости охотцей засмотрелась в зеркале на себя: «Что у меня хуже, чем у нее?» И вдруг вздрогнула: «Ой, откуда это пятнышко на моем лице? Может, старею? Нет уж, старость Ругия не подпустит к себе. В Золотом дворце еще не было красавицы, равной мне. Между Гаранфиль. и мной разница в один-два года. Однажды разлюбят и ее. И она станет увядшей розой в опочивальне халифа Гаруна».

Ругия хоть и была грустной, но не поддалась унынию. Она быстренько так натерлась индийскими румянами[88], что даже в увеличительное стекло невозможно было заметить пятнышко на лице. Ругия подумала про себя: «несчастная я, надо же мне и себя малость привести в порядок. Пусть Гаранфиль еще немного поспит, ее потом принаряжу. Дай-ка гляну, идет ли мне новое платье?»

Ругия надела длинное красное платье, которое сшила сама из тав-ризской камки. Казалось, она была невестой, которую вот-вот поведут в дом жениха: «Да... Что ни надену, все мне к лицу! Женщина должна быть в теле, не то что Гаранфиль. Если халиф чуть посильней обнимет ее, она и сознание потеряет». Ругия самодовольно покрутилась перед зеркалом, задрав гораздо выше колен подол платья, хитро подмигнула себе: «Я же говорю, женщина должна иметь счастье. Где же ты, счастье?! Ха... ха... кажется, я схожу с ума».

Ругия, мурлыча песенку, еще покрутилась перед зеркалом. Как же красивы были ее белые, полные стройные ноги: «Ах, судьба!.. Хорошо сказано: все, подобно красоте Сакины, пройдет». Когда работорговец Фенхас привел меня сюда, все придворные засматривались на меня. Даже стольник халифа Абу Нуввас, сравнивая меня со своей возлюбленной Джинан, сочинял любовные стихи.

 

Моё к тебе влечение —

дитя новорожденное,

но уцелеть и вырасти

не суждено ему!

В тебя, в тебя я целился

и стрелы слал любовные,

но ударялась каждая

о камень — почему?

 

Ругия всплакнула: «Что со мной?» Она поморгала длинными ресницами, сердце затрепетало, ее веселое улыбчивое лицо подернулось печалью: «Ах, когда певица на пиру исполнила эти стихи, халиф Гарун чуть сознания не лишился. Где эти счастливые дни? И куда подевались те ласки? И где же те сладостные мольбы? Ныне халиф, завидев меня, отводит глаза. Будто я — ночь, и он зате-теряется в моем мраке... В те времена и главный визирь Гаджи Джафар на пирах вытягивал свою длинную шею в мою сторону. Но очень боялся своей Аббасы. Если бы он перестарался, Аббаса дала бы ему толченый алмаз и отправила бы к праотцам. В год, когда Зубейда хатун заболела лихорадкой и отправилась на тав"-ризский эйлаг, халиф был похож на прислуживающего мне раба-негра. Вот этим золотым поясом халиф сам повязал меня в первую ночь, когда посетил меня. Чем тоньше стан, подобно моему, тем больше нравится халифу. Горе той девушке, которая чуток поправится. Не пойму, что нашли эти мужчины в тонком стане? Не дам я себе полнеть, поправляться. И эти двенадцать ниток жемчуга мне подарил халиф. И каждая жемчужина величиной с горошину». Ругия, шаловливо оглядев в зеркале свои подсурмленные глаза, высунула язык: «Я красивей, или Гаранфиль? Конечно, я! Гаранфиль так изнежена, что под дыханием халифа Гаруна быстро увянет. Боже, вдруг черт подшутит над халифом и на пиру не Гаранфиль, а я понравлюсь ему. Тогда она может покончить с собою!» Ругия покачала головой, и ее завитые волосы рассыпались и обвили ее стройный стан: «Длинные ноги халифа, подобно ногам разгоряченного Белого слона, подаренного халифу его другом, французским королем Карлом Великим, на одном месте не стоят. А вдруг ноги поведут халифа в мою сторону? Пусть приводят, пусть лопнет со злости, кто хочет, а мне что!.. Ведь у кого на лбу что аллахом написано, тот то и увидит. Больше предназначенного съесть невозможно. Эх, когда-то поэт Абу Нуввас уподоблял халифа легендарному герою арабов Антаре[89], а меня Абле! Кажется, все это была сном, да пусть молится Гаранфиль на Исхака[90]. Он сделал из нее певицу. Сколько лет этот знаменитый музыкант учил ГаранфильГ А меня кто обучал? Распутники-учителя музыки Фенхаса. Камни им на головы! Все они подлаживались ко мне. Не добились своего. От зависти подсунули зелье, испортили мне голос. Потом решила стать танцовщицей. Из-за того, что малость располнела и это не получилось. В конце концов стала наряжалыцицей. И это не плохое ремесло. Гляди, и Зубейда хатун, и Мараджиль хатун не могут без меня обойтись. На днях для Зубейды хатун сшила из красного хутанского шелка чахчур. Очень понравился ей. Где увидишь новинку, знай, что это началось с Зубейды хатун. А Мараджиль хатун не такая. Она одевается по старинному сасанидскому обычаю.

Солнце уже клонилось в сторону развалин Медаина. Ветер гнал корабли, плывущие по Тигру. В дворцовом саду, объятом сумерками, пели птицы. Гаранфиль все еще была в дворцовом саду. Ругия, подойдя к окну, приподняла край занавески. Гаранфиль, выспавшись среди цветов, раскачивалась на сетчатых качелях, подвешенных к финиковым пальмам возле бассейна из белого мрамора. В руках она держала книгу. Солнечные блики, пробившись сквозь густую листву, играли на задумчивом лице Гаранфиль и придавали разные цвета фонтанам, вырывающимся из пастей золотых львов. Иногда блики эти, отражаясь в брызгах воды, светились радугой над головой Гаранфиль. Девушка на качелях словно бы улетала в бесконечную даль южного неба. Птицы весело щебетали и шумно перепархивали с ветки на ветку. Ветер разносил аромат цветов по всему саду и сдувал редкие пожелтевшие лепестки. Они, покружив, падали на Гаранфиль. Яркие златокрылые бабочки бесшумно вились вокруг девушки. Гаранфиль не замечала всего этого. Она была в своем мире.

Ругия, высунувшись в окно, окликнула ее:

— Гаранфиль, не хватит ли нежиться? Нам скоро надо быть на пиру.

Гаранфиль подняла свои карие глаза в сторону окна. Ругия, помахав ей рукой, завистливо улыбнулась:

— Жду, иди скорее!

Гаранфиль неохотно сошла с качелей и, опустив голову, семенящим шагом поднялась в уборную женской половины.

— Где же ты?

Ругия, широко раскрыв руки, обняла Гаранфиль и оживленно показывала ей разложенные у зеркала драгоценные камни, украшения, краски, только что сшитые шелковые наряды:

— Счастливица, все это — твое...

Гаранфиль печально стояла у зеркала. Она даже краешком глаза не глянула на блиставшие вокруг драгоценности. Бриллиантовый пояс, охватывающий ее стан, казался ядовитым змеем, что готов был ужалить ее. Изумрудный браслет представлялся ей страшнее кандалов, в которые были закованы руки ее тети Баруменд. А ножные бубенчики, превратившись в оковы, мучили ее. Гаранфиль хотелось сорвать с себя эти золотые оковы и выбросить в дворцовый сад:

— Сестрица Ругия, не сердись на меня, но я на пир не пойду. Этими драгоценными кандалами похотливый халиф Гарун похитил невинность сотен таких же, как я, несчастных девушек! Ненавижу дыхание этого старого черта. Не пойму, как я до сих пор могла жить в этом дворце. Халиф доставляет много мучений нашим.

Ругия растерялась. Схватив Гаранфиль за руку, она взмолилась:

— Одумайся, сестрица!.. Не то мой труд пойдет насмарку! Я же искупала тебя в бассейне, наполненном верблюжьим молоком, после утреннего намаза натерла благовониями. А потом омыла тебя дождевой водой и уложила спать в саду, чтоб у тебя был бодрый вид. Не упрямься! Идя на свидание, надо быть веселой. Ты ведь будешь петь на пиру. Если халиф Гарун узнает, что противен тебе, даруя рабам свободу, не вспомнит про меня. Подумает, что и я приложила к этому руку. Все мои надежды на тебя...

— Ах, сестрица! — глубоко вздохнула Гаранфиль, — хоть я и искупалась в верблюжьем молоке, надушилась в золотой ванне, омылась дождевой водой, все же сердце мое не успокоилось, Сколько ни закрывала глаза, сон не приходил. Только читая «Калилу и Димну», слегка вздремнула. И то приснилось мне, что люди Абдуллы вновь схватили тетю Баруменд. Халиф Гарун узнал, что Баруменд — мать Бабека и приказал палачу положить ей на голову мессопотамских жуков. Закричала я и проснулась. Попробуй после этого заснуть! Палач сбрил длинные волосы тети Баруменд, наложил ей на голову жуков. Тетя так крикнула, что я вся задрожала. Страшный был сон. А Салману халиф выкалывал глаза. Не пойму, что это за кошмар мне приснился! Лупоглазый Абу Имран, отрубив голову Бабеку, повесил на Баба чинаре...

— Сестрица, клянусь духом пророка Ширвина,  сон  всегда наоборот  истолковывают, — Ругия   принялась   успокаивать   Гаранфиль. — Когда мне снятся кошмары, я всегда бегу к дворцовому звездочету. И он начинает гадать по звездам. И так хорошо истолковывает... Хочешь — завтра пойдем, он и твой сон истолкует.

Гаранфиль приободрилась, но не совсем успокоилась. Ругия, пустив в дело гребень, принялась расчесывать ее ароматные, золотистые волосы, которые, словно струны уда[91], звенели от прикосновения гребня. Эти музыкальные волосы были так нежны и манящи, что притянули бы к себе халифа Гаруна, подняв его даже со смертного одра. Чистые и таинственные, как горные озера, глаза Гаранфиль многих лишали сна.

Ругия глядела в зеркало и не могла оторвать взгляда от Гаранфиль. Каждая ее черта казалась ей загадочной, колдовской. На прекрасном лбу Гаранфиль чернела большая красивая   родинка. Светлое лицо ее было создано для улыбки.

Гаранфиль была прекрасна и в досаде. Природа, оделяя ее, ничего не пожалела. Много ранее наряжалыцицы Ругии сама природа окрасила ее губы в рубиновый цвет. Эти чувственные губы возбуждали страсть даже у женщины.

Копна золотых волос девушки рассыпалась так, что под ними скрылись бубенчики на ногах. Душистая выпуклая грудь, тонкая талия, хрупкое телосложение делали ее похожей на гурию. Пери Хутана[92], возможно, показались бы служанками рядом с Гаранфиль. Сквозь золотистые волосы белела нежная шея. Красивые ноздри дрожали, подобно жабрам золотой рыбки. Видимо, Гаранфиль еще не остыла.

Ругия, напевая что-то вполголоса, макала перо в золото и сосредоточенно выводила изощренной вязью по лбу Гаранфиль стихи:

 

Постарайся   скрыться с глаз  моих,

если жить без маеты желаешь.

Постарайся   скрыться  с  глаз   моих,

если в них остаться ты желаешь!

 

Ругия закончила свое дело и, обняв Гаранфиль, прижалась головой к ее груди. Казалось, в груди у Ругии  гнали своих коней всадники Абдуллы. Сердце ее колотилось. Гаранфиль плакала.

— Не плачь, сестрица, — Ругия старалась успокоить ее, но и сама не удержалась и всхлипнула, и теперь уже Гаранфиль успокаивала ее:

— Не плачь!

— Как же не плакать, — громко всхлипнула Ругия. — Говорят, на днях главного визиря Гаджи Джафара халиф Гарун бросит в подземелье!.. В этом проклятом дворце только ему мы могли открыть нашу тоску по родине.

— Ты что говоришь?! — Гаранфиль растерянно уставилась в заплаканные глаза наряжалыцицы. — Почему только сейчас ты говоришь это мне? Надо немедленно известить его. Пусть на всякий случай велит оцепить дворец. Слышишь?!

— Слышу, сестрица, не волнуйся, во время пира халиф будет занят. Тогда я и шепну Гаджи Джафару, а он предупредит стражу. Да не знаю, сумеет ли Гаджи Джафар спастись? У Гаруна тысяча ухищрений.

В двери уборной просунулась большая голова евнуха. Ругия испугалась: «Может, за нами следят? Великий Ормузд, помоги нам!» Евнух же, ничего не поняв, улыбнулся, сложил руки на груди:

— Прекрасные ханумы, под Золотым деревом начинается пир. Гости соскучились по вас.

Ни Ругия, ни Гаранфиль ничего не ответили. Они все еще были насторожены. Евнух, не отнимая рук от груди, поклонился и вышел. Как только замолкли его шаги, Ругия приложила указательный палец к губам, вскинула тонкие брови и сказала:

— Тсс!.. В этом проклятом дворце и у стен есть уши!

— Будь осторожна, сестрица, — прошептала Гаранфиль, — сделай, как уговорились...

 

XVII

ПОД ЗОЛОТЫМ ДЕРЕВОМ

 

Любовь — не пламя,  да   опаляет пуще всякого огня.

Пословица

 

Гости, приглашенные на пир, так разоделись, что даже самих себя? не узнавали. Рабыни и рабы, щеголявшие в ярких шелках, мало чем отличались от придворных и их жен. Все чувствовали себя непринужденно. Несколько рабынь и рабов переговаривались, стоя у распахнутого настежь окна. Занавесь напоминала книжную страницу — на ней были начертаны поучительные и любовные изречения: «Животное ногой, человек языком в капкан попадает», «Речь возлюбленной слаще вина», «Каждая птица со своей ровней водится», «Один дом двум женам не поручай», «Прилюдное поучение хуже оскорбления», «Товарищ охотника — пес». Рабы и рабыни вновь и вновь перечитывали каждое изречение.

Широкие окна выходили в дворцовый сад. В далеком небе светились звезды. Легкий ветерок срывал отжившие свой век золотистые листья и уносил их к берегу Тигра. И Тигр, и сад, и небо был» сказочны. Пиршественный зал напоминал Млечный путь. Свечи в золотых шандалах горели так, что вся красота зала была на виду, Ширванские ковры, устилающие пол, ласкали глаз.

Все взоры были прикованы к расположенному посредине дворца Золотому дереву. Необыкновенное было это дерево — выкованное из чистого золота. Блики свеч играли на его листьях. Иные из рабов щурили глаза и раззевали рты.

— Боже, сияние этих драгоценных камней ослепляет нас. Сколько же веток у Золотого дерева?

— То ли одиннадцать, то ли двенадцать.

— Двенадцать, — сказал кто-то. — Двенадцать, я сосчитал.

По заказу халифа Гаруна тавризские умельцы на Золотом дереве укрепили двенадцать веток. Каждая из веток, украшенных редкими самоцветами, олицетворяла одну из провинций халифата. Крупная ветка, обозначающая Азербайджан, была отделана во вкусе Зубейды хатун. На каждой ветке Золотого дерева пело несколько птичек, тоже выкованных из золота. От легкого ветерка, яли еще от чего-то золотые птички без умолку щебетали.

Свечи постепенно оплывали в озерце, под Золотым деревом возникали удивительные сочетания цветов. Две рабыни у пылающей жаровни, переговаривались:

— Сестрица, великая тайна в этих сандаловых и удовых деревьях. Глянь, какой аромат источают, сгорая.

— Да-а-а, мы будто б на лугу.

Чуть ли не весь дым, курящийся над пылающей жаровней, они вдыхали в себя.

— Ну, сестрица, такого аромата нигде в другом месте не найти. Слава халифу Гаруну ар-Рашиду!   Гляди,  какой  роскошный  пир устроил для нас!

— Ах, сестрица, будто ты и впрямь ничего не знаешь. Этот пир на самом деле халиф устроил не для нас, а для своей любимой наложницы Гаранфиль. Нас просто так, ради нее позвали.

— А Зубейда хатун распустила слухи, дескать на водопровод в Мекке денег не хватает. Но ее слова с этими сокровищами не вяжутся.

— О чем ты говоришь? Это она для того, чтобы тень бросить на главного визиря Гаджи Джафара, якобы он, Гаджи Джафар, поступлению дани из Азербайджана препятствует. Да разве в казне Аббасидов денег нет?!

— Тише! — предупредила их одна  из  стоящих вблизи рабынь-хуррамиток знаками, а затем, опасливо оглянувшись, еле слышно .добавила:

— У медведя тысяча уловок и все ради одной груши. Халиф Гарун хочет Гаджи Джафара уничтожить. Рабыни испуганно задрожали:

— А мы-то думаем, чего это персы так опасливо шепчутся?! И на сегодняшний пир халиф не пригласил их.

Гости окружили Золотое дерево. Все взахлеб говорили о нем:

— Будто во сне видишь! Что за чудо!

— Взгляда отвести невозможно. Ей-богу, я глазам своим не верю. Это люди сотворили, или бог создал?

— Клянусь, если тавризские умельцы пожелают, то и оживят это дерево.

Золотое дерево очаровало не только жителей дворца, но и приглашенных на пир послов Византии, Индии, Китая и Франции. Византийский посол, как пьяный, разговаривал сам с собой: «Гляди-ка, сколько сокровищ в казне у этого халифа Гаруна. И все ему мало. Если на год задержим выплату дани, у него рот перекосится. Сколько золота! Рассказать императору Михаилу[93] — не поверит. Надо, чтоб он собственными глазами увидел это дерево».

Такие роскошные дворцы, глина которых замешана на крови в слезах, всегда превращаются в руины. Когда-то сасанидские падишахи построили в городе Медаин дворцы роскошнее этого. На их развалинах теперь вороны каркают. Рабы, обстраивающие мир, умеют и разрушать.

Непринужденность нравилась гостям. Опьяняющий аромат горящих в курильнице удовых и сандаловых дров прибавлял гостям бодрости. Дыхание сада, проникающее в распахнутые окна, ласкало лица гостей, рабов и рабынь. Одна из певиц, держа уголок занавеси, подобно листку бумаги, глядя в звездное небо, напевала:

 

Желаю насладиться,

желаю опьяниться,

пусть мне сам бог сегодня

захочет поклониться!

Пусть нас согреет наша

наполненная чаша!

Блаженства неземного

при жизни я желаю,

в избытке чувств не смерти,

а забытья желаю.

 

Золотое дерево, заворожив девушку, заставило ее улететь в мир грез. Она подражала Гаранфиль, пыталась сравняться с нею. Но не могла. И тайно завидовала ей: «У нее голос соловьиный!»

Многие рабы и рабыни еще не видели Гаранфиль. Гарун лелеял юную наложницу вдали от посторонних глаз. Уже говорили только о ней и пытались разузнать, отчего она опаздывает на пир:

— Отчего же не приходит возлюбленная халифа?

— Наверно, наряжалыцица Ругия все еще прихорашивает ее придет.

— Говорят, это — хуррамитская пери. И голос у нее редкий.

— Если б не была безупречной красавицей, разве халиф закатил бы в ее честь такой пир?

Некоторые из певиц любили Гаранфиль, но большинство завидовало ей. Ведь каждая мечтала стать наложницей халифа Гаруна. Но это было уделом необыкновенных красавиц.

Все ожидали появления Гаранфиль. Взгляды исподволь устремлялись в сторону входных дверей. Постепенно свечи, проливая горячие слезы, укорачивались, биение сердец учащалось. Рабы и рабыни старались выглядеть довольными и веселыми. Будто их радость не вмещалась в этот зал. Некоторые простодушные рабы обожествляли халифа Гаруна, называли его справедливым, щедрым и правдолюбивым государем. Многие надеялись, что халиф выпустит их из этой клетки. Были и такие, что мысленно уже встречались с любимыми на родине.

Какими бы призрачными ни были мечты о свободе, все же рабы не пресыщались ими.

Запаздывание халифа и его наложницы на пир каждый истолковывал по-своему:

— Наверно, халиф после охоты отдыхает. Знает, что Гаранфиль не даст ему спать до утра.

— Возможно. Кто-то прохрипел:

— Тут что-то не так, все это — происки главного визиря Гаджи Джафара. Гаранфиль из-за него не приходит на пир. И Гарун, наверно, раздосадован.

— Может, и так. Гаранфиль считается с главным визирем больше, чем с самим халифом. Должно быть, опять из-за хуррамитов рассорились.

— В кои века встанешь на намаз, да и то шайтан не дает!

— Твоя правда, братец! И этот длинношеий Гаджи Джафар нашел время препираться с халифом.

Терпение гостей иссякало. Рабы и рабыни волновались: «Вероятно, случилось что-то серьезное! А то государь не отличается такой выдержкой!» Халиф Гарун любил точность. Он даже несколько раз наказывал опаздывающих к столу хмельных поэтов. Его опоздание порождало кривотолки среди рабов. Одна негритянка шептала подруге:

— Сестрица, египетские феллахи очень недовольны халифом Гаруном. В свое время я сама видела. Представься случай — упьются его кровью.

— Почему? Какое дело халифу до феллахов? Самые опасные враги халифа — хуррамитские мятежники. Он жаждет крови предводителя хуррамитов Джавидана, Шахракова сына.

— Эх, да разве у халифа есть друзья? Египетские феллахи, как и хуррамиты, поднялись и прогнали наместника. И халиф Гарун, в сердцах, чтоб поиздеваться над египтянами, наместником к ним послал своего тупого лакея... Нил вышел из берегов. Стоны феллахов не доходили до аллаха. Залило все хлопковые поля бедняг. Они, скрепя сердце, послали своих старейшин к новому наместнику за помощью, а наместник вместо помощи плюнул в лицо старейшинам и выставил их из дворца: «Убирайтесь, болваны! Я только что из Багдада. Свою землю вы лучше меня должны знать. Какое мне дело, что Нил вышел из берегов? Что я — фараон, что ли? Сеяли бы вместо хлопка шерсть...»

— Значит, новый наместник отличить хлопок от шерсти не мог? Дурак! Разве шерсть сеют?

— Халифы хитрые, всегда в провинции посылают наместниками или придурков, или самодуров. Если бы халифа не засмеяли, при дворе все были бы слепыми, глухими, или немыми. Такой умный визирь, как Гаджи Джафар, Гаруну не нужен.

— Ну, милочка, от твоих разговоров кровью пахнет, тут тебе не Египет. Поэта Абу Нувваса только выпустили из тюрьмы. Даже у стен дворца есть уши. Попридержи язык, жаль тебя.

Вдруг зазвучала музыка. Двери зала широко распахнулись.

— Повелитель правоверных грядет, дорогу!..

— Светоч вселенной удостаивает нас!..

Толпа рабов, рабынь и гостей рассеклась надвое. Все взгляды были устремлены к дверям. В зал величественно вступил халиф. Все стояли на местах, как пригвожденные. Под умоляющими взглядами рабов и рабынь халиф прошел на почетное место. Радость рабов и рабынь — огнепоклонников убывала. Они обменивались знаками и перешептывались:

— А где же главный визирь Гаджи Джафар?!

— Неужто беднягу бросили в темницу?!

— Не может быть. Стража дворца под его началом.

— Тут что-то не то! И Гаранфиль нет! Горе нам!

— Будьте поосторожней!..

Халиф Гарун выглядел величественнее всех вокруг. На плечи его была наброшена зеленая аба. В левой руке он держал посох, а на запястье висели четки, более дорогие, чем у его матери — Айзураны хатун. На зеленой ленте его папахи, отороченной мехом, сверкали драгоценные камни. Изумруд, пылающий на султане, увенчивающим его папаху, отделанную лалом, алмазом и яхонтом, казалось, воспламенял драгоценности, украшающие Золотое дерево. Халиф, слегка поклонившись гостям, опустился на свое место. Поглаживая свою красную бороду, он поглядывал на сидящих возле него придворных, на покорно стоящих вокруг певиц, танцовщиц и шутов. Казалось, он кого-то потерял среди них, и не мог найти, отчего и сердился. Шрам у него над правой бровью покраснел. Все знали, халиф не в духе из-за Гаджи Джафара.

Ожидания рабов, рабынь и евнухов оказывались напрасными. Иные из них мысленно проклинали главного визиря Гаджи Джафара. В сердца многих вкралось уныние. Не находилось смельчака, который заговорил бы с халифом. Он же сидел, по привычке подложив под себя левую ногу, и не спеша перебирал четки. Персидские и индийские фокусники, встав на цыпочки, старались попасться на глаза халифу. Но они мало интересовали Гаруна. И арабские танцовщицы, что могли вертеться юлой, и немецкие, и греческие глотатели огня стояли с вытянутыми шеями, но и их халиф не замечал.

Гарун был раздосадован, гнев застилал ему глаза, и он никак не мог овладеть собой. Казалось, он вот-вот взорвется и прикажет неграм, стоящим с мечами за его спиной, кого-то изрубить на куски. А негры были такими страшными, что от одного их взгляда пробирала дрожь. В этом зале только кот халифа вел себя как ни в чем не бывало. Усевшись рядом с халифом, он вперил свои зеленые глаза в хмурые лица рабынь. Казалось, и кот почувствовал напряжение, воцарившееся в зале. Он мяукал и бил хвостом оземь. Даже Золотое дерево, еще совсем недавно так восторгавшее рабов и рабынь, было забыто. Все взгляды, все внимание было приковано к халифу. Каждый молил бога, чтобы к халифу Гаруну возвратилось доброе расположение духа и лицо его просветлело. Многие рабы в этот вечер испытывали свое счастье, будто бы оказались за шахматной доской: потеряют, или приобретут?! Несмотря ни на что, они не теряли, надежды. Многие считали халифа добрым правителем и уповали на его милосердие.

Большинство считало халифа божеством, сошедшим с небес на землю, полагало, что он — сверхчеловек. А в действительности, если бы сняли с него переливающую всеми цветами радуги корону, сорвали бы пурпурный плащ, отвязали дамасский меч в ножнах из чистого золота, трудно было бы найти существо более ничтожное и жалкое.

То, что Гаранфиль запаздывала, казалось ему подозрительным: «Напрасно не поверил я Зубейде хатун. Этого гяура Гаджи Джафара давно надо было бросить в темницу. Без его наущения Гаранфиль не осмелилась бы опоздать на пир».

Музыканты молча жались на своих местах. В зале воцарилась гробовая тишина. Смолкли даже «птицы» на Золотом дереве. Казалось, надвигается ужасное бедствие. И вдруг среди людей словно ветерок пронесся. Они будто бы очнулись. Красная шелковая занавесь раздвинулась и в дверях показалась Гаранфиль... Оцепенение рассеялось, гости заулыбались, развеялась хмурость рабов, рабынь и евнухов.

Каждый занял свое место. Гаранфиль села рядом с халифом. Настраивала уд. Халиф, прищурив пылающие черные глаза, с нескрываемым восхищением оглядывал Гаранфиль. Возбужденный красотой девушки, он воскликнул в экстазе:

— Хвала всевышнему, сотворившему эту красоту! Оказывается, хутанки и суданки — красавицы. Даже в кыпчакских степях не отыскать такой красавицы.

Уже все взгляды, оторвавшись от халифа Гаруна, от Золотого дерева и занавесей, испещренных изречениями, устремились на Гаранфиль. Наряжальщица Ругия, всегда кичившаяся своей красотой, тоже была восхищена выражением глаз Гаранфиль. Утешая себя, она гордилась теперь своим искусством: «Ишь, как я нарядила Гаранфиль, что все глаз с нее не сводят. Хвала мне!» Хотя Гаранфиль и была землячкой Ругии, хотя и была дружна с нею, все же женщина остается женщиной и Ругии было неприятно оставаться в тени. Она то и дело тянулась в сторону халифа, стремясь напомнить ему былое, вновь привлечь его внимание. Но халиф ни на кого, кроме Гаранфиль, не смотрел. Он мысленно опускал эту нежную бабочку в ванну, наполненную ширазскими благовониями, и щекотал своей бородой ее полные, отдающие полевым ароматом груди: «Хвала всевышнему, сотворившему эту красоту!»

Халиф Гарун и думать позабыл про Гаджи Джафара. Придя в благостное расположение, он взял лежащий рядом с ним зеленый платок помилования и взмахнул им, подавая Гаранфиль знак, что пора начать пение. Тотчас стоны уда стали расходиться все шире, наполняя зал. Черный кот халифа, устроившийся рядом со своим хозяином, зелеными глазами смотрел на Гаранфиль. И придворные, и рабы, и рабыни были очарованы красотой, голосом Гаранфиль и ее игрой на уде. И золотые птицы на Золотом дереве защебетали. Нежный голос Гаранфиль сливался со звуками уда. Она прочувственно пела:

Я — гурия рая,

Я — гурия рая,

пришла в этот мир,

как рабыня земная,

и плачу, и плачу,

печаль изливая,

Считая свои дни,

Покинула этот мир.

Я рабыня,

Глаза мои влагой наполняются,

Заплачу.

Не высохнут слезы мои —

Жемчуга мои, дожди мои...

Тому, кто меня очень любит,

Со своих пламенных губ

Поцелуй подарю.

 

Перед тем, как прийти сюда, Ругия убедила Гаранфиль позабыть на время свои печали. Если халиф заподозрит что-либо, ее участь будет незавидной и многие их мечты останутся неисполненными. Гаранфиль, взяв себя в руки, пела проникновенно, голос ее звенел, как чистый хрусталь, и вызывал дробные отзвуки драгоценных камней Золотого дерева. Свечи подряд заменялись новыми и зал озарялся все ярче. А самым лучистым светильником была Гаранфиль. Завораживающая песня девушки перенесла сладострастного халифа в совершенно другой мир. Халиф, как и сын его — наследник престола Амин — впадал в транс. Ему казалось, что он попал в волшебное царство, находящееся в звездном багдадском небе и населенное сказочными феями. В кудрях Гаранфиль, ниспадающих до бубенчиков на щиколотках, мерцали звезды. Ругия так искусно осыпала золотой пыльцой ее волосы, что они казались ясным ночным небом юга. Наряжальщица золотыми нитями вышила любовные стихи на ее легкой накидке из красного шелка и на платье. Девушка сама была песней. Вдохновляясь восхищенными взглядами, она пела все лучше и лучше:

 

Весь день изнываю,

печали томят,

тревоги весь день

омрачают мой взгляд,

а ночью уходят

печали мои,

а ночью приходят

утехи любви.

Душа преподносится

милому в дар.

Счастливец, вкушай

не вино, а нектар!

 

Халиф Гарун еле сдерживался, чтобы тут же не заключить Гаранфиль в свои объятья. Но как он мог допустить такое при людях? «Отдал бы все, что имею, за объятия этой небесной пери! Рай — на груди Гаранфиль».

Если бы Зубейда хатун увидела, как халиф теряет память из-за Гаранфиль, она обезумела бы и своим первым врагом сочла бы не главного визиря Гаджи Джафара, а Гаранфиль. Халиф думал, чем бы дорогим одарить Гаранфиль в присутствии придворных, рабов и рабынь. Он преподнес своей возлюбленной пояс, отделанный драгоценными камнями, и неожиданно для самого себя поклонился ей,

— Может ли прекрасная пери принять этот скромный дар и тем порадовать нас?

Гаранфиль, приняв пояс, повязалась им:

— Разве не самое великое счастье для меня подарок справедливого и щедрого халифа?!

Заметив поклон халифа, Ругия не вытерпела, осмелилась приблизиться к нему и прошептать:

— Повелитель вселенной, почему из-за Гаранфиль губишь себя, подобно мотыльку? Между мной и ею разница всего в одну ночь. Завтра утром она встанет с постели, такою же женщиной, как и я. Эти слова не омрачили халифа, он хохотнул, и, сразу опомнившись, тихо ответил Ругие:

— Не обижайся, прекрасная ханум. Арабы говорят: «Лейлатуль гадр эхсен минальфун шахр»[94].

Ругия не смутилась и, многозначительно вскинув бровь, заметила:

— Повелитель правоверных, не забывай, что в этом бренном мире все подобно красоте Сакины исчезнет, позабудется.

Затем Ругия огорченно отошла на свое место: «Откуда мне такое счастье?» Она нахмурилась: «Я сейчас для него — вроде страусиного яйца. Страусихи несутся где попало, а потом им безразлично, кто унесет их яйца».

Халиф, не отрывая взгляда от Гаранфиль, улыбнулся и спросил:

— Может ли прекрасная пери ответом на один вопрос осчастливить меня?

Гаранфиль, отложив уд, опустила голову на украшенную драгоценностями полуобнаженную грудь:

— Наш долг исполнить любое повеление светоча вселенной.

— Может ли сказать нам прекрасная пери, какая сила окрашивает алым цветом и его оттенками облака?

— Повелитель правоверных, это — солнце.

— А кто солнце на земле?

— В небесах — солнце,  а  на земле — светоч вселенной  Гарун ар-Рашид.

Если б халиф мог поступиться славою своего рода, он подарил бы прекрасной Гаранфиль и трон, и корону.

— Прекрасная пери, — сказал он. — Можно ли попирать ногой солнце? И если кто-либо дерзнет и совершит такое, как надо поступить с ним?

Гаранфиль будто в огонь бросили. Только сейчас она догадалась, куда клонит коварный халиф. Историю с яблоком любви и Гаранфиль знала. Она запнулась: «Почему он задал этот вопрос мне? Должно быть, по тупости своей. Должно быть, хочет охладить свой гнев. Нашел же место для такого разговора».

Халиф Гарун, щелкая четками, язвительно улыбнулся:

— Вопрос непонятен прекрасной пери?

— Понятен.

— А ответ?

Гаранфиль притворилась, что думает над тем, как бы получше ответить, и принялась настраивать уд.

— Ну, и каков же ответ?..

В душе Гаранфиль бушевала буря. Но она хотела ответить так, чтобы не повредить Гаджи Джафару.

Халиф, приняв надменный вид, насторожился. Вооруженные мечами стражи-негры за его спиной, будто бы ждали агнца для заклания. В это время распорядитель с казаноподобной головой, держа в руке золотой кубок, сквозь толпу гостей протиснулся к халифу и превратился в запятую:

— Да продлится жизнь повелителя правоверных, — возгласил он. — Ваша старшая жена Зубейда хатун в окружении ста рабынь — у ворот дворца. Стражники главного визиря Гаджи Джа-фара без вашего позволения не впускают их на пир. Малейка весьма гневается. — И подал кубок Гаруну. — Это послано ею.

Халиф Гарун сердито схватился за рукоять меча и вскочил: «Гм! Хорошо сказано: женщину выслушай, но сказанное ею истолкуй наоборот!» Дубок был хорошо знаком халифу. Он сам преподнес его Зубейде хатун на память, когда впервые объяснился ей в любви. На боках кубка были вычеканены стихи:

Ты красотой затмила всех прекрасных дочерей земли, звездой судьбы земных владык тебя недаром нарекли. Тебя боготворит весь свет, благословен твой светлый след! Твоя улыбка так чиста, так целомудренны уста! Любить тебя, любить всегда — на свете счастья выше нет!

Халифа Гаруна охватило необычайное беспокойство. Он, обеими руками обхватив корону, задумался: «Боже, в какое унизительное положение поставила себя Зубейда хатун! Ревность погубит ее... Прислала кубок... На что намекает? Может, ее вместе со свитой впустить на пир? Что за выходки? Разве она не знает, что на пиру в честь одной возлюбленной присутствие другой нежелательно?! Так издревле заведено при дворе».

Все на пиру были как молнией поражены. «Что случилось? Отчего халиф вдруг разгневался? Какая тайна сокрыта в этом золотом кубке?» Но никто не смел ни о чем спросить.

В это время у ворот дворца раздался звон мечей и щитов. «Что там происходит?! Может, стражники забавляются?» Нет, не похоже на забаву. В зале все смешалось. Халиф Гарун растерянно произнес «Субханаллах!» и, подняв меч над головой, прикрикнул на телохранителей, стоящих у него за спиной:

— Дураки, чего ждете?!

Телохранители кинулись к дверям, впопыхах сбив несколько человек. Раздались вопли. Многие свечи погасли. В этой суматохе кто-то схватил хрустальную вазу и ударил ею по Золотому дереву. Золотое дерево качнулось, с веток посыпались жемчуг и бисер. Халиф Гарун еще сильнее сжал рукоять меча: «В этом — происки красного дьявола, — главного визиря Гаджи Джафара! Ссылаясь на упрямство Зубейды хатун, стражники, подчиненные главному визирю, намеренно затеяли заваруху. Хорошо, что в тайне от Гаджи Джафара я создал свой отряд телохранителей. Они в обычной одежде расхаживают по дворцу. Я не напрасно Гаруном зовусь. Этот аистошеий главный визирь теперь узнает, кто из нас предусмотрительней!»

Звон мечей и щитов у дворцовых ворот раздавался все громче. Кто-то вопил, видимо, раненый. Доносился и властный голос Зубейды хатун...

Ругия, прижавшись к Гаранфиль под Золотым деревом, шептала:

— Великий Ормузд, помоги нам! Гаранфиль, видно, Гаджи Джафар знает, что ожидает его, а я-то беспокоилась, как предупредить его...

 

XVIII

ПЛАХА ОКРОПЛЯЕТСЯ КРОВЬЮ

 

Умрет умный — воскреснет глупый.

Пословица

 

В полдень с мечети Газмийя разнеслись звуки азана. В Зелотом дворце загрохотали барабаны, заиграли трубы. И все — от простого евнуха и до халифа, прервали свои дела. Растворились двери молелен и спешащие на молитву совершили омовение. Каждый, омывшись и очистившись, шевеля губами прочел молитву, поцеловал священные четки и мохур — брусочек священной глины из Каабы — и положил их на молитвенный коврик... А муэдзин все еще надрывал горло на высоком минарете и заученным напевом призывал мусульман на молитву:

— Аллахуакбар, аллахуакбар...[95]

Главный палач Масрур, устав от своего занятия, услышав печальный зов азана, тревожные звуки барабана и трубы, преобразился, став воплощением смиренности: «О аллах, я — только раб подневольный. Прости мои прегрешения!» Палач, глубоко вздохнув, отер пот со лба. «По приказу халифа Гаруна после утреннего намаза девяносто девять гяуров отправил я к праотцам. Еще сто пятьдесят остается. А я руки уже перетрудил. После полуденного яамаза дел будет еще больше. Головы пятнадцати осужденных надо обложить жуками. Не знаю, какому халифу вздумалось ввести эту омерзительную казнь? Так истязать людей — грех».

Один из обреченных со связанными руками уже второй день стонал на кожаной подстилке. Голова его была обложена жуками. Масрур оглянулся на него: «Боже, как же крепка его голова! Со вчерашнего вечера жуки дырявят его череп, а он все еще жив!»

На подстилке постанывали семь хуррамитов. Главный палач только что обложил их головы жуками и обвязал красными платками. Масрур, в ушах которого гудело от звуков азана, грохота барабана и рева трубы, вновь подумал о том свете. «О всевысший, в этот час намаза ты сам видишь, что я ни в чем не виноват. Я только исполняю волю повелителя правоверных, халифа Гаруна ар-Рашида. Это не мой грех. Я боюсь приговора инкир-минкира на том свете. Прости мои прегрешения!» Главный палач нагнулся, схватил за длинную бороду постанывающего старика и тряхнул его: «Ну, как? Вроде бы жуки начинают щекотать тебя? Открой-ка глаза, погляжу, как самочувствие твое?!»

Масрур раскаивался, что дернул старика за бороду во время азана: «Паду к ногам халифа, чтоб работу с жуками поручил другому палачу. Мне даже меч наточить некогда. Иногда и помолиться еле успеваю. Да к тому же палач на то и палач, чтоб рубить головы, а почему я должен возиться с жуками, не понимаю! Хлопотное это дело: перво-наперво надо начисто обрить голову приговоренному, крепко связать ему руки-ноги и уложить на подстилку. А потом начинай, как бродячий змеелов, приступай к жукам, да ухо держи востро... Жуков надо по одному доставать и расставлять на обритой голове. Да поди, попробуй расставить этих бестий на обритой башке! Сначала они скользят, съезжают с головы, норовят расползтись кто куда. Приходится обвязывать голову платком. А уж потом, когда жуки запах мозгов учуят... Хоть я и палач, все же эта казнь омерзительна и меня воротит от нее. То ли дело — дамасский меч. Так срубает головы, что люди даже охнуть не успевают».

У застенков обычно жуткий вид: обезглавленные тела,  вышедшие из орбит глаза, оскаленные зубы. Жужжание больших черных мух. И — трупный запах... Палачу все это привычно, и правителю тоже. Правителя по своей натуре где-то сродни палачам.

Пронзительный голос муэдзина, казалось, доносится с того света:

— Спешите совершать благие дела!

Масрур проворчал: «Ладно уж... поспешим... Это надо внушать калифу. Разве он дает помыслить о чем-нибудь добром?!»

Муэдзин призывал людей сторониться недобрых дел:

— Хайя алассалат!

— Хайя алалфалах![96]

Масрур бросил свой окровавленный дамасский меч, как нечто ненужное, на плаху, пропитанную кровью, и снова ненавидяще оглядел человеческую бойню. Головы лежали, сваленные в кучу. «Аллах милосердный, ты сам свидетель, что эти бедняги хуррами-ты ничего плохого не сделали мне. Ведь я такой же пленный, как и они. Когда-то люди халифа привели меня из родных мест и продали на невольничьем рынке Сугульабд купцу Фенхасу. Уже который год я варюсь в этом кровавом котле. Я только раб подневольный. Если не буду исполнять повелений халифа Гаруна, мне самому голову отрубят».

Масрур торопливо скинул красный плащ — обличье палача, кое-как натянул другую одежду и совершил омовение. Прошел в молельню... Каким же кротким и человеколюбивым стал главный палач, который только что своим устрашающим видом напоминал грозного дива! Сейчас он превратился в набожного мусульманина, твердящего «Ла илаха илла Аллах»[97]. Он то привставал, поднимал руки к небу, то опускался на колени, сгибаясь в три погибели, и мясистым лбом касался циновки, пыхтя из-за своей тучности. Не» эти труды были приятны ему. Воздевая большущие, привыкшие орудовать мечом руки над головой, он внятно шептал:

 

Аллахумма лаббейк,

Лаббейк аллахумма лаббейк,

Ла шарика лака лаббейк,

Иннал-хамда ван-нимата,

Лака валь-мульк, ла шарика лака[98]...

 

После намаза Масрур почувствовал большое облегчение. Ов уже считал себя безгрешным и чистым, как новорожденный. Ему казалось, это аллах простил ему все прегрешения. Твердя «Аллахумма лаббейк», он прикасался толстыми губами к молитвенным четкам и мохуру...

Масрур обвязал свою свежеобритую большую голову красным платком, облачился в красное одеянье, и, наточив меч, взялся за рукоять и примерился: «Бисмиллах!» Умиление и кротость, только что наполнявшие сердце палача, мгновенно улетучились. Он превратился в дикого тигра. Закатав рукава и штанины, обнажил мускулистые руки и крепкие ноги, встал на свое место у «багровой от крови плахи. Обнаженный дамасский меч сверкал над его головой, ждал очередную жертву. На лице палача играли желваки, зубы крепко сжались. Молитва, которую совсем недавно читал Масрур, была начисто позабыта.

Голова билалабадца Салмана ибн Микея валялась у его ног. Горбатому Мирзе не удалось освободить Салмана. Соглядатаи халифа, узнав его, бросили в лапы палача. Масрур злобно смотрел на голову: «Эх, положить бы мне на эту плаху голову нечестивца Джавидана, Шахракова сына. Тогда б я успокоился. Может, тогда халиф на радостях пожалел и меня, отпустил бы на волю: «Иди, Масрур, тебя ждут в родном краю». Только бы дождаться того дня!»

Звон кандалов вернул палача к действительности. Он, опомнившись, обратился к небесам:

— Аллах милосердный, дай силу рукам моим!

Главный палач расставил ноги на подстилке и напрягся, держа меч наготове: «Такие дела. Поглядим, какого нечестивца теперь притащат халифские фарраши».

Семеро фаррашей, вооруженных копьями, втолкнули в застенок главного визиря Гаджи Джафара ибн Яхья. Один из них пошутил с Масруром:

— Эй, одноглазый, где ты? Почему не встречаешь гостя? Масрур осклабился и с неуклюжей игривостью притворился семиглавым дивом.

— О, Гаджи Джафар, добро пожаловать! На днях тремстам твоим стражникам головы отрубил. Не шелохнулись даже, очень смирные ребята были. Ну, а ты как?

Фарраши хотели повалить Гаджи Джафара на плаху. Главный визирь возмутился:

— Прочь!

Главный визирь так резко и повелительно произнес это, что палач растерянно заморгал и опустил руки.

— Аллахуакбар! Аллахуакбар! — повторял он, глядя то на главного визиря, у которого руки были связаны, то на фаррашей. Старший из них сказал:

— Умереть-то он умрет. Но, Масрур, пока не спеши, пусть этот красный дьявол как следует осмотрится у тебя!

Главный визирь Гаджи Джафар невозмутимо молчал, словно бросая вызов палачу и фаррашам, и молча разглядывал сваленные в комнате палача тела. На них копошились мухи и мошкара.

Наконец, главный палач взял с плахи красный платок, усмехнулся и приблизился к Гаджи Джафару:

— Пригни-ка свою длинную шею!

Попытался завязать глаза главному визирю.

— Прочь!

Главный визирь вновь прикрикнул на Масрура и кандалами выбил меч из его рук. Меч со звоном упал к ногам главного визиря. Гаджи Джафар пригрозил Масруру:

— Глупец! Как ты смеешь завязывать мне глаза?! Я прикажу выколоть тебе глаза! Прикажу вместо вола впрячь тебя в мельничные жернова! Ну, погоди! Никто не имеет права поднять на меня меч! Сам халиф Гарун ар-Рашид дал мне охранную грамоту с печатью. Я умру своей смертью, меня меч не возьмет! Ведите меня к халифу!

— А почему эту бумагу не показал в тюрьме?

За главного визиря ответил один из фаррашей:

— Он в тюрьме не сидел. Мы визиря привели сюда прямо из его покоев. Так было приказано. Он сидел в своих покоях под домашним арестом.

Масрур, побледнев, произнес:

— Астафуруллах![99]

И главный палач, и фарраши призадумались. Их настороженные взгляды встретились: «Может, тут какая-то путаница?!» «Все может быть...» Масрур, подняв меч с пола, отложил его в сторону и сказал:

— Братцы, тут всякая ошибка возможна. Отведите уважаемого главного визиря к повелителю правоверных. Как прикажет, так и поступим.

Опоясанный мечом халиф Гарун ар-Рашид величаво восседал на золотом троне. Лицо и глаза его словно бы яд источали. «Золотые» и «серебряные» люди со сложенными на груди руками стояли справа и слева от него. Все внимание было обращено на халифа. Полководец Абдулла для подавления хуррамитских восстаний, вспыхивающих повсюду, просил пополнить войско. У арабов есть поговорка: «Ложь, способствующая миру, лучше, чем правда, порождающая раздор!» На совете никто не предложил халифу прекратить истребление людей. Напротив, придворные в один голос советовали послать войско в Базз.

— Пока не убьем Шахракова сына Джавидана, подавить восстание хуррамитов не удастся!

Во время этого совета кем-то из придворных вскользь было упомянуто имя Бабека. Халиф Гарун гневался на Абу Имрана, на которого возлагал большие надежды. То, что юнец-огнепоклонник, только что опоясанный шерстяным поясом, рания Лупоглазого, озадачило халифа. «Ишь ты, не успел мышонок вырасти, а уже мешок из-под низу прогрызает!» — подумал Гарун.

В тронном зале по желанию халифа держали громадного льва. Ему было отведено особое место. Лев был ученый: если халиф сердился на кого-то, лев начинал зевать. А сейчас халиф сказал:

— Кинуть бы этого хуррамитского щенка на съеденье льву!

Казалось, что льва, сидящего на золотой цепи, только что искупали в позолоченной воде. Он весь блестел. Златокузнецы и для халифского льва изготовили кое-какие украшения. Этот хищник иногда дергался на золотой цепи, обнажая острые клыки, в желании устрашить черного кота, сидящего у трона халифа. Но любимец халифа и ухом не вел, он не только не боялся, но вообще внимания не обращал на своего грозного сородича. Халиф погладил кота.

— Какого черта Абу Имран подставлял голову под удар сопляка? Ну и рохля!

Все промолчали.

В это время начальник стражи, опасливо войдя, сложил руки на груди и поклонился:

— Светоч вселенной, прости нас, из-за одного путаного дела осмеливаемся побеспокоить тебя. Главный визирь Гаджи Джафар утверждает, что повелитель правоверных поручился за его неприкосновенность. Он предъявил грамоту, заверенную печатью.

Халиф Гарун сразу же понял в чем дело и, как ужаленный; вскочил с трона:

— Где этот продажный пес?! Я ждал голову этого проклятого, огнепоклонника! А вы все еще нянчитесь с ним, как со свадебным бараном! Сюда этого подлеца!

— Повиновение повелителю правоверных — повиновение всевышнему, — с поклоном произнес начальник стражи. Затем повернулся, пошел к дверям и распахнул их. — Светоч вселенной, стража ведет этого нечестивца.

Вошел закованный в кандалы Гаджи Джафар. Гарун сквозь зубы язвительно произнес:

— А я думал, что Мехрадовар уже провел тебя через Чинвед[100] в Бехештау. И ты там вместе со жрецами уже хум попиваешь.

Придворные в страхе замерли на местах. Никто из них не смел даже глянуть на главного визиря. Гарун, высоко подняв голову и держась за рукоять меча, прохаживался, красуясь перед Гаджи Джафаром. Главный визирь держался гордо. Его привычное к поклонам тело сейчас будто бы в прямое копье превратилось, вонзалось в сверкающие глаза халифа. Придворные поразились дерзости главного визиря. Он спокойно и твердо произнес:

— Ваше величество, всю жизнь я остерегался не вашего гнева, а вашей милости, расположения и щедрости ко мне. Горькая судьба в конце концов заманила и меня в ваши сети... Помните, когда в дворцовом саду я взобрался вам на плечи и сорвал яблоко любви, что вы обещали мне? Та, заверенная печатью грамота у меня в сапоге. Если желаете, начальник стражи может достать и прочитать.

— Коварный лис! Кто выдал бумагу с поручительством, тот может собственноручно перечеркнуть ее. Неужто ты и вправду надеешься спасти свою поганую жизнь при помощи клочка бумаги с печатью? Помнишь, ты тогда сказал мне: «Халиф — солнце на земле! А того, кто свалится с солнца, сам аллах не спасет». Глупый визирь, ты лебезил. Я — не солнце и не аллах! Я — аббасидский халиф. Ляховлэ вэла гуввэтэн илла биллахиль алийиль азим[101].

Главный визирь, не роняя достоинства, продолжил прежним тоном:

— Светоч вселенной, искать ум в сердитой голове — безумство. Врачи считают озлобление временным затмением рассудка. Напрасно вы роняете семена в сухой песок.

Халиф расхохотался и мечом своим пошевелил бороду Гаджи Джафара:

— Теперь ты в еще худшем положении, чем араб, у которого пал верблюд. Не забывай, что я не нуждаюсь в советах таких предателей, как ты! Мой умнейший, вернейший, преданнейший советчик — вот этот дамасский меч! Глянь мне в глаза! Ты слышишь, что я говорю?!

Взгляды главного визиря Гаджи Джафара и халифа Гаруна встретились. Зрачки вспыхнули жаждой мести.

Нэ шире шотор, нэ дидаре эрэб![102]

Главный визирь Гаджи Джафар горько усмехнулся и покачал головой:

— Вы можете умертвить меня, но не победить. Дух мой не сломить! И не забывай, что край храбрецов — Азербайджан — несокрушим! Азербайджанцы рождаются с мечом в руке! Они отомстят за меня! Придет время — палач Масрур отрубит голову вашему сыну — наследнику Амину и пошлет ее в подарок его матери Зубейде хатун!

Халиф Гарун, взревев подобно раненому льву, зажал уши обеими руками.

— Молчать, гяур!

Лев, испуганный воплем халифа, чуть было не сорвался с цепи. Главный визирь Гаджи Джафар, оставаясь внешне невозмутимым, с иронией прочитал стихи, вышитые золотом на абе халифа:

 

Не вали своей вины

на другого никогда.