Мамед Саид Ордубади

МЕЧ И ПЕРО


Copyright – Азербайджанское государственное издательство, 1963


Перевод – И. Печенева


Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.




ХАРАБАТ1



На улицах Гянджи было многолюдно и оживленно, но большая часть жителей все же отсиживалась дома, предаваясь скорби. Веселье горожан было показным и неискренним, под ним скрывалось большое, неутешное горе.

Владыка Азербайджана Шамсаддин Эльдегез2 недавно умер. С того дня, как страной начал править его сын Джахан-Пехлеван Мухаммед3, народ Азербайджана нес на себе тяжкое бремя междоусобных войн. В момент, когда Джахан-Пехлеван Мухаммед пришел к власти, Марага и Тебриз, главные города важнейших областей Азербайджана, находились в руках Ак-Сюнгяр-Ахмеда, и атабек Мухаммед, стремясь во что бы то ни стало освободить Марагу и Тебриз, мобилизовал жителей Азербайджана, главным образом Арана4, в свою армию и выступил в длительный поход. После взятия Мараги и Тебриза атабек Мухаммед разослал по городам своих гонцов, извещая подданных о великой победе.

Как раз в этот день гонец атабека Мухаммеда прибыл в Гянджу. Это совпало с возвращением на родину аранского войска, которое долгие годы принимало участие в походах атабека. Правитель Гянджи эмир Инанч издал особый фирман5, требуя, чтобы жители города отметили этот день как праздник великой победы.

Народ вышел на улицы Гянджи встречать победоносную армию Но очень многие тщетно пытались разглядеть в ее рядах своих сынов и братьев. Тысячи из тех, кому удалось спастись от копья, стрелы или меча, погибли в схватке с голодом и болезнями.

В городе царило оживление. Но победа не радовала его жителей, в их сердцах поселились скорбь и печаль. Они не имели права плакать или говорить о погибших, — именем правителя Гянджи это было строго-настрого запрещено. Разрешалось только выходить на улицу и кричать: «Да здравствует атабек Мухаммед! Да здравствует победа!»

И все кричали, все повторяли эти слова, хотя сердца их обливались кровью. Те же, кто шумно не выражал своего восторга, подвергались преследованиям, имена их заносились в особый список, который потом должны были передать в канцелярию эмира. Оставшихся дома выгоняли на улицу палками и плетьми.

Кто был одет не по-праздничному, того заставляли вернуться домой, одеть лучшую одежду, затем снова выталкивали на улицу. Священнослужители и хатибы6 возглавляли группы горожан; не умолкая ни на минуту, они читали суры7 из корана, посвященные победе.

Проходя мимо чиновников эмира, гянджинцы должны были изображать на лице радость, скрывать глубокую скорбь. «Да здравствует победа!» — кричали лишь тогда, когда рядом стояли чиновники эмира или его джасусы8.

По настроению гянджинцев было видно, что победу, добытую ценой жизней тысяч азербайджанцев, они воспринимают не как народную победу, а как торжество одного человека.

В толпе бродили двое молодых людей — Ильяс и Фахреддин. Друзья смотрели на это искусственное, поддельное веселье, и сердца их загорались лютой ненавистью к атабеку Мухаммеду и его сатрапу, правителю Гянджи эмиру Инанчу.

Людской поток двигался по улице   к площади Мелик-шаха.

Ильяс, показав рукой на толпу, сказал Фахреддину:

— Взгляни на этих людей, которые что есть мочи кричат: «Даздравствует!..» Но есть ли среди них хоть один действительно счастливый человек, есть ли среди них хоть один, кто желал бы удачи атабеку Мухаммеду?

— Атабеки стремятся укрепить свою власть, — ответил Фахреддин, понизив голос, — но они не могут опереться ни на иракцев, ни на персов, поэтому в каждой войне должны принимать участие азербайджанцы. И умирать должны азербайджанцы.

Ильяс глянул по сторонам.

— Азербайджанцы умирают, азербайджанцы кладут свои головы, — сказал он, тоже понизив голос, — а в стране изо дня в день растет влияние арабов и персов.

Беседуя, Ильяс и Фахреддин миновали улицу Тогрулбека, затем улицу Алп-Арслана и по улице Масудие подошли к площади Мелик-шаха, на которой возвышалась мечеть Султана Санджара.

Толпа на площади ждала хатиба Гянджи.

Ильяс и Фахреддин остановились у бассейна перед входом в мечеть и тоже принялись ждать, когда появится хатиб.

Очнувшись от задумчивости, Фахреддин поднял голову и сказал:

—    Да, сейчас придет хатиб Гянджи, объявит   о   завоевании Тебриза и Мараги и прочтет молитвы, сначала во славу халифа9, потом во славу султана Тогрула и атабека Мухаммеда. А потом он возвестит о приближении  новой беды.

Ильяс недоуменно посмотрел на друга.

— Какой беды?

— Атабек готовится напасть на государство Рей. Правитель Рея отказался платить атабекам подать, которую он платил со времен владычества сельджуков. Предстоящая война будет не легкой и опасной, ибо правитель Рея говорит языком хорезмшахов, которые рано или поздно приберут к рукам Рейское государство.

Ильяс не смог, удержаться от вопроса:

— А как ты к этому относишься?

— Очень просто. Рей — не азербайджанская земля, зачем она нам?

Ильяс покачал головой.

— Прошу тебя как брата, не высказывай подобных мыслей при посторонних, — ты очень ошибаешься.

Фахреддин удивленно вскинул брови.

— Чем тебе не понравилась моя мысль?

— Верно, Рей — не наша земля, а скажи, Хамадан  наш?

— Наш. Хамадан — древняя столица Азербайджана.

— А коль так, надо понимать, что если Рей не будет под властью атабеков Азербайджана, невозможно сохранить и Хамадан. Разве мало было случаев, когда рейцы, захватив Казвин, нарушали тем самым связь между Тебризом и Хамаданом? Жаль, что я не мастак в искусстве владеть мечом и копьем. А посему прими мой дружеский совет: коль влечет тебя ратное искусство, совершенствуй его, учись еще лучше владеть мечом, копьем и луком. Мое же призвание — перо. Я тоже буду стремиться к совершенству на этом поприще. И меч, и перо нужны нам.

Разговор друзей был прерван появлением на площади Мелик-шаха хатиба Гянджи со своими мюридами10, а также правителе Гянджи эмира Инанча, окруженного толпой телохранителей я слуг.

Народ очень сдержанно встретил их появление.

Вместе с толпой Ильяс и Фахреддин вошли в мечеть Султана Санджара.

Хатиб поднялся на минбер11 и громко возвестил о победе атабека Мухаммеда в битвах под Тебризом и Марагой. Известие не произвело на гянджинцев большого впечатления, они встретили его довольно холодно. Когда же хатиб начал читать молитву во славу халифа и атабека Мухаммеда, стало еще очевиднее, что народ недолюбливает этих двоих. Слова «Аминь! Аминь!», обязательные в конце молитвы, произносились присутствующими вяло, без энтузиазма, и сразу же затухали под куполом мечети, который покоился на мраморных колоннах. Громко, исступленно кричали только мюриды хатиба да люди из свиты эмира Инанча.

Настроение народа удручающе подействовало на хатиба Гянджи и эмира Инанча. Правитель Гянджи, почувствовав, что толпа настроена враждебно, вытянул шею и что-то шепнул на ухо хатибу.

В тот же момент Фахреддин тихо сказал Ильясу:

— Великолепно! Великолепно! Ты видишь, как настроены люди! Проклятому правителю тоже не по себе. Я уверен, он шепчег хатибу именно об этом.

Никто не слышал, что прошептал эмир на ухо хатибу, только тот ни словом не обмолвился о предстбящем походе на Рей и новой мобилизации в армию атабека.

Церемония окончилась.

Не успел хатиб спуститься с минбера, люди, не дав дороги ему и эмиру, двинулись вон из мечети. Это нельзя было расценить иначе, как открытое неуважение к правителю города и духовному главе Арана. Толпа на площади сейчас же заговорила об этом.

Перед мечетью поджидали эмира и его свиту оседланные кони, а хатиба и мюридов — белые мулы.

Когда хатиб и эмир вышли на площадь, толпа все еще продолжала шепотом обсуждать случившееся.

Правитель Гянджи, желая продемонстрировать народу свое уважение к хатибу, подошел к его мулу и, придержав стремя, помог ему сесть в седло. После этого он сам вскарабкался на коня, и вся процессия двинулась с площади. Эмир ехал в окружении конных телохранителей и придворных, хатиба сопровождала бесчисленная толпа пеших мюридов.

Улицы наполнились властными возгласами:

— Дорогу! Эй, дорогу!
— Посторонись!

— Головы вниз!

По случаю победы, одержанной атабеком Мухаммедом, эмир Инанч устроил пиршество, на которое были приглашены хатиб и вся знать Гянджи. Именно поэтому эмира сопровождало столько знатных лиц, а за хатибом тянулось такое множество мюридов. Процессия торжественно направлялась к дворцу эмира Инанча.

Желая сократить путь, эмир направил коня в квартал Харабат, чтобы затем свернуть на улицу Эль-Мансура.

И вдруг процессия остановилась. Путь был закрыт. Толпа гянджинцев, следуя по улице Пир-Османа, образовала затор на углу квартала Харабат.

Люди стояли и слушали звуки музыки и песни, которые доносились из окна небольшого двухэтажного дома. Для тех, кто двигался по другим улицам, путь был прегражден.

Эмир Инанч, натянув поводья, остановил  коня, а хатиб — своего мула.

Огромная толпа перед домом замерла, очарованная приятным. голосом.

Женщина пела рубай12. Были отчетливо слышны каждое слово, каждый звук уда13.

Эмир и хатиб стояли, как околдованные. Звуки плачущего уда и голос певицы очаровали и их. Забыв обо всем на свете, они восхищенно слушали.

Женщина пела:


Завоевал Китай, Египет, Рим?

Хоть целый мир под перстень подбери,

А что в конце? Холста полсотни локтей,

Земли же три аршина, только три!

Рубай было встречено толпой с большим восторгом. Оно было направлено против власть имущих, поэтому гянджинцы, страдающие от тирании и произвола правителя, начали требовать, чтобы рубаи  было повторено. На улице сделалось шумно. Все кричали: «Еще!..Еще!..»

Эмир Инанч спросил у Хюсамеддина14:

— Кто живет в этом доме?

Хюсамеддин почтительно склонил голову.

— В этом доме живет знаменитая поэтесса Мехсети-ханум.

— А кто поет?

— Сама Мехсети-ханум. Она обучает музыке и пению девушек наших горожан. Безнравственная женщина. Это та самая особа, на которую месяц назад вам пожаловался наш уважаемый хатиб.

Слова Хюсамеддина были прерваны пением Мехсети-ханум:


В одной руке — коран, в другой — бокал лучистый.

Мы тянемся к грехам, а после к жизни чистой.

Ни в чем мы не тверды, никто из нас — увы —

Ни конченый гяур, ни мусульманин истый15.


Едва она умолкла, раздались восторженные возгласы:

— Великолепно!

— Хвала тебе!

Это крикнули Фахреддин и Ильяс.

Толпа вслед за ними зашумела, закричала: «Яша!.. Яша!..»16 Хатиб, дернув поводья мула, подъехал к эмиру Инанчу.

—  Вероотступница, негодница!  Надо избавить от нее гянджинцев!

В этот момент в окне показалась сама Мехсети-ханум. Она хотела поблагодарить восторженных слушателей.

Это была пожилая, уже седеющая женщина, хотя глаза ее светились по-молодому весело и приветливо.

Даже мюриды хатиба вытянули шеи, желая лучше рассмотреть знаменитую поэтессу, сердце которой по праву считалось сокровищницей многих сотен прекрасных рубай.

Видя это, хатиб приказал мюридам:

— Кидайте камни! Разнесите до основания это гнездо распутства!

Окно захлопнулось — словно солнце зашло за тучу. Звуки уда и пения сменил грохот камней, которые полетели в окна и стены дома. Однако гянджинцы, оказавшиеся свидетелями этого зверства хатиба и эмира, не остались равнодушными наблюдателями. Набросившись на мюридов хатиба, они оттеснили их от дома Мехсети-ханум. Многие мюриды были убиты и ранены. Сам хатиб избежал мести народа лишь благодаря тому, что поспешил укрыться во дворце эмира.

Три дня спустя Ильяс и Фахреддин встретились на улице Пир-Османа. Фахреддин крепко пожал руку Ильяса.

— Все так, как мы и думали! — радостно сказал он. — Народ ненавидит эмира Инанча. Но есть одна проблема.

—    Какая?

— Необходимо  помешать новой мобилизации, объявленной атабеком Муххамедом.

—    Это касается не только нашей Гянджи. Надо сделать так, чтобы  воспротивился  весь Азербайджан.  Мы,  аранцы,  можем не внять приказу атабека, но он все равно мобилизует Южный
Азербайджан.

Фахреддин покачал головой.

—    Я с тобой не согласен. Северный Азербайджан всегда выполнял  роль предводителя. Столица  салтаната    находится    в Хамадане, поэтому вся  тяжесть  гнета власти   атабека   падает на Южный Азербайджан. Если мы начнем, они смогут быстро присоединиться к нам. Для этого нужно, чтобы весть о начавшемся восстании на севере сразу же распространилась по Южному  Азербайджану. Более   благоприятного  момента  для  выступления нам не найти.

Ильяс на мгновение задумался.

—    Ты прав, момент очень удобный, — сказал он. — Но, пока восстание не имеет большой и четкой цели, пока народ не нацелен на выполнение политических задач, говорить о всеобщем выступлении  преждевременно.  Кроме того, восстание должно опираться на вооруженную силу. Пока такой силы нет, поднимать безоружный народ против правительства неразумно. Что касается восстания в Южном Азербайджане, тут следует быть особенно осторожным, потому что атабеки с помощью персидских и иракских войск могут в течение нескольких   дней превратить  Южный  Азербайджан в  руины.  Ответь  мне,  если   это случится, будет у тебя вооруженная сила, которая могла бы прийти на помощь нашим южным братьям?

Фахреддин задумался, затем со вздохом ответил:

— К сожалению, такой силы у нас сейчас нет. Но я создам ее, потому-то я и решил посвятить себя бранному искусству.

    —Так и надо. Но оружие людей, у которых нет большой идеи, которые не обладают мышлением мудрых политиков, никогда не  принесет победы. Для героизма требуется не только оружие, но и мудрость.

    —У тебя есть друзья   в  Тебризе? — поинтересовался   Фахреддин.

   —Есть   Шамсаддин Ибн-Сулейман — наш   молодой   единомышленник. Я познакомлю тебя с ним.

Солнце осветило голубые глазурные плиты на вершине минарета17 мечети Султана Санджара. Птицы радостным, восторженным пением приветствовали появление земного светила.

Ильяс вышел из дому, чтобы полить гвоздику. Он ступал осторожно, не желая тревожить соловьев, которые сидели на кустах красных роз.

Неожидано в калитку громко постучали. Птицы, которых Ильяс боялся потревожить, вспорхнули и улетели.

Ильяс, сердясь в душе, подошел к калитке и увидел Фахреддина.

—     Твое шумное   появление   принесло   беспокойство тихому семейству. Сегодня же сниму с калитки колотушку. Я  учусь у птиц, как надо любить, а они учатся у меня ценить дружбу и покой.

Фахреддин сделал нетерпеливый жест рукой,

—     Все это так, но... — он умолк, не докончив   своей мысли.
    — Почему не договариваешь?

—    Ах, Ильяс, надо сделать так, чтобы дружба и покой царили не только в твоем дворе — во всей нашей стране. Сейчас каратели атабека Мухаммеда ставят виселицы на площади Меликшаха.

Они вошли в дом, Ильяс начал переодеваться.

— Каратели  атабека ставят виселицы — и в этом нет ничего удивительного,— сказал он.—Так должно было  случиться.

—    Пришла беда, разрушают квартал, в котором живет Мехсети-ханум. Надо куда-нибудь спрятать поэтессу. Ее жизни грозит опасность.

Ильяс и Фахреддин, выйдя из дому, направились к улице Пир-Османа. Дойдя до перекрестка, откуда начинался квартал Харабат, они увидели аскеров18 эмира. Квартал Харабат был окружен. На соседних улицах и в переулках толпились безоружные гянджинцы. Пробраться дальше было невозможно. Мюриды хатиба сделались хозяевами положения.

Все почитатели поэзии и музыки, проживающие в городе, пришли к кварталу Харабат, чтобы увидеть Мехсети-ханум и проститься с нею.

Квартал Харабат разрушали, дома его жителей превращали в руины, сравнивали с землей. Над кварталом повисло густое облако пыли, из-за которого никто не мог разглядеть, что там происходит. Только слышны были плач, крики и щелканье плетей.

Спустя несколько часов завеса пыли разорвалась, и из серого облака вышла группа мюридов. Бранясь, они вели женщину с распущенными волосами.

Это была Мехсети-ханум. Поэтесса шла гордо, с высоко поднятой головой, не обращая внимания на побои, которыми ее осыпали мюриды.

Проходя сквозь толпу гянджинцев, она глазами искала друзей. А здесь, кстати, кроме мюридов и кучки злобствующих фанатиков, почти все были ее друзьями.Стоило поэтессе обратиться к народу со словами: «Бейте мракобесов!», — и в Гяндже начался бы бунт. Но Мехсети-ханум не хотела кровопролития. Увидев эмира Инанча, она еще выше подняла голову и пристально посмотрела ему в лицо. Эмир Инанч, верхом на жеребце, наблюдал, как разрушают квартал Харабат.

Пороввявшись с правителем города, Мехсети-ханум остановилась и прочла:


Мир — золотой кувшин, хорош на вид,

Но не всегда хорошим нас поит,

А  жизнь подобна краткому привалу —

Конь смерти ждет, оседланный стоит.


Эмир Инанч ничего не ответил. Он боялся гнева гянджинцев.

Аскеры, которым поручили выдворить из города Мехсети-ханум, проводив ее до селения Абубекр, вернулись назад.

С Мехсети-ханум был ее преданный, верный слуга Ягуб. Оба были утомлены и присели передохнуть у источника, полу-чишего в народе название Чадыр-булагы19

Смеркалось. Мехсети-ханум, обернувшись, посмотрела на дорогу, ведущую в Гянджу.

—     Я вижу силуэты людей, — сказал она Ягубу. — Наверное, это слуги эмира.

Силуэты приближались, и скоро Мехсети-ханум разглядела лица идущих: это были Ильяс и Фахреддин.

Старая поэтесса с жаром пожала их руки.

Увидела вас — и почувствовала себя снова в родном городе. Что поделаешь, разве я виновата?! Наш самый страшный враг — фанатизм горожан, которые оценивают искусство и музыку меркой хатибов. Ни эмир, ни его аскеры ничего не могли бы нам сделать! Нас губит темнота, невежество людей. Мюриды разрушили мой дом, сожгли мои стихи, но они не могут рассечь сердце народа и вырвать из него мои рубай. Они изгнали из города старую женщину, но им не изгнать из Азербайджана мой голос, родиной которого стал слух народа.

Фахреддин и Ильяс, передав Ягубу одежду для Мехсети-ханум и еду, начали прощаться.

—     Пиши нам, уважаемая Мехсети-ханум, — сказал Ильяс. — Мы убеждены, события этого дня дадут тебе силу   и   вдохновение для создания новых стихов.

Мехсети-ханум и Ягуб зашагали по темной дороге. Ильяс печально смотрел им вслед. Скоро вечерние сумерки поглотили путников.

— Вот и смолк прекрасный соловей Гянджи. Нас обокрали, лишили большого мастера рубай, — прошептал Ильяс. Друзья повернули к Гяндже.



Был вечер. Эмир Инанч нежился на мягких подушках в своем дворце, который стоял на возвышении, откуда хороша была видна река Гянджачай. Не спуская глаз с подрагивающих грудей танцовщиц, эмир перебирал пальцами жемчужные костяшки четок.

Вот муэдзин20 мечети Султана Санджара прокричал с минарета: «Аллаху акбар!»21

Эмир Инанч выпрямился и пробормотал:

— Аллаху акбар, кабирен кабира!22

Музыка смолкла. Плясуньи, поклонившись эмиру, убежали. Можно подумать, возглас муэдзина «Аллаху акбар!», долетевший с минарета мечети, был сигналом к долгожданному отдыху.

Эмир Инанч поднялся, совершил омовение, у бассейна с фонтаном. Те, кто не думал о своем долге народу, приготовились платить долг аллаху. Они прошли в комнату для намаза23. Молитвенные коврики были расстелены поверх ковров, на которых только-что извивались танцовщицы. Творящие намаз с именем аллаха припадали губами к молитвенным коврикам, под которыми лежал прах с ног прекрасных плясуний.

Вечерний намаз окончился. Прямо на молитвенных ковриках разостлали скатерти для вина. Вместо гурий24, о которых молящиеся мечтали во время намаза, в залу впорхнули юные рабыни, красивые девушки-виночерпии, музыкантши. Заиграла музыка, снова появились танцовщицы.

Заплатившие долг аллаху принялись утолять свои земные страсти.

Было довольно поздно. Пирушка окончилась. Эмир Инанч отдыхал в обществе любимой жены Сафийи-хатун25, дочери халифа багдадского Мустаршидбиллаха. Тут же находилась и их дочь, красавица Гатиба.

Вошел слуга.

— Хазрет26 Хюсамеддин хочет вас видеть.

    — Пусть войдет, —  распорядился эмир  и снова  погрузил пальцы в волосы своей дочери, прекрасной Гатибы. Вошел Хюсамеддин и склонился в поклоне.

—    Перехвачен гонец, который направлялся в Гянджу. Пытался перейти Аракс.

Эмир нахмурился.

— Где гонец?

— Он здесь, о змир!

— Привести ко мне.

Хюсамеддин вышел и через минуту ввел в зал Ягуба, старого слугу Мехсети-ханум.

Эмир, смерив Ягуба с ног до головы надменным взглядом, спросил:

—    Кем ты послан? Только знай, твое спасение — искренний ответ. Говори правду!

Ягуб торопливо заговорил:

—    У меня нет причин лгать нашему хазрету эмиру. Я послан из Зенджана в Гянджу поэтессой Мехсети-ханум. Если быменя не схватили, я все равно пришел бы сюда сам.

— Зачем тебя послали?

— Я нес два письма, одно — матери Мехсети-ханум, второе — молодому поэту Ильясу.

— Где эти письма?

— Их у меня отобрали ваши люди, когда я переходил череэ Араке.

Хюсамеддин вынул из-за пазухи два письма.

— Вот письма, о эмир!

Он протянул правителю Гянджи письма.

Эмир открыл первое, прочел и удивленно воскликнул:

— Аллах всемогущий! Смотрите, какими делами занимается женщина, к тому же безнравственная! — он обернулся к Хюсамеддину. — Послушай, что пишет эта певица, эта распутница», сочиняющая стихи!..

Эмир начал читать:


«Мой дорогой друг Ильяс!

С большими трудностями я добралась до города Зенджана. На второй день отправилась повидать Ахи Фарруха27. Ахи Фаррух оказался крайне приветливым, умным приятным человеком. Беседуя с ним, я почти забыла все горести и оскорбления, которым в Гяндже подвергло меня духовенство. Учение Ахи Фарруха состоит в проповеди дружбы и братства народов. Я собрала всесторонние сведния об этом учении. Надо стараться распространять его в Северном и Южном Азербайджане. Приверженцы Ахи Фарруха относятся друг к другу как братья, потому-то и называют себя «ахи». Я рассказала Ахи Фарруху о тебе. Прочла ему некоторые твои стихи. Он верит, что ты станешь большим, знаменитым поэтом. Я тоже в это верю.

Друг мой, Ильяс! Пусть беда, которая стряслась со мной, не поколеблет твоей стойкости. Подобное положение в стране не может продолжаться до бесконечности. Вскоре я покидаю Зенджан и еду в город Балх. Хочу повидаться с поэтами этого города. Если будет возможность, сходи в наш квартал, разыщи мою мать, утешь ее. Моя страсть к поэзии и музыке принесли ей мало радости. Из-за меня ее без конца оскорбляли. Жду от тебя ответа. Передай его вместе с твоими новыми стихами Ягубу. Посылаю тебе мои последние рубай. Передавай привет Фахреддину!

                                               Зенджан. Мехсети Гянджеви».


Второе письмо предназначалось матери поэтессы. Прочитав его, эмир Инанч сердито взглянул на Хюсамеддина.

— Таким, как ты, не годится управлять страной! Подумать только, все занимаются политикой, начиная от девушек и женщин, кончая молодыми людьми. А что делаете вы? Что все это значит? Ты слышал, что она пишет?! «Подобное положение в стране не может продолжаться до бесконечности...» Кто это говорит?! Какая-то рифмоплетка! Ступай и тотчас приведи ко мне Ильяса, которому адресовано письмо, и Фахреддина, чье имя тут упоминается.

Хюсамеддин, поклонившись, вышел.

Эмир Инанч опять усадил рядом дочь Гатибу и принялся гладить ее волосы.

Гатибе страстно хотелось взглянуть на молодого поэта по имени Ильяс, которому писала Мехсети-ханум. Она думала, что такая знаменитая поэтесса, как Мехсети-ханум, женщина, прославившаяся своей красотой по всему Востоку, не станет переписываться с заурядным человеком. Прекрасная Гатиба пыталась представить себе, каков он — этот молодой Ильяс. Он казался ей то отважным героем, то скромным бедным талебэ28. Любопытство все больше и больше распаляло воображение девушки. Она говорила себе: «Я уверена, он очень красив. Если бы он не был красив и благороден, Мехсети-ханум не обратилась бы к нему с письмом». И Гатиба снова и снова рисовала себе образ молодого поэта.

«Геройская удаль — не самая ценная вещь на свете, — размышляла она.— На земле много пехлеванов29, в храбрости которых больше безрассудства, нежели доблести. По-моему, героизм — нечто совсем другое. Некоторые люди считают себя героями оттого что у них сильные руки, и они умеют владеть мечом и копьем. Нет, это не настоящие герои. Подлинный героизм измеряется мужеством души, умом человека, его сметливостью. Что толку, если мужчина красив, как женщина? Это только мешает разобраться в его истинных достоинствах. Мне кажется, умные девушки должны любить мужчин не за внешнюю привлекательность, а за их мужество. Сейчас придет этот поэт Ильяс и, возможно, упадет к ногам отца, умоляя о помиловании. Если он будет плакать, унижаться, просить — это не герой, и, значит, напрасно знаменитая поэтесса Мехсети-ханум написала ему письмо».

От этой мысли Гатибе сделалось неприятно.

— Ата30, когда молодого человека приведут; ты велишь убить его? — спросила она.

Продолжая гладить ее волосы, эмир Инанч ответил вопросом на вопрос:

—     Скажи мне, доченька, как ты поступишь с тем, кто замышляет измену против твоего деда халифа?

Подумав  немного, Гатиба тихо ответила:

—     Я не могу ничего сказать, не увидев его, не узнав, каков он — этот молодой человек.

Отец и мать Сафийя-хатун громко рассмеялись. Гатиба же застыдилась, потупила глаза, примолкла.

Немного погодя вошел Хюсамеддин.

- Ильяс найден и доставлен во дворец, — доложил он с поклоном.

— Введите его! — приказал эмир и, обернувшись к жене, добавил: — А вы ступайте.

Сафийя-хатун поднялась и вышла. Гатиба осталась с отцом.

Ильяса ввели в зал. Он стоял на пороге, не склонив головы, даже не поприветствовав эмира.

Такая дерзость задела правителя Гянджи. Он нахмурился и спросил:

—     Это ты — тот самый молодой поэт Ильяс, который занимается распространением в Гяндже идей   изгнанной с родины поэтессы Мехсети?!

Ильяс поднял глаза на эмира.

—В настоящий момент я сам нуждаюсь в помощниках, которые бы распространяли мои собственные идеи, — сказал он. У меня нет времени для распространения идей других

— Чем ты занимаешься?

Эмир Инанч иронически усмехнулся.

    — Больно рано. Ты слишком молод. Еще не настало твое время заниматься распространением собственных идей.

     —Стихи, в  которых нет идей, не способны показать лицо поэта.

    —Скажи мне, почему ты не считаешь себя идейным сторонником Мехсети-ханум?

— А может, ты придерживаешься и ее идей, направленных против нашей  власти?

    —Впервые  слышу,  что Мехсети-ханум является противницей властей.  Впрочем, эмир должен понимать,   что у Мехсети есть на это право.

    —На каком основании ты считаешь, что у нее есть право быть противницей нашей власти?

— Если Мехсети-ханум и является противницей вашей власти, в этом повинны те, кто считает поэзию и искусство безнравственными вещами. Правительство изгнало ее из города, — за что? Отлучить от родины одинокую, беспомощную женщину за то, что она несет в народ искусство!.. Неужели этого мало, чтобы возненавидеть правительство?! Вот так и рождаются идеи, достопочтенный хазрет эмир. Желая удовлетворить несправедливые требования одного хатиба, правительство теряет любовь большого народа. Целый квартал сравняли с землей! Это не может не породить в сердце народа ненависти к правительству и свободолюбивых мыслей, направленных против бесправия. Я тоже поэт и тоже стараюсь выполнять волю народа.

Эмир внимательно слушал Ильяса.

— Если ты еще раз произнесешь эти слова — «воля народа», — сказал он, — я и тебя отправлю вслед за поэтессой Мехсети!

—    Нет надобности отправлять меня в столь отдаленные места.  Если так и дальше будет продолжаться, вам  не придется никого  никуда высылать — народ сам покинет родину. Подумайте только, кто сейчас хочет жить в Аране?! Люди бегут отсюда. Одни переселились    в    Абхазию, другие — в    Ширван, третьи — в Армению, а оставшихся вы ссылаете?!

Гатиба, прижимаясь головой к плечу отца, жадно ловила каждое слово молодого поэта. Она чувствовала, что перед ней истинный герой, у которого нет страха ни перед смертью, ни перед пытками.

«Этот молодой человек вправе называться героем. Трудно не увлечься таким юношей. Я чувствую, что вот-вот влюблюсь в этого бесстрашного человека, — думала Гатиба. — Уверена, он прославится на весь мир. Надо непременно познакомиться с ним. Я не допущу, чтобы его наказали. Если отец захочет это сделать, я буду плакать и слезами охлажу его гнев».

Эмир долго  размышлял, затем    изумленно    посмотрел    на Ильяса и спросил:

— Чей ты сын?

— Деда моего звали Мухаммед, отца — Юсиф.

— Кто твой отец?

— Он умер, когда я был ребенком.

— Значит, тебя воспитала твоя мать?

—  Моя мать умерла еще раньше отца.

— Кто же сейчас   твои покровители?

— У меня есть дяди. Однако покровители мои — я сам.

— А кто тебя растил?

—    Дяди.

— Кто они, как их имена?

— Они принадлежат к курдской знати, звать их — Кафар-ага, Абдул-ага и Сейфеддин-ага.

— Чем они занимаются?

— Их здесь нет. Они живут в Багдаде.

— Что делают?

— Все трое командуют особыми отрядами телохранителей халифа.

— Выходит, твои родственники — верные слуги халифа и живут под его покровительством? Почему ты    тогда    выступаешь против владыки правоверных?

Они — не слуги халифа. Среди нас, ни с материнской ни с отцовской стороны не было слуг. Дяди мои не нуждаются в покровительстве халифа, наоборот, сам халиф пользуется покровительством их мечей.

—    Для меня это приятная новость, — сказал эмир. — Хорошо, а теперь поведай нам о своей дружбе с Мехсети-ханум.

— Я только стараюсь ее наладить. Жаль, пока мне не удалось ее удостоиться.

— Ты считал бы это честью для себя?

— Почему бы и нет? Если бы не наша Мехсети-ханум, знаменитый Хайям, мастер рубай, был бы на Востоке одинок.

—    Сколько писем ты получил от Мехсети-ханум?

—  Пока это счастье не постучалось в двери моего дома.

Эмир рассмеялся.

— В таком случае, тебя надо поздравить. Счастье уже приблизилось к твоему порогу. Мехсети-ханум прислала письмо. Вот оно — у меня в руках.

— Если жители страны не имеют возможности свободно переписываться друг с другом, вменять им в вину враждебность к властям — большая несправедливость.

Наступило продолжительное молчание.

Гатиба, волнуясь, ждала, чем все кончится. Ильяс стоял не шевелясь, словно застыл на месте. Он походил на бронзовое изваяние, какие приткнулись в нишах большого зала эмирского Дворца.

—    Ты не будешь казнен, — сказал правитель Гянджи, — ибо казнить тебя — значит оскорбить близких халифу людей.

Слава аллаху, что среди нашей знати немного таких непокорных, как ты. Сегодня же велю написать письмо твоим дядьям. Твоя деятельность в Аране может стать причиной позора почитаемого рода. Теперь ступай. Но я не разрешаю тебе уезжать из Арана.  — Эмир обернулся к Хюсамеддину: — Будете следить за ним, а сейчас отпустить домой!

Гатиба в восторге  обняла отца.

Низами вывели в одну дверь; а в другую — ввели Фахреддина.

Когда Ильяс вышел из дворца, город уже был погружен в ночь. Вдруг он заметил в тени чинары чей-то силуэт. Он двинулся по улице и тут услышал слабый возглас:

— Ильяс, тебя отпустили?!

Поэт остановился. Голос был знакомый. Взволнованно заколотилось сердце. Ильяс узнал голос своей юной возлюбленной Рены.

Молодые люди бросились друг к другу.

—    Ильяс, тебя отпустили?! — повторила Рена.

— Как видишь, отпустили, моя любимая, моя нежная. Отпустили. Не печалься, моя красавица.

Рена прижалась к груди Ильяса и заплакала. Он поцеловал ее волосы.



ВЕСНА


Весеннее солнце окунало свои золотистые пряди-лучи в крутые волны Гянджаччая. Белоснежные, будто из ваты, облака, плывущие по бездонному небу, чуть подбеливали, словно припудривали зардевшие щеки майских роз. Милая природа северной Мидии31 заканчивала свой туалет, облачалась в изумрудный, с пестрой отделкой, наряд. Сады и леса преобразились.

Свежий ветерок, дующий из-за горы Кяпаз, гнал и гнал игривые облачка к лесному массиву вокруг деревни Ханегах, и вековые сосны тяжело склоняли свои головы.

Полчаса назад прекратился ливень, и теперь пашни, леса, сады и виноградники, омытые дождем, дышали свежестью.

Гроздья сирени обсыхали, рассыпав свои растрепанные косы по зеленым ветвям; велеречивые соловьи ласкались к розам, стирая с их алых щек росинки слез; маки тянулись к солнцу раскрывшимися бутонами-бокалами, будто провозглашали тост за царство весны; нарциссы ликовали, утирая с глаз слезы радости, лишь одни фиалки стояли задумчивые, склонив набок головки.

Певуньи-куропатки восторженным гимном приветствовали молодого поэта, вышедшего на прогулку в прибрежную рощу.

Сегодня, как обычно, выйдя из дому, Ильяс направился к берегу Гянджачая. Он ежедневно бродил тут по садам и виноградникам, встречался с поэтами.

Ильяс шагал к реке, а толпы гянджинцев направлялись в мечеть, чтобы услышать новый фирман халифа об утверждении Джахана-Пехлевана Мухаммеда на посту атабека.

У Ильяса не было желания слушать этот фирман. Двигаясь наперекор людскому потоку, он миновал квартал Мас'удийе и вдоль кладбища «Чобанлар-кебристаны»32 спустился к реке. Так как гянджинцы находились в мечети, на берегу Гянджачая было немноголюдно.

Ильяс огляделся по.сторонам и вслух сказал:

— Как хорошо! Здесь можно свободно размышлять. Здесь все вдохновляет, все помогает молодому поэту творить.

Он подошел к своему обычному месту, сел на поваленный ствол ивы. Несмотря на пустынность рощи, он не чувствовал себя спокойно. Его томило предчувствие какой-то беды. Сегодня Ильясу все казалось странным и необычным. В пении соловья чудилась тревога. Он улавливал в его трелях жалостливые нотки, как если бы птица пела не от радости, а рассказывала о чем-то печальном.

«Поэтам дано лучше других понимать соловья», — подумал Ильяс, поднялся и начал внимательно осматривать все кругом.

Подойдя к кусту розы, на котором сидел соловей, он осторожно нагнулся и раздвинул ногой траву, — может, сейчас он узнает причину тревоги птицы? Молодому поэту не раз приходилось видеть змей, которые, свернувшись кольцом, лежали под кустами роз и вызывали беспокойство у птиц. Но на этот раз под кустом ничего не оказалось. А соловей продолжал свою тревожную песню.

Ветер подул сильнее. Ветки куста заколыхались, сплелись. Их острые колючки терзали нежные лепестки алой розы.

Увидев это, Ильяс протянул руку, отвел колючие ветки от цветка. Соловей, жалобно насвистывая, прыгал с ветки на ветку вокруг раненого цветка, а молодой человек стоял в стороне, наблюдал и думал: «Ну как можно не быть поэтом, живя в краю с такой удивительной природой!»

Вернувшись к поваленному стволу ивы, он сел и залюбовался стремительным течением Гянджачая.

Дождь продолжался два дня, поэтому река была бурной и многоводной. Ильяс смотрел, как крестьяне деревень Абубекр, Базарджук и Исфаган, раздевшись до пояса, пытались перейти реку вброд. Но мысли поэта были заняты другим.

Его волновала пробудившаяся весенняя природа. Он думал о поэзии скрытой в ней. Всякий раз, приходя в ивовую рощу, это волшебное царство прекрасного, Ильяс забывал обо всем на свете, его охватывал порыв творческого вдохновения. Вот и сейчас, сунув руку за пазуху, он достал тетрадь, вынул из сумки, висящей на поясе, калемдан33 и положил его рядом на камень. Из переполненного чувствами сердца на бумагу полились стихи, восхваляющие весеннюю природу.

На берегу Гянджачая сделалось многолюднее. Гуляющие обращали внимание на поэта; проходя мимо, заглядывали в его тетрадь. Это мешало Ильясу. Наконец он захлопнул ее и снова спрятал за пазуху, а калемдан положил в сумку на поясе.

Ильяс не позволял заглядывать в свою тетрадь, когда работал, и не любил читать неоконченные стихи.

Подошли поэты Камаледдин и Захир Балхи, поздоровались, пожали Ильясу руку.

    — Ты, кажется, что-то писал? — спросил Захир.

    — Так, одно стихотворение. Но не докончил. Не люблю обсуждать незавершенные вещи.

Захир не согласился с Ильясом.

—    Мы тоже поэты, — сказал он. — Однако мы всегда читаем свои незавершенные стихи,  спрашиваем совета. Порой слушатели  высказывают очень ценные мысли, идеи. От этого наши стихи становятся более художественными, более богатыми. Ты же никогда так не делаешь. Ты дрожишь    над    своей вещью, будто это клад. Такое поведение свидетельствует об одном из двух: или о жадности, или о боязни. Ни то, ни другое не можег украшать поэта. Ты должен, обязан слушаться советов людей, которые старше тебя по возрасту и у которых больше творческого опыта.

Камаледдин принял сторону Захира. Когда они кончили говорить, Ильяс нахмурил густые брови и с жаром сказал:

— Тебе, Захир, следует взять свои слова назад. Назвать меня жадным — это несправедливо. Напротив, я мечтаю стать таким поэтом, чье творчество явилось бы помощью и подспорьем в работе многих моих братьев по перу. Я мечтаю написать вещи, которые бы сделались источником вдохновения для поэтов грядущего. Ты неправ, говоря и о боязни. Я рад бы читать свои стихи всюду, но я могу читать их в присутствии не каждого, ибо мои стихи нужны не всем. Я не из тех поэтов, кто, написав пяток четверостиший, декламирует их на улице, ожидая от слушателей восторгов и одобрений. Сочиняя стихи, я советуюсь лишь со своим вдохновением. Я против того, чтобы поэты писали стихи, используя мысли других.

Собеседники и на этот раз не согласились с Ильясом и продолжали настойчиво требовать, чтобы он прочел свое неоконченное стихотворение.

Подошли другие поэты, в их числе Абульулла и Фелеки. Узнав, о чем спор, они встали на сторону Захира и Камаледдина.

— Мы не имеем ничего против, если ты не хочешь использовать в своих стихах мысли других, — сказал с усмешкой Абульулла, — но, может, другие проявляют интерес к твоим стихам и идеям и желали бы воспользоваться ими? Я считаю, если твоя поэзия действительно имеет ценность, пусть по твоей стезе идут другие. Ты говоришь, что не закончил стихотворение. Ничего нет страшного, допишешь потом.

Ильяс, не смея обидеть всеми уважаемого поэта Абульуллу, который к тому же был намного старше его, достал из-за пазухи тетрадь и прочитал незавершенное стихотворение, названное им «Весна».


Розы вешние прекрасны, излучая красоту,

Озаряют мир сияньем розы юные в саду,

Улыбается природа, улыбаются цветы,

Аромат цветочный льется на лужайки с высоты.

А фиалки, как невесты, заполняют вешний луг,

У цветов — помолвки, свадьбы, пир и празднество вокруг.

Соловьи на каждой ветке оглашают небосвод,

И грибы, и травы пляшут, собираясь в хоровод.

Птицы  грянут песнь  Давида,  ветер вскинет звонкий рог,

В танец пустятся изгибы и обочины дорог.


Ильяс умолк и опять спрятал тетрадь за пазуху. Мюджирюддин, молодой поэт из Байлакана, поцеловал Ильяса в лоб и обернулся к собратьям по перу.

— Кто посмеет утверждать, что наш родной язык — не поэтический язык! — воскликнул он. — Как благозвучно, выразительно, поэтично и живо это стихотворение! А ведь оно написано на нашем родном языке!

— Тонкость и прелесть стиха в такой же степени зависят от тонкости и богатства языка, на котором он написан, как и от искусства и мастерства поэта, — сказал Ильяс. — Истинно талантливый поэт может писать на любом языке, а бездарный — и на родном не напишет. Неужто все стихи, написанные на фарсидском языке, прекрасны и высокохудожественны?! И разве все арабские поэты так же велики, как Имраульгейс, Абу-Навас и Абулятахийя?!

Абульулла поддержал Ильяса:

—    Выразить душу народа можно лишь тогда, когда пишешь на родном языке. Не случайно наши отцы и деды говорили; «Поэт — есть язык народа». Каждое стихотворение поэта, рожденного и живущего в народе,  обязано выражать волю этого народа. Поэзия того или иного   лица должна быть   зеркалом, правдиво отображающим облик народа, среди которого живет сей поэт. Цену народа можно измерить только ценой его поэзии, его литературы. 

Ильяс поцеловал руку Абульуллы.

—    Вот и я это говорю, наш почтенный мастер! — радостно воскликнул  он. — В одном зеркале не уместиться лицам двух людей, но в одном четверостишии может уместиться душа большого народа. Что имеет народ, у которого нет поэзии на родном языке?! Языковую культуру народа создает и развивает литература. Поэт — это   не   только  представитель   культуры,   но и защитник языка, на котором говорит его народ, это воин, охраняющий жизнь языка.

Захир, придворный поэт эмира Инанча, с пеной у рта принялся возражать Ильясу и Абульулле.

—    Невозможно    согласиться    с тем,    что вы утверждаете. Прежде всего необходимо сказать,   что язык  поэзии  и литературы — это одно, а вульгарный язык, то есть язык, на котором
говорит народ, — совсем другое. Поэзия — продукт тонких, высоких чувств и потому должна быть достоянием лишь избранных. Домашний язык избранных семей — это великий язык, то есть фарсидский. Он обладает ценнейшими литературными достоинствами.  Более того, этот богатый язык является одновременно и официальным,    государственным    языком.    Если бы я ошибался, наш правитель не пригласил бы сюда из Ирана достопочтенного Камаледдина писать историю Гянджи.  

Ильяс в ответ громко рассмеялся.

— Невероятно, чтобы эти слова были сказаны другом народа. Разве не каждому ясно, что стихи, написанные на вашем так называемом великом языке, азербайджанский народ сможет прочесть лишь благодаря переводу. Те же стихи, которые пишу я, читают все — ученые, знать, крестьяне, чабаны. О чем большем может желать поэт?!

В разговор вмешался Камаледдин.

— По-моему, стихи можно писать и на местном языке, но только тогда они не смогут, перелетев через высокие стены, проникнуть в шахские дворцы, стать достоянием их обитателей. А если даже они и залетят во дворец, их не пожелают читать. Таким образом, затраченный поэтом труд пропадет.

Лицо Ильяса сделалось суровым — мог ли он согласиться с подобным утверждением?!

-— Человек, называемый поэтом, — сказал он, — сочиняя стихи, не должен думать о том, сможет или нет, его поэзия перелететь через высокие стены падишахских дворцов. Поймите, стиха пишется не для десятка людей, живущих за высокими стенами, а для тысяч. Что касается проблемы фарсидского языка, могу сказать лишь одно: если хекмдары34 и их придворные захотят читать нашу поэзию, мы можем наши стихи, написанные на родном языке, перевести на фарсидский язык. Но каждому следует хорошо запомнить: азербайджанцы могут пойти на уступки в любом вопросе, но не тогда, когда дело касается их родного языка.

Спор затянулся.

Абульулла и Мюджирюддин незаметно ушли. Ни Захиру, ни Камаледдину не удалось навязать Ильясу свои мысли. Как только они почувствовали свое бессилие, их разговор принял явно назидательный характер.

— Ты — молодой поэт, — говорили они, — пишешь прекрасные стихи, кровь твоя горяча и бурлива, вдохновение — чисто и священно, но вот наш совет: тебе лучше не читать своих стихов в присутствии посторонних. Не затевай ни с кем подобных споров,— этим самым ты только лишишь себя высочайших милостей эмира и нашего атабека. Возьмись за ум. Ты обладаешь большим талантом, тебя ждут богатые подарки падишахов. Между прочим, ширваншах государь, Абульмузаффер — большой ценитель поэзии. Но он любит стихи, написанные только по-фар-сидски.

Ильяс старался сдержать себя, но это не удавалось ему. Какая наглость — два иностранца открыто оскорбляют язык и литературу азербайджанцев, народа, культура которого ничуть не беднее культур их народов! Можно ли стерпеть такое, можно ли слушать их равнодушно?!

— Вы правы, я буду лишен милостей и подарков падишахов, — сказал Ильяс. — Это ясно, и не стоит об этом говорить. Подарки ждут тех, кто гнется в поклоне, кто льстит и заискивает. Мою же голову не согнуть ни ветру, ни буре. Ведь голова поэта — не крона ивы, которая вся во власти ветра. К тому же подарки — не цена поэзии. Подарки — это цена чести и самолюбия. Мои же самолюбие и честь за подарки не продаются.

Камаледдин затрясся в гневе.

— Неприятно слышать подобные слова из уст поэта. Это бунтарские мысли!

Ильяс улыбнулся.

— Согласен с вами. Поэт должен быть бунтарем. Поэт — не овца, которая пасется, пригнув голову к земле, в то время как мясник оттачивает нож. Более всего поэта должны тревожить звуки бичей, которые сгоняют народ на стройку базаров и имений в Хамадаке и Тебризе для новых атабеков. Нас, азербайджанцев, как стадо овец, перегоняют из Северного Азербайджана в Ирак и Хамадан. Я слышу стоны этих людей, и мое сердце обливается кровью. Разве господа Захир и Камаледдин не знают, что отправляемые на тяжелую работу аранцы мрут на чужбине, как мухи? Если вы не слышали об этом — могу рассказать. На строительство имения—дворца для Эльдегеза из Арана было угнано шесть тысяч человек, из которых назад вернулась только одна тысяча. Плетьми и палками их заставили покинуть родину и отправили на принудительные работы. Вас это сильно огорчает? Уверен, нисколько, потому что азербайджанцы — чужды вам. Один из вас иранец, другой—из Хорезма.

Спор продолжался долго.

Наконец Захир и Камаледдин попрощались и ушли.

Ильяс вернулся к своему любимому месту, сел на ствол поваленной ивы, достал из-за пазухи тетрадь и принялся заканчивать стихи о весне. Вдруг, подняв голову, чтобы взглянуть на бурные, стремительные воды Гянджачая, он увидел перед собой согбенного старца.

От неожиданности Ильяс вздрогнул.

— Что тебе надо? — спросил он.        

Старик улыбнулся.

— Мне надо, чтобы ты пребывал во здравии. Я — садовник эмира Инанча, принес тебе письмо.

Ильяс изумленно посмотрел старику в лицо.

— Мне?.. Письмо?.. От эмира Инанча?!

— Не стоит волноваться, письмо прислал не эмир, а его дочь.

— Дочь эмира?! — изумлению Ильяса не было границ.
Садовник кивнул головой.

—    Да, дочь эмира Гатиба-ханум. Она прислала тебе письмо. Вот оно.

Старик трясущимися руками протянул Ильясу свернутый запечатанный лист бумаги.

Ильяс взял его колеблясь, все еще пребывая в большой растерянности.

Садовник поклонился и ушел.

Ильяс, распечатав письмо, начал читать:


«Герой и поэт!

Тебе пишет дочь эмира Инанча и внучка светлейшего, величайшего халифа. Девушка, открывающая тебе сердце, стыдится открывать свое лицо даже перед солнцем, — так она невинна и целомудренна. Впервые в жизни я обращаюсь с письмом к постороннему мужчине. Ты должен простить мне литературные погрешности, которые я здесь допущу. Я затрудняюсь открывать свое сердце мужчине главным образом потому, что считаю всех мужчин непостоянными и недостойными доверия.

Ты сам хорошо знаешь наши обычаи. Они не позволяют девушке находиться наедине с мужчиной, поэтому я еще не удостоилась счастья побеседовать с тобой. Несомненно, на то имеются и другие причины. Я не сочла нужным перечислять их все в этом письме.

Как-то я задалась целью изучить мужчин по книгам, но очень скоро отказалась от этой мысли, ибо поняла, что люди, сочиняющие истории о человеческих душах, сами могут заблуждаться и впадать в ошибки. Я подумала: если мир и природу дозволено изучать непосредственно, то и людей можно изучать также, непосредственно, в жизни, и выявлять через знакомство, что они собой представляют. Основываясь на этом, я решила и мужчин изучать непосредственно в жизни.

Впервые я услышала о тебе, когда, закончив учение в Багдаде, приехала в Гянджу. Мне рассказали о молодом талантливом поэте, который подписывает свои стихи именем Низами. Рабыня поэта Абульуллы Себа-ханум прочла мне как-то твою крошечную газель35 всего из двух строчек. Вот она:


О  милая,  ты всех затмишь красой,

Ты — лилия, рожденная росой.


Я много раз в день повторяю про себя эту газель. Она не только изящна и высокохудожественна, в ней заключен большой смысл. Она говорит, как капля ничтожной влаги создает прекрасного человека. Ты, молодой поэт, раньше всех и лучше всех понял преимущество и силу художественного образа, выраженного в прекрасной, безупречной форме. Я хотела бы встретиться с тобой, чтобы поговорить об этой газели. Однажды я видела тебя издали, когда ты проходил по площади Мелик-шаха. Второй раз я встретила тебя, когда ты входил в квартал Озанлар. Дважды я хотела заговорить с тобой в доме поэта Абульуллы. Но ни одна из этих встреч не дала мне возможности понять, каков он — этот поэт Низами. В тот вечер, когда отец вызвал тебя к себе, я узнала, что поэт Ильяс и поэт Низами — одно и то же лицо. В этот вечер я хорошо рассмотрела тебя и хорошо узнала. Скажу правду, я устала создавать в своем воображении твой образ. После того вечера, после знакомства сдобой, я почувствовала облегчение, словно избавилась от тяжелой ноши. В тот вечер мне посчастливилось увидеть настоящего мужчину. Верь, Ильяс! Клянусь тебе жизнью матери и святым именем моего деда халифа, я осталась тогда с отцом только для того, чтобы защитить тебя. Я заставила бы отца изменить любой приговор, угрожающий твоей жизни.

Прошу тебя, напиши мне ответ и передай его через нашего садовника Салима. Твое письмо, как и мое сердце, останется для всех тайной. И ты не рассказывай о моем письме своим друзьям.

Всегда питающая к тебе дружеские чувства и уважение  

                                                                                                                                                                                                        Гатиба».


Прочитав письмо, Ильяс погрузился в размышление. Затем он улыбнулся и спрятал послание Гатибы в карман. Пора было уходить, так как солнце уже клонилось к закату. Гуляющих стало совсем мало.

Из-за деревьев вышла Рена и медленно направилась к поваленной иве, на которой сидел Ильяс. Не дойдя, остановилась. Она боролась с робостью. Но вот она подняла голову, глянула по сторонам.

Ильяс хотел подняться и уйти, но в этот момент увидел ее. Лицо девушки было печально. Глаза не светились, как всегда, тихой приятной радостью, которая давала Ильясу столько вдохновенных минут. Рена то краснела, то бледнела, — так небо после дождя окрашивается всеми цветами радуги. Девушка походила на весеннюю тучку, которая вот-вот разразится слезами дождя.

Почувствовав это, Ильяс быстро подошел, погладил ее черные волосы, падавшие через плечо на грудь, и сказал:


Что означает взор печальный, нарушен чем покой, Рена?

О, как значительно молчанье, которым ты покорена.


Рена стыдливо подняла глаза на Ильяса, но так и не набралась смелости открыть причину своей грусти. Ей с трудом удалось лишь выдавить из себя:

— Я уже давно сижу под деревом и все слышала, даже твои новые стихи...

Ильяс тотчас понял, что хотела сказать ему Рена и почему она печальна.

— Не грусти, душа моя, — сказал он.  — Средце, в котором вселилась любовь к тебе, уже не способно полюбить никого другого. Будь в этом уверена.

Тут-то весенняя тучка и разразилась дождем. Рена заплакала, припав головой к груди Ильяса.

— Она очень богата, — прошептала девушка сквозь слезы.

Ильяс взял руками ее голову, откинул в стороны волосы, посмотрел ей в глаза и сказал:

— Ты не должна плакать, Рена. Для этого нет причин. Та девушка вовсе не богата. Рядом с богатством, которым тебя одарила природа, она всего лишь бедная нищенка. А мне твоя любовь поможет создать редчайшие жемчужины, которых не сыскать даже в сокровищницах падишахов.

— Я не хочу, чтобы ты стал богатым, — ответила Рена тихо, с дрожью в голосе.

Ильяс улыбнулся.

— Но почему же, душа моя?

— Став богатым, ты бросишь бедную девушку, скажешь, что я не ровня тебе. Будешь искать богатую невесту...

— Ошибаешься, Рена. Бесценные жемчужины, которые я добуду со дна бескрайнего моря чувств, порожденных любовью к тебе, — это стихи. Вдохновение, которое дает мне твоя любовь, поможет мне создать прекрасные произведения. Поверь, Рена, история веков будет литься с твоих черных волос на листы моих поэм. Сердце мое, получившее крылья здесь, среди милой природы Гянджи, лишь с помощью твоей любви завоюет царство поэзии. Ты должна верить мне, Рена. Стоящий перед тобой молодой поэт вместе с тобой начнет свою любовную песню и сделает все, чтобы и допеть ее вместе с тобой.

   — Скажи, что было написано в письме дочери эмира? — не удержавшись, спросила Рена.

   — Это всего-навсего простая  бумажка. А вдохновение, которое дарит мне твоя любовь, справедливо сравнить с тысячами томов прекрасных редких книг.

Рена немного успокоилась. Голова ее все еще лежала на груди Ильяса.

—    Мне так понравилось стихотворение, которое ты сегодня прочел!

Ильяс продолжал нежно гладить волосы Рены.

—    Я знал, что оно придется тебе по душе. Кроме того, стихотворение тебе знакомо.

Рена вскинула на Ильяса удивленные глаза.

— Как — знакомо? Разве ты уже читал его мне?

—Нет, не читал. Стихотворение посвящено весне, так ведь? Потому-то оно и должно быть знакомо тебе. Ты же первый цветок весны моей жизни.

Рена, высвободив свои руки из рук Ильяса, отбежала на несколько шагов. Ильяс, желая остановить ее, воскликнул:


Красавица, внемли, я сердце отворю,

Твоей любовью мир я заново творю.


Молодые люди попрощались, и Рена пошла домой.

Ильясу тоже пора было покинуть тенистую ивовую рощу на берегу реки. Он заторопился, тем более что вдали послышались звонкие девичьи голоса. Они приближались, и вскоре в роще появились слуги эмира Инанча.

Раздалось пение рабынь и служанок:


Цветоносная Гянджа,

Плодоносная Гянджа,

Ты украсилась цветами,

Светоносная Гянджа.


Ильяс ускорил шаги, так как пение девушек свидетельствовало о том, что в рощу на прогулку вышла жена эмира Инанча или его дочь. Ильяс не знал, что в этот день гянджинцам запретили появляться в ивовой роще перед закатом. В дни «запрета» было опасно гулять по роще. Телохранители и слуги эмира, окружив берег, обшаривали каждый куст, так как были смельчаки, которые заранее прятались в роще и на берегу Гянджачая с тем, чтобы взглянуть на юную дочь эмира, его жену и прекрасных рабынь. Тех, кого находили, жестоко избивали и уводили в тюрьму, а иногда просто штрафовали и отпускали на все четыре стороны.

Ильяс спешил отойти подальше от места прогулки высоких особ. Но слуги эмира уже окружили и прочесывали рощу. Положение было безвыходное. Ильяс понимал, что, если его схватят, это грозит большой неприятностью. Эмир Инанч может подумать, что он спрятался в роще специально, чтобы увидеть его дочь, и, конечно, накажет за дерзость. Но, с другой стороны, Ильяса тянуло поговорить с Гатибой.

Впрочем, выбирать было уже поздно. Сейчас куда бы он ни пошел, его всюду встретят телохранители Гатибы.

Понимая, что выбраться из рощи невозможно, Ильяс вернулся к своему месту, сел на ствол ивы и принялся ждать, что будет дальше.

Через несколько минут в ивовую рощу вошла толпа рабынь. Они играли на удах и ченгах36 и пели. За ними шли несколько рабов, неся на плечах тахтреван37, украшенный зелеными ветками и цветами. В тахтреване восседала дочь эмира Гатиба. На голове ее красовался золотой венец, выложенный драгоценными камнями. Пестрое шелковое платье делало Гатибу схожей с павлином.

Тахтреван опустили на траву. Прекрасные рабыни взяли  Гатибу под руки и помогли сойти на землю. Телохранители отошли в сторону, и Гатиба осталась в окружении рабынь и служанок. Девушки играли на музыкальных инструментах, пели, шутили, смеялись.

Ильяс, охваченный беспокойством и предчувствием недоброго, сидел на стволе ивы, точно пленник. Девичий хохот перемешался с пением встревоженных птиц, что делало рощу непривычной и чужой.

Расшалившиеся рабыни щекотали двух юношей-хадже38, которые сопровождали Гатибу, заставляли их громко смеяться.

Одна из красивых девушек, хохоча, приставала к евнуху:

— Мне до смерти хочется выйти за тебя замуж! Ах, я с ума схожу от любви к тебе.                                      

Юные рабыни лезли вон из колеи, желая развеселить и позабавить дочь эмира. Евнухи выполняли роль шутов. Девушки не отставали от бедных калек до тех пор, пока те в слезах не пожаловались Гатибе. Дочь эмира велела рабыням оставить несчастных в покое. Тогда девушки принялись насмехаться над чернокожими рабынями.

Вдруг издали послышался тревожный крик телохранителя Гатибы — Кафура. Рабыни и служанки вмиг умолкли. Рабыня поэта Абульуллы Себа-ханум накинула на голову Гатибы покрывало из тонкого шелка. Из тахтревана принесли кресло, рассерженная Гатиба уселась в него. Слуги приготовили палки, которыми должны были наказать любопытного, укрывшегося в роше, чтобы посмотреть на дочь эмира.

В подобных случаях приговор выносила сама Гатиба. Она приказала привести дерзкого смельчака.

Через несколько минут телохранители подвели к ней Ильяса. Себа-ханум, увидев молодого человека, зашептала Гатибе на ухо:

— Это же Ильяс, Ильяс!.. Поэт!.. Тот самый, который написал газель:


О милая, ты всех затмишь красой,

Ты — лилия, рожденная росой.


Гатиба даже вздрогнула — так неожиданна была эта встреча. Она сразу узнала Низами.

«Как хорошо! — подумала дочь эмира. — Какая удачная встреча! Теперь-то я вволю наговорюсь с молодым поэтом».

Гатиба откинула с лица покрывало и пристально посмотрела в глаза Ильяса. Она верила в то, что сможет с первого же взгляда покорить сердце поэта.

Действительно, трудно было не воспылать страстью к этой удивительной красавице, в сердце которой смешалась арабская, тюркская и греческая кровь. Мало того, что она была дивно прекрасна, — на ней к тому же были надеты самые дорогие украшения Востока.

   — Разве ты не знал, что сегодня в роще запрещено гулять горожанам? — спросила Гатиба Ильяса. — Может, ты не слышал, что мужчины,  спрятавшиеся    на    берегу, чтобы полюбоваться на дочь эмира, подвергаются суровым наказаниям?

   — О последнем я знал, но мне было неизвестно, что сегодня в роще запрещено гулять. Естественно, человек    не    может знать всего. О том, что сегодня нельзя появляться  в роще, не
было заранее сообщено. Кроме того, я пришел сюда совсем не для того, чтобы  подсматривать за  дочерью хазрета эмира.    Я всегда прогуливаюсь в ивовой роще. Таков мой    обычай.    Всю эту зелень мы должны считать великим чудом природы. Любоваться  алыми яхонтами, распускающимися на зеленых ветках, смотреть, на кипарисы, почтительно склоняющие свои головы перед жеманными, как невесты, розами, слушать птиц, поющих песни дружбы полевым цветам , — стало моей потребностью, моей духовной пищей!

— Значит, ты приходишь сюда постигать чудеса, сокрытые в этой роще? — спросила Гатиба, продолжая сохранять суровость на лице.

Ильяс почувствовал, что она хочет заставить его разговориться.

—     Не совсем так, — ответил он. — Я люблю гулять на лоне природы не только для того, чтобы постигать чудеса, но и для того, чтобы самому создавать их.

Слова эти вызвали у Гатибы улыбку.

— Выходит, ты пророк? — сказала она.

    —Нет, пророки были сотворены, я же сам творю.

    —Тогда, выходит, ты — Аллах?

— Да, я — Аллах. Только я сотворяю не людей, самых разумных и самых высших существ на земле, — я создаю поэзию, литературу — то, что также ценится очень высоко.

Гатиба и окружающие ее девушки громко засмеялись. Но Гатиба тотчас придала лицу серьезное, даже суровое выражение.

— Разве тебе неизвестно, что людей, приравнивающих себя к Аллаху, считают гяурами?39 Ты знаешь, как карают гяуров?

Ильяс усмехнулся.

—  Если бы лица, приравнивающие себя к Аллаху, действительно подлежали каре, то на земле следовало бы наказать очень многих. Наказания не избежали бы даже самые ничтожные слуги достопочтенной Гатибы-ханум, ибо каждый из них мнит себя в Гяндже Аллахом.

Смелые слова Ильяса поразили всех. Служанки, чернокожие рабыни, телохранители и рабы дивились бесстрашию молодого человека.

Умный ответ Ильяса едва не поверг Гатибу в трепет. Она поняла, что разговаривает с необыкновенным человеком.

— Ступайте, — приказала она свите, — прогуляйтесь в роще. Мы побеседуем с поэтом наедине.

Когда все удалились, Гатиба обернулась к Ильясу и повелительно сказала:

— Садись.

— У меня есть свое   место, где я сижу, — ответил   Ильяс, продолжая стоять.  

— Далеко ли отсюда?

— Не очень.

— В таком случае, пойдем и присядем там.

Гатиба пошла следом за Ильясом. Они приблизились к поваленной иве. Места было достаточно для обоих. Они сели рядом, очень близко друг к другу, — к тому их вынуждала длина ствола.

    — Неужели в этой большой роще ты не нашел более живописного места? — спросила Гатиба.

    — Когда я сижу здесь, моим глазам открываются   многие удивительные прелести природы.  Взгляните на  реку!  Сколько в ней жизни, целеустремленности. Вы не находите, что эти мятежные волночки можно сравнить с человеческими душами, окрыленными  страстной  мечтой?  Волночки мчатся,  желая  обогнать друг друга. Не это ли поучительный пример для каждого молодого человека, желающего достичь своей цели?

Гатиба откинула с лица покрывало.

— Сегодня большое счастье показало мне свой лик, поэтому и я впервые в жизни открываю лицо передружим мужчиной. Не буду стесняться.

— Есть ли смысл стесняться столь простых вещей? Однако нельзя забывать и того, что из-за этой простой вещи безвинно пострадала старая поэтесса. Ваш отец не переносит, когда женщины ходят с открытым лицом. Или вам неизвестно, какое несчастье постигло Мехсети-ханум?

— Как можешь ты сравнивать меня с Мехсети-ханум? Я показываю свое лицо только тебе, а она — всему городу. Больше того, она добивалась, чтобы все девушки и женщины Арана ходили без чадры, с открытыми лицами, хотела узаконить это. Твоя Мехсети сделала несчастным Амир-Ахмеда, сына хатиба Гянджи. А ведь Амир-Ахмед слыл человеком праведным и все свое время посвящал молитвам. Ей удалось заманить влюбленного беднягу в свое логово в квартале Харабат. Она советовала девушкам Гянджи ходить без чадры, и это послужило причиной кровопролития.

Ильяс, желая пресечь несправедливые нападки на Мехсети-ханум, протянул руку к кусту розы, пригнул одну из веток и спросил:

— Скажите, что вы видите на этой ветке?
Лицо Гатибы изобразило удивление.

— Бутон.

Ильяс взял рукой другую ветку.

— А на этой?

Гатиба продолжала недоумевать.

— Здесь — цветок.

— Скажите мне теперь, что из них красивее? Что лучше — когда роза остается бутоном, или когда она, сбросив чадру зеленых листочков, превращается в цветок?

— Распустившаяся роза гораздо красивее.

— Вы правы, распустившаяся роза красивее бутона. А раз так, почему вы требуете, чтобы наши девушки и женщины скрывали себя под чадрой, оставаясь навеки бутонами?

— Выходит, ты тоже на стороне тех, кто хочет, чтобы женщины ходили с открытым лицом?

— Вы с первой же встречи не стали скрывать от меня свое лицо, и это помогло мне побороть робость.

— Я осуществляю сбои идеи только в применении к самой себе. Попытайся я  распространять их на общество, пожелай превратить их в закон — меня также осудят, как и Мехсети-ханум. Это бесспорно.

— Вы от Мехсети-ханум переняли манеру открывать лицо?

— Нет, не от нее.

— Но вы все-таки отбросили чадру.

— Есть ли смысл прятать лицо от человека, которому ты хочешь открыть свое сердце? Да, я отбросила чадру, но ты должен знать, что я все равно считаю это недозволенным. А Мехсети считала дозволенным.

Ильяс оставил без ответа слова Гатибы, так как избегал говорить с ней слишком откровенно. Гатиба была способна передать отцу мысли, которые он мог высказать в разговоре совершенно случайно.

Молчание затянулось. Гатиба почувствовала, что Ильяс уклоняется от откровенной беседы.

— Не стесняйся, не бойся говорить искренне! — сказала она с жаром. —Ты поэт, у тебя чуткое сердце. Ты обязан многое понимать   без    слов.   Видишь,   я   откинула  чадру.   Это значит, что и в нашем разговоре со многих вещей должна быть сброшена чадра. Я разрешаю. Скажи, почему ты побоялся написать ответ на мое письмо? Как нехорошо!

— Ваше письмо — опасная вещь.

— Оно говорит об уважении, которое я питаю к тебе, —- больше ни о чем. Да и как можно называть опасным письмо, написанное внучкой халифа?!

—    Потому-то я и назвал его опасным, что оно написано дочерью эмира и внучкой халифа. — Я бедный поэт.   Вам   самой хорошо известно, что в краю, управляемом вашим  отцом, нет людей  более бесправных и  презираемых,  чем  поэты.  Имеется немало вещей, на которые мне хотелось бы открыть вам глаза, но ведь их нельзя взвешивать весами вашего разума. Это может привести к нежелательным последствиям. Многое из того, о чем я хотел бы вам сказать, вы хорошо    знаете и без меня. Нет такой вещи на свете, которая не подчинялась бы законам природы. Если бы надо было, чтобы женщины ходили с закрытыми лицами, природа не забыла бы этого и не прошла бы мимо. Теперь подумайте сами, что лучше — ходить в чадре или любоваться этой прекрасной рощей и рекой, не закрывая лица, не пряча глаз? Ответьте на мой вопрос правдиво, со всей искренностью.

— Бесспорно, приятнее ходить с открытым лицом, чем в чадре — не задумываясь сказала Гатиба. — Но если женщина не будет прятаться под чадрой, если каждый без исключения получит возможность видеть ее лицо, это уменьшит ей цену. Скрываемая вещь более притягивает и пробуждает любопытство, чем открыта!  Разве я ошибаюсь?

—    Если говорить о неодушевленных предметах, то уважаемая ханум права. Но ведь мы говорим не о вещах, а о людях. И тут надо отметить следующее: когда живой человек ходит с
закрытым лицом, это может пробудить к нему не столько любопытство, сколько настороженность. Прятаться под чадрой станет скорей всего женщина с недугом, лицо которой покрыто страшными язвами и которая не хочет оттолкнуть от себя  мужчин. Вы скажете, в чадре ходят и очень красивые женщины. Да,верно. Но не лишаются  ли этим   мужчины  возможности лицезреть самые прекрасные творения природы? Если человек часто видит красивые, приветливые лица, это возвышает его, заставляет забывать жизненные невзгоды. Человек начинает верить в  свое  величие!  Вы говорите, если каждый без исключения получит возможность видеть лицо женщины, это уменьшит ей цену? Ошибаетесь. Можно ли ценить  то,  чего  не видишь? Раньше я смеялся над теми, кто, скрываясь в роще, пытался вас увидеть. Я слышал,  что  их за  это   бьют,   оскорбляют,   штрафуют, — и мне  бывало   жаль   их.   Но   теперь    я не   смеюсь   над  ними. Сейчас, увидев ваше лицо, я заявляю: вы жестоки и несправедливы!

Гатиба нахмурилась,

—    Я —  жестока и несправедлива?

— Да, извините, но в данном случае виновны прежде всего вы. Если бы вы ходили с открытым лицом, никто бы не прятался в роще, а это значит, никого бы не били, никого бы не оскорбляли. Не трудно понять, что в некоторых людях, несмотря на возраст, сохраняется ребячество, им хочется все видеть, все знать. Скрываемая вещь, как вы сами изволили заметить, пробуждает любопытство. Но красота не должна сопутствовать уродству души. Природа — искусный, волшебный мастер, поэтому я люблю ее. Природа преподнесла нам букет цветов, от которого веет ароматами арабских, тюркских и греческих садов. Мы вправе любоваться этим чудом!

— А где можно увидеть этот букет цветов, столь превозносимый поэтом? — кокетливо спросила Гатиба. — Вы видите его ежедневно,

—    Где?

— В зеркале.

— Значит, во мне течет не только, арабская и тюркская, но и греческая кровь?

— Да, и   греческая. Вы не знали этого?  

— Не знала. Прошу тебя, объясни, действительно ли это так?

— Разумеется.  

— Прошу, объясни!

— Вы происходите из рода Шеанин-ханум, жены халифа Мутеваккиля. Говорят, она была знаменита тем, что хорошо пела и сочиняла стихи.

— Верю, верю, — прервала Гатиба Ильяса. — Конечно, во мне течет кровь гречанки Шеанин. Свидетельство тому — моя страсть к музыке и поэзии. Продолжай дальше!

Отец Шеанин-ханум был известным священнослужителем, настоятелем одного из монастырей близ Дамаска..Однажды халиф Мутеваккиль, совершая путешествие в Дамаск, остановился в гостях у настоятеля этого монастыря, увидел там юную Шеанин, влюбился в нее и взял себе в жены. Ваш дед халиф Мустаршидбиллах женился на одной из внучек Шеанин-ханум, от которой родилась ваша мать Сафийя-ханум. Надо отметить, что все халифы, исключая Мансура и Харуна, родились не от арабок. Как прежде, так и теперь, в гаремах халифов много армянок, девушек тюркских народностей, грузинок и гречанок.

Наступила пауза. Гатиба задумалась, а Ильяс с интересом разглядывал лицо собеседницы и украшения, которые были на ней.

Гатиба была красива. От тюркской нации она взяла черные волосы, от арабской — ей достались веселые искристые глаза, от греческой — матово-розовый цвет лица.

Сидящая на стволе ивы Гатиба  походила    на    прекрасную картину,  написанную  яркими,  живыми красками.  Пояс, украшенный алмазами и яхонтами, плотно схватывал ее тонкую талию; на ней был парчовый чепкен40 с пуговицами из изумрудов и топазов; на голове красовался алмазный венец миндалевидной формы; на белых тонких щиколотках ног были надеты браслеты, усыпанные жемчужинами; к груди, с двух сторон, были приколоты два полумесяца, выложенные алмазами. Эти-то украшения и делали Гатибу схожей с павой. Да, она была непередаваемо хороша.

— Скажите, Гатиба, что это за материя? — спросил Ильяс. —  Где ее соткали?

— В Гяндже. Неужели ты этого не знаешь? — В ответе Гатибы прозвучало искреннее удивление.

Ильяс улыбнулся.

— Знаю, разумеется, но я неспроста задал этот вопрос.

— С какой же целью?

— Мне казалось, вы скажете, что это привезено вам в подарок из другой страны, и тем самым захотите принизить нашу родину, Гянджу, которая может считаться богатейшей сокровищницей во всех отношениях.

Гатиба молчала.

— Значит, вы любите поэзию и музыку? — спросил Ильяс.
    — Поэзия и музыка — единственная пища, моей души.

— А   кого вы больше всех цените среди музыкантов, певиц и поэтесс?

— Когда я училась в Багдаде,    я    увлекалась  искусством Тюрфы-ханум и Зааф-ханум. Они там считаются знаменитыми мастерами музыки и поэзии. Известную певицу    и    красавицу Дюррэтюльбагдад мне удалось видеть и  слышать всего один раз.

— А вам известно, что Мехсети-ханум тоже поет и играет?

— Мне говорили об этом, но сама я не слышала ее

— Вы могли бы помочь ей вернуться в Гянджу?

Ильяс улыбнулся.

—     Я люблю и всегда буду любить Мехсети-ханум как талантливую  поэтессу.  Я  очень  молод,  прекрасная   барышня,  а Мехсети-ханум уже в летах. Я люблю ее не как женщину — как мастера поэзии.

    —  Ты можешь поклясться в этом моей жизнью?

— Могу, только не знаю, неужели клятвы достаточно, чтобы вы поверили почти незнакомому мужчине? — пошутил Ильяс.

— Более чем достаточно. Человек, обладающий сердцем поэта, никогда не обманет девушки, которая верит ему.

—     Что-ж, пожалуй,  вы правы. Так вы поможете Мехсети-ханум вернуться на родину?

— Даю слово, я это сделаю. А теперь скажи, почему ты не ответил на мое письмо?

    — Мы оба молоды,  Гатиба-ханум. Между    нами    разница лишь в том, что я живу на воле, на свободе, а вы — как затворница, за толстыми стенами. Поэтому у меня больше жизненного опыта.

   — Может, ты счел мое письмо оскорбительным для себя? — перебила Гатиба Ильяса.

   — Вижу, я недостаточно ясно выразил свою мысль. Нет, я не счел  ваше письмо оскорбительным, но расцениваю его как неосторожный шаг с вашей стороны. Извините меня, я буду говорить откровенно. Люди, которые служат во дворце вашего отца, — двуличны, каждый стремится во что бы то ни стало выведать что-либо о другом, а затем разносит сплетни. Старому садовнику, передавшему мне ваше письмо, ничего не стоит поделиться чужой тайной с другими. Кто знает, возможно, секрет Гатибы-ханум уже известен очень многим во дворце. Именно поэтому ваша неосторожность сильно встревожила меня. Теперь вы понимаете, почему я не спешил с ответом на ваше письмо? Поверьте, я говорю правду.

Гатиба задумчиво смотрела на Ильяса.

   — Я очень признательна тебе за советы. Я помогу Мехсети-ханум вернуться в Гянджу. Если у тебя есть еще какое-нибудь желание — говори.

— Не цените меня так высоко — вот мое самое большое желание! Будьте со мной холодны.

— Ты  —- поэт. Подумай, что ты говоришь. Можно ли требовать подобное от девичьего сердца?

— Ваш отец и без того плохо ко мне относится. Наша встреча может послужить причиной, моего несчастья. Очень вас прошу, пусть ваше отношение ко мне не переходит границ дружбы.



ХЮСАМЕДДИН


Гатиба, подперев голову руками, внимательно слушала Хюсамеддина. Сипахсалар41 разглагольствовал около часа,.но все это было уже знакомо дочери эмира, ибо Хюсамеддин при встречах с ней говорил одно и то же. Более всего он любил похваляться своей храбростью и ратными заслугами.

— Я не только герой Арана, я прославился по всему Азербайджану! — превозносил он себя. — Вы сами знаете, власть вашего отца хазрета эмира крепка исключительно благодаря моему мечу. Свидетельство тому — разгромленные армии, подавленные восстания, пролитая кровь, сотни жертв. Не случайно ваш отец в награду за мою службу обещал подарить мне вашу красоту. Хазрет эмир и сейчас не отказывается от своих слов. Однако я не замечаю в вас благосклонности к вашему обожателю. Вы смотрите на меня как на простого смертного, не цените моего героизма. Приходится сожалеть, что мою любовь, мое счастье вы готовы променять на благосклонность какого-то нищего поэта!..

Гатиба   оборвала  Хюсамеддина:

— Напрасно мой отец дает подобные обещания. Он ошибся. Вся эта история попахивает далекой, стариной. В прошлом, говорят, похожие вещи случались. Падишах, оказавшись в трудном, безвыходном положении, объявлял: «Тому, кто захватит такую-то крепость и принесет голову такого-то пехлевана, отдаю в жены свою дочь!..». Не так ли все обстоит и у нас, Хюсамеддин? А что касается твоего героизма, тебе пока еще неудалось проявить его ни в Аране, ни в Азербайджане. Ты сравнительно молод. Настоящей войны не видел, крепостей не завоевывал. Пока ты прославился лишь подавлением бунта, вспыхнувшего из-за Мехсети-ханум. Ты врывался в дома безоружных людей, ломал их дэфы42, уды, кеманчи43 и из окон выбрасывал обломки. Возможно, подобная удаль чего-то и стоит, но это ничтожная цена для красавицы Гатибы. Пусть мой отец попробует продать меня так дешево — я сегодня же соберусь и уеду в Багдад! Ты хвастаешься, будто Аранское государство сильно благодаря твоему мечу? По-моему, это совсем не так. Тебе должно быть известно, что меч, который не может опереться на большой авторитет, на мудрую власть, является всего лишь куском железа, в чьих бы руках он ни был. Внемли моим наставлениям. Я повторяю: ты должен любить Дильшад и жениться на ней. Я против ее встреч с Фахреддином. Дильшад и красива и умна. Она хорошо играет на уде и поет. Если ты послушаешься моего совета, наша дружба будет продолжаться и впредь. Иначе я положу конец нашим встречам и этим сердечным разговорам..Я запрещу тебе приближаться ко мне.

Хюсамеддин, побледнев от злости, опять заговорил о своих достоинствах и принялся перечислять великие заслуги своего рода перед арабскими халифами.

—     Да вы знаете, кто я?! Я правнук великого Буги!44
Гатиба даже глазом не моргнула.

   — Да, это мне известно, — сказала она. — Ты — внук человека, которому дали прозвище Шараби45

   — Прошу не оскорблять моего прадеда упоминанием этого прозвища! Его дали ему   азербайджанцы, потому что Азербайджан покорился халифу Мутеваккилю благодаря  мечу моего прадеда. Если у вас есть какие-нибудь основания питать отвращение к роду, который был удостоен почестей и уважения халифов-аббасидов, вы должны сказать мне об этом открыто.

Гатиба продолжала оставаться невозмутимой и хладнокровной.

—    Где твой разум, Хюсамеддин? Подвиги предков могут быть безгранично велики, но какова в этом заслуга их потомков? Я не говорю, что у тебя нет никаких достоинств. Но они не столь блистательны, чтобы покорить мое сердце и заставить его пылать страстью к тебе. Умные девушки, выходя замуж, должны думать не о прошлом, а о будущем своего избранника. Я. Как раз из таких девушек. Я не выйду замуж за человека,  если не буду уверена в его незаурядности. Советую тебе, перестань упиваться славой своих дедов, ибо отпрыски прославленных родов становятся ленивыми и бездарными, если живут только былой славой предков.

Хюсамеддин видел, что Гатиба перестала к нему благоволить. Это неприятно поразило его, и он решил, что виноват во всем поэт Низами, с которым  Гатиба встретилась в ивовой роще на берегу реки.

— Я не так уж наивен, мне все ясно, — сказал он многозначительно и потупил голову.

Гатиба нахмурилась.

   — Наивность присуща детям, я же знаю, что ты не ребенок, потому и советую действовать в сердечных делах не по-ребячьи.

   — Не будем говорить обиняками, Гатиба, — выдавил из себя Хюсамеддин задыхаясь. — С того дня, как вы встретились с поэтом Ильясом, вы сильно переменились. И ваши мысли, и манера говорить, и поступки — все стало другим. Или вы не помните, как сказали мне: «Хюсамеддин, из всех, кого я знаю, ты — один настоящий мужчина». Не.так давно вы сами  заставляли меня слать сватов к вашему отцу. Вы торопились с нашей женитьбой. Что же изменилось с тех пор? Или я принизился, или вы возвеличились за такое короткое время?!

Гатиба поднялась с края бассейна и, вдыхая аромат гвоздики, сказала:

— Ни то, ни другое. Дело в том, что мысли и мечты людей способны изменяться и становиться    более   возвышенными.   Если   человек   каждый   день   будет  думать одно и то же,   в    жизни   не наступит   прогресса.   Сегодня  человек не тот, что был вчера; минувший вчерашний день уже очень далек от нас, а будущее — близко, если даже до него сотня лет. Жизнь не может строиться на прошлом, — это значило бы пятиться назад. Умные люди стараются строить жизнь,  глядя в будущее. Наше прошлое — это могила, в которой похоронено детство человечества. Посидеть с часок у надгробного камня, проливая слезы по загубленной молодости, не грешно, но жить постоянно на кладбище — бессмысленно. Мы должны жить будущим и упорно строить его. Ответь мне, Хюсамеддин, какими возможностями обладаешь ты, чтобы строить будущее, о котором я говорю?

Хюсамеддин смутился, не зная что ответить. Он не обладал богатством, достойным внучки халифа.

— А какими возможностями обладает нищий поэт, которого  вы преследуете по пятам? Каким образом этот бедняк сможет; обеспечить вам ваше воображаемое будущее? Интересно, как он это сделает? Уж не с помощью ли сломанного пера да дюжины измаранных листочков, которые торчат из его сумки?!

Гатиба расхохоталась.

— Ты меня не понял. Я тебе и раньше говорила, что люблю людей, в которых есть нечто своеобразное. Пусть Ильяс беден, но он велик, так как обладает редчайшим талантом. В будущем я прославлюсь благодаря ему. Люди будут с завистью смотреть на меня и говорить: «Это жена великого поэта!» Приняв участие в его жизни и творчестве, я смогу попасть в историю. Все дело именно в этом. Я ответила на твой вопрос. Но решение мое еще не окончательно. Если тебе вдруг удастся стать всемирно известный героем, я никогда не посмею ослушаться своего отца.

Хюсамеддин не успел ответить, — в сад вошли рабыни, призывая Гатибу:

— Ваш отец ждет вас к обеду!

ФАХРЕДДИН


При встрече Ильяс показал Фахреддину письмо, полученное им от хагана46 Ширвана-Абульмузаффера, в котором тот приглашал молодого поэта на жительство к себе во дворец:


«Я прочел Ваши последние стихи, — писал ширваншах. ---Они произвели на меня непередаваемое впечатление. Более всего меня очаровало стихотворение о весне, которое, как в жизни, позволило мне ощутить прелесть пробудившейся природы.

Но одна тревожная мысль не дает мне покоя. Я имею в виду тяжелое положение, в котором находится государство Арана. Аран, а также Южный Азербайджан превратились в арену нежелательных событий. Если бы аранцы, и вообще азербайджанцы, были сейчас теми, какими они были в 515 году, положение не пугало бы меня. В настоящий момент я не могу быть уверенным в том, что на жизнь молодого поэта не будет свершено покушение, ибо, повторяю, свободолюбивые чувства азербайджанского народа не таковы, какими они были в 515 году. Похоже, что его былой традиционный свободолюбивый дух погас47.

Именно поэтому я советую замечательному поэту переселиться в Ширванское государство. Здесь, в обществе поэтов, литераторов и благородных людей Вы сможете спокойно работать, писать стихи, развивать и совершенствовать свой талант. Я не могу хладнокровно думать о том, что такой редкий и талантливый человек, как Вы, является подданным эмира Гянджи— прислужника рабов48.

В настоящий момент свободолюбивые аранцы в ожидании своего освобождения, как и освобождения всего Азербайджана, снова обращают взоры к своей исконной родине, Ширванскому государству, которое является их родным государством. Мне кажется, эта истина известна большому поэту. Такие художники, как Вы, равно как и вся влиятельная интеллигенция Арана, должны, не жалея сил, бороться за то, чтобы Азербайджан не попал под пяту иноземных владык. Вам известно, что! джасусы хорезмшахов ведут деятельность за присоединение Вашей страны к Хорезмскому государству. Вы должны разъяснять народу, что хорезмшахи несут аранцам не свободу, а неволю и рабство.

Владыка Ширвана хаган Абульмузаффер».


Ильяс не спешил высказаться по поводу полученного письма, он хотел сначала узнать мнение друга.                         

Фахреддин, прочитав послание ширваншаха, вернул его Ильясу и со вздохом сказал:              

— Нам известно о торгах, которые издавна идут между правителями Гянджи и ширваншахами.    Абульмузаффер не прочь захватить власть во всем Азербайджане, при этом оу обещает уступить правителю Гянджи свое место в Ширване. Правитель Гянджи может принять это предлжение, ибо он на  распутье и не знает,  как  отнесется  к  нему новая династия, — ведь тесть   халиф далеко. Словом, пока среди просвещенных лиц Азербайджана не  воцарится  единство,  в стране будет господствовать произвол власть имущих и нам не видать успехов в борьбе против общего врага. А до единства пока далеко. Люди, способные создать его, стремятся к разобщению и в конце конров все попадают под влияние хагана. Вот и ты получил от него письмо.

Фахреддин вопросительно посмотрел на Ильяса, желая поскорей узнать, собирается ли тот принять приглашение ширваншаха.

Ильяс положил руку на плечо друга.      

— Ты должен понять, Фахреддин, проблему  Арана нельзя решать отдельно, она может решиться лишь в масштабах всего Азербайджана. Я считаю, еще рано говорить  о независимости
Арана.  Стратегическое положение нашего государства не позволит нам существовать самостоятельно. Поднимать сейчас вопрос о независимости Арана — значитглубоко   заблуждаться. Пойми, Фахреддин, это приведет к еще большему раздроблению Азербайджана. Вот если бы ты, вместо независимости   Арана, заговорил сейчас об объединении Северного и Южного Азербайджана, я был бы твоим единомышленником и поддержал бы тебя. Сильное войско врага способно проглотить нас в один  момент. Вчера ты очень некстати затронул один вопрос.

—    Какой? — быстро спросил Фахреддин.

— Вопрос о восстании в Аране. Вчера я не хотел подробно говорить об этом, так как это смешная идея.

—    Восстание в Аране — смешная идея?! Интересно, почему?

— Зачем и против кого надо поднимать восстание? Подобные замыслы только способствуют беспорядку, из-за них государство может попасть под пяту иноземцев. В настоящий момент нам нужно не восстание, а крепкая сплоченная организация. После того, как мы с помощью такой организации объединим север и юг, уместно будет поднимать .вопрос о независимости. Прежние восстания должны послужить для нас поучительным уроком. Мы не можем повторять ошибки наших предшественников. Народ Азербайджана свободолюбив, это бесспорно. Однако всякое восстание, не возглавленное крепкой организацией, обречено на поражение. Азербайджанцы испытали это на своем горьком опыте, когда к власти пришел Тогрул-бек.49 Весь Северный Азербайджан не хотел признавать халифа. Тогда халиф отдал свою тринадцатилетнюю дочь за шестидесятипятилетнего Тогрул-бека, и участь повстанцев была решена. Тогрул-бек произвел мобилизацию в Южном Азербайджане и повел армию южан на север, — к сожалению, братские узы севера и юга не были крепки. Подобная трагедия случалась и в период борьбы Алп-Арслана с султаном Мелик-шахом, а затем сынов Мелик-шаха —.Мухаммеда и Баркиярука. Вот почему, Фахреддин, я решительно требую: сначала — единение, сплоченность, потом — восстание!

Доводы Ильяса были подкреплены историческими примерами. Фахреддину было трудно возражать.

— Ты говоришь очень убедительно, Ильяс, — сказал он. Но сейчас такой удобный момент! Упустить его — значит совершить политическую ошибку. Мы должны по крайней мере свергнуть правителя Гянджи.

— Каким образом? — спросил Ильяс.

Этого Фахреддин не знал.

— Надо подумать, — ответил он.

— Для свержения эмира Инанча  нужны оружие и сила,— начал  объяснять   Ильяс. — У   эмира — войско,  за   его   спиной стоят все предатели страны, а кто стоит за нами? Скажи мне, проводится  хоть  какая-нибудь  разъяснительная   работа  среди войск эмира Инанча? Известны ли простым солдатам наши идеи, наша цель? Нет! Было что-нибудь сделано для распространения
наших идей среди жителей Арана? Опять же нет! Так пусть Фахреддин мне скажет, каким образом он собирается прогнать эмира из Гянджи?

Подумав, Фахреддин ответил:

— Надо поссорить эмира с халифом.

— Предположим, ты поссорил эмира с халифом.   Но разве этим ты достигнешь независимости Арана? Уйдет один эмир — на его место явится другой. Кроме того, чтобы поссорить эмира с халифом, надо иметь такую возможность.

— Возможность есть. Я организую в его семье измену.

Ильяс решительно возразил:

— Нет, Фахреддин, козни, интриги—не метод борьбы. Нехорошо, когда счастье одних строится на несчастьи других. Я не одобряю твоей идеи!

Фахреддин усмехнулся.

— Смешно думать о судьбе нескольких людей, когда дело касается интересов целого государства. Политика требует крови и жертв.

Ильяс покачал головой.

— Проливать кровь без пользы — и преступление и глупость. Я выступаю за единение севера с югом!

Но Фахреддин упорно стоял на своем:

— Ты, Ильяс, совсем не принимаешь во внимание невежества народа и того, что он находится в сетях сектанства и фанатизма. В селах Северного и Южного Азербайджана су шествуют, сотни сект. Арабы и персы, стремясь отвлечь внимание народа от политических событий и привить ему политическую тупость, создали множество религиозных учений. Нужны нечеловеческие усилия, чтобы объединить и помирить тысячи людей, которые принадлежат к различным сектам и считают друг друга гяурами.

— Ты верно объяснил, почему иноземцы насаждали у нас секты. Хотели ослепить.народ. Наша задача — вернуть соотечественникам зрение, а поэтому мы должны объявить сектантству войну.

— Ах, Ильяс!.. — Фахреддин глубоко вздохнул. —  Я понимаю твои мысли. Ты думаешь, в Азербайджане каждое столетие будет рождаться Бабек?50 Увы, Бабек был один, он пришел и ушел.  

Ильяс упрямо тряхнул головой.

— Ошибаешься, Фахреддин! История не стоит на месте. У нашего народа боевой характер. На этой земле со времен Мидии рождаются герои. Лично ты, Фахреддин, должен многое сделать для будущего нашей страны.

Друзья так и не смогли прийти к единой точке зрения.

Настало время прощаться. Они вышли из дому. 

   — Я  сам начну действовать, — тихо  сказал   Фахреддин на пороге. — У меня есть план, как найти дорогу во дворец эмира.

   — Знаю, что  у тебя на уме. Хочешь  использовать  любовь Дильшад. Скажи мне честно, ты любишь ее?

— Люблю, безумно!

—    Если любишь, не принуждай ее заниматься опасными делами. Предупреждаю тебя, будь осторожен, иначе ты потеряешь эту девушку.



ДИЛЬШАД


В этот вечер эмир Инанч напился больше, чем обычно. От нестерпимой жары его совсем развезло, и в конце концов он лишился чувств.

Танцовщицы и девушки-виночерпии, воспользовавшись моментом, поспешили убежать к себе на покой. Большинство служанок и рабынь старалось не попадаться никому на глаза.

Пьяного эмира положили на ковер и отнесли в его опочивальню. Дворцовые стражники с жадностью набросились на остатки яств и напитков.

Жизнь во дворце замерла. В комнатах потухли свечи. Фитили в заправленных жиром светильниках, обгорев, упали набок.

В пламени фонарей над воротами эмирского дворца гибли, сгорая, тысячи мотыльков. Серыми снежинками падали они на головы дремлющих у тротуара стражников.

В бесконечных коридорах дворца было пустынно. Только главный евнух хадже Мюфид бродил в белом ночном одеянии, похожий на вставшее из могилы привидение, — он стерег двери эмирского гарема. Но вот и он удалился к себе.

Ночную тишину изредка нарушали выкрики стражников, которые расхаживали вокруг эмирского дворца и сада. Время от времени слышалось: «Эй, смотри хорошо!.. Я здесь!.. Кто идет?.. Зарублю!.. Не трожь замок!..»

И как бы в ответ на эти возгласы глухо лаяли сторожевые псы.

Все спали. К одной Дильшад не шел сон. На сердце было тревожно: вот уже несколько дней она не видела Фахреддина. Девушка написала ему несколько писем, но ответа так и не дождалась. Она была почти уверена в том, что Фахреддин не придет и этой ночью, и все-таки не спала. Дильшад решила пойти к бассейну в саду, у которого она всегда встречалась с Фахред-дином.

Дильшад поднялась, некоторое время сидела на постели, улавливая ночные звуки, затем встала, выглянула из окна в сад, прислушиваясь к голосам. Выждав немного, открыла дверь, выглянула в коридор. Хадже Мюфида нигде не было видно.

В эту ночь Фахреддин нужен был Дильшад больше, чем когда-либо. Она спешила встретиться с ним, чтобы поговорить о важном деле.

Она опять смотрела из окна в сад и, заломив руки, думала: «Фахреддин разлюбил меня! Да и с какой стати он будет любить меня всю жизнь?.. Фахреддин — герой, и к тому же красивый. А кто я?.. Рабыня эмира, девушка-крестьянка из Байлакана. Зачем ему любить меня? — За мою красоту?..»

Дильшад подошла к зеркалу, заглянула в него, присмотрелась к своим черным глазам, откинула назад пышные волосы, окинула взглядом свою стройную, изящную фигурку и снова сказала сама себе: «Мало ли таких девушек, как я? Мне кажется, Сюсан-ханум во много раз красивее меня. Благородные родители Фахреддина никогда не согласятся, чтобы их сын-герой женился на ничтожной рабыне. Да он и сам не помышляет об этом. Просто развлекается. Разве плохо — позабавиться некоторое время с молоденькой девушкой?! Ах, если бы счастье было на стороне бедняков! Тогда бы нас, несчастных девушек, не разлучили с домом и родными и мы бы не томились во дворцах, как пленницы».

Дильшад начала одеваться. Однако мысли по-прежнему не давали ей покоя.

«Эта дорогая одежда—страшнее, чем саван—думала она. Уж мы-то знаем, зачем нас заставляют надевать драгоценности и украшения. Эти нарядные платья даны нам для того, чтобы мы, разливая вина на пирах, развлекающихся пьяниц и утоляя скотские желания мерзавцев, радовали их взоры. Ну конечно, Фахреддин не женится на мне. Фахреддин — герой. Неужели он возьмет в жены девушку, которая прислуживает за столом пьянчугам? Разве это не оскорбит его достоинства я чести? Нет, он только развлекается со мной. Я все вижу. Встречаясь со мной, он часто бывает задумчив. Даже целуя меня в лоб, он словно колеблется. Я все понимаю, все чувствую. Сердце подсказывает мне, что счастье мое не вечно. Конечно, он не лжец. Но, много ли веры словам и обещаниям, которые даются в минуты, когда кровь кипит? Каким образом он вызволит меня отсюда? Допустим, Фахреддин — герой, но разве он сможет пойти войной на правителя из-за какой-то рабыни?»

Дильшад думала о любви Фахреддина, вспоминала обещания, которые он давал ей. Мысли были грустные и не приносили утешения. Однако они не смогли погасить в ней желание выйти этой ночью в сад. Дильшад была уверена, что Фахреддин не придет к! бассейну. Но ведь и Фахреддин часто поступал так: даже зная, что Дильшад сегодня не выйдет, он, пренебрегая опасностью, пробирался в сад эмира, шел к бассейну, у которого всегда встречался с любимой и, подождав некоторое время, уходил.

Дильшад открыла дверь. Осторожно ступая, вышла в длинный темный коридор. Спустилась по каменной лестнице и побежала к саду.

Была черная ночь. На небе мерцали звезды, похожие на горящие; где-то далеко-далеко крошечные свечи. Сад был окутан темном непроницаемым покрывалом.

Как Дильшад ни напрягала зрение, она не видела ничего, кроме агатовой восточной ночи. Все-все было окрашено в черный цвет — розы, лепестки которых днем напоминают нежные девичьи губы; настурции, которые под солнцем похожи на невест в белых шелковых одеяниях; пышная сирень, гроздья которой на зорьке так схожи с бело-розовыми облачками; краснощекие яблоки, плавающие в бассейне.

Вода в бассейне была черна, как деготь. Каменные львы по краю бассейна, из пастей которых вырывались длинные дуги воды, тоже были черны. Черна была и мощная струя фонтана, бьющая из центра бассейна; наверху, потеряв силу, она рассыпалась, мревращаясь в горсти черных жемчужных зерен.

В саду не было слышно иных звуков, кроме плеска падающей воды. Лишь дремлющие на вершинах чинар аисты время от времени издавали странные гортанные звуки.

Дильшад под деревьями прошлась вокруг бассейна, но Фахреддииа не встретила, хотя во тьме каждый ствол кипариса мог бы сойти за юношу, пришедшего на ночное свидание.

Дильшад не видела Фахреддина, но Фахреддин видел Дильшад В то время как она бродила меж темных деревьев в надежде наткнуться на возлюбленного, он украдкой наблюдал за.

Вот  из-за деревьев выплыла круглоликая луна. Темный сад преобразился. Ветерок, обычный для гянджинской ночи, подул сильнее, вороша, будто снопы колосьев, ее распущенные вэлосы.

Когда Дильшад с мыслью о Фахреддине пробиралась меж деревьев, их листочки, пользуясь случаем, прижимались, к ее нежному лицу и быстро-быстро целовали его. Ветки, обратившись в соперников ее возлюбленного, хватали, захлестывали стройную фигурку этой ночной пери, летящей на неназначенное свидание.    

Дильшад остановилась у бассейна. Брызги от фонтана росинками засверкали на ее щеках.

Вдруг она услышала:

— Я  здесь, Дильшад.

У девушки замерло сердце. О, как он был ей знаком — этот голос! Она привыкла слышать его здесь, у бассейна, в течение многих недель. Впрочем, этот голос слышался ей не только ночью, он преследовал ее даже днем, когда Фахреддин являлся ей в грезах.                                        

Дильшад сделала несколько шагов к деревьям, Откуда ее позвали.

—    Ах, это же сон! Ведь только ночью во сне можно видеть то, о чем часами грезишь днем! — вырвалось у нее.

В ответ на это девушка услышала:

—    Нет, это не сон, прекрасная Дильшад. Подойди ко мне. Я здесь.

Дильшад бросилась к возлюбленному.

Фахреддин стоял недалеко от бассейна, прислонившись спиной к кипарису. О, какая это была радостная встреча!

Наконец Дильшад оторвала свои губы.от губ Фахреддина,

— Этой ночью я хотела тебя видеть больше, чем всегда, — сказала она. — Ты мне очень нужен.

— Что-нибудь случилось?

Подумай сам, разве жизнь во дворце проходит без происшествий? Когда ты узнаешь, что я сегодня услышала, ты будешь огорчен не меньше меня.

Фахреддин еще раз поцеловал ее в губы.

—    Говори, моя Дильшад, говори. Может, мне удастся устранить причину твоей печали.

Дильшад залилась слезами.

— Ах, лучше бы уж меня вместе с другими девушками отправили в Багдад! Я думала: вот остаюсь на родине — и милый ветерок, пролетающий над Байлаканом, будет ласкать и мое лицо. Думала, что дыша, я буду упиваться прекрасным воздухом моей родины. Но теперь этот воздух отравлен ядом. Набиваясь в мои легкие, он причиняет мне муки. Я не чувствую себя счастливой оттого что осталась на родине. Меня ждет адская жизнь. Меня хотят бросить в объятия человека, которого я не люблю и не переношу. Меня хотят заживо похоронить.

Фахреддин взволнованно сжал руку возлюбленной.

— О чем ты говоришь, Дильшад?! Неужто Фахреддий умер? Подобное может случиться лишь после моей смерти. За  кого тебя хотят отдать?

— Катиб51 эмира объяснился мне в любви. Разве это не равно для меня смерти?

—    Какой катиб? Или у него нет имени?

—  Есть,   разумеется.   Его  звать   Мухаким   Ибн-Давуд. Это жадный, безобразный араб, которого я ненавижу всем сердцем.  

— Не могу поверить!

—    Это именно так.  Того хочет жена эмира  Сафийя-хатун. Она не желает, чтобы я оставалась во дворце, — ревнует к своему мужу, оскорбляет меня на каждом шагу. Сегодня Мухаким Ибн-Давуд подошел ко мне и сказал: «Ты будешь моей, Я люблю тебя. Если ты даже равнодушна ко мне — это ничего».

Дильшад заплакала еще сильней.

Фахреддин молча размышлял.

Девушка была взволнована и убита горем. Видя, что Фахреддин безмолвствует, она истолковала это как признак его растерянности и сказала сдавленным голосом:

—    Я не буду принадлежать  ему.    Лучше умереть.    Выйду ночью и брошусь в бассейн.

Фахреддин не решался открыть Дильшад свои планы. Но и молчать было нельзя, так как девушка могла принять его колебания за бессилие, впасть в еще большее отчаяние, что в конце концов привело бы ее к самоубийству.

—    Не знаю, — сказал Фахреддин, — можно ли тебе открыть тайну? Сохранишь ли ты ее в своем сердце?

Дильшад вытерла слезы.

— Разве я когда-нибудь дала тебе повод считать меня болтушкой, не умеющей хранить чужие тайны? Знаю, все твои помыслы — о счастье народа. Тебя не случайно называют героем. Потому народ и любит тебя. Я навеки сохраню в своей душе, в своем сердце тайну, которую ты мне откроешь. Говори, Фахреддин, не бойся. Я не такая уж глупенькая девушка'

Фахреддин погладил волосы Дильшад.

— Я это знаю, дорогая. Тайна, которую я собираюсь открыть тебе, имеет отношение не только к твоему и моему счастью, но и к счастью большого народа. Слушай меня внимательно и запоминай! Некоторое время ты не будешь отвергать любовные излияния Мухакима Ибн-Давуда.

—    Что это значит?! — гневно перебила его Дильшад. — Как может молодой человек, считающий    себя героем,    предлагать любимой девушке заигрывать с другим?,

Фахреддин поспешил объяснить:

— Ты не выслушала меня до конца. Ты будешь терпеть его любовные объяснения до тех пор,   пока тебе   не   представится случай похитить из его калемдана государственную печать.

— К   чему нам государственная печать? Неужели мы будем подделывать документы?

— Подделывать документы нам не придется. Итак, ты должна похитить печать из калемдана Мухакима Ибн-Давуда. Затем ты подбросишь эту печать к ногам хадже Мюфида в тот момент, когда он войдет в комнату жены эмира Сафийи-хатун. Только действовать надо очень осторожно. Ни одна душа не должна догадаться, что печать похищена и подброшена в комнату жены эмира тобой. Хадже Мюфид хитер, как шайтан52. Смотри, чтобы он не разгадал нашего замысла. Упаси аллах, если евнух сообразит, что печать похищена тобой. Сможешь ли ты это сделать?

Дильшад задумалась.

Фахреддин, решив, что девушка колеблется, добавил:

— Если ты затрудняешься исполнить мою просьбу, скажи прямо, не таись. Ты должна знать, Дильшад, что я все равно не разлюблю тебя, ты будешь всегда самой желанной для меня.

— Можешь во мне не сомневаться, милый,— ласково сказала Дильшад, прижимаясь к груди Фахреддпна. — Я задумалась не потому, что боюсь. Мне радостно, что ты меня любишь. Я понимаю твой замысел и постараюсь выполнить твою просьбу.

Молодые влюбленные разговаривали у бассейна до тех пор, пока не прокричали первые петухи.

Луна, спрятавшаяся было за высокие холмы у деревни Ханегах, опять показала свое напудренное румяное лицо, Фахреддин и Дильшад поцеловались в последний раз и начали прощаться.

Утки и павлины, спящие вокруг бассейна, вот-вот должны были проснуться и запеть свои утренние песни.

Когда Дильшад, заперев дверь, ложилась в постель, хадже Мюфид уже ходил по коридору, останавливаясь перед комнатами, в которых спали наложницы и рабыни эмира.



ПЕЧАТЬ


Хотя эмир Инанч был недальновиден и туповат, тем не менее он был в состоянии разобраться в сущности политических событий и перемен, происходящих на Востоке. Обстановка складывалась таким образом, что его благополучие и личная жизнь оказались под угрозой.

Закат династии сельджуков, создавших на Востоке огромную империю, осложнил политическую обстановку в этом районе и послужил причиной многих изменений в географической карте Востока. После того, как власть в империи перешла от сельджуков к сыновьям Эльдегеза, хорезмшах Алаэддин Тэкиш, которому никак не удавалось сколотить большое государство, начал расширять свои владения за счет бывшей империи сельджуков. Халиф багдадский, долгое время находившийся под сильным влиянием сельджукских султанов, начал теперь постепенно попадать под влияние хорезмшахов.

Эмир Инанч, по-прежнему страстно желая оставаться на посту правителя Арана, уже не мог рассчитывать на помощь халифа Мустаршадбиллаха.

«У халифа сотни таких зятьев, как я, — размышлял он. — У халифа сотни Дочерей, рожденных от наложниц, и все они замужем за такими, как я. Кто знает, может, халиф даже не помнит, что у него есть Дочь по имени Сафийя. Откуда у халифа сейчас время думать о дочерях, рожденных от рабынь и наложниц? Да, он отдает своих дочерей за правителей, но он делает это не для того, чтобы помочь правителям, — наоборот, в надежде получить помошь от них. А коль Скоро он не может получить такую помощь от Арана, зачем ему заботиться обо мне?»

У эмира Инанча были основания думать таким образом. Он послал своему тестю халифу Мустаршидбиллаху письмо с гонцом Нуреддином, но ответа на него не получил. Эмир Инанч много размышлял и говорил сам себе: «Что может поделать халиф? Его духовная власть начала хиреть, угасать. Правители областей объявляют себя падишахами. В Египте пала династия фатимидов, создавшая огромный салтанат; на их место пришла династия эйюбидой. Эйюбиды, стремясь лишить халифа последних крох духовной власти, подбираются к берегам Тигра и Евфрата. Сыновья Эльдегеза прибирают к рукам Ирак, Персию, Рей и Другие государства. Их-то мне и следует бояться. Ясно, сейчас атабеки начнут назначать на посты правителей своих верных слуг. Династия Инанча им не очень по душе. Всего несколько месяцев назад они прогнали из Рейского государства моих племянников».

Тревожные Мысли одолевали эмира весь вечер. Сегодня, вопреки обыкновению, он не допустил к себе танцовщиц, прогнал рабынь, разливающих вино, закричав: «Ваша кислятина мне не по вкусу!»

В часы хандры эмир не допускал к себе даже любимую жену Сафийю-хатун и дочь Гатибу. Он сидел один. Слуги в страхе готовы были попрятаться в мышиные норы.

Мрачное настроение эмира заражало всех обитателей дворца. Обычно дворец гудел как пчелиный улей, а сейчас Жизнь в нем почти замерла. Мраморные колонны в залах, всегда содрогающиеся от возгласов и хохота сотен рабынь, сегодня смотрели печально, словно надгробные камни на заброшенном кладбище.

Каждый вечер из комнат наложниц и рабынь доносились музыка и пение. Сейчас же весь гарем хранил гробовое молчание. Обитатели дворца знали: те, кто посмеет смеяться и веселиться в такой час, навлекут на себя высочайший гнев эмира, будут брошены в темное подземелье и сурово наказаны.

Эмир поднялся с бархатного тюфячка, прошелся по комнате, подошел к окну и, подняв парчовый занавес, начал смотреть в сад. Но и вид сада, увы, не развеял его мрачного насторения, не развеселил. Мысли о будущем повергали эмира в отчаяние, терзали, разрывали его сердце на части, словно драконы.

Хадже Мюфид, боясь потревожить    владыку,    скользнул   в дверь неслышно, как блудливая кошка, и замер у порога.

Эмир опустил занавес, отошел от окна и увидел евнуха.

— Ты зачем здесь? — он нахмурился. — Или пришел что-нибудь сообщить мне?

Мюфид поклонился и, обнажив белые зубы, пробормотал:

—    Да, у меня есть для эмира новость.

Эмир Инанч раздраженно передернул плечами.

—    Большинство  новостей,  которые  ты   приносишь, — ложь! Как видно, ты непрочь прибегать к вранью, когда    у    тебя не хватает правдивых сведений.

Мюфид выпрямил спину    и обиженно    посмотрел на эмира Инанча.

— Я в жизни не сказал хазрету эмиру ни слова лжи. Вспомните, когда я донес, что ваша рабыня Лалэ сожительствует рабом Марджаном, когда я узнал, что Тубан состоит в преступной связи с Сохрабом, когда я раскрыл, что Гонча прелюбодействует с Абуссалтом, вы также не поверили мне, изволив заявить, что подобного быть не может. Однако,  когда на свет появились две девочки и один мальчик, вам пришлось признан, мою правоту.

Эмир мрачно скривился.

— Ладно, выкладывай! Что ты хотел мне сказать?

    — Сначала вы должны обещать мне .пощаду и. помилование

    — Обещаю  тебе пощаду  и  помилование.   Быстрее  говори! Не тяни!

Хадже Мюфид вынул из-за пазухи государственную печать, и  протянул руку.

Правитель Гянджи недоуменно посмотрел на печать.

— Каким образом она попала в твои руки?! Где ты взял ее.

Мюфид в страхе съежился.

— Там!..

— Где — там? Ты взял эту печать из калемдана Мухаким Ибн-Давуда?

— Слава аллаху, род эмира благороден, его жена — священна и целомудренна, ее помыслы    чище    и светлее   солнечных лучей.  Однако вашему  рабу очень трудно выговорить, где он нашел эту печать. Обещайте еще раз не прогневаться на меня и простить.

Эмир потерял терпение.

-— О, аллах всемогущий! — Голос его задрожал — Неужто ты превратил мой дворец в гнездище козней и тайн?! Что еще за известие принес этот шайтан — сын шайтана? Упаси аллах!.. Может, ты узнал что-нибудь про мою дочь Гатибу? Или тебе попала нить измены, ведущая в мой гарем? — Эмир умолк, несколько раз прошелся по комнате и остановился перед хадже Мюфидом. — Ты почему тянешь? Или хочешь, чтобы мое сердце лопнуло от нетерпения?!

Мюфид опять склонился в низком поклоне.

—    Помилуйте, светлейший эмир!

Эмир Инанч схватил евнуха за шиворот и встряхнул.

— Говори! Отвечай мне! Где ты взял эту печать?  Или ты издеваешься надо мной, мерзавец?!

—    Эту печать я нашел в комнате уважаемой супруги хазрета эмира — Сафийи-хатун.

Эмир Инанч вздрогнул, затем еще раз внимательно посмотрел на печать и, пряча ее в карман, спросил:

— Есть еще какие-нибудь новости?

— Есть. О Фахреддине.

— Что о Фахреддине?

    — Он влюблен в одну из девушек, которых вы собираетесь, послать в подарок светлейшему халифу.

    — Подумаешь, Фахреддин влюблен в девушку! В этом нет ничего особенного.    Важно другое — любит    ли девушка его? Говори, она отвечает ему взаимностью?

—    Да, Дильшад любит его.
Эмир удивленно вскинул брови.
    — Дильшад?!

— Да, Дильшад. Я давно понял, что она любит Фахреддина и начал следить за ней. Несколько дней назад хазрет эмир очень рано удалился на покой. Все обитатели дворца уснули. Не спала лишь одна Дильшад. Почувствовав это, я надел ночную рубашку и вышел в коридор. От меня не укрылось, что она стоит в своей комнате у двери и следит за мной. Тогда я как ни в чем не бывало вошел к себе и повернул ключ в замке. Дильшад, услышав скрежет ключа, решила, что я лег спать. Однако я схитрил и повернул ключ в двери, которая не была плотно прикрыта. В ней оставалась щель. Скоро Дильшад вышла в коридор, спустилась в сад и начала искать Фахреддина. Я видел, как они встретились у бассейна.

— Почему ты думаешь, что это был Фахреддин?

— Я узнал его по голосу, когда он окликнул девушку: «Я здесь Дильшад!»

—    Ты подслушал, о чем они говорили?

Хадже Мюфид не ответил. Его молчание встревожило эмира. Он хотел в гневе ударить евнуха, но тот со слезами в голосе заговорил:

— Я около четырех часов следил во дворце за этой чертовкой и сильно утомился. К тому же я был немного пьян. Спрятавшись у бассейна, я хотел подслушать их разговор, однако, придя в себя, увидел, что уже наступило утро. Я проснулся оттого что на мое лицо упали капли воды с крыльев плещущихся в бассейне уток. Влюбленных у бассейна уже не было.

Эмир позеленел от злости.

—     Пошел вон, олух! Не можешь до конца довести простое дело!

Хадже Мюфид поспешно вышел. Эмир достал из кармана печать и впился в нее взглядом.

—     Кругом измена, повсюду козни и предательство! Измена проникла даже в мою спальню!   Начавшийся   в мире хаос добрался наконец до моего дома! Я постарел, а жена моя молода. Я трачу много   времени   на государственные   дела и забросил свою семью. И вот результат: презренный катиб посмел вступить в прелюбодеяние с моей женой! Мне удалось постичь искусство управления большой страной, а вот узнать, что происходит у меня под носом, в  собственной семье, не смог. Итак, моя жена оказалась вероломной. Променять   мою любовь на  преступные ласки гнусного раба! Позор!.. Как она посмела?! Коварная женщина!  Стремясь сделать  своего любовника Мухакима постоянно вхожим во дворец, она хотела отдать за него Дильшад. Теперь этому не бывать!  Решила  обзавестись новым  мужем — пусть убирается из моего дворца и тогда делает что хочет! Я не потерплю этого бесчестия. Моя жена занимается пре
любодеянием в моем же доме! Невероятно!

Эмир в ярости заметался по комнате. Он опять заговорил сам с собой:

— Жена изменила, оказалась неверной. Предательница! Развестись с ней и выгнать из дворца?! Но ведь это невозможно. Она — дочь халифа. А моя судьба зависит от воли халифа. Жена эмира, дочь самого халифа багдадского распутничает в своем дворце. Нет, лучше бесчестие, чем огласка. Нельзя, чтобы народ узнал об этом. Но выродка катиба, предавшего своего господина, я велю уничтожить. Жена — арабка, вот в чем мое несчастье, она и впредь будет изменять мне с каким-нибудь арабом.

Занавес над дверью заколыхался. На пороге вырос старый садовник Салим. Эмир задумчиво взглянул на него и подумал; «Наверное, и этот принес известие о какой-нибудь измене».

Он кивнул старику головой и приказал:

—    Говори, Салим, говори!
Садовник еще раз низко поклонился.

—    Несколько дней   тому назад, — начал   он, — ваш   старый слуга был вынужден совершить неблаговидный поступок. Чистота, благородство и честность семьи эмира вне всякого сомнения. Однако мне пришлось отнести письмо вашей дочери Гатибы-ханум молодому гянджинскому поэту по имени Ильяс.

Эмир Ннанч залепил старому садовнику оплеуху.

    — Негодник,  ты   сообщаешь  мне  об  этом   после  того, как отнес письмо?! А где ответ молодого человека? Ты получил его, принес мне?

   — Нет, да буду я вашей жертвой, — дрожа от страха, пробормотал Салим. — Он не передал мне ответа!

    — Если Ильяс напишет ответ, немедленно неси его ко мне. Предатели! Ублюдки! Пошел вон с глаз моих!

Салим удалился.

Эмир Инанч, стоя посреди комнаты, обхватил голову руками и простонал:

—    Яблоко   от   яблони   недалеко   падает.   Кругом — измена! Коварные враги пробрались и действуют в моем дворце. Никто ничего не узнает, если в один   прекрасный   день они умертвят
меня в моей постели.

Вскоре по одному начали приходить привратники, повара, портные, стражники и прочие служители дворца. Они доносили. эмиру обо всем, что им удалось узнать за день.

Наконец правитель Гянджи опять остался один. В сердце его по-прежнему бушевала ярость. Он достал из кармана государственную печать, впился в нее глазами, а в голову все продолжали лезть гневные мысли. Ему представилось, как катиб Мухаким Ибн-Давуд обнимает его любимую жену!

—- Ах, Мухаким, Мухаким!— прорычал он в ярости.

В комнату поспешно вошел Марджан.

Эмир, увидев преданного слугу, приказал:

— Ступай, быстро позови ко мне   Мухакима Ибн-Давуда.

Марджан вышел.

Воображение эмира снова принялось рисовать картины измены жены.

—    Бессовестная тварь! — кипел он. — Она никогда не любила меня, даже тогда, когда выходила за меня замуж. Отец халиф принудил ее к этому браку. Значит, лежа в моих объятиях, она думала о другом! Она и во сне произносит имя другого! Я не раз замечал: целуя меня, она закрывает глаза, будто грезит о ком-то. В свое время, когда положение халифа было шатким, меня уговаривали взять ее в жены, а сейчас мы поменялись ролями с ее отцом, и моя судьба зависит от него.

Ярость эмира Инанча начала постепенно угасать. Он спешил как-нибудь оправдать жену, утешить свое оскорбленное самолюбие.

«Во всем виноват катиб, — говорил он сам себе. — Она— женщина. Кому неизвестна женская глупость? Всему виной Мужчины. Они совращают  женщин. Женщина — слабое, глупое существо. Ее можно простить. Но как посмел этот презренный негодяй опозорить своего господина?! Ведь он сидел со мной за одной скатертью, ел мой хлеб!..»

Открылась дверь Вошли верный слуга и телохранитель эмира Марджан и катиб Мухаким Ибн-Давуд.

— Садись, Мухаким,  садись, — обратился    эмир    Инанч   к секретарю как ни в чем   не бывало. — Есть  кое-какие  дела. Ты будешь писать.

Мухаким Ибн-Давуд достал калемдан, положил его на доску, на которой писал, вынул из-за кушака53 сверток бумаги, оторвал лист и уставился глазами в рот эмира.

Эмир Инанч прошелся по комнате.

— Пиши, — сказал он наконец. — Повелеваю министру дворца и нашему визирю54, уважаемому Тохтамышу, в течение недели подготовить и снарядить   в путь   рабынь,   предназначенные для отправки во дворец   халифа    багдадского.   Халифу будут отправлены   следующие   рабыни:  Дильшад, Сюсан,  Зюмрюл, Шахин, Солмаз, Шамама и Бахар.

Когда катиб кончил писать, эмир поставил внизу свою подпись и вернул фирман Мухакиму Ибн-Давуду.

— Приложи печать и тоже подпиши.

Бледный от страха катиб принялся шарить по карманам, разыскивая печать, несколько раз заглянул в свой калемдан. Не найдя печати, он с мольбой в голосе обратился к эмиру:

—    Я оставил печать дома. Разрешите, я схожу и принесу ее. Эмир заскрипел зубами.

— Ты уверен, что оставил печать в своем, а не в чужо:л доме?

У катиба недоуменно вытянулось лицо.

— Как это в чужом?

— Да, в доме своего благодетеля, в доме эмира Инанча, который поднял тебя из грязи на такую высоту! Презренный, неблагодарный катиб! Если тебе была недорога честь эмира Гянджи, ты хотя бы с уважением отнесся к чести халифа багдадского. Ведь ты считаешь себя благородным арабом. На—вот она, твоя печать! Ты потерял ее в комнате моей жены, в комнате безрассудной женщины, продавшей мою честь. Неблагодарная тварь! Я старался возвеличить вас, пятерых арабов, в этом большом государстве. И вот результат! Вот награда за все мои труды! Вот она — благодарность!

Мухаким Ибн-Давуд затрепетал, как лист на ветру.

— Позвольте сказать, о эмир! О чем вы говорите? Я...?!

—    Да, ты!

—    Я никогда не посмел бы допустить подобного бесчестного поступка по отношению к своему благодетелю. Это клевета на меня. Вы должны расследовать!..

— Молчи! Поставь печать на фирмане.

Мухаким Ибн-Давуд принял от эмирй печать и трясущимися руками приложил ее к бумаге.

—    А теперь верни печать назад! — свирепо закричал эмир. —Ты недостоин хранить ее! Эй, Марджан!

В комнату вошел телохранитель эмира.

— Я слушаю, хазрет эмир.

— Ступай и приведи сюда моих палачей Гейдара, Полада и Сафи. Да скажи, чтоб не забыли прихватить с собой плети и палки.

Марджан ушел.

Мухаким Ибн-Давуд, желая спасти себя от незаслуженной кары, заплакал и принялся умолять эмира:

—    Пощадите! Мне ничего неизвестно. Я ничего не знаю. Кто-то оклеветал меня. Вы всегда успеете   наказать   меня,   велите сначала произвести расследование.

Но эмир Инанч оставался глух и нем к мольбам катиба. Печать, найденная в комнате его жены, была для него неопровержимой уликой.

Вошли палачи с палками и плетьми, расстелили на полу кожаную подстилку, повалили на нее Мухакима Ибн-Давуда и начали срывать с него одежду. Наконец Мухаким Ибн-Давуд остался в одном нижнем белье. Один из палачей сел ему на Iолову, другой—на ноги.

Эмир приказал:

— Двести пятьдесят палок!

Причитания, мольбы и вопли Мухакима Ибн-Давуда взбудоражили весь дворец. Получив сто двадцать пять палок, Мухаким перестал причитать и лишился чувств. Палки падали на бесчувственное тело.

Жена эмира, услышав крики истязуемого, вошла, как она это делала обычно, чтобы освободить жертву.

Появление ее было неожиданным.

— Кто это? В чем он провинился? — спросила Сафийя-хатун.

Эмир Инанч гневив и зло посмотрел на жену.

—    Этот   бессовестный  человек   осмелился  запятнать  честь своего благодетеля. Он — предатель! Он посмел вступить в прелюбодеяние с женой своего господина!

Сафийя-хатун подошла к распростертому на полу телу.

— Остановитесь! — закричала она палачам. — Разве вы не видите, бедняга умер?!

Палачи прекратили истязание. Мухаким Ибн-Давуд лежал бездыханный.

Сафийя-хатун, внимательно приглядевшись, узнала его.

— Ах, да ведь это бедный Мухаким! — воскликнула она, хлопнув себя по бедрам.

Эмир Инанч злорадно усмехнулся.

— Да, это Мухаким! Твой желанный Мухаким. Он навлек на себя кару благодаря твоей низкой, презренной любви. Гадкая, грязная женщина! Было бы еще понятно, если бы ты сошлась с благородным, знатным человеком. А то какой-то ничтожный араб! Или это в тебе заговорила арабская кровь?!

Сафийя-хатун стояла ошеломленная. Неужели все это относится к ней?

— Я  не понимаю тебя, — сказала  она  мужу. — Что ты хочешь сказать? Кто с кем сошелся? При чем тут арабская кровь? Чем она виновата? Объясни мне, для чего ты говоришь все это?

Эмир показал жене печать.

— Спрашиваешь, для чего я все это говорю? — сказал он с горькой иронией. — Спроси вот у этой печати. Эта печать оказалась вернее вас всех! Только с ее помощью  мне удалось раскрыть предательство, которое продолжалось много лет. Ты, Сафийя,  продала   честь  правителя   аранского  государства  этому презренному арабу, который кормился объедками с моего стола.
Убирайся прочь с моих глаз!

Сафийя-хатун, не сказав ни слова, поднесла руки к лицу, заплакала и вышла из комнаты.

Бездыханное тело Мухакима Ибн-Давуда на кожаной подстилке выволокли из комнаты.

Эмир ходил из угла в угол, ругая себя за то, что был так груб с женой и оскорбил ее в присутствии слуг. Но раскаиваться было уже поздно.

Растерянность охватила Эмира Инанча.

— Как неосторожно я повел себя! Забыл в какое время мы живем. Действовать надо разумно. Неужели я не мог выждать немного? Выждать  — и потом незаметно уничтожить их обоих!

В этот момент в комнату вошел старый Тохтамыш, визирь змира и министр двора.

— Что произошло, достопочтенный хазрет эмир? — спросил он.

Эмир Инанч подробно рассказал Тохтамышу обо всем, что случилось.

Тохтамыш закрыл веки, задумался, затем, подняв голову, заговорил:

— Дело обстоит не так, как вы думаете. Во всей этой истории чувствуется чья-то рука. Все очень ловко подстроено. Прежде, чем приступить к казни, вам следовало сначала посоветоваться со мной. Вы допустили большую оплошность. Ваша супруга Сафийя-хатун дала распоряжение готовиться к отъезду. Она хочет уехать в Багдад. Вам следовало действовать осторожно, учитывая обстановку. Допустим, прелюбодеяние имело место, предположим, Сафийя-хатун изменила вам. Но ответьте мне, разве мы мало знаем правителей и шахов, в чьих дворцах случается такое? Вам не следовало забывать о тихо действующих лекарствах и прибегать к плетям и палкам. Неужели вы не могли покончить с этим, безобразием при помощи бокала вкусного щербета?!

У эмира от страха и волнения перехватило дыхание, но он все-таки сумел выдавить из себя:

— Тохтамыш, надежда на тебя одного. Если эта история дойдет до Багдада — конец моей власти. Уговори жену, пусть простит меня. Пусть не рушит счастья моей семьи!

Тохтамыш задумчиво смотрел на своего господина.

— Я постараюсь сделать все возможное, но и вы сами должны поговорить с женой, извиниться. Всегда надо сначала думать, потом — действовать. Разве я не говорил об этом достопочтенному эмиру сотни раз?

Правитель Гянджи схватил руку своего старого визиря.

— Помоги! Интриги и козни окружили меня со всех сторон. Моя дочь Гатиба спуталась с нищим поэтом. Она, не стесняясь, строчит письма поэту-бедняку.

Глаза визиря загорелись любопытством.

— Какому поэту?

— Ильясу, поэту который   подписывается    именем  Низами. Сейчас я велю привести его и наказать.

Тохтамыш решительно покачал головой.

— Не советую этого делать. Поручите мне, я проведу расследование. Если сказанное вами — правда, я посоветую юной ханум, как следует вести себя. Бить Ильяса опасно. Он пользуется большим уважением у гянджинцев. Кроме того, он — племянник очень влиятельных людей. Вы сами это знаете.



ТОХТАМЫШ


—- Сражения идут возле самого Багдада, — говорил старый визирь. — Война между султаном Махмудом и султаном Масудом — событие, которое повлияет на судьбу халифа багдадского Мустаршидбнллаха, ибо оба эти султана стремятся ограничить духовную власть халифа и расширить сзои владения. Иноземцы же, воспользовавшись этим моментом, превратили Азербайджан в гнездо интриг и козней.

Эмир, отдавая должное мудрости и опытности Точтамыша, был, тем не менее, во многом не согласен с ним. Его волновал вопрос, как он будет управлять Араном в дальнейшем.

—- Чтобы остаться у власти и сохранить наше государство, — сказал он, — надо обмануть ширваншаха Абульмузафф?ра и формально признать присоединение Арана к Ширванскому государству, пусть неофициально, допустим, путем уплаты ширваншаху ежегодно определенной дани. А для того, чтобы не потерять халифа, мы пошлем ему обычную дань за год.

Тохтамыш был не согласен с эмиром.

— Неверная мысль! — возразил он. — Для того, чтобы осуществить этот замысел, придется опустошить весь Северный Азербайджан, включая и Аран. Государство, только-что пережившее войну и землетрясение, не в состоянии удовлетворить одновременно и ширваншаха, и халифа багдадского. Ваши действия послужат причиной нового восстания в Северном Азербайджане. Кроме того, осуществление этого плана может поставить в будущем под угрозу власть эмира. Не считайте сыновей Эльдегеза бездарными. Не будем говорить об энергии и храбрости атабека Мухаммеда, — его брат Кызыл-Арслан —- один из выдающихся политиков на Востоке. Сейчас атабеки воюют в государствах на территории Персии. Они все еще сражаются в Кирмане с Бахрам-шахом. Однако, несомненно, что они победят. Сегодня я получил письмо от своего брата эмира Каракуша. Письмо это свидетельствует о том, что Бахрам-шах признает себя побежденным или, в крайнем случае, согласится на перемирие. Как только сыновья Эльдегеза победят в Персии и Ираке, они тотчас обратят свои взоры на Азербайджан и могут обвинить достопочтенного хазрета эмира в измене, заявив, что он собирался продать страну ширваншахам.

— Ты стар, и мысли твои, кажется, тоже устарели! — сказал эмир Инанч, — мало надежды на то, что атабек Мухаммед вернется с персидских земель победителем. Я уверен, сейчас армия Бахрам-шаха отдыхает в Хорасане и приводит себя в порядок.

— Верно, я постарел, но мысли мои не одряхлели! Разум мой, как и прежде, светел. Я внимательно слежу за событиями на Востоке. Мой брат Каракуш Санджар был в свое время виднейшим и влиятельным эмиром. В настоящий момент он один из военных советников Бахрам-шаха. И я верю ему. Мне захотелось узнать его мнение о положении Арана и вообще Северного Азербайджана. Я написал ему письмо, в котором спрашивал, как нам следует поступить — присоединиться ли к Ширванскому государству или сохранить страну для атабеков? Сегодня я получил от него ответ. Хочу прочесть его вам. Каракуш пишет обо всем.

Старый Тохтамыш развернул письмо и начал читать:


«Мой старший брат Тохтамыш!

Тороплюсь ответить на твое письмо. Бахрам-шаху не удастся выбраться из осажденного Бардсира и одержать победу над атабеком Мухаммедом. Дело в том, что Мелик-Муайяд отказывается прислать из Хорасана подкрепление и продовольствие. Мелик-Муайяд уже не возлагает никаких надежд на то, что ему удастся извлечь пользу от продолжения вражды с агабе-ками. Бахрамшаху было отправлено письмо с советом подготовить почву для заключения мира.

Бахрам-шах ежедневно хватает несколько человек из кирманской знати, обвиняет их в связи с атабеками и казнит. Вот уже полгода продолжается осада Бардсира. Аскеры мрут от голода. Армия разлагается. Изо дня в день растет число дезертиров. Даже военачальники бегут к врагу, перебираясь через крепостные стены. Вчера я говорил обо всем этом с Бахрам-шахом, наставлял его: «Для иракской армии открыты все пути мира. Одно хокка55 пшеницы мы достаем с миллионами ухищрений, в то время как их запасы продовольствия н.а осень и зиму хранятся в многочисленных амбарах. Имея такие запасы, они не приостановят осаду, которую ведут вот уже шесть месяцев. Если бы даже атабекам пришлось доставлять продовольствие и баранов из Ирака, они пошли бы и на это. Всем известны терпение и стойкость сыновей Эльдегеза, которые способны поймать на арбе лису. Кирманское государство велико настолько, что может прокормить и двух хекмдаров. Пока в твоих руках была сила и мощь, ты побеждал. Но коль счастье изменило тебе и ты обречен на поражение, какой смысл проливать напрасно кровь?»

Бахрам-шах внял моим советам, и сейчас идет подготовка к заключению перемирия. Поэтому, я считаю, политика Северного Азербайджана должна оставаться неизменной, ибо сыновья Эльдегеза скоро обратят свои взоры на Азербайджан.


Твой брат Каракуш. Карман»,


Окончив читать письмо, Тохтамыш взглянул на эмира Инанча.

—    Если обстановка такова, мы должны обратиться к другому средству.

Эмир уныло вздохнул:

    — Остается лишь одно — бежать.

    — Бегство — это удел бессильных,— возразил Тохтамыш. — Надо прежде всего пустить в народе слух, будто ожидается помощь от халифа.   Народ   слышать   не   желает   имени   халифа. Начнутся волнения, которые мы используем в своих интересах. Что касается помощи от халифа, — это, конечно, смешно, ведь каждому известно,  что  халиф   не обладает силой и влиянием, какие имеет обыкновенный правитель города. Вы по национальности не араб, поэтому в настоящий момент должны опираться не на арабов, а на свободолюбивые стремления местною населения. Следует заручиться поддержкой  просвещенных и влиятельных людей Арана. Отныне надо заниматься не распространением арабского влияния, а поднять вопрос   о независимости Северного Азербайджана.    В этом   деле   мы используем  опыт ширваншаха  Абульмузаффера,  который под лозунгом  единого и независимого Азербайджана старается присоединить к Ширвану Аранское государство. Не случайно Абульулла и другие поэты были приглашены во дворец ширваншаха.  Ширваншах расходует тысячи динаров для того, чтобы    осуществить свою мечту. Неспроста хаган Абульмузаффер пожаловал поэту, пишущему стихи под именем Хагайиг, прозвище Хагани56. Эмир должен понимать, что хаган Ширвана, перетягивая на свою сторону какого-либо поэта, перетягивает к себе и читателей этого поэта. А мы...

Тохтамыш умолк. Эмир вопросительно посмотрел на визиря.

— Что значит — а мы?..

— Мы же не принимаем во внимание столь тонких обстоятельств. Более того, мы делаем все наоборот. Мы отдаляет от себя поэтов и влиятельных людей. Мы опозорили Мехсети-ханум и отправили ее в ссылку. Этим самым мы восстановили против себя весь народ Азербайджана.   Кроме  того,  эмир собирается преследовать молодого поэта Низами. За что? За то, что дочь эмира обратилась к нему с письмом? Но ведь Низами не написал ответа на это письмо, он не оскорбил вашей семьи. Возьмите почитайте историю. Мало ли политических деятелей приносило подобные жертвы?!   Подумайте только, в свое время сельджукский султан Торгул-бек, когда это потребовалось, отдал Арслан-хатун, дочь своего брата, за халифа Каимбиэмрил-лаха, а сам, когда это стало нужно, женился на тринадцатилетней дочери халифа Каимбиэмриллаха — Сейиде-ханум, будучи в возрасте шестидесятипяти лет. Хочу сказать достопочтенному хазрету эмиру, что таков, как правило, характер политических деятелей; они отдают своих дочерей замуж, когда это нужно, и, когда нужно, сами   женятся  на дочерях других  политических деятелей, создавая полезные родственые связи. Возьмите и почитайте «Историю   сельджуков»,   загляните   в книгу «Сиясэт-намэ»57,   написанную визирем Алп-Арслана — Низам-аль-Мульком. Алп-Арслан, желая  удержать в своих  руках Абхазию ч Азербайджан, женился на дочери правителя Абхазии Багратиона Георгия. А для того, чтобы укрепить западные границы своего государства, он взял себе в жены дочь греческого императора. Стремясь удержать   в своих   руках   Хорезм и Среднюю Азию, он женился на дочери хагана Самарканда. Алп-Арслан, желая держать в своих руках халифа багдадского, отдал свою дочь замуж за халифа, который в настоящий момент просит милостыню возле багдадских мечетей, приговаривая: «Подайте подаяние вашему слепому халифу!»

Доводы, приведенные Тохтамышем, рассердили эмира Инак-ча. Он сурово посмотрел на своего визиря.

— По-твоему, я должен брать пример с Тогрул-бека и Алп-Арслана и бросить свою дочь в объятия кого попало? — недовольно спросил он.

Тохтамыш сделал вид, будто не замечает гнева эмира.

— Разве халиф багдадский Мустаршидбиллах, отдав за вас свою дочь Сафийю-хатун, не взял под свое влияние Аран — важнейшую часть Северного Азербайджана? То, что вы называете честью,— пустые слова. Они не употребляются в политике. В том нет ничего бесчестного, если вы откажете одному и отдадите свою дочь за другого, или заберете ее у богатого жениха и отдадите бедному. Ведь отцы не женятся на своих дочерях. Рано или поздно девушка должна оказаться в чьих-то объятиях. Сам ты ее выдашь или она по своему желанию выйдет за кого-нибудь,— какая разница? Когда речь идет о судьбе целого государства, неразумно говорить о чести одного человека пли даже нескольких человек. Эмир должен понимать: думая о чесги в таком пустячном, ничтожном деле, как девичий брак, можно оказаться обесчещенным, в большом. В миллион раз выгоднее проиграть дочь, чем проиграть власть и жизнь. Вот оно — истинное бесчестие! Мой совет политическим деятелем — забыть о ревности. Время сейчас трудное, сложное и требует от каждого тонкого мышления и проницательности. Если даже слово «честь» действительно скрывает за собой нечто дорогое, все равно этим надо поступиться ради победы. Человек, называемый правителем, должен постигать душу и настроение своего народа58.

Эмир Инакч очнулся от размышлений.

—     Верно, старый визирь, верно! — сказал он.

Перемена в эмире Инанче обрадовала Тохтамыша.

—    Коль скоро хазрет эмир согласен с моими мыслями, он должен изменить свое отношение к знакомству, которое завелось у   его   дочери   с    молодым    поэтом.    Если даже это знакомство заденет честь эмира, оно не повредит нашей большой политике. Напротив, дружба Гатибы-ханум и Низами поможет упрочить положение эмира.

Эмир безнадежно махнул рукой.

    — Неужели   благодаря  этому  мы сможем выкрутиться  из создавшегося тяжелого положения?

    — Есть и другие меры. Мы оба с вами не арабы. Нам вдвоем  никогда не восстановить былого величия и влияния халифа багдадского.  Халиф лучше   нас знает,   что ему делать.   Теперь халифы уже не те. Сейчас не халифы приказывают правителям — правители приказывают им. Твоему   тестю   хорошо  известно,  как  провинившихся  халифов  привязывают  к столбу и бьют59.

Приверженцы халифа, жившие вчера безмятежно, в довольствии в достатке, сегодня становятся самыми несчастными людьми на земле. Прошло, то время, когда можно было обмануть простой народ словами о святости халифа. Теперь в политике требуется наша личная инициатива. Политика должна обманывать, а простолюдины должны   обманываться.   Надо завтра    же собрать всех просвещенных и знатных людей Гянджи и обсудить с ними вопрос о независимости Азербайджана. Кроме того, необходимо положить конец сплетням вокруг смерти катиба Мухакима-Ибн-Давуда. Нужно заставить народ поверить в то, будто катиб был удален с важного, высокого поста потому, что он  араб. Надо повести решительную борьбу   против   присоединения   Арана к Щирванскому государству.   Вы    должны способствовать тому, чтобы ваша дочь Гатиба-ханум ближе сошлась с молодым позтом Низами. Наконец, вы должны закрыть глаза на связь Фах-реддина с Дильшад. Остальные дела поручите своему старому визирю. Даю вам слово, что Северный Азербайджан будет объединен под вашей властью.

Эмир Инанч принял все советы старого визиря. Они решили созвать мюшавирэ60 с участием интеллигенции и знати Гянджи.



ПАВЛИНИЙ ЗАЛ61


Роскошное убранство Павлиньего зала свидетельствовало о том, что созванному мюшавирэ придается большое значение. Это угадывалось буквально во всем — по одеянию рабынь и головным уборам телохранителей, по тому, как были одеты служанки и девушки, разливающие вино, по тому, наконец, какой подавался шербет.

Когда эмир Инанч вошел в зал, ждущие его появления просвещенные и знатные люди города поднялись со своих мест и поклонились. Оппозиционеры также были вынуждены приветствовать эмира поклоном, ибо на этом мюшавирэ они не составляли большинства.

Эмир сел в кресло и прочел коротенькую молитву. В ней не было упомянуто имя халифа. Так как присутствующие не знали новых планов правителя Гянджи, это обстоятельство сильно обрадовало их. Многие принялись провозглашать молитвы, желая эмиру долгой жизни и процветания.

Эмир, заручившись вниманием собравшихся, заговорил:

— До сего момента народ Азербайджана получал милость аллаха через посредника, то есть через светлейшего халифа. Но отныне азербайджанцы смогут получать эту милость непосредственно. Теперь азербайджанцы будут жить не под покровительством халифа багдадского, а под непосредственным покровительством аллаха, ибо народ уже заслужил право самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Именно поэтому мы уже несколько недель серьезно занимаемся данным вопросом. Мы отстранили с ответственных постов некоторых лиц, так как они не были азербайджанцами. Были уволены хранитель, государственной печати катиб Мухаким Ибн-Давуд, Ра&иат Ибн-Гаим, Садык Ибн-Ханбал, Джабир Ибн-Эта и другие. Я отдал распоряжение, чтобы все они покинули Азербайджан.

Снова среди присутствующих началось радостное оживление. Своды зала эхом отразили восторженные возгласы:  

— Да будет жизнь эмира нескончаемой!

— Да умножится его богатство!

— Да хранит Аллах его могущество!

Эмир продолжал свою речь:

— Сейчас, занимаясь устройством нашего будушего, мы будем стараться исправить ошибки, допущенные в прошлом. Мы отправили в город Балх посольство из четырех человек, которое будет сопровождать до Гянджи нашу великую поэтессу Мехсети-ханум, оскорбленную хатибом Гянджи и его мюридами. Врага поэтессы — хатиба Гянджи — я выслал из города. Большинство мюридов брошено в тюрьму, остальные бежали и скрываются. Просвещенные люди и знать Арана, дабы предотвратить вмешательство иноземцев, должны поддержать действия правительства и объяснять народу, кто является его истинным врагом. Я уверен, мы сможем управлять нашей страной лучше, чем наши соседи.

В зале опять раздались возгласы:

— Да здравствует эмир!

— Да здравствует свобода!

Под эти крики эмир поднялся с кресла и вышел из зала. Визирь Тохтамыш   и   некоторые   из   присутствующих  были приглашены в особую комнату правителя Гянджи.



ЧЕСТЬ


Старому Тохтамышу с большим трудом удалось помирить эмира с его женой Сафийей-хатун.

Эмир Инанч, продолжая в душе думать, что Сафийя действительно находилась в преступной связи с Мухакимом Ибн-Давудон, считал, что в столь сложное и тяжелое время он не имеет права заниматься семейными и женскими вопросами. Поэтому он заставил себя помириться с Сафийей-хатун и старался забыть о происшествии.

После ужина эмир, как обычно, проводил время в кругу семьи. Он гладил волосы Гатибы, целовал ее в голову, шутил.

—    Красавица моя, ты любишь поэзию и литературу? — спросил эмир, достав из книги листок, на котором было что-то написано.

— Я не только читаю стихи других, я сама люблю писать стихи, — ответила ГатиСа. — Когда я училась в Багдаде, меня более всего увлекали философия и литература. Моя учительница не одобряла моей страсти к поэзии, тем не менее между листками моих книг всегда было спрятано много стихов Макнунэ-ханум62. Я любила также стихи Тюрфы-хатун63. Однако по возвращении в Азербайджан во мне вдруг пропал интерес к арабской поэзии.

Эмир поцеловал Гатибу в лоб.

—    Это, наверное, потому, что арабские стихи написаны не на твоем родном языке, — сказал он.

Сафийя-хатун нахмурилась.

—- Арабский язык — ее родной язык по матери, — возразила она резко. — У Гатибы не может быть никакого интереса к местному языку и местной литературе. Кроме того, всем известно, что религиозные книги написаны по-арабски и священный коран — небесная книга— спустился на землю уже будучи написанным по-арабски. Да и халиф, владыка земли, по национальности араб.

Эмир, желая предотвратить новую ссору, не стал возражать жене и опять перевел разговор на поэзию.

—    В последнее время написано много красивых стихов на местном языке. Более всего меня изумили стихи некоторых наших молодых поэтов, посвященные природе. Послушай, какие тонкие, певучие, выразительные стихи пишут они.

С этими словами эмир Инанч передал листок Дильшад, которая славилась среди рабынь дворца искусством декламировать стихи.

Дильшад с готовностью вскочила и начала читать стихотворение:


Природы древней патриарх в зеленое одет,

Побеги юности объял весны зеленый свет.

Улыбка  розы — дар весны.  Посмотрят люди — вмиг

Румянец розы переймут невольно щеки их.

Слагают птицы песнь любви и оглашают высь,

Густые травы на лугах влюбленно поднялись.

Пронзают юные листы лучи меж тонких жил,

И в сердце зелени рассвет Жемчужины вложил.

Фазаньим перьям подарил цвета свои рассвет,

Несутся трели соловья, их сладкозвучней нет.                                           

Петь соловью велит весна и вешней розы лик.

Перекликаются турач и юная кеклик64.


Окончив, девушка оставила листок при себе, чтобы потом выучить стихи наизусть.

Стихотворение понравилось Гатибе.              

— Действительно, какое певучее, какое выразительное! — воскликнула она и, в свою очередь, вынула из книги исписанный листок бумаги. У меня есть стихотворение с более глубоким смыслом.

Она  протянула  листок Дильшад. Та  обернулась к эмиру.

—  Вы позволяете прочесть, хазрет эмир?

— Читай. Мои печали могут утешить лишь поэзия и музыка.

Дильшад встала и прочла:


Я — бедняк, я — счастливец, я судьбой одарён.

В государстве влюбленных поднимаюсь на трон.

Не взираю на злато, злато — язва очей.

Я — бедняк, но на  славу угощу богачей.

Если море бездонно — тщетно море мутить,

Я всегда одинаков, и меня не смутить.

Я — пловец терпеливый,  каждый стих мой — коралл,

Я — певец, что возглавил соловьиный хорал.

Из сокровищниц звуков, что разведать я смог,

Будут долго  поэты свой заимствовать слог.

Я под стать небосводу, что .в полночной тени

Предвещает рассветы  и грядущие дни.

Это сердце вмещает безрассудство морей,

Я владею искусством и вселенной моей.


Эмир, весь обратившись в слух, смотрел в рот Дильшад. Вот она умолкла. Несколько минут длилось молчание. Затем эмир повторил:

— Я владею искусством и вселенной моей... — и, обернувшись к дочери, спросил: — Чьи это стихи?

Гатиба молчала. Она застыдилась, покраснела, опустила голову и принялась рассматривать лежащие на коленях руки.

Стихотворение потрясло эмира. Он решил, что оно написано Низами, так как из поэтов Гянджи только он один, юный мастер, не склонял головы перед подарками государей и богатством.

— Так чьи это стихи, моя красавица? — повторил эмир Инанч, гладя рукой волосы дочери.

Гатиба, повернув голову, с испугом уставилась на отца черными глазами.

— А ты не рассердишься, если я назову автора? — спросила она.

Эмир удивился:

— Неужели ты считаешь меня столь невежественным и невоспитанным?

— Нет, я так не думаю. Но, возможно, тебе не понравится, что я знакома с этим поэтом.

— Я счастлив, что моя дочь знакома с поэтами и литераторами нашей страны. Это отвечает моим самым заветным желаниям.

— Стихотворение написал поэт Низами,— сказала Гатиба.—-Но я не смогла отгадать, кому принадлежат стихи, прочитанные перед этим. Ты можешь сказать мне это, папа?

—    Их также написал поэт Низами. Поздравляю мою дочь, Твое знакомство с этим поэтом имеет значение важной исторической победы. И я прошу тебя поддерживать и впредь знакомство с Низами.

Сафийя-хатун, сидевшая до сих пор молча, не выдержала, вскинула голову и зло посмотрела на мужа.

—    Настоятельно прошу тебя, не советуй моей дочери подобных вещей! Я не допущу, чтобы моя дочь дружила с почитателями любви и чувственной страсти. Я не позволю моей дочери увлекаться стихами. Не бывать этому никогда!

— Того требует политика, — назидательно сказал эмир.

— Разве благородно приносить честь в жертву политике?

— От этого зависит счастье нашей семьи.

— Строить счастье на позоре — уже само по себе больше несчастье. Твои вредные наставления приведут к тому, что в моей семье случится новое несчастье. Что может понимать в чести и благородстве человек, позволяющий внучке халифа общаться с теми, кто читает в рощах стихи?! В какую благородную семью допустят девушку, которая, забыв о чести, не прячет лица под чадрой?

Слова Сафийи-хатун заставили эмира громко расхохотаться,

— Невежественная женщина, ты неверно понимаешь слово «честь». Это слово никогда не применялось по отношению к женщинам. Честь и благородство не рождаются под чадрой, Истинная честь существует лишь на арене политики. Проигравшие в политике теряют все, включая и честь. В азартной игре, в которой мы все сейчас участвуем, дело обстоит так: на одной стороне карты — честь, на другой — победа. Честь зависит от победы. Проиграешь победу — проиграешь и честь. Моя женя должна знать: на свете нет такого слова — бесчестье. Бесчестье— это поражение, которое проявляется в различных формах. Как ты не поймешь, что укутанные в чадру и не показывающие своих лиц прекрасные дочери побежденных владык, пусть они даже будут мировыми красавицами, считаются уже не сокрытыми сокровищами, а безобразными уродами, которые стыдятся показать людям свои лица?! Моей прекрасной жене должно быть известно: зарево победы, которое светит во сто крат ярче солнца, столь ослепительно, что не позволит ни одному глазу разглядеть бесчестных в семье победителя. Теперь ты поняла мою мысль?

Сафийя-хатун гордо тряхнула головой.

—    Да, хорошо поняла. Теперь мне ясно, что значит, по-твоему, честь!

Эмир подозвал Дильшад. Когда девушка подошла, он протянул руку к ее волосам и сказал:

—    А ты должна осчастливить мою семью своей благосклонностью к юному герою. Фахреддин — умный, благородный, непобедимый герой. Старайся лучше узнать его. Счастье не такая простая вещь и не приходит к человеку сразу же. Любовь подобна завязи на ветке дерева. Надо ждать, пока она зацветет и станет плодом. Я говорю это и своей дочери Гатибе, и тебе. Знакомство еще не означает замужества. Быть знакомым — значит изучать друг друга.



БАГИ - ИРЭМ65


Торжество по случаю провозглашения независимости Азербайджана было организовано в саду Баги-ирэм. На него были приглашены и те, кто верил в независимость, и те, кто считал действия эмира игрой.

Одни радостно восклицали: «Мы взяли судьбу страны в свои руки!» Другие возражали им: «Все это лишь комедия, задуманная для того, чтобы упрочить положение эмира. Она долго не протянется».

Приглашенные на торжество разглядывали женские фигурки из мрамора у бассейна, из грудей которых били струи воды; глазели на рабынь, свезенных со всех концов Азербайджана, дивились их пестрым, нарядным одеяниям.

Низами и Фахреддин, прохаживаясь по дорожке, обсаженной с обеих сторон цветами гвоздики, вели беседу. Молодой поэт отвел друга в сторону и, желая открыть ему глаза на происходящее, тихо сказал:

— Это приглашение во дворец, все эти торжества по случаю провозглашения независимости — обыкновенная игра, политический трюк, жалкая комедия. Изгнание арабов из Азербайджана— один из актов этой комедии. Что касается высылки хатиба, назначенного в Гянджу самим халифом багдадским, — это ложь и выдумка. Хатиба снабдили деньгами на дорогу и отправили в паломничество в Мекку. Сообщение эмира об изгнании Мухакима Ибн-Давуда, — также вымысел, созданный на основе дворцовых интриг. В то же время придуманная эмиром игра очень благоприятна для нас в том отношении, что мысли народа о присоединении к Ширванскому государству можно было рассеять только таким образом. Простые люди не ведают обмана, эта игра им кажется правдоподобной, и тем не менее происходящее—всего лишь авантюра, задуманная неумно и бестолково, ибо мало разглагольствовать о независимости Азербайджана— надо осуществить ее в рамках Азербайджана простых людей. Придумав эту авантюру, эмир Инанч обманывает и обманывается сам. Единственное, что мы выигрываем в сей недостойной игре, так это нашу поэтессу Мехсети-ханум, которая получила возможность вернуться в Гянджу.

Визирь эмира Тохтамыш внимательно следил за приглашенными. Подобранные им люди, разойдясь по всему саду, прохаживались вблизи гостей и подслушивали их разговоры.

Тохтамыш, увидев, что Низами и Фахреддин уединились и гуляют по дальней аллее сада, подозвал Хюсамеддина.

— Поухаживай за дорогими гостями, развлеки их, — приказал он.

Хюсамеддин, стараясь, чтобы Низами и Фахреддин не заметили его, обошел сад и, выйдя на аллею в самом ее конце, принялся рвать гвоздику. Затем он подошел к Низами и протянул ему букетик цветов со словами:

—    Мы слышали, молодой поэт очень любит гвоздику. Я нарвал этот букет, желая доставить ему удовольствие.

— Благодарю, — ответил Низами. — Я всегда буду любить цветы гвоздики. Состарюсь я, но моя любовь к ним не состарится, ибо гвоздика дарует нам дух молодости.

Хюсамеддин присоединился к молодым людям, однако ему не удалось ничего выведать. Едва он подошел, Низами тотчас переменил тему разговора.

На торжестве присутствовал персидский поэт Камаледдин, Он начал читать одно из своих стихотворений, в котором прославлял справедливость и щедрость эмира Гянджи. Гости собрались вокруг него.

Когда Камаледдин умолк, эмир Инанч обратился к Низами:

—    Мне очень нравятся стихи нашего молодого поэта.

Низами поблагодарил эмира.

— У меня нет достойного стихотворения, которое можно было бы прочесть на столь большом торжестве, — сказал он. — Здесь присутствуют пожилые маститые поэты, и я считаю неприличным читать свои стихи в их обществе.

Гатиба и Дильшад, сидевшие за тюлевым занавесом, натянутым перед окном, страстно хотели послушать молодого поэта.

Однако Гатибе не верилось, что Низами станет читать стихи в этом обществе.

Все окружили поэта. Раздались голоса:

— Мы просим!

— Прочтите что-нибудь!

Фахреддин шепнул другу на ухо:

—    Ты должен что-нибудь прочесть. Не хочу, чтобы твое молчание истолковали как проявление робости, как наше поражение.

Эмир, видя колебание Низами, подошел к нему и приветливо сказал:

—    Я не поэт, но глядя на прелести весны, каждый невольно становится поэтом, хочет читать стихи и слушать стихи. Прошу вас, осчастливьте наше общество.

Низами встал и прочел:


Я живу в такое время, что ученью грош  цена,

Людям разума темницей стала светлая страна.

Благородство не в почете, изгоняется оно.

Кто стихам внимать захочет, если на сердце темно!  

Единенье и согласье истребляются вокруг,

Всюду распри и раздоры, точит меч на друга друг.

Не с кем горем поделиться, хоть оно у всех одно,

Как печально, что у власти горстке подлых быть дано.

Не в чести достойный чести, зло смеется над добром,

Кровожадность власть имущих описать нельзя пером.

Не цветы покрыли землю, луг — в крови, печален день,

Словно мать над павшим сыном, долу клонится сирень.

Нет, не маки на равнине, это — кровь богатырей,

Не поет любовных песен — стонет с горя соловей.

Путь одной мечте священной преграждают сотни бед,

Лик свободы вечно скорбен н следа улыбки нет.


Стихотворение произвело на слушателей магическое действие. Молодой поэт нападал на методы правления эмира. Присутствующие были потрясены талантом и бесстрашием Низами.

—     Слово поэта — воля его народа, — сказал как ни в чем не бывало эмир Инанч. — Поэт рассказывает в своем стихотворении о том, в каком трудном положении находятся страна и его народ.  Разве  я не потому созвал вас  сюда?  Я  всячески пытаюсь найти выход из положения, о котором говорит поэт. Вся беда в том, что до сего времени   народ   не мог сам управлять своей страной. Судьба народа находилась в руках других. Я полагаю, после того, как   свобода   будет завоевана, мы сможем безмятежно наслаждаться прекрасной природой Азербайджана, и соловьи в наших садах будут петь не траурную песню о страданиях народа, а свои веселые любовные песни.

Гатиба, как и все, слышала смелое, резкое стихотворение Низами.

—     Он — герой! — шепнула    она   Дильшад. — Бесстрашный, удивительный юноша! Как жаль, что он недруг моего отца.

— Если бы он не был таким, — зашептала в ответ Дильшад,— герой Гянджи Фахреддин не был бы его близким товарищем. Но, мне кажется, ты заблуждаешься, считая Низами недругом твоего отца. Чтобы утверждать подобное, надо иметь какие-то основания.

Гатиба вздохнула.

—    Основания у меня есть. Люди, подобные Ильясу, не могу быть друзьями моего отца.

Рабыня поэта Абульуллы Себа-ханум, услышав слова Гатибы, подумала про себя: «Знать бы мне раньше, что бедный сиротка-мальчик станет знаменитым поэтом и будет любим такими знатными девушками, как Гатиба, я бы давно постаралась прибрать его к рукам и использовала бы в своих интересах. Однако и теперь еще не поздно. Коль скоро Гатиба влюблена в него, ей не найти более умелой и проворной посредницы, чем я.

— Понравилось ли тебе стихотворение, прочитанное молодым поэтом?

Гатиба удивленно взглянула на Себу-ханум.

— К чему тебе знать, понравилось ли мне стихотворение Низами?

—    Я спросила это без всякого умысла,— не растерявшись, ответила Себа-ханум. — Я давно знакома с молодым поэтом.

— Откуда ты его знаешь?

— Юный сирота часто бывал в доме Абульуллы. Но потом случилось одно происшествие, и он перестал посещать старого поэта.

Глаза Гатибы загорелись любопытством.

— Какое происшествие?

— Абульулла отдал старшую дочь в жены поэту Хагани, а младшую, Махтаб-ханум, собирался выдать за Ильяса. Однако молодой поэт уклонился от брака, и они рассорились.

Гатиба усмехнулась.

— И хорошо сделал, что уклонился. Кто такая Махтаб-ханум, чтобы заполучить в мужья столь редкую личность?

Себа-ханум кивнула головой.

— Я сама так думаю и всегда была против их брака. Один волосок на голове молодого поэта дороже сотни таких девиц, как Махтаб-ханум. Хотя мой господин не питает добрых чувств к юному Низами, я все-таки не перестала относиться к нему по-дружески, не поссорилась с ним. Больше того, я готова помочь ему создать семью. Мне не страшно, пусть мой господин накажет меня за это!

Этот недолгий разговор с Себой-ханум вселил в сердце дочери эмира большие надежды. Она подумала, что с помощью Себы-ханум сможет приручить Низами и достигнет своей цела. Итак, надо приблизить к себе рабыню Абульуллы.

Гатибу осенила одна идея.

—Если ты намерена продолжать знакомство с таким достойным и уважаемым поэтом, —сказала она, — тебе нечего бояться гнева своего господина. Может, ты хочешь служить мне? Тогда я завтра же заберу тебя из семьи Абульуллы.

Себа-ханум тотчас смекнула, что служба при дочери эмира сулит ей большие выгоды.

— Я до самой смерти буду верно служить госпоже! — В голосе Себы-ханум прозвучала мольба. — Забрать меня из семьи Абульуллы — значит избавить от тяжких мук совести. Я никогда не заставлю себя уговорить уважаемого поэта Низами любить Махтаб-ханум. А они вынуждают меня к этому.

Гатиба гневно нахмурилась.

— Они все еще не хотят отстать от благородного юноши?

— Разумеется. Только прошу вас, об этом никто не должен знать. Иначе они меня погубят. Абульулла с женой хотят запихнуть свою дочь, как кость, в горло этого прекрасного юноши.

Гатиба тряхнула головой.

Я пока еще жива! Кто такая Махтаб-ханум, чтобы мешать мне? Через день ты будешь служить у меня. Тогда мы и решим с тобой, что ты будешь делать.

На этом их разговор оборвался, так как прием в саду Баги-ирэм подошел к концу.

Дильшад была огорчена тем, что между Гатибой и Себой-ханум завязалась дружба. Ей был хорошо известен нрав Себы-ханум, которая сеяла сплетни среди рабынь Гянджи.

Себа-ханум, попрощавшись, собралась уходить. Гатиба сунула ей в руку завернутые в шелковый платок сто золотых динаров.

Сад опустел. Эмир Инанч взял под руку старого визиря, и они пошли по аллее. Тохтамыш все никак не мог успокоиться после выступления Низами.

— Враг! Большой враг!.. — твердил он.— Бесстрашный враг. Умный враг.



МЮШАВИРЭ


Патриоты Арана решили созвать большое мюшавирэ и разоблачить на нем заявление эмира Инанча относительно независимости Азербайджана, объяснить народу, что собой представляет на деле эта независимость.

Одним из первых на мюшавирэ выступил Фахреддин и сделал предложение по поводу независимости Арана. Коснувшись действий и обращения эмира Инанча к авторитетным лицам Гянджи, он сказал:

— Мне нет дела до того, с какой целью было сделано это обращение. Однако настало время провозгласить наконец независимость страны. Если говорить о размерах государства, то Аран нисколько не меньше Щирванского шахства, У Ширвана нет возможности расширить свои границы, а у нас такая возможность имеется. Мы можем передвинуть наши границы по ту сторону Аракса и Куры. Время благоприятствует. Государства, способные помешать этому, сейчас заняты другими делами. Мы завтра же можем взять эмира Инанча за ухо и выдворить отсюда.

Фахреддин говорил долго. Его речь была одобрена недальновидными, недалекими людьми, присутствовавшими на мюшавирэ. Они обменивались рукопожатиями, поздравляли друг друга по случаю будущей независимости Арана.

Были аплодисменты, были поздравления, однако никто не предлагал никаких решений по поводу мыслей, высказанных Фахреддином. Фахреддин оказался в затруднительном положении. Наконец, пройдясь несколько раз по комнате, где проходило мюшавирэ, он остановился перед Низами и спросил:

— Ты не хочешь высказаться, Ильяс?

Низами поправил кушак. Его маленькие глаза светились глубокой мыслью. Нахмурив брови, он несколько секунд пристально смотрел в лицо Фахреддина.

— Я много раз повторял  тебе, Фахреддин, — заговорил он негромко, — что человеку позволено быть небрежным и неосторожным в личных делах, касающихся его одного. При обсуждении же общественно важных вопросов он должен действовать крайне осторожно. Ты кричишь о независимости Арана, ратуешь за нее. Подобную независимость можно провозгласить в течение одной минуты, но осуществить ее на деле невозможно, ибо для этого требуется крепкая, сплоченная организация, тщательная многолетняя подготовка. Кроме того, для защиты независимости нужна организованная и сильная армия, способная отразить любое нападение внешних врагов. Чтобы создать новое правительство, требуются опытные, разбирающиеся в политике, мудрые мужи. Ты хорошо знаешь, Фахреддин, что с 541 года идут кровавые войны за новый передел Востока. Чтобы принять участие в этом дележе, следовало своевременно подготовиться. Когда такие, как ты, Фахреддин, пытаются провозглашать независимость, исходя из того, что влияние халифа ослабло, они глубоко заблуждаются. Моральная сила, утерянная халифом, перешла в руки других. В этой бойне за Восток сражаются и проливают кровь пять сильнейших государств. И не все эти государства восточные. Они набросились на влияние, которым пользуется халиф на Востоке, и рвут его на части, делят между собой. Султан Махмуд сражается с султаном Масудом. Хорезм-шахи и атабеки Азербайджана перегрызают друг другу глотки за Рей и Ирак. В Египте пала династия фатимидов, сменившие ее эйюбиды, создав чудовищно жестокое правительство, добрались до берегов Тигра и Евфрата. Таким образом, в борьбе за раздел Востока принимают участие пять правительств. Не хватает дашь шестого! Будь у нас возможность, мы провозгласили бы не только независимость Арана — вообще независимость Северного и Южного Азербайджана. Фахреддин знает, я — поэт, не политик. Но когда дело касается судьбы моего народа, я могу стать и политическим деятелем. Если мы пойдем по пути, указанному Фахреддином, мы тем самым сыграем на руку политике, которой следовали в прошлом и будут следовать в будущем персидские и арабские завоеватели. Создавать на территории Азербайджана небольшие государства — значит, дробить Азербайджан и отказываться от идеи единства, без которого мы не мыслим нашего будущего. Наш народ и без того разъединен фанатизмом, религиозными сектами и течениями. Раздоры, распри, разногласия — опасная вещь. Если их не преодолеть, враги уничтожат каждую часть Азербайджана в отдельности. К сожалению, нам не удастся создать единого братства людей на земле, которая вот уже тысячи лет расчленена на сотни государств. Века и история разъединили людей настолько, что им трудно сразу договориться. Возможно, величайшие гении будущего одержат победу, воплотив в жизнь идею единства людей и честных человеческих мыслей. Мы же пока бессильны это сделать, у нас нет такой возможности, нет хорошей крепкой организации, поэтому давайте для начала поднимем вопрос о том, что нам ближе всего — о братстве азербайджанцев севера и юга. Дело очень благородное и правое, — ведь мы одна семья, одна нация. Те из нас, которые безмерно восхваляют культуру арабов и персов, забывают о многовековой культуре своего народа. Я убежден, подобные люди — или глубокие невежды или куплены чужеземцами за деньги. Теперь я хочу ответить Гаджибу Ибн-Мелику, который в своем выступлении заявил: «Мы должны действовать в содружестве с арабами!» Гаджибу Ибн-Мелику следует знать, что арабы даже сейчас не способны создать единое государство, какое смогли создать азербайджанцы и вообще народы, живущие на территории древней Мидии. Я сам мусульманин. Больше того, я — истинный мусульманин. Но я должен сказать, что арабы дали нам только религию, культуры они нам не принесли. Что касается культуры персов, то они до сих пор еще живут наследием древней мидийской культуры. Разумеется, я не смог ответить на все вопросы, которые были тут подняты. Хочу еще раз сказать, пока Северный и Южный Азербайджан не объединены, неправильно поднимать вопрос о свободе и независимости в этих двух государствах. Борясь за единство севера и юга, нужно в первую очередь вырвать народ Азербайджана из сетей сектанства и религиозных течений. Я уверен, если мы заинтересуемся причиной распада государства Мидии, ее опять-таки следует искать в разногласиях, порожденных многочисленными сектами и религиозными течениями. Сначала персы, затем арабы, желая поколебать единство азербайджанского народа, создали различные секты. В настоящий момент борьба сект приняла чудовищный размах. Именно поэтому мы должны стараться объединить Северный и Южный Азербайджан на основе идеи братства, выдвинутой Ахи Фаррухом Зенджани. Течение это не религиозное. Оно несет с собой зерна единства. С помощью учения Ахи Фарруха мы объединим в братском союзе север и юг. Сейчас эмир Инанч выступает противником Ширванского государства. В этом вопросе мы должны занять нейтральную позицию, ибо подобным проблемам суждено жить всего лишь несколько дней. Очень многое из того, что я сказал, относится к Фахреддину. Это мой ответ на его выступление, Еще раз повторяю, он должен быть осторожным, если не хочет ни за что, ни про что сломать себе шею. Нам не следует создавать независимого Аранского государства. Надо понять раз к навсегда, что крошечные государства, образованные между большими, — есть результат определенной политики.

Собравшиеся одобрили обстоятельное выступление Низами, Фахреддин остался при своем мнении. Низами предложил расставить вокруг дворца эмира Инанча тайных наблюдателей, чтобы проследить за связью дворца с внешним миром. Предложение было сейчас же принято. Исполнение его возложили на Фахреддина.



РЕНА


Ильяс сидел на ивовом пне и смотрел на бегущие воды Гянджачая.

Все, кто шли в Гянджу из деревни Ханегах, должны были переходить реку вброд. Воды в реке было немного. Однако Ильяс знал, что быстрый Гянджачай своенравен и непокорен,

Волночки мчались одна за другой, напоминая распластанные крылья орла.

Какой бы кроткой и мелководной ни казалась река на первый взгляд, Ильяс никогда не забывал ее изменчивого, коварного нрава. И это, возможно, оттого что в тот день, когда он познакомился с Реной, ставшей потом его возлюбленной, река была особенно бурлива.

Ильяс полюбил Рену такой же страстной любовью. Поэтому всегда, когда он сидел на берегу, мысли его возвращались к прошлому.

Поэт грустно смотрел на реку, думая о том, что вот уже несколько дней Рена не приходит к месту их обычных встреч.

На другом берегу Гянджачая толпились крестьяне, идущие из деревни Ханегах в город, ломали головы: как перебраться через реку? Те, кто были верхом, помогали пешим идти вброд, забрав на седло их поклажу. Некоторые смеялись над неудачниками, которые, не удержавшись на ногах, искупались в реке и промокли до нитки. Какая-то женщина плакала в голос, будучи не в состоянии одна перенести свою ношу на другой берег.

До моста было далеко, базар же находился поблизости от того места реки, где был брод, которым крестьяне пользовались, торопясь доставить товар к вечернему базару.

Ильяс вспоминал недалекое прошлое.


...Все-крестьяне, и конные и пешие, перешли реку. На берегу осталась одна молоденькая крестьянка. Будучи не в силах перенести свою корзину через реку, она горько плакала.

Ильясу стало жаль девушку, и он быстро перебрался на противоположный берег.

—    Успокойся, — сказал он.— Я помогу тебе перейти на ту сторону.

Девушка, утирая слезы, с любопытством смотрела на незнакомца.

— А это не затруднит вас?

— Нисколько. Разве это так трудно? Мне доставляет удовольствие бороться с волнами.

—    Я не очень верю вашим словам. По-моему, великодушие вынуждает вас оказать помощь. Скажите, вы ко всем так великодушны?

— Люди должны стремиться к великодушию. Но, увы, к сожалению, многие лишены этого благородного качества.

Девушка, не поняв до конца мысль Ильяса, вопрощающе смотрела на него.

Поэт решил пояснить молодой крестьянке свои слова.

— В сердце человека должны жить добрые чувства к другим,— сказал он. — Люди обязаны уважать и любить друг друга. Без этого немыслима жизнь. Те, в ком живет любовь к ближнему, кто не может равнодушно смотреть, когда другие попадают в беду, достойны называться самыми благородными людьми. Великодушие порождается совестью и человечностью.

Ильяс помог девушке преодолеть брод. Бурливая река осталась позади. На берегу девушка обулась и взяла из рук Ильяса корзину.

— Вы часто гуляете здесь? — спросила она.     

Ильяс приветливо улыбнулся.

— В этих садах и рощах я брожу каждый вечер, если погода позволяет.

— Неужели не утомительно приходить сюда каждый день?— удивилась девушка.

Ильяс покачал головой.

—    Нет, славная девушка,   это нисколько   не утомительно. Наоборот, я прихожу сюда, чтобы отдохнуть.

— У вас тяжелая работа в городе?

— Ты думаешь, что утомляет физический труд? Нет, девушка, людей утомляет нечто другое.

—    Что же? Может, вы скажете мне?

— Сказать-то скажу, но пока ты сама не поживешь в городе, тебе трудно будет понять это. Давай корзину, я помогу нести, провожу тебя до базара. Нам по пути, мой дом в той стороне.

Ильяс взял из рук девушки корзину, и они зашагали рядом.

—    Вы обещали рассказать о вещах, которые утомляют человека в городе. Или вы передумали? — спросила девушка.

— Нет, не передумал. Сама по себе жизнь горожан беспредельно утомительна. В городе есть множество вещей, которые изматывают человека. Это борьба за хлеб и заработок; власть и счастье обманщиков; слезы обманутых; поражение защитников правды; торжество неправых победителей; беспросветная нищенская жизнь угнетаемых и роскошь тех, кто презирает их. Вот почему я часто прихожу сюда, — надо же дать отдых глазам, слуху и мыслям.

Девушка с интересом слушала Ильяса.

— Прошу тебя, остановись, передохни немного, — сказала она. — Горожанину трудно без привычки нести тяжелую корзину. Мы, крестьяне, привыкли таскать тяжести.

Ильяс задумчиво кивнул головой.

— Это верно. Горожане несут свой груз, крестьяне — свой. Но в их судьбах нет большой разницы. Тяжесть, которую несут на своих плечах многие горожане, неизмерима на вес. Однако, если мы будем вдаваться в подробности, ты опоздаешь на базар.

Девушка смутилась.

—    А завтра ты придешь сюда?

Непременно. Я бываю здесь каждый день.

— Я тоже приду.

— Приходи. Всегда готов оказать тебе помощь.

— Меня зовут Рена. Наша деревня  совсем близко — Ханегах. А как звать тебя?

— Ильяс.

Прощаясь, девушка протянула ему руку.

Поэт очнулся от воспоминаний, сладостных и милых, и взглянул на тот берег Гянджачая. Никто не шел по дороге из деревни Ханегах.

Ильяс вздохнул: «Значит, и сегодня Рена не пришла. Почему? Неужели так трудно пройти до реки? Рена не жаловалась на здоровье в последние дни. Ясно, дело не в болезни. Причина другая. Я никогда не принуждал Рену любить меня. Ее чувство было естественным и искренним. Всегда, когда я опаздывал на свидание, она переживала и жаловалась мне. Что же случилось теперь? Почему вот уже три дня она не хочет видеть меня? Трудно поверить в черствость ее души. Рена не похожа на бессердечную девушку. Что бы там ни было, я должен непременно все узнать. Родители Рены преклонного возраста. Может, с ними стряслась беда? Или с ней?! Если так, почему я сам не ищу Рену? А может, родители девушки против того, чтобы она часто приходила ко мне на свидание? Но и в это трудно поверить,— они так радовались нашей дружбе! Всегда, встречая меня, они приветливо говорят: «Теперь у нас есть сын!» Так почему же Рена перестала приходить на свидания? Я не имею права назвать ее небрежной, потому что сам был небрежен по отношению к ней. Их семья бедна. У Рены нет братьев. Старики не могут трудиться в полную силу. Все заботы по хозяйству лежат на плечах бедной девушки».

Ильяс подумал: «Хорошо бы встретить кого-нибудь из крестьян, живущих в деревне Ханегах, и расспросить о семье Ахмеда-киши».

Он направился к курдскому кладбищу, так как знал, что крестьяне из деревни Ханегах ходят этой дорогой.

Ильяс посидел несколько минут на могиле матери. Глядя на надгробный камень, вспомнил советы, которые она давала ему перед смертью.

Обняв Ильяса, мать сказала: «Сынок, не женись на девушке, которая тебя горячо не полюбит, пусть она будет даже всемирной красавицей».

На глазах Ильяса заблестели слезы. Он поднялся с могилы и пошел к деревне Ханегах.

Опять нахлынули воспоминания. Ильяс медленно брел, повторяя стихи, посвященные Рене:


Что означает взор печальный, нарушен чем покой,  Рена?

О, как значительно молчанье, которым ты покорена.

Красавица, внемли, я сердце отворю,

Твоей любовью мир я заново творю.


Вдруг Ильяс услышал девичий хохот. Он вздрогнул, остановился и увидел, что дошел до источника у деревни Ханегах.

Мимо шли девушки и женщины; одни несли полные кувшины, другие только направлялись к источнику, третьи гнали с пастбища скот.

Вечерело. Горизонт был сумрачен, как взгляд рассерженной девушки. Уже нельзя было разглядеть лица идущих по дороге.

Ильяс прислонился к стволу ивы. Потом сказал сам себе: «Какой смысл стоять здесь? Если бы Рена хотела меня видеть, она давно нашла бы меня. Зачем я пришел сюда?»

Поглощенный мрачными мыслями, он пошел по направлению к городу.

Вдруг Ильяс увидел на дороге девушку, погоняющую корову. Было темно, но ему показалось, что это Рена. Он остановился, забыв обо всем на свете, внимательно пригляделся. Белый шелковый платок на голове девушки, хорошо различимый в сумерках, сказал ему, что это действительно Рена.

Девушка прошла мимо. У Ильяса не хватило смелости окликнуть ее. Время шло, девушка удалялась, растворяясь в вечерней тьме.

— Это ты?.. — тихо позвал Ильяс, не осмеливаясь произнести имя девушки.

Девушка остановилась и некоторое время всматривалась в ту сторону, откуда ее позвали.

— Да, это я,— ответила она холодно. — Что тебе надо?

У Ильяса сжалось сердце. Он подошел, внимательно пригляделся. Да, это была Рена.

И все-таки это была не та Рена, с которой он расстался несколько дней назад и которая при встречах обнимала его, прижимаясь головой к его груди, брала его руки в свои.

Ильясу казалось, будто перед ним совсем чужой человек,— стоит и ждет, что его сейчас о чем-то спросят.

Несколько минут оба молчали. Наконец Рена, глядя вслед удаляющейся корове, выдавила из себя:

— Скажи мне, что ты делаешь в наших краях? Что ты потерял здесь?

— Подумай сама, Рена... Неужели ты не знаешь, что я потерял здесь свое сердце? Какой смысл спрашивать об этом лишний раз?

— Я ничего не знаю и не желаю знать,

— Рена, ведь мы давно знакомы. Неужели за столь долгий срок ты не узнала меня?! Разве я представляю для тебя загадку?

— Девушки, считающие, будто они знают мужчин, узнают рано или поздно и другое — что они жестоко обманываются.

— Не говори так. У тебя нет оснований думать обо мне плохо. Чувствую, произошло нечто, о чем я еще не знаю. Может, тебе передали какую-нибудь сплетню? Что ты слышала?

На глаза Рены навернулись слезы.

— Выходит, у меня нет права даже слушать то, что всем хорошо известно?!

— Злые языки способны наговорить многое. Необязательно всем верить. То, что имеет отношение к тебе и ко мне, ты должна слушать только от меня. Все, что имеет отношение к нашему будущему, можем решать лишь мы вдвоем. Теперь мне понятно, почему ты не хочешь видеть меня вот уже несколько дней.

— Скажи, Ильяс, могу я верить близкому тебе человеку, открывшему мне глаза?

— Рена, ты не вправе думать обо мне плохо. Ведь у меня нет никого кроме тебя. Неужели тебе и твоему отцу неизвестно, что я за человек? Никогда не думал, что ты можешь слепо верить сплетням. Чувствую, если так и дальше будет продолжаться, мне суждено остаться одному.

— Ты вовсе не один. Теперь ты постоянно бываешь на приемах и кутежах во дворце эмира.

Молодые люди подошли к дому Рены. Ильяс протянул девушке руку.

— Если так, всего хорошего!

Рена пожала его руку.

— Желаю и тебе всего хорошего, — ответила она, однако руки его не отпустила.

Они молча смотрели друг на друга. Ильяс не хотел входить в дом.

Корова, дойдя до ворот, замычала, подавая знак теленку. Вышла мать Рены, чтобы загнать животное в хлев, Увидев Ильяса, она удивилась, — он в первый раз пришел в деревню Ханегах вечером.

Ильяс поздоровался с матерью Рены:       

— Салам!

Алейкюм-салам, — ответила женщина. — Почему стоишь на улице? Заходи в дом. Ахмед хотел видеть тебя.

Ильяс, весь во власти своих мыслей, вошел во двор. Рена, засучив рукава, побежала,в хлев доить корову.

Ильяс, услышав от матери Рены, что Ахмед-киши желает видеть его, решил: в семье произошло что-то серьезное и важное; несомненно, Ахмед-киши скажет ему то же, что и его дочь Рена.

Когда он вошел в дом, Ахмед-киши совершал вечерний намаз. Ильяс молча замер у порога в ожидании, когда старик кончит молиться.

Вот хозяин дома поднялся с молитвенного коврика. Ильяс поздоровался. Ахмед-киши ответил на его приветствие и указал рукой место рядом с собой.

— Иди, сынок, садись. Добро пожаловать.  Рад тебя видеть.

Казалось, Ахмед-киши раздумывает над чем-то важным. Он часто потирал руки, теребил бородку, приглаживал волосы на макушке. Было видно, старик нервничает, пытается сдержать себя.

Наконец он обернулся к гостю и, тряхнув головой, заговорил:

— Сын мой, Ильяс, думал я, что на старости лет мне привалило сразу два счастья. Ты — одинокий юноша, а у нас как раз нет сыновей. Все наше богатство — наша дочь. Потому-то мы и радовались, думали: не опустеет наш дом; и ты найдешь здесь свое счастье, и мы сможем спокойно умереть — есть теперь кому поддержать огонь в нашем очаге. Но судьба думала иначе, чем мы. Не суждено сбыться нашим мечтам. Большое горе постигло нас прежде, чем мы успели породниться с тобой. Что поделаешь? Видно, такова воля неба. Счастье отвернулось от нас.

Ильяс не мог слушать дальше.

— Я не сделал ничего, что могло бы принести вам несчастье! — воскликнул он взволнованно и   удивленно. — Мне   кажется, вы услышали какую-то глупую,   вздорную   сплетню.    Прошу вас, Разберитесь хорошенько во всем.

Ахмед-киши достал из-за пазухи письмо.

— Прочти это и скажи сам, есть ли у меня право верить слухам.

Ильяс развернул письмо и прочел:


«Ахмед-киши, в течение недели ты должен покинуть деревню Ханегах. Если ты не уедешь, я велю арестовать тебя и всю твою семью и выслать. Твоей дочери не дозволено встречаться с молодыми людьми, ибо это.вредит людской нравственности.

Гатиба».


Ильяс вернул письмо Ахмеду-киши. Он был удручен и не знал, что говорить.

— Уверяю вас, — сказал он наконец с дрожью в голосе, — мы с Реной не безнравственны.

Ахмед-киши вздохнул.

— Знаю, сын мой. В этом я не сомневаюсь. Но раз ты встречаешься с девушкой, изволь думать, имеешь ли ты на это право, Если ты знаком с дочерью такого большого человека, как эмир, связан с ними, ходишь во дворец, переписываешься с Гатибон-ханум, тебе следовало бы оставить в покое другую девушку. А то что получается? Во-первых, ты навеки ранил юное девичье сердце, во-вторых, я вынужден на старости лет сделаться скитальцем из-за тебя. Я своими руками построил это бедное жилье. У меня свой клочок земли, небольшой садик. Теперь же мне придется забрать скотину, жену, дочь и переселиться в деревню Алибейли. Может, там удастся найти кров.

Ильясу показалось, будто над его головой разверзлось небо.

— Через кого Гатиба-ханум передала вам письмо? — спросил он.

— Через близкого тебе человека, рабыню Абульуллы — Себу-ханум.

— Уверяю вас, дочь эмира Инанча Гатиба ничего не знает о письме. Все подстроено Себой-ханум.

Ахмед-киши покачал головой,

— Этого не может быть!

— Может. Ведь я поссорился с семьей    Абульуллы.   После того, как Абульулла   переехал во дворец ширваншаха, мы все прониклись презрением к нему. Гянджинцы питают к нему отвращение. Абульулла и его близкие винят во всем этом одного меня. Они распускают обо мне сплетни, клевещут.  Уверяю вас, Гатиба ничего не знает о письме. Это не ее почерк. Так пишет Себа-ханум. Если бы письмо было написано Гатибой, она переслала бы его через своего слугу. Спокойно  живите в своем доме. Теперь не то время, чтобы эмир мог бесчинствовать. Он вынужден считаться с народом. Ни семья эмира, ни я, не думаем о родстве. Я бываю  во дворце,   но  совсем по другой  причине. Возможно, в   будущем   вы   все  узнаете.   Сейчас  эмир, желая укрепить свое положение, начал заигрывать с народом.

Хозяин и гость долго беседовали. Ахмед-киши, немного успокоившись, позвал в комнату жену и все объяснил ей. Старики воспрянули духом.

Но Рена все не появлялась.

Ахмед-киши позвал дочь.

— Рена, зайди в комнату! Нехорошо быть такой невежливой по отношению к гостю.

Рена вошла со скатертью и принялась готовить ужин.

Хозяева пригласили Ильяса поужинать вместе с ними.



СЕБА-ХАНУМ


Дочери эмира Гатибе не пришлось потратить много времени, выторговывая Себу-ханум у жены поэта Абульуллы — Джаханбану. Семья старого поэта давно мечтала избавиться от этой рабыни — любительницы интриг, сплетен и приключений. Из-за интриг Себы-ханум многие знатные и интеллигентные семьи Гянджи перестали знаться с семьей Абульуллы.

В мошенничестве и авантюризме Себа-ханум зашла так далеко, что без стеснения брала деньги и подарки от молодых гянджинцев, обещая познакомить,их с младшей дочерью Абульуллы — Махтаб-ханум.

Именно поэтому Джаханбану уступила Себу-ханум дочери эмира всего за три тысячи динаров.

Первая услуга, оказанная Себой-ханум дочери эмира, заключалась в том, что она написала и отправила письмо отцу Рены — возлюбленной поэта Низами. Результат заставил Гатибу поверить в свое блестящее будущее. Радуясь успеху, Гатиба каждый день посылала кого-нибудь из своих рабов в ивовую рощу — место обычных встреч Низами и Рены. Узнавая, что Рена опять не пришла, она торжествовала.

Отныне у Гатибы не было рабыни более уважаемой и достойной доверия, чем Себа-ханум. Она постоянно держала Себу-ханум возле себя, изливала ей свое сердце, гуляла с ней, даже спала с ней в одной комнате.

Однажды ночью, когда Гатиба поверяла рабыне свои чувства, та сказала ей:

— Ради моей прекрасной госпожи Гатибы я готова принести в жертву свои самые сокровенные чаяния. Ради моей прекрасной госпожи Гатибы я готова принести в жертву все сокровища, которые хранятся в моем сердце. Я вырву большого, талантливого поэта из плена любви этой недостойной Рены и заставлю его полюбить мою госпожу. Он попадет в капкан ее прекрасных волос. Моя молодая ханум может быть уверена: она увидит поэта своим пленником!

Сладкие слова хитрой Себы-ханум обрадовали Гатибу Вскочив с постели, она обняла рабыню, расцеловала ее, затем сняла со своей шеи дорогую жемчужину и повесила на шею Себы-ханум

Себа-ханум от восторга заплакала навзрыд, осыпая госпожу благодарностями:

— Ах, чем я могу отплатить тебе?! Да хранит тебя Аллах! Если все будет хорошо, ты узнаешь от меня очень многое.

Гатиба считала приобретение Себы-ханум ниспосланной ей небом милостью. Она сама любила интриги и с детства тянулась к рабыням-интриганкам.

Себа-ханум радовалась, попав в услужение богатой и знатной госпоже, и мечтала отомстить Фахреддину. Гатиба же верила, что с помощью предприимчивой рабыни она погубит Рену и завладеет сердцем молодого поэта.

— Мне так не по душе, что Дильшад занимает во дворце привилегированное положение, — сказала Себа-ханум, утирая слезы.

Гатиба усмехнулась.

— Не думай об этом. Уверяю тебя, ей не долго оставаться во дворце. Мой отец готовит ее и Сюсан-ханум в подарок халифу.

— Как?! Неужели твой отец собирается послать Дильшад светлейшему халифу после того, как она выйдет замуж за Фахреддина?

Гатиба опять поцеловала Себу-ханум в щеку.

— Я читала письмо, которое отец написал моему деду халифу, — сказала она. — В нем упоминаются имена Сюсан и Дильшад. Поэтому, я уверена, Дильшад никогда не выйдет замуж за Фахреддина.

Себа-ханум захлопала.в ладоши.

    — Так и должно быть! Надо смертельно ранить сердца тех, кто сам ранит девичьи сердца!

Гатиба не могла скрыть удивление.

—Как?! Неужели Фахреддин ранил твое сердце?      

— Он навеки отравил мою молодость. Он много лет играл мною. Он говорил, что не может жить без меня, твердил мне постоянно, что я для него все на свете. Трогая мои черные волосы, он клялся, будто только они дают ему силу жить. Когда он приходил взглянуть на  меня, он готов был целовать порог дома Абульуллы, словно это священный камень Каабы66. Я тоже любила его. Днем беспрестанно думала о нем, а ночью он являлся ко мне в сладостных снах. И у меня было на то право, ибо наша любовь длилась долго. Я не торопила Фахреддида, потому что он уверил меня в своей любви. Ты спросишь, как я могла обмануться, поверив его неискренней страсти? Очень просто: ведь таких, как он, отважных и блестящих удальцов очень мало. Я считала себя самой счастливой, самой знаменитой женщиной на свете. Я жила мечтами о будущем. Никто не сомневался в том, что Фахреддин со временем станет великим героем. Ради него, ради его любви я бросила другого, очень достойного и красивого молодого человека. И вот благодарность: он променял меня на недостойную, невежественную рабыню. Променять мою любовь на любовь Дильшад!.. У меня нет надежды вернуть его. Единственое, что мне осталось, — это мстить. Но мне нужна помощь.

Гатиба была задумчива.

— Я хорошо понимаю тебя, — сказала она, вздохнув печально. — Тебе тяжело. Мне одной дано понять твое горе. Какое-то внутреннее чувство подсказывает мне, что и меня в будущем ждет такая же судьба. Видно, и мне придется рано или поздно просить у кого-то поддержку.

    — Пока я жива, можешь распоряжаться мной  как угодно. Если твое сердце будет оскорблено и тебе понадобится отомстить кому-либо — я готова умереть за тебя.

    — А я обещаю помочь тебе отомстить Фахреддину. Можешь верить мне. Ах, хитрунья! Значит, ты тоже влюблена?.. Ты, наверно, потому и решила помочь мне в моей любви к поэту?

    — Поэтический  талант — великий дар, геройство — чудо. Фахреддин давно искал путь к моему сердцу, и вот оно открыто для его любви.

    — Обещаю тебе, что Дильшад будет выдворена из дворца и отправлена в Багдад. А там сама разговаривай с Фахреддином и мирись с ним. Тут я ничем не помогу тебе, — мне нельзя встречаться и разговаривать с Фахреддином, ибо я тем самым могу опозорить себя.

Себа-ханум обняла Гатибу, расцеловала.

Ты лишь постарайся устранить мою соперницу Дильшад. Что касается остального, я сделаю все сама.

— Ты встретишься с Фахреддином?

— О, нет. Он сам будет вынужден искать встреч со мной.

— Как ты принудишь его к этому?

— После того, как ты дашь разрешение, это будет не трудно сделать.

— Я не препятствую.

— Я пошлю Фахреддину письмо от имени Дильшад, в котором накажу ему встретиться с Себой-ханум.

  —Одобряю твою мысль. Однако таким путем ты сможешь встретиться с ним, но не сможешь заставить его полюбить тебя, ибо он влюблен в Дильшад.

—     Верно, что он любит ее. Сердце неподвластно рассудку, но сердечные чувства способны изменяться. Дильшад красива — я тоже. Но я, кроме того, умею играть сердцами.

— Мне нужен такой человек, как ты! Я буду дружить с тобой. Где бы я ни находилась, ты всегда будешь рядом со мной Они беседовали  долго. Потом Себа-ханум, взяв бумагу и перо, начала писать.

Гатиба задремала. Когда она открыла глаза, Себа-хануы еще сочиняла письмо.

— Сколько можно писать?! — удивилась Гатиба. —  Неуже ли так трудно написать письмо?

— Писать легко, но писать думая — очень трудно. Подожди немного, скоро я прочту тебе свое письмо. Увидишь, какая хитрая и ловкая девушка служит тебе.

Себа-ханум опять отдалась мукам творчества. Наконец, она обернулась к Гатибе.

— А теперь послушай, что у меня вышло. «Это письмо пишет несчастная рабыня по имени Дильшад герою, в любви и верности которого следует усомниться. Ты учил меня верности и преданности, а сам поступаешь вероломно. Ты начал сыпать к ногам других драгоценности, которые вынул из моего сердца. Мы часто были вместе, смотрели друг другу в глаза, и я думала, мне удалось постичь твою душу. Я уже собралась пригубить вино любви на ковре из весенних маков, но, едва я успела наполнить кубок, — весна миновала. Как забыть твои    слова   о любви?! Они налетают порывом ветра и раздувают пламя, охватившее мое сердце. Сердце ранено, не тревожь его! Не пристало герою бросать камни в птицу, у которой перебиты крылья. Я ошиблась, открыв свое сердце и признавшись тебе в своей любви. Оказывается, нельзя открывать дверь души перед людьми, которые не знают, что такое горе разлуки. Если такова любовь — лучше бы она не приходила. Если возлюбленный — это человек с каменным, как у тебя, сердцем, — лучше его не знать! Я не посмела написать о самом главном, что мне хотелось сказать. Не посмела излить все   свои жалобы на тебя. Если тебе интересно, что происходит в моей душе, найди Себу-ханум, поговори с ней — и узнаешь от нее обо всем. Несчастная Дильшад».

Прочитав письмо, Себа-ханум свернула его и положила в карман.

— Теперь надо подумать, что мне говорить ему при встрече. Об этом я расскажу госпоже особо.

В дверь постучал хадже Мюфид.

— Девушкам надо спать. Уже поздно!



ПИСЬМО ХАЛИФА


— Наш блистательный зять!

Все события наших дней завершились в пользу нас, светлейшего халифа. Те, кто поднимал восстания и бунты против влияния халифа багдадского, перебив друг друга, выдохлись. В результате этого хекмдары Востока вынуждены опять признать духовную власть халифа и прибегнуть к его покровительству. Разногласия, возникшие в странах, где восходит солнце, также устранены благодаря властному голосу и приказу халифа, которому помогает сам аллах.

Я получил от эмира четыре письма. Однако события, следовавшие одно за другим, не давали возможности ответить на письма нашего блистательного зятя.

Неделю тому назад атабек Мухаммед вступил в Хамадан, одержав победу над Бахрам-шахом. Сегодня он прибыл в Дарюссалам67, дабы припасть к ногам светлейшего халифа. Сегодня я утвердил его назначение на пост атабека всего салтаната, его брата-Кызыл-Арслана — на пост правителя Тебриза, а нашего блистательного зятя — на пост правителя Аранского государства. В особом письме я напишу о том, как следует держаться с Ширванским государством. Я взял заверения у султана Тогрула и его брата атабека Мухаммеда относительно неприкосновенности Ширванского государства.

Особо следует отметить, что в результате событий и происшествий последних лет Казна Багдада полностью опустошена. Аран должен прислать в казну Дарюссалама дань за четыре года. Нам нужны рабыни, принадлежащие к расе белокожих, то есть не являющиеся арабками, которых мы будем посылать в качестве подарков вновь назначенным султанам, атабекам, эмирам и правителям. Имеется также большая нужда в здоровых, крепких рабах. Пришли по возможности больше красивых, рабынь и рабов. В одном из писем ты писал: «Я готовлю во дворце для повелителя правоверных двух прекрасных рабынь по имени Сюсан и Дильшад». Ты должен прислать их как можно скорее. Многие рабыни в моем дворце уже состарились и недостойны прислуживать в обществе иноземных послов и посланников. В Багдаде нет красивых рабынь. Даже в заведении Фенхаса, именуемом «Женский и девичий рай», трудно подобрать девушек и слуг, достойных нас, халифа багдадского. Ты должен непременно прислать рабынь, которых обещал. Их здесь подготовят и обучат в заведении Фенхаса, и тогда мы сможем взять их к себе во дворец.

Милость всевышнего аллаха через покровительство светлейшего халифа багдадского распространяется на нашего блистательного зятя.

Дарюссалам. Повелитель правоверных Халиф

Мустаришдбиллах».


Прочитав письмо, эмир Инанч чуть не сошел с ума от радости. Он тотчас вызвал к себе визиря Тохтамыша и прочел ему послание своего тестя.

—    От души поздравляю хазрета эмира, — сказал Тохтамыш —- Это известие — высочайшая   Милость   всевышнего   аллаха.   Но эмир    не   должен   никому    показывать   письмо   и   говорить   о нем с посторонними,  ибо содержание письма бросает тень на нашу политику в отношении независимости Арана.

Эмир признал мудрость слов Тохтамыша и спросил, что следует ответить халифу.

Тохтамыш решительно возразил:

—    Я не советую писать ответ, потому что сейчас все дороги находятся в руках наших врагов. Письмо, которое мы пошлем халифу, может попасть в руки недругов, и тогда все наши действия приведут к нежелательному для нас результату.

Эмир не хотел соглашаться с Тохтамышем. Они заспорили,

—- Оставить без ответа письмо повелителя правоверных — это неслыханное оскорбление и дерзость по отношению к нему, — сказал эмир Инанч.

Тохтамыш продолжал упорно стоять на своем.

   — Отсрочить посылку письма — вовсе не значит оскорбить светлейшего халифа. Ему самому хорошо известна обстановка в Азербайджане. К. тому же совершенно бессмысленно посылать халифу обыкновенное письмо. Надо ответить на вопросы, поднятые им. Разве не безумие — посылать халифу деньги в тот момент, когда страна находится в столь тяжелом положении? Каждая пядь земли от Гянджи до берегов Аракса находится в руках одного известного всем удальца. Мы сможем послать рабынь, деньги и письмо лишь после того, как войска атабека захватят страну и на дорогах воцарятся мир и порядок. Если наше письмо попадет в руки бунтарей-азербайджанцев, тебя обвинят в предательстве и измене идее независимости Азербайджана, обвинят в том, что ты обманываешь народ. Твоя жизнь окажется под угрозой. Сейчас народ слышать не желает имени халифа. Если все узнают, что ты поддерживаешь с ним добрые отношения, это может кончиться для тебя большой бедой. Сейчас не то время. Те, кто хотят обосновать и узаконить духовную власть халифа, опираясь на коран и религию, обманывают самих себя. Отныне влияние Мустаршидбиллаха можно сохранить лишь с помощью войска и мечей.

Эмир не пожелал согласиться со своим визирем. Он считал, что это дерзость — не ответить халифу, повелителю правоверных, и продиктовал Катибу следующее, письмо:


«Сегодня нам выпало счастье приложить к глазам и поцеловать благословенное письмо светлейшего халифа Дарюссалама, высокочтимого повелителя правоверных. Мы безгранично благодарим всевышнего аллаха за то, что повелитель правоверных не забыл своего слугу. Вот уже три года, как наша связь с Дарюссаламом прервалась. Но все это время мы сердцем и душой были накрепко связаны с волей и властью светлейшего повелителя правоверных.

Положение в Азербайджане довольно напряженное. Народ не желает признавать местную власть. Считаю, в первую очередь следует рассказать о тех отношениях, которые сложились между Ширванским государством и Араном.

Ширваншах, воспользовавшись временным безвластием у нас в салтанате, задумал присоединить Аран к своему государству. Стремясь к этому, он начал переманивать на свою сторону влиятельных людей Гянджи, одаривая их дорогими подарками, оказывая им милость и покровительство. Например, наш поэт Абульулла в настоящий момент живет во дворце хагана. Преданнейшие слуги повелителя правоверных, посчитав, что присоединение Арана к Ширванскому государству нанесет в будущем ущерб духовной власти и влиянию халифа багдадского, воспротивились и помешали этому. В наших действиях нам помогали патриоты Азербайджана.

В Северном Азербайджане назревало серьезное восстание против власти правителя. Распространялись мысли о необходимости изгнать из страны местное правительство, а вслед за ним отправить в ссылку всех проживающих здесь арабов, и так далее и тому подобное. Мы с успехом повели борьбу против этих вредных идей, посулив аранцам независимость. Если повелитель правоверных сочтет подобные действия своих слуг грехом против святой воли халифа, пусть он милостиво простит и оправдает нашу неразумность. Сейчас в Северном Азербайджане получила широкий размах идея народного братства. Народная интеллигенция во главе с поэтом Низами распространяет среди народа идею братства Ахи Фарруха из Зенджана. Смутьяны стремятся сплотить вокруг единой идеи народ, разобщенный различными сектами и верованиями. Их действия таят в себе большую опасность для нас.

Азербайджанский народ со времен Бабека привык поднимать руку на религию и власти. В этом отношении азербайджанцы самая опасная нация. В последние годы здесь начали открыто называть религию, секты, улемов68 и духовенство приспешниками властей. В Гяндже готовилось большое восстание против хатиба. Выдав бедняге изрядную сумму денег, я отправил его в паломничество в Мекку, а народу объявил, будто выслал его.

Святейший повелитель правоверных, возможно, будет гневаться, но я не могу скрыть от него еще одного обстоятельства.

Стремясь успокоить население Азербайджана, мы объявили, будто освобождаем страну от арабского влияния, и для вида выслали из Азербайджана несколько арабов. Один из них — мой бывший катиб Мухаким Ибн-Давуд. Он поднял свою предательскую руку на честь нашего светлейшего халифа, объяснившись в любви девушке по имени Дилыпад, которая воспитывается в моем дворце специально для повелителя правоверных. Я наказал дерзкого катиба и выслал из Азербайджана.

Все эти наши действия принесли хорошие плоды.

Что касается нашего долга казне, хочу сказать: пока финансовое положение Арапа крайне тяжелое. Народ сделался дерзким и непокорным. Во многих деревнях и городах простые крестьяне бьют и прогоняют наших сборщиков налогов. Наши люди месяцами не могут отправиться на сбор налогов. Почти все сборщики налогов возвращаются с пробитыми головами.

Если в ближайшее время дела, действительно, наладятся, как об этом пишет в своем письме светлейший повелитель правоверных, мы в течение нескольких месяцев соберем все налоги и отправим наш долг казне.

Хочу написать также несколько строк относительно посылки рабынь и служанок. Прежде сбор девушек осуществлялся с помощью налога. Мы включали в список всех красавиц, достойных внимания светлейшего повелителя правоверных, и облагали их отцов непосильными налогами. Так как последние были не в состоянии уплатить свои долги, то и удостаивались чести передать своих дочерей в подарок светлейшему повелителю правоверных. Но сейчас азербайджанцев невозможно обложить не только непосильным — даже пустячным налогом.

Сейчас в наш список внесены сорок девушек, достойные внимания халифа. Как только в стране воцарится спокойствие, мы соберем их всех и вместе с Сюсан и Дильшад отправим во дворец повелителя правоверных. Пока же девушек из Азербайджана отправлять рискованно. Особенно это относится к Дильшад, так как в нее влюблен Фахреддин, один из влиятельнейших людей города. Учитывая настроение народа, я дал ему слово оставить Дильшад в Гяндже. Однако, опираясь на покровительство повелителя правоверных, я в ближайшее время расправлюсь с Фахреддином и его сообщниками и отправлю Дильшад в Багдад.

Преданный слуга повелителя правоверных

Инанч».


Эмир приложил к письму печать и передал его гонцу халифа багдадского Хаджибу, наказав ночью незаметно отправиться в Карабах, перейти Аракс и добраться до Багдада.



ГОНЕЦ ХАЛИФА


Фитили, плавающие в плошках с жиром в фонарях на воротах эмирского дворца, еще чадили, излучая настолько слабый свет, что от расхаживающего у ворот стражника не было даже тени. В нескольких шагах от ворот уже царила тьма. Поредевшие стайки мотыльков в суетливом соперничестве друг с другом пытались обнять тусклое пламя светильников и гибли, принося себя в жертву этой безумной любви.

Стражник с копьем на плече расхаживал взад и вперед, порой останавливался и дремал, прижимаясь головой к древку копья.

Фахреддин и его люди незаметно для часовых эмира окружили дворец и дворцовый сад. Сам Фахреддин с несколькими друзьями взял под наблюдение калитку дворцового сада, — они знали: по ночам связь дворца с внешним миром осуществляется исключительно через калитку сада. Но и в эту ночь, увы, из дворца эмира в город не вышел ни один человек.

До утра оставалось немного. Ущербный месяц, словно жеманная женщина, скрывающая от посторонних взоров часть лица, смотрел с темно-синего неба, напоминая собой плавающую в бассейне арбузную корку. Месяц был тоненький и по яркости едва мог соперничать с блеском звезд.

Не успел он выйти из-за холма, собаки деревень Махмудлу и Абубекр принялись хором выть, задрав кверху морды.

Стражники, охраняющие дворец эмира, хотели уже расходиться, решив, что наступает утро, но, услышав собачий вой, опять присели у забора, одолеваемые дремой.

Фахреддин не сводил глаз с калитки дворцового сада. Вдруг, у забора послышался лай сторожевого пса. Через минуту калитка приоткрылась, из нее вышел какой-то человек. Он окликнул пса, и тот, видно, узнав его по голосу, тотчас умолк и принялся ластиться.

Когда пес совсем успокоился, из калитки выскользнул второй человек и быстро пошел вниз к берегу Гянджачая. Тот, который унял собаку, опять вошел в сад и, заперев калитку, удалился.

Фахреддин с товарищами покинули засаду и двинулись к реке вслед за человеком. Неизвестный не пошел к мосту. Спустившись к берегу, он разделся и перешел реку вброд. Это еще больше насторожило его преследователей. Перейдя за ним реку, они разбились на две группы, одна поспешила наперерез через мельницу Мусы, вторая — продолжала идти следом.

Неизвестный мог направиться только по одной дороге, идущей через западную часть кладбища пониже деревни Ханегах.

Люди Фахреддина, которые пошли напрямик через мельницу Мусы, устроив у дороги засаду, принялись ждать.

Неизвестный приблизился. Он не походил ни на кого из тех, кто жил во дворце эмира. Странным было и то, что стражника не остановили его и не обыскали, когда он вышел из дворца.

Когда неизвестный проходил мимо гробницы Шейха Салехл, люди Фахреддина набросили ему на голову палас69 и втащил к в гробницу. В этот момент подоспела вторая группа, которая шла. следом.

Фахреддин и его товарищи, сняв с преследуемого верхнюю одежду, скрылись.

Гонец халифа Хаджиб в одном нижнем белье добрался до дворца эмира. Еще не начало светать. Боясь приблизиться к калитке сада, так как привязанный к ней свирепый пес мог разорвать, он подошел к воротам дворца и разбудил стражника.

—-Скорей пропусти меня во дворец, — сказал он по-арабски. — Никто не должен видеть меня в таком виде.

Стражник недоуменно оглядел его с головы до ног, протер глаза и спросил по-азербайджански:

— Что тебе надо? Что это за наряд?!

Хаджиб, видя, что часовой не понимает по-арабски, воскликнул еще более взволнованно:

— Я — голый! Я — Хаджиб Ибн-Тахир!

Стражник, опять ничего не поняв, продолжал тупо смотреть на незнакомца.

Наступила долгая пауза. Наконец часовой, прикинув что-то в уме, постучал в ворота и вызвал начальника стражи. Начальник стражи был арабом. Поговорив с Хаджибом, он понял, что случилось, и впустил его во дворец.

Эмир пребывал в приятном хмелю после вечерней попойки и нежился под одеялом, когда в спальню вошли прекрасные рабыни и приступили к своим каждодневным обязанностям.

Две юные девушки, — одну звали Зарифа, вторую — Хюмейра, — сев с двух сторон на постель эмира, принялись массировать его ноги и бедра.

Едва Зарифа и Хюмейра покончили с массажем, вошли две другие рабыни — Саниха и Гюльнар — и начали облачать эмира в банную одежду. Это продолжалось недолго.

Когда эмир Инанч вышел из спальни в коридор, его окружили восемнадцать молодых красивых рабынь и повели в баню с бассейном. За час эти восемнадцать рабынь управились с купанием эмира.

В баню опять вошли Саниха и Гюльнар и, облачив эмира в халат для намаза, проводили в специальную комнату, где правитель Гянджи молился.

Вот он уже готов начать намаз, — молодые красивые рабыни удалились. Едва они вышли, появилась старая женщина, по имени Хаят-хатун и разостлала поверх ковра молитвенный коврик— седжаде. Затем вошла другая старуха Набира-хатун и положила на этот молитвенный коврик еще один — поменьше — джанамаз.

Эмир приступил к утреннему намазу.

Утренний намаз продолжался полчаса. 'Затем в комнату вошел Шейх Хади-эль-Гари с кораном в руке и прочел эмиру суру «Ясин». После этого опять появились старухи Хаят-хатун и Набира-хатун и свернули молитвенные коврики.

Вошли девушки-стольницы и разостлали перед тюфячком, на котором сидел эмир, скатерть. Вслед за ними.в комнату вступили сорок пять красивейших рабынь, они начали расставлять на скатерти всевозможные яства. Появились девушки-виночерпии с кубками в руках. Два раба поставили на скатерть большой сосуд для вина. Затем вошли виноноши и принялись опорожнять в этот сосуд вино из бутылок, горлышки которых были затянуты зеленым шелком.

Эмир.не приступал к еде. Он ждал кого-то.

Наконец в комнату вошли визирь Тохтамыш и командующий армией эмира Хюсамеддин. Когда они сели, эмир Инанч воскликнул: «Бисмиллах»70, — и утренняя трапеза началась.

Появились музыкантши, за ними танцовщицы.

Девушки-виночерпии с серебряными подносами в руках, на которых стояли изящные кубки, приблизились к сосуду с вином. Чернокожая рабыня с помощью серебряного ковша принялась наполнять кубки вином.

Заиграла музыка. Десять танцовщиц эмира, вскочив на ноги, поклонились своему господину и начали плясать.

Однако в это утро эмиру не суждено было насладиться танцами и вином.

Вбежал слуга:

— Хаджиб!.. Хаджиб! — воскликнул он.

Мгновенно в комнате воцарилась гробовая тишина. Присутствующие замерли. Казалось, все окаменело — и кубки в руках, и танцовщицы, и девушки-виночерпии, и рабыни, разносящие еду.

Наконец старый визирь Тохтамыш обратился к слуге:  

— Пойди приведи Хаджиба!

— Уберите скатерть и ступайте вон! — приказал эмир Инанч рабыням.

Все удалились. В комнате остались только Тохтамыш и эмир. Старый визирь печально посмотрел на своего господина.

— Это следовало ожидать, — с упреком оказал он. — Я же советовал эмиру не отправлять письма. Но эмир, как обычно, не послушал меня. Как можно было не учитывать напряженность момента.

Вошел Хаджиб, он был почти наг, лишь набросил на плечи чью-то абу71.

Глаза эмира недоуменно расширились.

— Что произошло?

Хаджиб затрясся:

— Благодарю аллаха за то, что они не убили меня. Дело было так. Я выбрался из города  и шел через кладбище возле маленькой деревушки. Когда я приблизился к большой гробнице, какие-то люди набросили мне на голову палас и втащили в гробницу.

— А письмо цело? — поспешно спросил эмир.

— Разве все было подстроено не для того, чтобы отнять у меня письмо?!

Тохтамыш, качая головой, заворчал:

— Вся страна, превратившись в зоркое око, следит за нами, а мы заперлись во дворце и вершим дела втемную.

Убитый горем эмир что было силы хлопнул себя кулаком по колену.

— Что за времена! — воскликнул он. — Совсем недавно каждый мой шаг расценивался в Аранском государстве как великое событие, а сейчас дюжина каких-то выскочек ежеминутно отравляет мне жизнь.

— Не следует падать духом и терять голову, — сказал Тохтамыш, желая успокоить эмира. — В ответ на действия надо отвечать действиями. Письмо похищено, теперь ничего не поделаешь.

Эмир посмотрел на Хаджиба.

— Ты смог бы узнать голоса этих людей?

—- Да, смогу.

— Они допрашивали тебя?

— Нет, не допрашивали.

— Как же ты узнаешь их голоса? О чем они разговаривали при тебе?

— Они говорили по-арабски. Одни предложили убить меня, другие возражали им, считая, что я ни в чем не виноват.

Тохтамыш покачал головой.

— Это хитрость. Ночью в Гяндже арабы боятся высунуть на улицу нос. Кто поверит, что они за городом ограбили гонца халифа? Все подстроено очень хитро. Это дело рук местных бунтарей. Сотни азербайджанцев могут говорить по-арабски. Однако на каком бы языке грабители ни говорили, все равно их можно узнать по голосу. Надо составить список подозреваемых людей, вызвать их под каким-нибудь предлогом во дворец и заставить говорить. Хаджиб в это время будет находиться за занавесом.

Эмир горько усмехнулся.

— Составить список подозреваемых людей    и    выявить их враждебность ко.мне не очень трудно. А что дальше? Что мы можем с ними сделать? Где у нас сила? Допустим, Низами и Фахреддин — подозрительные люди. Разве мы в состоянии расправиться с ними?

   — Если мы не можем расправиться с ними сегодня, такой случай, возможно, подвернется завтра, ибо не вечно все так будет продолжаться. Сегодня у нас нет силенок, завтра — будут. С внешними врагами мы должны быть пока что приветливы и дружелюбны, но внутренним недругам спуску давать не годиться. Кто-то выносит сведения за стены дворца. И здесь виноваты мы, так как сами дали возможность Фахреддину и ему подобным поддерживать отношения с проживающими во дворце рабынями.

Эмир закивал головой.

— Верно! — и, вызвав хадже Мюфида, приказал: — Если мы еще хоть раз услышим, что Дильшад встречается с Фахреддином, я велю привязать тебя ногами к хвосту мула и протащить по улицам Гянджи! Не выпускать ее из гарема до того самого дня, пока она не покинет Гянджу! Ты слышишь? Будешь держать ее под стражей. Пусть живет в твоей комнате. Только смотри, чтобы ее хорошо кормили и одевали. Если она хоть чуть-чуть потеряет в весе, если она хоть немножко подурнеет — виноват будешь ты. Не забывай, мы готовим ее для халифа.



ФАХРЕДДИН  И  СЕБА


Известие о том, что Дильшад находится под стражей, больше всех обрадовало Себу-ханум.

Прошло несколько дней с тех пор, как Фахреддин получил письмо Себы-ханум, написанное ею от имени Дильшад. Он был крайне удивлен тем, что Дильшад писала: «Найди Себу-ханум, поговори с ней и узнаешь от нее обо всем».

Решив, что с Дильшад приключилось какое-то несчастье, он начал искать случай поскорее увидеться с Себой-ханум. Себа-ханум же, чувствуя это, нарочно не показывалась Фахреддину на глаза, чем стремилась усилить его волнение и распалить желание увидеть ее.

Едва стало известно, что Дильшад в заточении, Себа-ханум решила: удобный момент для встречи с Фахреддином наступил.

Под вечер, облачившись в дорогие одежды, она вышла из дворца. От ее глаз не укрылось, что Фахреддин прохаживается в тени чинар, глядя на ворота эмирского дворца. Себа-ханум как ни в чем не бывало проследовала мимо.

Фахреддин тотчас узнал ее. Вот уже несколько дней он тщетно разыскивал Себу-ханум. В последние месяцы они встречались очень редко, но до молодого человека дошли слухи о ее обиде на него.              

Фахреддин начал выслеживать Себу-ханум. Они шли долго по улицам и переулкам города. Фахреддин, упустив из виду, что этот день был четвергом72, никак не мог понять, почему Себа-ханум отправилась в столь далекий путь. Наконец они приблизились к Курдскому кладбищу.

Себа-ханум вошла в гробницу Шейха Салеха и принялась читать зияретнамэ73.

Фахреддин стоял за ее спиной. Когда она кончила читать молитву, он спросил:

— Себа-ханум, ты часто посещаешь гробницу Шейха-Салеха?

Себа-ханум, обернувшись, изобразила на лице изумление, словно ей было невдомек, что молодой человек шел за ней следом.

— Это ты, Фахреддин? Ты давно здесь?

— С той минуты, как ты вошла в гробницу. Выходит, ты прочла зияретнамэ и за меня.

— Мне неприятно, что мы встретились с тобой здесь. Встреча друзей на кладбище дает мало надежды на счастье.

— Я всегда желал тебе счастья. И я слышал, ты счастлива.

— О каком счастье ты говоришь?

— Неужто девушка, удостоенная чести быть рабыней дочери эмира, считает себя несчастной?! Однако не могу представить,как Джаханбану согласилась расстаться с такой красивой рабыней?!!

— Тебе не понять этого, ибо ты ничего не знаешь о событиях, которые произошли в семье Абульуллы.

— А что случилось?

— Разве ты не слышал о скандальной истории, в которой замешаны Махтаб-ханум и Низами?

— Слышал. Низами отказался жениться на Махтаб.

— Да, отказался. Именно поэтому семья Абульуллы начала притеснять и изводить меня. Они сочли меня виновной в том, что Низами не любит Махтаб-ханум. Впрочем, они не ошиблись. Я не могла допустить, чтобы такой талантливый молодой поэт, как Низами, женился на глупой, ничем не примечательной девице. Эмир Инанч купил меня за большие деньги у семьи Абульуллы, так как вскоре собирается послать в подарок халифу несколько красивых рабынь. Таким образом, удача улыбнулась мне дважды. Во-первых, я избавилась от коварной, жестокой семьи Абульуллы, во-вторых, удостоилась чести жить в будущем во дворце самого халифа. Пусть те, кто ищет девушек покрасивее меня, сделают из этого определенные выводы.

Фахреддин понял, на что намекает Себа-ханум. В его планы не входило раздражать ее.

— Не думай так, Себа, — сказал он. — Никто не может отрицать твоих достоинств, ты красивая, милая девушка. Не случайно такой большой поэт, как Абульулла, держал тебя в своем доме.

Фахреддин не стал говорить об их прежних отношениях и былой любви, — как-никак он искал встреч с Себой совсем не для этого.

Себа-ханум вела себя хитро и сдержанно и ни словом не обмолвилась о Дильшад. Она ждала, когда первым заговорит Фахреддин.

— Извини меня, — сказала она, делая шаг к выходу, будто собралась уходить. — Мне очень приятно находиться в твоем обществе, но дочь эмира Гатиба-ханум не может пробыть без меня и часу.

Себа-ханум двинулась к выходу, однако Фахреддин преградил ей дорогу.

—    Я получил от Дильшад письмо. Странное письмо! Она советует обратиться к тебе и узнать от тебя все подробности.

Себа-ханум с упреком посмотрела на Фахреддина и грустно покачала головой.

— Чувствую, с этой несчастной ты поступил так же, как и со мной.

Фахреддин недоуменно пожал плечами.

— Неужели я сделал ей что-нибудь плохое? — Ты обошелся с Дильшад не лучше, чем со мной, — печально улыбнувшись, сказала Себа-ханум.

—- Ты можешь объяснить, что ты имеешь в виду?

— Почему же нет? Долгое время развлекаться с девушкой, затем отвергнуть ее и бросить — разве это благородный поступок?

—    Неправда! Как я могу бросить Дилыцад? Ведь я обожаю ее.

— Ты — герой. Но к женщинам ты относишься как самый бессердечный, черствый мужчина, —нет никакой разницы. Разве подобает герою писать бедной влюбленной девушке жестокие письма?!

— Какие письма? — взволнованно спросил Фахреддин.

— Не ты ли всего несколько дней назад прислал Дильшад письмо, в котором отверг ее: «Дильшад, не жди от меня любви!»

— Что случилось? Разве красавица Дильшад постарела? Или она изменила тебе? Нет! Никогда не поверю, как бы ты ни старался доказать. Невинность и кротость Дильшад известны  каждому во дворце.

— Я не посылал никакого письма. Это явная интрига, клевета! Она не должна верить.

— Когда Фахреддин влюбился в бедную Себу и начал встречаться с ней, он говорил то же самое: «Ты не должна верить сплетням. Все — ложь!» А что случилось потом? Почему не отвечаешь? Что я сделала тебе плохого? Разве я была безнравственна? Или я подурнела?

Фахреддин не мог откровенно ответить Себе-ханум. Ему не хотелось ворошить  прошлое и объяснять,  почему он перестал встречаться с ней. Мог ли он сейчас сказать: «Да, я бросил тебя потому, что ты безнравственна, ты — сплетница и интриганка!»?.

И Фахреддин повторил то, что уже сказал:

— Я не посылал Дильшад письма,  пусть она покажет его.

— Какое мне дело  до всего  этого?— сказала   Себа-ханум. Правда, жаль девушку. Она плакала и просила передать тебе... Вот ее слова: «Фахреддин, я не изменила тебе. Ты жестоко неправ! Послать мне подобное письмо — это предательство! Вот название твоего поступка по отношению    к    девушке, которая отдала тебе свое сердце! Но ничего, было время — я полюбила тебя, а теперь постараюсь забыть».

— Аллах всевидящий, это чьи-то козни! Кто мог написать ей такое письмо? Нет, не верю!.. Не получала она подобных писем. Все это ложь, повод для того, чтобы порвать со мной. Если она стремится к этому, пусть скажет прямо.

Фахреддин говорил долго и горячо.

Себа-ханум не успокаивала его, не утешала.    Наконец   он взмолился;

— Себа-ханум, что было  то прошло. У меня к тебе большая просьба.

Себа-ханум равнодушно пожала плечами.

— Интересно, какая?

— Передай Дильшад мое письмо.

— Я недавно живу во дворце. Кто защитит меня, если эмир узнает, что я ношу письма во дворец?

— Я напишу очень коротко. Всего несколько строчек на  маленьком клочке бумаги.

— Трудно верить тебе. Ты способен пойти и рассказать  этом посторонним. В конце концов слух дойдет до эмира.

Фахреддин поклялся честью, что будет нем, как могила и Себа-ханум уступила, согласившись исполнить его просьбу.

Фахреддин не мог найти слов для благодарности. Он быстро написал записку такого содержания:


«Жизнь моя, Дильшад!

Получил твое письмо. Мне передали все, что ты хотела сказать. Не верь письму, которое тебе прислали. Напиши подробно, что ты слышала во дворце. Я никогда не брошу тебя.

Фахреддиня.


Пряча в карман письмо Фахреддина, Себа-ханум думала: «Это называется местью. Я передам твое письмо эмиру и тем самым докажу, что Дильшад передает тебе дворцовые тайны».



ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ ВМЕСТО ФИЛОСОФИИ ЛЮБВИ


Низами и Фахреддин вышли на улицу из дома, где проходила очередная встреча патриотов Арана.

Ильяс, опасаясь, что Фахреддин будет по-прежнему действовать неосторожно, решительно наказывал:

— Не следует поднимать шумиху из-за того, что эмир написал письмо халифу багдадскому. Мы и прежде знали о неискренней игре правителя Гянджи. Надо ждать, пока не выявится лицо нового правительства атабеков, — тогда и будем решать участь эмира Инанча.

Фахреддин проводил Низами до дома. У ворот они увидели хадже Мюфида.

Гаремный страж протянул Низами письмо и замер, склонив голову на плечо в ожидании ответа.

Письмо было краткое:


«Уважаемый поэт!

Прошу тебя прийти ко мне в часы после полуденного азана74, чтобы дать мне совет и указания по поводу написанного мною стихотворения.

Гатиба».


Было уже за полдень, поэтому Низами решил не заходить домой.

— Идите, я сейчас приду, — сказал он хадже Мюфиду.

Мюфид ушел. Низами спрятал письмо Гатибы в карман.

— Не знаю, как мне избавиться от этой авантюрной особы.

— Мы головы ломаем, как найти пути во дворец, а ты не хочешь идти туда, — заворчал Фахреддин. — Несколько дней назад я два часа упрашивал Себу-ханум передать Дильшад письмо. Тебе же они сами пишут и приглашают в гости. Как можно не пойти?

Упрек друга рассердил Низами. Он метнул на него недовольный взгляд.

— Ты послал письмо через Себу-ханум?

    — Я не писал Дильшад ничего особенного, только сообщил, что получил ее письмо и мне передали все, что она хотела сказать.

    — Я же говорил, чтобы ты не придавал значения полученному письму. Увеоен,   это   письмо — хитрость   Себы-ханум. Зачем  ты встречался с этой распутницей, зачем открыл ей свои тайны? Неужели ты недостаточно хорошо узнал ее за столь долгое время?   Забыл,  какие она  устраивала проделки, когда ты любил ее? Она отнесет твою записку эмиру   и   докажет,    что Дильшад посылает тебе из дворца письма. Твоя небрежность и неосторожность  навлекут беду на голову несчастной девушки. Эмир Инанч жестоко накажет ее. Подобная неосмотрительность равносильна тому, как если бы ты сам явился во дворец и признался в ограблении халифского гонца Хаджиба.

Фахреддин молчал, чувствуя, что допустил промах.

— Если Себа обманула меня — конец ей! — сказал он тихо, подняв голову.

Низами положил руку на плечо друга.

— Убить — еще не значит исправить допущенную ошибку. Ты должен раз и навсегда усвоить, Фахреддин: основные качества героя — это осторожность и разум. Герой, не признающий осторожности, может очень скоро сломать себе шею. Большая безответственность — вручать судьбу народа в руки простака, не обладающего достаточной проницательностью. Подумай хорошо, как можно верить Себе-ханум, чьи лживость и авантюризм проверены и подтверждены сотнями примеров. Отныне не спрашивай у меня советов ни по личным ни по общественным делам, — ты не ценишь их.

Низами и Фахреддин расстались.

Пройдя немного, Ильяс обернулся и увидел, что Фахреддин задумавшись стоит на прежнем месте. Поэт поругал себя в душе: «Не надо было говорить с Фахреддином так резко, ведь это мой самый искренний друг. Он готов пойти на смерть за любимого человека. Не следует оставлять его одного. Я уверен, в будущем Фахреддин сделается непобедимым, бесстрашным героем. Как можно было обидеть этого человека с сердцем льве?! Порой большая любовь даже умных и осторожных делает наивными, доверчивыми детьми».

Всю дорогу до дворца эмира Инанча Низами думал о Фахреддине, раскаиваясь в том, что обидел его.  

Гатиба-ханум приняла поэта в саду.

Подойдя к бассейну Низами увидел дочь эмира сидящей на мягком тюфячке, который   лежал  на  большом  дорогом ковре. Перед ней был лист бумаги, она что-то писала.

     Заметив Низами, Гатиба поднялась придерживая рукой подол платья из зеленого атласа. При этом послышался нежный кочокольчиков, подвешенных к изумрудным браслетам на лодыжках ее белых изящных ног.  Она указала на тюфячок возле себя.

—    Садись, уважаемый поэт.

Низами сел. Гатиба тоже опустилась на свой тюфячок.

— Прошу прощения, я побеспокоила тебя. Но раз я знакома с поэтом, надо пользоваться этим знакомством, хотя бы спрашивать у поэта его мнение по поводу моих стихов. Я сочиняла стихи и прежде, еще до того, как мы познакомились. Теперь же наша дружба совсем окрылила меня, распалила мою страсть к поэзии. Уже несколько дней я тружусь над рубай и сегодня решила показать их тебе Мы вместе пообедаем, и ты познакомишься с тем, что я написала, — не ожидая ответа Низами, Гатиба положила листок со стихами перед собой на ковер и добавила: — Если поэт позволит, я прочту несколько четверостиший.

Низами кивнул головой:

—    Пожалуйста, я слушаю.
Гатиба прочла:


Отрада и покой, вы привечали сердце,

Ни   горем, ни тоской не омрачали  сердце.

На торжище скорбей  однажды  побывав.

Разбогатела вмиг — не счесть печалей сердца.


О стройный кипарис, принадлежишь кому?

Молитвы шлю тебе, а ты творишь кому?

Все смотрят на тебя, любуются тобою,

А ты избрал кого и взор даришь кому?


Низами слушал внимательно. Когда Гатиба    умолкла, сказал:

— Жаль, что Гатиба-ханум не была знакома с мастером рубай — Мехсети-ханум. Она могла бы научиться у нее очень многому.

Гатиба приветливо улыбнулась.

— Уверяю тебя, как только Мехсети-ханум вернется на родину, я буду брать у нее уроки поэзии и музыки. Я мечтала об этом еще в Багдаде, когда училась там.

— Просвещенная женщина непременно должна быть знакома с музыкальным миром. А увлечение поэзией — это бесценный дар. Желаю, чтобы вы стали талантливой поэтессой и знаменитой музыкантшей.

Низами говорил, а Гатиба, глядя невидящими глазами в листок со стихами, сосредоточенно думала о чем-то.

Ильяс почувствовал, что дочь эмира пригласила его вовсе не затем, чтобы показать свои рубай, — была какая-то другая причина.      

Наконец, Гатиба вскинула на гостя свои очаровательные черные глаза.

— Если бы ты мог заглянуть в мое сердце, — сказала она, — ты узнал бы, как глубоко и искренне я люблю поэтов, особенно поэта Низами. Эта любовь так сильна и благородна, что я желаю: пусть каждый мужчина будет поэтом, а каждая девушка — почитательницей поэзии. Это—счастье и честь. Но как трудно удостоиться столь великой чести!

Поэт порадовался возвышенным мыслям девушки.

— Мир — это доброе соперничество и соревнование, — сказал он. — Можно подумать, природа именно потому сотворила людей и швырнула их на арену жизни. Среди людей почти нет таких, которые бы не обладали даром, пусть небольшим, какого-либо искусства, в которых не жило бы стремление к победе. Даже у глупцов и безумных есть рвение к первенству. И у пехлеванов, наделенных физической силой, и у героев, рожденных с бесстрашными сердцами, и у купцов, обладающих большим или малым богатством, и у людей, носящих в себе свободолюбивый дух, есть подобные мысли, то есть мысли о первенстве. Каждый из них может быть назван человеком творчества, ибо он вынашивает в себе такие мысли, стремится претворить их в жизнь. Я хочу сказать, что рвение, страсть — это залог победы. Если Гатиба-ханум вынашивает в себе желание стать музыкантшей или поэтессой, — это желание уже есть начало победы. Помимо тех людей, о которых мы только что говорили, есть и другие, которых природа создает единицами. Они — не пехлеваны, наделенные физической силой, не герои, обладающие мужеством львов. Они стремятся к победе и творческому взлету не в торговле и предпринимательстве, а в силе и глубине разума. Эти люди стараются постичь истину и сущность вещей. Так же, как вы любите поэзию и музыку, они, эти друзья мудрости, любят изучать мир, в котором мы живем, постигать сущность явлений. Подобные люди пришли в жизнь с закрытыми глазами, но хотят прозреть, все увидеть, все узнать. Я считаю их достойными самого глубокого уважения, самыми творческими душами. Я ставлю их выше поэтов, литераторов, купцов, пехлеванов. и героев. Самые знаменитые люди мира — это они, те, которые изучают жизнь и постигают смысл нашего существования, те, кто может спасти мысли и разум людей от невежества и бездеятельности, кто прокладывает человечеству путь к истине и правде.

Гатиба жадно ловила каждое слово Низами. Она чувствовала, что перед ней сидит не только поэт, умеющий сочинять строчки и рифмовать слова, но и молодой ученый.

Она разгладила рукой складки платья, поправила на голове зеленый шелковый платок.

—- Я никогда глубоко не увлекалась философией, — призналась она. — Возможно, мои слова покажутся тебе невежественными, но, по-моему, философия способна повергать многих в пессимизм, зарождать в сознании людей хаос. Откровенно говоря, я пригласила тебя во дворец совсем для другой беседы. Но, как бы там ни было, мы доведем до конца наш разговор — это приятное отступление в область философии. Я надеюсь, ты не станешь возражать.

Низами, чувствуя, что Гатибу интересует научный разговор, подумал, что она неглупа.

— Я нисколько не возражаю, — ответил он. — На свете много людей, которые получают.духовную пищу исключительно в философских разговорах.

— Должна сказать тебе, уважаемый поэт, учась в Багдаде, я была прилежна и внимательна на уроках философии. Но эта наука не давала мне большого удовлетворения, так как философы в своих взглядах никак не могут прийти к единству. Одни считают источником мыслей чувства, другие заявляют, что в мире ничего не существует, кроме материи, третьи, так и не узнав, в чем суть истины, кричат о том, что не стоит напрасно расходовать энергию ума на бесплодные поиски, при этом они впадают в крайний пессимизм и уныние, считая человеческий разум неспособным, бессильным разгадать и постичь сущность явлений. Многие философы верят в то что, отдавшись вдохновенному экстазу, можно установить непосредственную связь с аллахом. Поэтому те, кто не смог уразуметь суть и естество вещей, стремятся познать аллаха, всевышнего и бесконечного, выяснить, что он собой представляет. Ученые барахтаются в болоте запутанных мыслей, ломают головы над неразрешимыми проблемами и не в состоянии прийти к единой точке зрения. Что же говорить обо мне, скромной ученице? Единственная бесспорная истина, которую мне удалось вытянуть из клубка непоправимо запутанных идей и мыслей, я считаю, состоит в том, что проблема смерти и загробной жизни является загадкой и не поддается познанию. Пусть философы не считают мою мысль оскорбительной для себя. Они еще не могут объяснить нам, почему свободная деятельность существ, называемая нами жизнью, вдруг в один миг обрывается, замирает. Мудрецы, которые веками держат мир в темнице непонятных, неразрешимых философских загадок, даже приблизительно не в состоянии растолковать, почему сознание, движение, иными словами, человеческая личность вдруг в один момент перестает существовать; почему живущие в наших сердцах мечты, желания, любовь и даже глубокая ненависть вдруг неожиданно куда-то исчезают. Почему мудрецы и философы не в силах объяснить сущность этого осмысленного бытия, именуемого нами жизнью? По-моему, пути их исследований и поисков неверны.

Идя во дворец, Низами думал только о том, как бы поскорей оттуда вырваться. Дворцовый сад, похожий на райский уголок, казался ему адом. Основная причина его смятения заключалась в том, что народ косо смотрел на тех, кто посещал дворец эмира Инанча. А тем более он знал, что Рена против его знакомства с семьей эмира. Кроме того, Себа-ханум жила теперь во дворце, и это тоже не сулило ничего хорошего, от нее можно было ожидать всего — и сплетен, и клеветы. Поэтому-то Низами стремился как можно скорее покинуть дворец. Однако разговор о философии, поддержанный Гатибой, увлек поэта. Он видел, что эта красавица, в которой смешалась арабская, тюркская и греческая кровь, довольно умна. В нем проснулось любопытство. Постепенно беседа захватила и заинтересовала его.

Когда Гатиба умолкла, Низами сказал:

— С некоторыми мыслями Гатибы-ханум я могу согласиться. Но многое, из того, что вы сказали, принять невозможно. Обязан опровергнуть кое-какие ваши суждения. Начнем с тех явлений, которые повергают вас в уныние, попросту говоря, с того, что представляется вам загадкой. Вы говорите: коль рано или поздно человеческой жизни настает конец, к чему тогда желания, мечты, стремления, стоит ли переживать из-за них? Разве не это мучает вас?

    — Да, это, — вздохнула Гатиба. — Но есть и другие вещи, которые я не могу постичь.

    — Чтобы разгадать все загадки, которые вас тревожат, надо заглянуть в ваше сердце.

Гатиба еще раз вздохнула.

— Ты один смог найти путь к моему сердцу... Но неужели только для того, чтобы решать философские загадки?

Услышав этот вопрос, Низами понял, к чему клонит разговор Гатиба.

—    Давайте продолжим нашу научную беседу, — поспешно сказал он.

— Что ж, пожалуй. Попытаемся решить кое-какие философские загадки. Может, таким образом, и мои мечты превратите? из загадочных несуразиц в явь. Но я уверена, поэт, тебе не удастся осветить тьму вокруг предмета, называемого человеческой душой. Здесь мы оба бессильны. Скажи, неужели гуманность, справедливость, истина, жизнь, разум — все это ложь? Ответь мне, уважаемый поэт, что в этом мире реально? Существует ли загробная жизнь, которой нас пугают? Существует ли рай, в котором, как говорят, нас ожидают покой и блаженство? Существует ли ад, заставляющий человека содрогаться еще при жизни? Скажи, молодой поэт, кто видел все это, кто был там? Кто первый принес нам известие о том, что они существуют? Если жизнь — это царство пустых, бесплодных мыслей, откуда в нас рождаются представления обо всех этих вещах? А разве то, что мы называем душой, не является загадкой?

Гатиба выглядела удрученной. Низами чувствовал, что эта девушка, у которой так мало надежды на ответную любовь, тонет в океане пессимизма,

— Все эти донимающие вас вопросы, все эти загадки, которые вы бессильны разгадать, — и есть как раз порождение таинственной вещи, именуемой нами душой, — сказал он. — Вопрос о душе — самая сложная загадка из всех, повергающих в болото бесплодных исканий многих философов, особенно, восточных. Прекрасной барышне лучше не забираться в такие дебри философии. Вопрос о душе — он-то и порождает в человеке безнадежность и отчаяние.

—     А вас этот вопрос не мучает?

— Нет, меня не занимают бесполезные вопросы, они не способны тревожить мой ум. Выслушайте меня, если у вас есть время. Я откровенно выскажу свое мнение по поводу подобных мудрствований.

—     Прошу, прошу! — с готовностью воскликнула Гатиба. — Сегодняшняя встреча дала мне больше радости и наслаждения, чем может дать любовное свидание. Не знаю, смогут ли продолжаться и впредь наши встречи?

— Все зависит от обстоятельств. Я тоже получил большое наслаждение от мыслей прекрасной девушки. Именно поэтому я прошу у вас разрешения высказаться. Мне кажется, среди всех вопросов есть один, который больше, чем другие, путает мысли милой барышни. Это вопрос о смерти. Разве я не прав?

— Действительно, это так.

— Вы спросили: что это за явление — смерть, которая уничтожает все возвышенное? Загадочность этого явления как раз и поставила перед вами такой вопрос. Часто, думая о смерти, люди невольно затрагивают многие жизненные проблемы, в которых порой не так-то просто разобраться. В самом деле, явления, вещи, которые мы наблюдаем в жизни, — разнообразны и многоцветны. В вещах, наполняющих вселенную, царит хаос. Вещи по своей природе многообразны и различны. Они несметны и необозримы, и никто не может их счесть и охватить умом. До сего времени еще ни одному смертному не удалось этого сделать. Нас окружают не похожие друг на друга явления и предметы. Мы, не давая им по отдельности названий, величаем все это одним словом: природа! Когда на природу смотрят неискушенные, подобные нам с вами люди, они не способны увидеть там гармонию и сродство. Но по мере того, как будут расти наши знания и опыт, мы начнем замечать в этом, скопище не похожих друг на друга вещей тесную связь. Итак, природа объединяет в себе кажущиеся нам на первый взгляд Различными, не похожими друг на друга вещи и явления. Пессимисты кричат: «Жизнь — ничто!» Это вредная и неверная мысль, потому что явление, называемое нами жизнью, нельзя объяснить как жизнь только одной личности. Жизнь — это царево природы, которая нас породила и растит. Те, кто считает Жизнь бесконечной, ошибаются. Нет ничего нескончаемого. Просто мы привыкли называть бесконечными дороги на которыхутомились и которые мы не в силах преодолеть до конца. Не знаю, согласна ли с моими мыслями прекрасная барышня?

Лицо Гатибы выражало недовольство.

— Частично согласна, частично—нет. Не верю, будто между различными вещами существует связь. Коль скоро жизнь— это единая природа, коль скоро между явлениями и вещами существует связь, почему тогда среди людей — творений этой природы — нет единства мыслей, вкусов, интересов, нет единства ощущений и представлений? Почему люди, живущие в мире связанных, как ты говоришь, между собой вещей, столь враждебны друг к другу?           

Низами, качая головой, усмехнулся.

— Это не очень трудная загадка, ее способны разгадать даже такие невежды, как мы. В этом вопросе не требуется большого напряжения ума. Природа дает каждой вещи внешний облик, а осмысливаем вещи мы. Что касается различия представлений и мыслей, то это зависит от общественной среды, а порой от властей и религиозного воздействия. Если же говорить о различии вкусов и ощущений, это объясняется естественными и экономическими потребностями данной среды. В странах, которые особенно нуждаются в лекарях и врачах, люди проявляют наибольший интерес к медицине. То же самое следует сказать о кузнечном, токарном, портняжном ремеслах и о ремесле сапожников. Увлечения и занятия поэзией, литературой, наукой и философией не являются свойствами, вытекающими из многообразия природы. Эти свойства также зависят от потребностей среды. Однако следует отметить, что дело, которое доступно одному, может стать доступно и другому, благодаря его усердию. Что касается любви, она — результат случайности. Здесь нет предопределения свыше, нет воздействия таинственных внешних сил. Человек, случайно встретивший и полюбивший вас сегодня, завтра в результате еще одной случайности полюбит другую. А теперь пусть прекрасная барышня скажет мне, согласна ли она с моими мыслями?

-— Поэт называет меня прекрасной барышней. Но почему он прислал мне такое неприятное, неутешительное письмо?

Низами задумался. Он не посылал дочери эмира письма. Ясно, Себа-ханум замышляет какую-то новую хитрость. Однако он не подал виду.

— Иногда человек заблуждается в оценке других людей. И вообще различные обстоятельства могут влиять на его поступки, поведение, тем более на написанное под настроение письмо. С подобным явлением я сталкивался, сочиняя стихи. Случается, тема, которая вчера не привлекала меня, сегодня вдруг вытесняет из сердца другие темы. Отныне я решил поступать так: написав письмо или новое стихотворение, выдержать написанное несколько дней дома, затем перечитать и лишь тогда выпускать на волю.

Гатиба молча взяла в руки книгу и, достав из нее письмо, протянула Низами.

— Вот прочти. Как видно, ты послал его мне, не перечитав предварительно.

Низами взял письмо. В нем было написано:


«Прекрасная барышня!

Не уподобляйте меня молодым гянджинским кутилам. Я не могу любить девушек, которые ежедневно меняют молодых людей.

Ильяс».


Низами не сомневался, что письмо — дело рук Себы-ханум. Он знал: Себа-ханум не может жить без козней и интриг. Он решил разоблачить ее в глазах Гатибы.

— Никак не могу взять в толк, почему вам передали это письмо, коль скоро я не писал его, — сказал он. — Может, оно попало к вам по ошибке?

Гатиба будто очнулась ото сна.

— Ах, какая я неудачница! Рабыня, которую я осыпала милостями и подарками, начала отравлять мою душу, — помолчав немного, она с мольбой обратилась к Ильясу: — Скажи, кому ты написал это письмо? Скажи, избавь меня от сомнений!

—    Вам и самой уже все ясно. Зачем вы спрашиваете? Эта интрига задумана для того, чтобы получить от вас  еще больше золота.

Гатиба глубоко вздохнула.

— Да, теперь мне все ясно. Это письмо лишило меня покоя, ибо я не из тех девушек, которые каждый день меняют молодых людей. Я позвала тебя, чтобы узнать обо всем. Все, что мы говорили до этого, было лишь предисловием. Я заранее обдумала все, что собиралась сказать тебе. Но слова вылетели у меня из головы, едва я видела тебя, так как смысл этих слов — ты сам.

Гатибе не удалось продолжить свою любовную речь, потому что настало время обеда и в сад вошли эмир Инанч с женой.

Низами поднялся, собираясь уйти, однако эмир Инанч и Сафийя-хатун не пожелали отпускать его.

— Дорогой, уважаемый гость Гатибы дорог как для нас, так и для всего народа Арана, — сказал эмир Инанч, беря Ильяса под руку. — Вы — гордость страны. Ваши стихи дарят нам непередаваемую радость, большое счастье.

К Низами подошла Сафийя-хатун.

— Гатиба часто читает мне одно из ваших стихотворений, и каждая строчка этой дивной газели утверждает ваше величие,


О милая, ты всех затмишь красой,

Ты — лилия,  рожденная росой.


Как это тонко! Как многозначительно!



РЕВНОСТЬ


Эмир Инанч призвал к себе предводителя арабского войска Хюсамеддина.

— Когда я поручил тебе охрану и безопасность своего государства, я думал, оно попадет в руки умелых и верных мне людей, — сказал он. — Но мои надежды не оправдались. Прошло более двух недель с того дня, как негодяи ограбили гонца халифа, — ты не предпринял никаких мер. Нам так и не удалось узнать, в чьих руках находится письмо, отобранное у Хаджиба. В настоящий момент у меня есть полное право обвинить тебя в попустительстве. Я отгорожен от мира стенами этого дворца и стеснен в своих действиях, а мои люди в это время развлекаются на воле. Никому нет дела до того, что страна очутилась в руках бунтарей. В результате вашей бездеятельности возле Гянджи задерживают и грабят гонца самого халифа багдадского! С того дня, как письмо халифа попало во вражеские руки, сплетни и разговоры, направленные против меня и халифа, приобрели небывалый размах. Так руководить страной нельзя. Ступай и хорошо обо всем подумай! В городах Арана царят неразбериха и самоуправство. В данный момент города Кештасиби, Махмудабад, Баджереван и Берзенд считают себя, чуть ли не вольными городами. Неужели тебе не стыдно смотреть, как из городов и деревень выгоняют наших чиновников? Неужели ты не краснеешь при виде их разбитых голов, изуродованных лиц, переломанных ребер?!

Эмир долго отчитывал и оскорблял Хюсамеддина. Наконец тот попросил разрешения ответить.

— Все, что изволил сказать хазрет эмир, верно. В стране царит самовластие. В городах и деревнях избивают наших чиновников, а затем изгоняют. Все это мы видим. Но винить во всем нас одних — значит быть несправедливым и недостаточно осведомленным. Если бы козни и интриги, которые совершаются за стенами дворца, не зарождались в самом дворце, мы давно бы схватили и наказали интриганов.

Эмир вскочил негодуя.

— Как?! Неужели козни зарождаются в нашем дворце?

Да, во дворце. Фахреддин до последних дней проводил все свое время с рабынями, живущими во дворце. Эмир сам обещал отдать Дильшад за Фахреддина. А раз так, как мы можем поймать интриганов и грабителей? Что мы можем поделать там, за стенами дворца, в то время как почтеннейшая дочь эмира Гатиба-ханум поддерживает отношения с нищим поэтом и стремится выйти за него замуж, а сам хазрет эмир и его уважаемая супруга обедают вместе с этим поэтом? Если вы потребуете бросить в темницы интриганов и бунтарей, нам придется начать с дворца эмира. Если бы Фахреддину не сообщили из дворца об отправке письма халифу багдадскому, с гонцом Хаджибом не случилось бы это позорное несчастье.

Лицо эмира вытянулось от изумления.

— Если бы Фахреддину не сообщили из дворца?!

—  Да! Фахреддину из дворца было послано письмо.

—  Ты обязан доказать это. Не лей на других грязь, желая обелить себя.

— Уважаемый хазрет эмир должен верить своим слугам.

С этими словами Хюсамеддин достал из-за пазухи письмо и протянул эмиру.

— Пожалуйста прочтите.

Эмир развернул письмо и прочел вслух:


«Жизнь моя, Дильшад!

Получил твое письмо. Мне передали все, что ты хотела сказать. Не верь письму, которое тебе прислали. Напиши подробно, что ты слышала во дворце. Я никогда не брошу тебя.

Фахреддину,


Правитель Гянджи вскинул глаза на Хюсамеддина.

— Как оно попало в твои руки?             

— Его передала мне Себа, рабыня Гатибы-ханум.

— Почему она это сделала?

— Себа-ханум хотела доказать эмиру свою преданность. Передавая мне письмо, она просила, чтобы я отнес его вам. Пусть теперь сам хазрет эмир даст оценку нашему положению. Что могут поделать его слуги за стенами дворца? Зачинщиками всех этих козней и интриг являются Фахреддин и его друг Низами. Если бы они, обратившись к азербайджанскому народу, сказали: «Успокойтесь!» — в стране тотчас воцарились бы тишина и спокойствие.

Эмир уловил в словах Хюсамеддина нечто иное, чем тревогу за положение в стране. Несомненно, в нем говорила ревность.

— Соображай получше,—-сказал правитель Гянджи. — Для брака Гатибы недостаточно простого обещания. Когда наша дочь будет выходить замуж, об этом узнают халиф и весь Багдад. Слухи, которые ходят на этот счет, — есть результат нашей определенной политики. Ты должен знать, что судьбы Дильшад и Гатибы уже предрешены. Дильшад в скором времени будет послана в подарок халифу, а Гатиба построит свое счастье с тобой. В этом можешь не сомневаться. Фахреддин больше не увидит Дильшад. Я велел заключить Дильшад под стражу еще до этого письма. Ты сам знаешь, нам неоткуда ждать помощи. Поэтому мы не можем прибегнуть к силе войск и наказаниям. Пока что остается одно: прикинуться добренькими и ждать, чтобы выиграть время. Ступай, будь бдительным и осторожным на своем посту. А рабыню Себу-ханум пришли ко мне.

Хюсамеддин поклонился и вышел. Эмир, глядя ему вслед, криво усмехнулся.

— Глупец, мечтатель! Если бы я собирался отдать мою дочь за подобного тебе простого вояку, я скорее отдал бы ее такому бесстрашному храбрецу, как Фахреддин, и с его помощью укрепил бы свою власть. Нет, я не отдам мою дочь, достойную быть женой большого хекмдара, за первого встречного!

Вошла Себа-ханум, разодетая как пава. Идя к эмиру, она нацепила на себя все свои драгоценности — редкие жемчуга, дорогие кораллы, — приобретенные с помощью обмана и всевозможных хитростей.

Эмир впервые видел Себу-ханум. Он смотрел на ее круглое матовое лицо, смелые черные глаза, губы, похожие на лепестки роз, красивые узкие руки, украшенные алмазными кольцами, изящные лодыжки ног, схваченные изумрудными браслетами, и в нем загоралась кровь.

«Редкой красоты цветок!» — подумал он, поерзывая на тюфячке.

— Подойди ко мне ближе, красавица! — сказал эмир Инанч, беря Себу-ханум за руку и притягивая к себе...

Когда Себа-ханум получила приглашение пожаловать к эмиру, она мечтала в душе понравиться ему, поэтому и нацепила на себя все свои драгоценности. Увидев, что эмир мгновенно воспылал к ней страстью, она подумала: «Отныне нет во дворце рабыни более счастливой, чем я, — ведь всем известно, эмир добивается близости лишь тех девушек, которые обладают редкой красотой».

Хадже Мюфид внес в комнату эмира таз и кувшин с водой, и рабыни дворца сразу поняли, что Себа-ханум «удостоилась великой чести» правителя Гянджи. Расхаживая по длинному коридору, они с нетерпением ждали, когда Себа-ханум выйдет от эмира.

Когда хадже Мюфид, покончив со своими обязанностями, вышел из комнаты с тазом и кувшином, эмир Инанч снова припал к губам Себы-ханум.

— Ты самая приятная и красивая девушка среди моих рабынь, — сказал он.— Отныне ты будешь очень часто удостаиваться подобной чести. Ты оказала мне большую службу, заполучив письмо Фахреддина. Теперь ты будешь каждый день приходить ко мне и передавать обо всем, что увидела и услышала. Я прикажу построить для тебя за стенами дворца прекрасный дом, подарю служанок, рабов и слуг. У тебя будет свой дворец!

Услышав это, Себа-ханум с большим искусством поднесла руку к глазам и горько заплакала.

— Поселив свою презренную рабыню за стенами дворца, хазрет эмир тем самым отдалит ее от себя. Я же хочу ежечасно удостаиваться чести видеть эмира.              

Эмир еще раз поцеловал Себу-ханум в губы.

— Уверяю тебя, пока ты обладаешь столь редкой красотой, ты будешь постоянно удостаиваться чести эмира. Но ведь ты знаешь, что наш дворец — гнездо интриг, козней и сплетен. Я хочу спасти тебя от всего этого. Поэтому, мне кажется, за стенами дворца тебе будет гораздо спокойнее. Я буду часто приходить к тебе любоваться на прекраснейшее творение природы.

Однако доводы эмира мало утешили Себу-ханум, которая не мыслила своей жизни без приключений, сплетен и козней. Природа одарила ее не только редкой красотой, но и непоборимой страстью к интригам и авантюризму. Она дня не могла прожить без того, чтобы не придумать новой авантюры или не оклеветать кого-нибудь.

Эмир же считал, что держать Себу-ханум во дворце после того, как он «удостоил ее чести», — просто невозможно. Несомненно, в эту историю вмешается его жена Сафийя-хатун, которой поведение мужа вряд ли придется по душе. Кроме того, в дворцовом гареме жило немало рабынь, «удостоенных высочайшей милости эмира» задолго до появления здесь Себы-ханум. Наложницы правителя Гянджи никогда не простят Себе-ханум ее успеха, как-никак она только вчера появилась во дворце, а сегодня ее уже «удостоили высочайшей чести».

Однако эти обстоятельства нисколько не пугали саму Себу-ханум. Она во что бы то ни стало желала остаться во дворце и официально считаться наложницей правителя Гянджи. Ей было отлично известно, что судьба наложниц эмира, живших в отдельных особняках за стенами дворца, ничем не отличается от участи затворниц, осужденных на пожизненное одиночество. Как можно променять шумную, богатую событиями жизнь дворца на унылое существование в отдельном особняке с рабами, рабынями и служанками?!

Себа-ханум, еще живя в доме поэта Абульуллы, привыкла к жизни, полной интриг и козней. Абульулле и его жене Джахан-бану в голову не приходило, что Себа-ханум занимается сводничеством, обещая многим молодым людям руку их младшей дочери Махтаб-ханум и взимая с каждого «плату за услуги». Более того, даже сама Махтаб-ханум ничего не знала о проделках предприимчивой рабыни.

С самого первого дня, очутившись во дворце правителя Гянджи, Себа-ханум начала мечтать о славе и богатстве. Она намеревалась проделывать с Гатибой то же самое, что она проделывала с Махтаб-ханум, — обещать ее руку знатным молодым людям, получая с них за это награду. Даже с этой точки зрения ей было гораздо выгоднее жить во дворце, чем в отдельном особняке. Теперь же, когда эмир, воспылав к ней страстью, «удостоил ее своей чести», в душе Себы-ханум торжествовали мечты о славе и богатстве.

Желание эмира Инанча поселить новую наложницу в отдельном особняке за стенами дворца поставило Себу-ханум в затруднительное положение. Она чувствовала, ее может выручить только Гатиба. Но и в этом молодая женщина не была хорошо уверена, — с того дня, как она послала Гатибе письмо от имени Низами, та переменила к ней свое отношение.

Подобные грустные мысли терзали сердце Себы-ханум. И все-таки она не теряла надежды, говоря себе: «Обмануть Гатибу не так-то трудно. Девушка, отдающая свое сердце любви, отдает вместе с ним и свой ум. А провести глупцов очень просто».

Когда Себа-ханум, потупив голову, выходила из комнаты эмира, тот, любуясь ее стройной, грациозной фигуркой, думал: «Мужчины — пленники чувственной страсти, а женщина — пустого тщеславия. Вот я добавил в ряды сотен несчастных еще одну. Рабыни, с которыми я был в близких отношениях, преследуются моей женой как преступницы».

Из комнаты эмира Себа-ханум вышла в длинный широкий коридор. Она шла по дорогим коврам, гордо подняв голову. Однако ей сразу же пришлось столкнуться с удивительными вещами. Она сделалась свидетелем некоторых странных картин гаремной жизни. Рабыни, жившие в гареме, смотрели на нее, высунув из-за дверей головы. Себа-ханум следовала по коридору, сопровождаемая множеством устремленных на нее взглядов.

Несколько рабынь разгуливало по коридору, перешептываясь и чему-то смеясь. Среди них были две красавицы, которых эмир «удостоил своей чести» еще задолго до Себы-ханум. Одну из них, арабку по национальности, звали Забян, вторую, девушку, купленную в Исфагане — Гюльпейкер-ханум.

Себа-ханум не прошла и полпути до своей комнаты, как вдруг коридор огласился громким смехом. Это хохотали выглядывающие из-за дверей рабыни. Однако их хохот не смутил Себу-ханум, — она сочла его за выражение зависти. Ее сердце переполнялось чувством превосходства перед этими завистницами, и она еще выше подняла голову.

Но тут к ней подошли Гюльпейкер-ханум и Забян-ханум, одна — справа, вторая — слева.

— Посчастливилось ли милой ханум удостоиться высочайшей чести? — спросила арабка Забян.

Себа-ханум ничего не ответила, только бросила на нее надменный взгляд и хотела пройти мимо. Но тут заговорила Гюльпейкер.

— Удостоилась ли прекрасная ханум чести эмира? — протянула она сладким голоском.

На этот раз Себа-ханум решила не оставить вопрос без ответа:

— Чести эмира могут удостоиться лишь те, кто обладает честью.

Не успела она это сказать, как Гюльпейкер-ханум и Забян-ханум, схватив ее с двух сторон за руки, принялись царапать и щипать ее нежное белое лицо. Соперницы срывали с ее шеи и головы драгоценности и швыряли на пол. Они разорвали дорогую одежду Себы-ханум.

А в это время рабыни, выглядывающие из-за дверей, хлопали в ладоши, восклицая: «Еще!.. Еще!.. Вот так! Вот так!..».

На крик Себы-ханум сбежались все обитатели дворца. Прибежали также жена эмира Сафийя-хатун и Гатиба.

Лоб, веки, щеки и губы Себы-ханум были изодраны в кровь.

Когда несколько слуг, в их числе хадже Мюфид, отняв Себу-ханум у разъяренных женщин, уводили ее к лекарю, те, все не желая оставлять свою жертву в покое, бежали за ней следом и продолжали наносить побои.

Себа-ханум лишилась чувств. Ее отнесли в комнату лекаря, чтобы привести в сознание и перевязать раны. А Забян-ханум, и Гюльпейкер-ханум были уведены в тюрьму при гареме.

Несмотря на этот скандал, эмиру удалось оправдаться перед женой и дочерью.

Сафийя-хатун разъяренной тигрицей ворвалась в комнату мужа.

— Когда ты положишь конец этим безобразиям?!— гневно спросила она.

Эмир изобразил на лице недоумение.

— Сначала узнай обо всем хорошенько!..

— О чем?

—    Честной рабыне стало известно о страшном предательстве. Дильшад передавала    Фахреддину    дворцовые    тайны.    Вот, возьми и прочти, что пишет Фахреддин ей в письме.

Эмир протянул письмо жене.

Честная девушка пришла ко мне,    чтобы    передать это письмо. Я задержал ее, давая кое-какие наставления. Услышав это, Гатиба заплакала.

—    Моя бедная, несчастная Себа! — воскликнула она и бросилась в комнату лекаря, чтобы проведать свою рабыню.



ТРЕВОГА


Письмо эмира к халифу, отобранное Фахреддн-ном у гонца Хаджиба, было размножено и расклеено на заборах в городах и деревнях Арана, Начали поступать известия о новых народных волнениях.

Правитель Гянджи пребывал в унынии. Вызвав к себе Тохтамыша, он спросил:

— Какие приняты меры, дабы ослабить впечатление от письма, которое все читают на заборах?

— Хазрет эмир может быть спокоен, меры приняты, опасности никакой нет,— ответил старый визирь, желая прогнать тревогу правителя.

Эмир удивился, не поверив словам визиря.

—     Как удалось тебе так  быстро устранить  столь  большую опасность? Видно, ты опять вводишь меня в заблуждение относительно того, что происходит за стенами дворца, и пытаешься
выдать проклятья, которыми  народ осыпает  меня за восторженные возгласы и благодарственные молитвы75.

Тохтамыш поклялся святым именем халифа, заверяя эмира в том, что никогда больше не будет лгать и вводить его в заблуждение.

Правитель Гянджи еще раз спросил визиря, каким образом ему удалось предотвратить опасность. Тохтамыш, стремясь поскорее унять беспокойство и тревогу эмира, сунул руку за пазуху, достал оттуда лист бумаги и протянул эмиру.

—     Я составил обращение к народу Арана, познакомьтесь.

Эмир взял обращение и начал читать:

«Народ Арана!

На этих днях существующая в стране тайная организация осмелилась поднять свою предательскую руку на независимость Азербайджана, желая уничтожить ее. Согласно полученным точным сведениям, эта организация создана персами и арабами, уволенными со своих постов. Во главе организации стоит бывший катиб эмира Мухаким Ибн-Давуд. Этот предатель скрылся, похитив государственную печать.

Тайная организация, задавшись целью восстановить народ против власти эмира, сочиняет фальшивые письма и заверяет их украденной у правительства печатью.

Поэтому правительство считает своим долгом обратиться к народу Азербайджана, главным образом Арана, с этим воззванием и открыть ему глаза на истину. Повелеваю: начиная с 25 числа месяца Шабана76 все письма и документы, на которых стоит подпись правителя Гянджи и которые заверены государственной печатью, считать недействительными и утратившими силу.

Кроме того, мир обращается ко всем своим честным подданным с просьбой: «Тот, кто принесет голову бывшего катиба Мухакима Ибн-Давуда, получит тысячу золотых динаров».

Прочитав обращение, эмир Инанч с благодарностью посмотрел на своего визиря.

—    Мое сердце немного успокоилось. Однако я вызвал тебя совсем по другому делу. Надо с большой пышностью и почестями доставить в город поэтессу Мехсети-ханум. Это может погасить вспыхнувшую в народе злобу против нас и помочь нам завоевать любовь народа. Сегодня сопровождающая ее группа прибудет в деревню Исфаган. Поручаю тебе организовать торжественную встречу. Прикажи нарядно украсить тахтреваны, в которых будут находиться придворные и правительственные лица, и дай им в сопровождение пятьдесят всадников. Пусть рабы и рабыни отправятся на встречу в праздничных одеждах. Прикажи подготовить для Мехсети-ханум дом в самом живописном и удобном месте города. Не забудь ничего. А теперь скажи, будем ли мы извещать халифа о наших действиях? Если он узнает обо всем от других, что мы ответим ему, как оправдаемся?

Тохтамыш засмеялся, тряся головой.

— Если найдутся два простофили, которые поверят фактам, изложенным в нашем обращении, так первым из них будет наш светлейший повелитель правоверных. О халифах следует сказать: насколько они сами святы и высоки, настолько пусты и коротки их мысли и разум.                                  

Эмир признал справедливость слов Тохтамыша.

    — Я считаю, надо принять еще одну меру, — предложил он.— Следует издать особый фирман    и    разослать    его    по   всему Арану. В фирмане сообщить населению, что отныне дается помилование всем, кто прежде был выслан из страны. Все могут вернуться на родину. После возвращения Мехсети-ханум никто не должен оставаться в ссылке.

    — Досточтимый хазрет эмир должен понимать, что подобная политика приведет  к увеличению в стране неблагонадежных.

    — Неблагонадежные разгуливают по городу у нас под носом. Большинство тех,    кто сейчас в изгнании,   было    сослано для того,  чтобы напугать действительно неблагонадежных. Ты слушай меня. Эти меры рассеют сомнения народа относительно независимости, которую мы обещали. При первом же удобном случае мы можем  опять  арестовать    вернувшихся    из ссылки, только на этот раз мы отправим их не в изгнание, а в другое место. Что касается Дильшад, мне кажется, ее надо освободить из заключения, дабы не раздражать и не гневить Фахреддина.

Визирь задумался.

— Я не верю в переписку Дильшад и Фахреддина, — сказал он тихо, подняв глаза на эмира. — Мне кажется, тут замешана чья-то другая рука. Надо хорошо продумать все. Эта рука, несомненно, находится во дворце. Подозреваю, что это рабыня Себа-ханум, которую эмир недавно удостоил своей чести. Сведения, собранные мною о ней, подтверждают мою догадку.

Глаза эмира удивленно округлились.

—     Не могу поверить!

Старый визирь поспешил изложить свою точку зрения.

— Нет сомнений в том, что письмо, переданное вам, написано рукой Фахреддина. Но маловероятно, чтобы Дильшад писала Фахреддину. Хочу спросить вас, почему Фахреддин передал Дильшад письмо через Себу-ханум? В письме говорится: «Жизнь моя Дильшад! Получил твое пиьмо. Мне передали все, что ты хотела сказать. Не верь письму, которое тебе прислали. Напиши подробно, что ты слышала во дворце. Я никогда не брошу тебя. Фахреддин». Из этого следует, что сама Себа-ханум передала Фахреддину устное послание Дильшад. Это во-первых. Во-вторых, Фахреддин пишет Дильшад: «Получил твое письмо. Напиши подробно, что ты слышала во дворце?» Эти слова свидетельствуют о том, что Фахреддину от имени Дильшад было послано письмо. Несомненно, его состряпала Себа-ханум. В-третьих, мне сообщили, что Себа-ханум очень долго беседовала с Фахреддином в гробнице Шейха Салеха. А в-четвертых, следует принять во внимание, что в прошлом Себа-ханум и Фахреддин были связаны любовными узами. Вся эта интрига задумана Себой-ханум для того, чтобы отомстить Фахреддину. Уважаемый хазрет эмир должен внять советам своего старого визиря: надо прекратить отношения с Себой-ханум. Девушку, обладающую столь редкой красотой, никогда не продали бы за три тысячи динаров, будь она благородна и нравственна.

Эмир на миг задумался.         

— Эта девушка — неотшлифованный алмаз, — сказал он.

Тохтамыш низко поклонился и вышел.

Эмир Инанч, вызвав хадже Мюфида, приказал привести Дильшад..

Через несколько минут хадже Мюфид ввел Дильшад в комнату правителя Гянджи, однако сам из комнаты не вышел, так как знал, что невоздержанный эмир Инанч часто насиловал предназначенных халифу рабынь, после чего приходилось писать в Багдад, будто девушка умерла от болезни.

Дильшад выглядела крайне изможденной. Куда девался ее приятный цвет лица! Сейчас девушка походила на поблекший цветок. Ей трудно было даже стоять на ногах.

Эмир Инанч не собирался долго задерживать Дильшад у себя.

— Ты писала Фахреддину письмо? — спросил он.

— Я никому ничего не писала, — ответила девушка.

— А он присылал тебе письма?

— Нет.

— Ты передавала ему какие-нибудь сведения?

— Клянусь головой эмира, я не передавала ему ни писем, ни сведений. Если вы считаете, что все это было, значит кто-то оклеветал меня.

— Я приказал освободить тебя из заключения. Завтра ты сядешь в тахтреван и вместе с моей дочерью Гатибой отправишься встречать поэтессу Мехсети-ханум. — И, обернувшись к хадже Мюфиду, приказал: — Вернуть Дильшад все ее украшения и драгоценности!



ВСТРЕЧА


Голова шествия, вышедшего навстречу поэтессе Мехсети-ханум, находилась у деревни Исфаган, а хвост — возле Гянджи, у деревни Ханегах. Жители Гянджи наблюдали подобную торжественную встречу лишь в пятьсот одиннадцатом году хиджры, когда султан Санджар впервые вступил в Гянджу.

Встречающие разбились на несколько групп. Среди них особое внимание привлекала группа поэтов, писателей, певцов, музыкантов, словом, людей искусства.

Мужчины, принявшие участие во встрече, ехали верхом. Впереди всех находились поэт Низами и его друг детства Фахреддин. Не было ни флагов, ни бунчуков, однако вооруженные группы всадников напоминали выступившее в поход войско.

Много любопытных взоров притягивала к себе группа учеников Мехсети-ханум. Они выехали из города, прихватив с собой музыкальные инструменты. У одних в руках были уды, у других — кеманчи, у третьих — дэфы. Слышались голоса певцов. Они исполняли рубай Мехсети-ханум.

Кроме конных всадников и тех, кто следовал в тахтреванах, во встрече принимали участие и пешие. По обеим сторонам дороги шли толпы девушек и молодых женщин. Все были нарядно одеты, — дорога походила на весенний луг, усыпанный маками.

Встречать любимую поэтессу вышли не только жители Гянджи,— тут были крестьяне, проделавшие большой путь от Шам-кира, Юрта, Аксиванчая, Яма и даже селений, что под самым Тифлисом.

Живописна и пышна была группа, в которой ехали городская знать и приближенные ко дворцу эмира; однако она следовала почти в самом конце шествия. Возглавлял ее Хюсамеддин, окруженный небольшим отрядом вооруженных всадников. Наблюдая за тем, как народ выражает свою любовь к Мехсети-ханум, он думал, что все это делается демонстративно и направлено против властей. Хюсамеддин считал большой политической ошибкой разрешение Мехсети-ханум вернуться в Гянджу, ибо эта грандиозная встреча сплачивала народ вокруг врагов эмира. Гянджа опустела. В городе остались одни хатибы и их мюриды. Это были главным образом те, кто принимал участие в изгнании Мехсети-ханум из Гянджи, кто бросал в нее камни и плевал. Рано утром они отправились к мечети Санджара и Сельджука совершать намаз и оставались там до самого полудня. Эти фанатики с плачем молили аллаха, чтобы он помог, миру, окутанному тьмой ересид выбраться на свет,

Мюриды, которые только для вида преследовались эмиром, прятались в своих домах, стараясь не слышать ликования народа.

Шествие продвигалось вперед. Каждый старался пробиться в первые ряды, чтобы увидеть Низами и Фахреддина. Их имена были у многих на устах.

Можно было услышать подобные разговоры:

—    Низами   обладает   острым   пером,   Фахреддин — острым мечом.

— Одним залюбуешься на поле битвы, другим — в обществе литераторов, поэтов и ученых.

—    Базар и лавки Гянджи опустели.   Даже  торговцы, сидящие в будочках на площади Мелик-шаха, и купцы из каравансарая «Мас удие»  пошли встречать Мехсети-ханум. И не удивительно, ведь шествие возглавили любимые народом поэт Низами и герой Арана Фахреддин.

— С ними я готов пойти на смерть, потому что они пекутся не о себе, а о благе народа.

— Они готовы отдать жизнь за народ, но и аранцы не пощадят своих жизней за них.

Тахтреваны, в которых находились жены и дочери знатных персон, следовали позади всех под охраной конных всадников.

Шелковые занавески тахтреванов, скрывающие нарядно разодетых женщин, без конца поднимались и опускались, — всем было интересно взглянуть на ликующий народ. А молодые люди в толпе сгорали от любопытства, стремясь поглазеть на девушек и женщин, сидящих в тахтреванах.

Занавеска тахтревана, в котором следовала Гатиба, была откинута. Дочь эмира с любопытством наблюдала за происходящим.

Хюсамеддин, заметив Гатибу, направил коня к ее тахтрева-ну, чтобы поговорить с ней.

Дочь эмира хотела опустить занавеску.

—    Позвольте задать один вопрос, — сказал Хюсамеддин. — Прошу вас, не опускайте занавеску.

Гатиба задержала руку.

— Я слушаю. О чем ты хочешь спросить меня?

— Вы еще ходите каждый день в ивовую рощу?

— Каждый день — нет. Хожу, когда нужно.

— И продолжаете сидеть на том самом стволе ивы?

Вопрос заставил Гатибу рассмеяться.

Хюсамеддин сердито нахмурил брови.

— Не понимаю, что смешного в моем вопросе?

— Он смешон удивительно. Ты думаешь, меня влечет сам ствол ивы? Я влюблена не в него, а в те прекрасные творения, которые рождаются на нем. Я люблю творца, который создает их. Может ли здоровый духом и обладающий чутким сердцем человек не увлечься волшебным миром искусства? Может ли он не стремиться жить в этом мире?

— Довольно, довольно. Что за вздорные мысли! Разве это знакомство не позорит чести вашей благородной, знаменитой семьи?

— Я очень сожалею, Хюсамеддин, что моя страсть безответна. Если бы этот поэт ответил любовью на мою любовь, то наша малоизвестная семья прославилась бы на весь мир. Только тогда нашу семью можно было бы назвать благородной и знаменитой.

— Ваши чувства  мне понятны. Вы любите его, ибо он не любит вас. Такова  уж  особенность  всех   девушек, — это у них своего рода болезнь. Из-за этой хвйри девушки сносят оскорбления, забывают честь и самолюбие.  

Гатиба печально вздохнула.

— Я считаю, Хюсамеддин, настало время решительно ответить тебе. Ты должен знать, я терплю тебя только потому, что ты близок к моему отцу. В противном случае я никогда не простила бы тебе твоей грубости. Не думай, что моя снисходительность может помочь тебе в твоем желании построить со мной семью.   Влюбленность девушек  не   следует  считать  болезнью. Любить достойных, прославленных людей — значит сделать первый шаг к величию.  Принимать  кокетливый смех девушки за признак расположения, пытаться обладать тем, чего ты не достоин, предаваться  несбыточным  мечтаниям — это по  меньшей мере глупо. Вот они — истинная низость и бесчестье! Не считай поэта Низами столь презренным. Он — молодой человек, но не из тех, что мы с тобой. Он молод, но обладает зрелостью мудреца. Тебе не приходилось сидеть с ним и разговаривать.    Его лицо отмечено печатью величия, которое недоступно пониманию твоего и моего разума. Его мысли о жизни, его взгляды на природу, его философское мышление неизмеримо глубоки. Душевное благородство, стойкость и непреклонность в суждениях этого поэта сделали бы честь любому герою, любому    хекмдару. Он не просто поэт, он — волшебник, постигший тайны жизни ч умеющий  читать сердца людей. Что  касается  тебя,  Хюсамеддин, ты обыкновенный, невежественный человек, забывающий о прошлом, не думающий о будущем. Ты простой солдат, у тебя есть только твой меч. Но меч способен принести человеку славу лишь тогда, когда он служит мудрому  государю, в противном случае это простой кусок железа, — он со временем заржавеет, почернеет, затупится и может потерять даже ценность металла. И стихи молодого поэта, которого ты считаешь презренным, будут заучиваться народами наизусть, читаться в веках. Они будут сверкать вечно, как драгоценные камни. Напрасно ты питаешь  ненависть   к  Низами.   Этот молодой   человек   никогда не говорил мне о своей любви. И ты тщетно стараешься помешать мне любить его. Если он даже отвергнет меня, все равно твоя страсть ко мне никогда не принесет тебе счастья. Пока что Низами не оскорбил меня ни словом, ни поступком и не причинил боли моему сердцу. Ты напрасно стремишься наказать его, — пустая мысль! Ведь за его спиной стоит храбрец и герой Арана Фахреддин. Возможно, наступит день, когда я сама буду вынуждена наказать этого поэта, и тогда, если ты не откажешься помочь мне, я буду тебе очень благодарна. Но сейчас оскорбить его — значит оскорбить меня. Я уж говорила тебе и еще раз повторяю: если ты полюбишь какую-нибудь девушку, не скрывай от меня. Где бы ни жила твоя возлюбленная, чья бы она ни была, обещаю, что она достанется тебе.

Хюсамеддин гордо поднял голову.

— Не оскорбляйте меня своими словами. Я не мечтатель и не простак, который принимает иронический смех за признак любви. Я говорил вам о своей любви, ибо вы своим отношением ко мне давали к тому повод, потому что ваш отец эмир обещал мне вас. Но отныне я не нуждаюсь в вашем расположении и не прошу вас выйти за меня замуж. Не запугивайте меня Фахреддином. Если я захочу погубить этого поэта, я не посмотрю на Фахреддина. Будет время, вы поймете, кто в действительности настоящий герой. Азербайджан еще не знает Фахреддина так, как он знает меня, Хюсамеддина!

— Я не собираюсь отнимать у тебя твое геройство, не хочу отрицать его,— сказала Гатиба, ничуть не смутившись. — Однако не могу не заметить, что если герой может завоевать неприступную крепость, это еще не значит, что он в состоянии завоевать сердце, особенно девичье, я уже не говорю о сердце девушки, которая тебя не любит. Впрочем твой героизм пока еще не занесен на страницы истории, нигде не пишут, что ты захватывал крепости. Возьмись за ум, Хюсамеддин! Как Мне говорила Себа-ханум, ты любишь Рену — возлюбленную Низами. Я попрошу Себу-ханум вмешаться в это дело. Эта девушка все может сделать. Она уговорит родителей Рены...

Хюсамеддин покачал головой.

— Нет, Гатиба, ваши советы мне не пригодятся. Вы предлагаете мне Рену не потому, что желаете мне счастья,— просто хотите оторвать поэта Низами от его возлюбленной и привязать к своему сердцу. Вы можете отвергнуть меня. Но я был и останусь благородным героем. Поэт любит девушку — и пусть любит. Не стану разрушать счастье молодых людей. Я не променяю свою страсть на любовь к другой. Что касается способностей Себы-ханум устраивать сердечные дела, мне это хорошо известно. В свое время она передавала мне письма от дочери Абульуллы Махтаб-ханум. Потом я узнал, что эти письма она писала сама. Когда я разоблачил Себу-ханум, она сама начала  объясняться мне в любви и даже порывалась вернуть мне все подарки, которые получила от меня за сводничество в истории с Махтаб-ханум. Однако я сказал ей, что люблю Гатибу. Тогда Себа-ханум начала подавать мне надежду в отношении вас. Я поверил ей так как меня подбадривало ваше расположение ко мне. Но, как только Себа-ханум начала служить у вас, она принялась расхваливать Рену и даже передала мне от этой девушки письмо. Однако теперь я не верю Себе-ханум и знаю, все это подстроено ею самой. Не кто иной как Себа-ханум явилась причиной несчастья Дильшад. Отправив ложное письмо Фахреддину, она ввела его в заблуждение. Затем Себа-ханум подстроила так, что Фахреддину пришлось написать письмо Дильшад. Пытаясь якобы соединить сердца этих двух молодых людей, она сама соединилась с хазретом эмиром, увеличив тем самым число его наложниц.

Глаза Гатибы засверкали гневом.

—- Молчи! Не смей говорить подобные вещи! Если моя мать услышит, она убьет тебя. Мой отец — зять халифа. Он не станет удостаивать чести таких рабынь, как Себа. Тебе следует отказаться от притязаний на мою руку. Только после этого ты удостоишься моей милости и благосклонности. Напрасно мечтаешь о моей любви. Ты никогда не удостоишься этого. Подобные стремления способны лишь разрушить наше знакомство и нашу дружбу. Не забывай, во мне течет арабская кровь. У арабок слово твердое. Я уже сказала тебе: нет! И еще раз повторяю: нет!

Хюсамеддин не смутился.

— А я говорю вам, что не боюсь ни вашего деда халифа, ни вашего отца эмира. Запомните, вы можете выйти замуж хоть за падишаха, — все равно я не допущу вашего счастья с другим. Не забывайте моих слов, Гатиба. Возможно, вы не будете моей, но вы не достанетесь и другому. Если ваше счастье не будет связано со мной — ваше несчастье будет предрешено моей рукой.

Гатиба зло усмехнулась.

— Пусть я никому не достанусь, но и тебе тоже. Что ж, испытаем наше будущее.

— Испытаем!

Хюсамеддин резко свернул коня в сторону.

Гатиба опустила шелковую занавеску.

Фахреддин, узнав, что Дильшад находится в одном из тахтреванов и едет встречать Мехсети-ханум, несказанно обрадовался. Молодые люди давно не виделись. Фахреддин мечтал увидеть любимую. Кроме того, он хотел поговорить с ней, чтобы выяснить некоторые обстоятельства в их отношениях за последние недели. Придержав коня, он отстал от Низами и направился к веренице нарядных тахтреванов.

Тахтреван Дильшад двигался в самом конце.

Вдруг голубая атласная занавеска одного из крайних тахтреванов поднялась, и маленькая ручка сделала Фахреддину знак приблизиться. Фахреддин тотчас по браслету на руке узнал, что это Дильшад, и подъехал к тахтревану.

Дильшад, глядя через окошко на Фахреддина, заплакала.

— Ах, Фахреддин, — сказала она, — что ты сделал со мной?

    — Возьми себя в руки, жизнь моя, — поспешно  перебил её Фахреддин. — Времени мало. Надо все выяснить. Знай, то письмо послал   действительно  я.

    — Какое письмо?

— Письмо, написанное в ответ на твое.

— Я не получала от тебя письма. И сама ничего не писала.

— Разве ты не передавала мне через Себу-ханум устного послания?

— Я ни слова не говорила Себе-ханум и ничего не передавала тебе через нее. Как ты мог поверить ей и отдать свое письмо? Она отнесла его эмиру. Меня долгое время держали под стражей. Эта бессовестная интриганка погубила меня. Когда-то ты отверг ее любовь, и теперь она мстит мне за это.

Сердце Фахреддина закипело гневом, кровь застучала в висках. Да, его провели, обманули! Он действовал, как наивный ребенок. Какой стыд!

Фахреддин стал неприятен самому себе.

— Прости меня, Дильшад, — сказал он. — Постарайся не думать о прошлом. Теперь все печали и разлука позади.

Дильшад вздохнула.

— Ах, Фахреддин, ты опять ошибаешься. Печали и разлука только теперь и начинаются по-настоящему. При первом удобном случае эмир отправит меня в Багдад к халифу. Ты сам это хорошо знаешь. Зачем напрасно обманывать меня и обманываться самому?

— Не верь, что удача будет сопутствовать эмиру. Я убежден, если сыновья Эльдегеза укрепятся у власти, эмир Инанч не останется правителем Гянджи. Стремясь укрепить свою власть на будущее, они назначают на высокие посты своих людей. Сельджукские царевичи, несмотря на падение их государства, начали создавать сбои правительства в Кермане, Ираке и даже Мосуле. Поэтому сыновья Эльдегеза вынуждены пока действовать осторожно. Но, ясно, они не оставят на высоких постах людей, которые властвуют в Азербайджане со времен сельджуков. В настоящий момент политические события в странах Востока вселяют в нас надежду на удачу и счастье. Халифу не завладеть тобой! Он сидит на прогнившем троне и не доживет до этого дня.

Дильшад не хотела верить обнадеживающим словам Фахреддина.

— Не наивно ли это, Фахреддин,— жить надехщэй на счастье, полагаясь на ход, событий? Подстерегающее меня несчастье близко. Если ты хочешь спасти меня, увези поскорей из дворца и спрячь куда-нибудь, иначе будет поздно.

— Уверяю тебя, тем, кто желает нашего несчастья, не придется торжествовать. Мы же будем счастливы! Я построю наше счастье на их могилах. Я не буду похищать тебя из дворца, как вор. Я освобожу тебя, как герой, и отвезу в твой родной Байлакан. Ты увидишь своих родителей, забудешь все печали.
Дильшад, я разрушу мерзкие стены эмирского дворца и освобожу сотни таких же несчастных, как ты. Я дам свободу не только тебе одной. Не быть мне Фахреддином, если я не превращу в руины стены этой тюрьмы — дворца, полного роскоши, гнета и горя, и не создам на его месте кладбища. Верь мне! Освободив тебя, я разорву также невидимые цепи, под тяжестью которых сгибаются сотни пленниц, облаченные в саван нарядов и драгоценных украшений. Но пока об этом никому ни слова! Хотя жители дворца — пленники, страдающие от гнета господ, тем не менее это опасный народ, ибо для того, чтобы жить более или менее спокойно, они вынуждены отнимать покой у других. Во дворце эмира счастье одних построено на несчастье других. Мерзкая вещь!

Все это было хорошо известно Дильшад.

— Верно, Фахреддин, дворец — гнездо интриг, там царят зависть, ненависть и ревность. Рабыни и наложницы эмира страдают от гнета его главной жены Сафийи-хатун. Живущим во дворце рабыням приходится выслушивать от нее такую грязную брань, какую ты не услышишь из уст самого безнравственного проходимца. Извини меня, Фахреддин, во дворце даже те, кого нельзя назвать в полном смысле слова продажными женщинами, ведут развратный образ жизни. Они вынуждены быть безнравственными, чтобы распалить страсть эмира и удостоиться его чести. Во дворце трудно не быть льстецом. Все помыкают несчастными рабынями, начиная от хадже Мюфида, кончая последним слугой. Они могут наговорить на бедных рабынь эмира все, что им вздумается. Во дворце трудно жить, если ты не сплетничаешь, не лжешь, не продаешь другого. Сафийя-хатун, приревновав меня к мужу, приставила ко мне шпионом своего личного евнуха хадже Зюрраса. Это отвратительный араб. Всякий раз, когда я вижу его, я едва не лишаюсь чувств от омерзения. Подумай сам, от какого гадкого человека зависит моя судьба! Если ты не пожалеешь меня и не изменишь моей жизни, мне останется одно — покончить с собой.

Фахреддин утешил Дильшад и простился с ней, потому что сзади приближался роскошный тахтреван, сопровождаемый четырьмя всадниками. В нем находилась Себа-хакум, а сопровождающие ее всадники были из личной конной охраны эмира, из чего всем становилось ясно, что между Себой-ханум и эмиром существуют весьма близкие отношения. Многие обитатели дворца, принимавшие участие в шествии, чувствовали: Себа-ханум замышляет    новую   интригу, — и сердца    их наполнялись страхом.

Окно нарядного тахтревана не было занавешено, и Фахреддин узнал Себу-ханум. Она сделала вид, будто не замечает его,— увидев, что Фахреддин разговаривает с Дильшад, она поняла, что ее проделки разоблачены.

Себа-ханум двигалась за тахтреваном Дильшад, чтобы следить, с кем она будет разговаривать. Увидев Фахреддина на коне, она в страхе замерла, так как чувствовала, что он не простит ей ее козней. Себа-ханум послала к нему одного из всадников с просьбой, чтобы он подъехал к ней. Но Фахреддин пренебрег приглашением.

Группа гянджинцев во главе с Низами встретила поэтессу Мехсёти-ханум и совопровождающих ее лиц у источника «Али-булагы». Первыми с коней спрыгнули Низами и Фахреддин. Тахтреван Мехсети-ханум был вмиг окружен многоголовой толпой. Здесь были поэты, литераторы, музыканты, любители поэзии и музыки. Друзья и ученики Мехсети-ханум засыпали букетами цветов ее тахтреван. Раздались звуки приветственной музыки.

Фахреддин и Низами, поддерживая старую поэтессу под руки, помогли ей сойти на землю. Мехсети-ханум обняла, расцеловала друзей.          

— В моей жизни не было дня более радостного, чем этот! — Голос ее дрожал от волнения, но она, взяв себя в руки, продолжала: — Я постоянно боролась со смертью и не пускала на порог своей лачуги Азраила77. Мне хотелось еще раз подышать воздухом родины, увидеть друзей, поговорить с ними и уже тогда умереть. Моя мечта сбылась. Теперь смерть не страшна мне.

Поэт Мюджирюддин с грустью смотрел на Мехсети-ханум. Когда поэтессу высылали из Гянджи, у нее была небольшая седина, а сейчас голова совсем побелела. Серебро волос, разбросанных на вороте черного шелкового платья, придавало ее лицу особую привлекательность и свежесть.

Именно поэтому Мюджирюддин писал потом в своих стихах:

В этом теле неюном бодрость еще сохранилась. В волосах непокорных гордость еще сохранилась.

Приблизилась группа, посланная встречать Мехсети-ханум от имени правительства Арана.

Хюсамеддин, спрыгнув с коня, подошел к тахтревану Гатибы. Слуги поднесли лесенку. Хюсамеддин открыл дверцу тахтревана и помог дочери эмира спуститься на землю. Окружающим показалось, будто из клетки, разукрашенной шелком, и дорогими коврами, выпорхнула пестрая райская птица.

Едва Гатиба ступила на землю, ее тотчас окружили десятки служанок и рабынь. Дочь эмира направилась к тому месту, где стояла Мехсети-ханум в окружении друзей. Когда до поэтессы осталось несколько тагов, свита Гатибы остановилась, и она подошла к Мехсети-ханум одна.

Дочь  эмира низко поклонилась,  затем  сделала шаг назад.

— Поздравляю вас с возвращением на свободную родную землю, — сказала она. — Я уполномочена передать вам искренний привет от своего отца и матери. Пользуясь случаем, я поздравляю также весь народ Арана с большим событием: его любимая поэтесса вернулась на родину! Этот день — исторический праздник всех любителей поэзии и музыки, и я горда тем, что тоже принимаю в нем участие. Мое сердце переполнено радостью.

Гатиба поцеловала руку Мехсети-хаиум. Поэтесса в свою очередь, поцеловала Гатибу в лоб.

Затем Гатиба, подойдя к Фахреддину и Низами, поздравила также их.

— Вы должны больше всех радоваться сегодняшнему празднику. И я всем сердцем радуюсь вместе с вами. Это праздник всех просвещенных людей Арана. В нашей стране может быть изобилие всего, но у нее никогда не будет столько достойных людей, сколько того требует жизнь. Поэтому мы все должны позаботиться о том, чтобы великая поэтесса жила еще много-много лет.

Низами и Фахреддин поблагодарили Гатибу, однако не придали большого значения тому, с какой искренностью и любовью она говорила о Мехсети-ханум.

Пора было двигаться к городу. Жители Гянджи и Шамкира высыпали на дорогу, стремясь увидеть Мехсети-ханум.

Поэтессе помогли подняться в тахтреван.

Хюсамеддин, возглавлявший правительственную группу встречающих, хотел направить тахтреван Мехсети-ханум по центральной улице Гянджи, но Мехсети-ханум воспротивилась:

— Прошу вас, проводите меня к кварталу, где я родилась, выросла и прожила свою сознательную жизнь. Проводите меня туда, где живут люди искусства. Иными словами, отвезите меня в квартал. Харабат. Только там мне будет радостно жить.

Низами что-то тихо сказал на ухо Мехсети-ханум, и сейчас же ее лицо омрачилось печалью, на глазах заблестели слезы. Она шепотом повторила слова, сказанные Ильясом:

—- Квартала Харабат не существует. Мюриды по приказу хатиба и эмира Инанча сравняли квартал Харабат с землей...

Мехсети-ханум не хотела жить в доме, подготовленном для нее людьми эмира. Низами и Фахреддин также были против этого. Они рассматривали действия правительства как временную игру. Заранее было решено, что Мехсети-ханум поселится в доме Низами. Все было готово к этому. Фахреддин прислал из дома своих родителей, служанок и рабынь, которым поручили прислуживать поэтессе.

Толпа, сопровождающая Мехсети-ханум, остановилась перед домом Низами. Фахреддин и Ильяс, взяв поэтессу под руки, помогли ей выйти из тахтревана. Затем помогли сойти на землю дочери эмира.

—    Я надеюсь, это    не последняя    наша встреча, — сказала Гатиба,  прощаясь. — Надеюсь,   мы будем  часто  удостаиваться  посещений большого мастера рубай!

Мехсети-ханум простилась с народом и вошла во двор дома Низами. Ее встретили служанки и рабыни. Низами облегченно вздохнул.

—    Какая большая радость, — тихо сказал он. — Мы удостоились счастья служить великой поэтессе и любить ее до конца жизни как родную  мать.

Мать Фахреддина и женщины, живущие по соседству с Низами, окружив Мехсети-ханум, повели ее в дом.



ВЫСОЧАЙШИЙ ФИРМАН


Война между Бахрам-шахом и атабеком Мухаммедом окончилась. По соглашению, заключенному возле города Кирмана, большая часть Кирманского государства отошла к атабекам. Салтанат Тогрула еще больше упрочился.

Войска, находившиеся на персидских землях, вернулись в столицу и были оттуда посланы в различные части страны для устранения беспорядков и самоуправства.

В Северный Азербайджан вступило большое войско, сформированное из арабов, персов и иракцев. В город Гянджу, столицу Арана, были посланы крупные силы, состоящие из личных отрядов атабека Мухаммеда.

Прибытие войска, его действия, провозглашение новых законов атабека Мухаммеда, посылка в деревни, отказавшихся платить подати, чиновников казны в сопровождении вооруженных отрядов — все это красноречиво говорило о том, какие события произойдут в будущем.

Цель заявлений эмира Инанча относительно независимости Азербайджана была и без того многим хорошо известна. Ими хотели на время ослепить народ, дабы выиграть момент. Патриоты Арана добыли документы, подтверждающие, что агитация, направленная против ширваншаха Абульмузаффера, была делом обоюдного сговора ширваншаха с эмиром Инанчем.

Помимо войск, прибывших в Аран, в распоряжение ширваншаха были предоставлены большие воинские отряды, состоящие исключительно из персов.

Суть этих действий атабека Мухаммеда была ясна: в случае, если бы Северный Азербайджан не принял новых законов атабека Мухаммеда, расположенные в Ширванском государстве войска совместно с военными силами самого ширваншаха ударили бы с тыла по Северному Азербайджану. Ходили слухи, будто между атабеком Мухаммедом и ширваншахом Абульму-заффером заключено военное соглашение.

И вот слухи, уже давно повергавшие в смятение и тревогу жителей Арана, начали воплощаться в действительность.

Солнце только поднялось над крышами Гянджи и горожане едва начали просыпаться, как улицы города огласились множеством криков:

—     Эй, собирайтесь в мечеть Сельджука!.. — призывали глашатаи эмира.— Эй!..   В мечети   будет   зачитываться   фирман халифа!

Была пятница. Площадь Мелик-шаха заполнилась народом. Крестьяне, идущие на базар из деревень Дехи, Пюсаран, Хюр-санак, Исфаган, Юрт, Руд, Аксиван и Ям, тоже пришли на площадь Мелик-шаха, желая узнать, что сообщит халиф  в своем фирмане.

Неискушенные люди, которые прежде, когда в Аран вступило войско атабека, успокаивали себя: «Оно прибыло защитить нашу независимость!», — на этот раз твердили: «Халиф прислал фирман, утверждающий нашу независимость!»

В большой мечети, купол которой подпирался сорока колоннами, яблоку негде было упасть. Даже в той ее части, где обычно находились женщины, тоже нельзя было повернуться. И тем, кто знал истинное положение вещей, и тем, кто предавался иллюзиям, не терпелось послушать фирман халифа. Знать и интеллигенция Гянджи также были здесь.

Фахреддин и Низами сидели впереди всех в той части мечети, где всегда собиралась интеллигенция. Они, как и все, с нетерпением ждали появление эмира, хатиба и кази78 Гянджи.

—     Если от нас потребуют присягнуть на верность отечеству, что мы ответим? — шепотом спросил  Фахреддин.

— Посмотрим,  о  чем   говорится  в   фирмане, — после  этого  станет ясным и наш ответ, — сказал Низами.

В мечеть вошли эмир Инанч, хатиб Гянджи, кази и старый визирь эмира Тохтамыш.

Правитель Гянджи и Тохтамыш заняли свои места в той части мечети, где обычно сидели правительственные лица, а хатиб, протиснувшись в толпе, взобрался на минбер.

Хатиб прочел короткую молитву, которая начиналась с прославления халифа Мусташидбиллаха, султана Тогрула и его атабека Джахана-Нехлевана Мухаммеда и прославлением этих же лиц заканчивалась.

Когда хатиб умолк, к минберу приблизился Хюсамеддин с круглым серебряным подносом, покрытым зеленым атласом. Хатиб, протянув руку, сдернул с подноса покрывало и воскликнул:

— Хвала  Аллаху  милостивому и   милосердному  и святому пророку Мухаммеду!

Мечеть огласилась молитвой, превозносящей пророка Мухаммеда. Стоящие на площади присоединили свои голоса к этой молитве.

Хатиб, поднявшись во весь рост на минбере, приказал правоверным опуститься на землю, затем начал читать по-арабски фирман.

Старый визирь эмира Тохтамыш кратко переводил его слова на азербайджанский язык:

— По воле всевышнего и всемилостивейшего Аллаха и мудрейшего из мудрых пророка Мухаммеда судьба исламских народов и исламских государств вручена халифам. А посему мы возложили на полномочных султанов защиту ислама, распространение по всему миру законов   святейшего корана,  а  также заботу о благосостоянии и процветании исламских государств. Защиту мирового салтаната я решил поручить преемнику Мелик-шаха султану  Тогрулу и его атабеку Джахану-Пехлевану Мухаммеду. Всем народам Азербайджана, Персии и Ирака вменяется   принести непосредственно присягу на верноподданство заслужившим доверие повелителя правоверных султану Тогрулу и   достойному  отпрыску  Эльдегеза — Джахану-Пехлевану  Мухаммеду. Столицей   салтаната   Тогрула,   как   и прежде, будет город Хамадан.  Правительство Азербайджана  возглавит брат атабека Мухаммеда — Кызыл-Арслан, столица его — город Тебриз. Ширваншах Абульмузаффер  утверждается хаганом Ширванского государства.    Правителем    Арана    назначается эмир Инанч, который будет подчиняться атабеку Мухаммеду.

Окончив читать фирман,  хатиб передал   его Тохтамышу,  а тот, подняв фирман вверх, сказал собравшимся в мечети:

— Фирман   подписан  лично повелителем  правоверных,  нашим светлейшим халифом Мустаршидбиллахом и подтвержден печатью халифата.

Тохтамыш положил  фирман на серебряный поднос, покрыл его опять зеленым атласом и передал эмиру.

Правитель Гянджи поднялся. Принимавшие фирман должны были по одному подходить и, целуя фирман, говорить о своем согласии с ним. Первыми приложились к фирману хатиб Гянджи и важные, сановные лица из диванханы79 эмира.

Собравшийся  в мечети народ не спускал  глаз с Низами и Фахреддина. Никто не двигался с места, не целовал фирмана, не говорил: «Принимаю!»

Тохгамыш, почувствовав сложность момента, обратился к знати:

— Народ ждет, когда его авторитеты принесут присягу на верноподданство представителям халифа. Пусть хазреты изволят подойти и принести присягу.

В мечети воцарилось молчание.

—    Что ты  предлагаешь? — шепотом спросил  Фахреддин   у Низами.

Низами обратился к Тохтамышу:

— Мы не арабы, — сказал он, — но знаем этот язык не хуже арабов. Мы вынуждены знать арабский язык. Содержание фирмана, присланного светлейшим халифом, не позволяет вам принимать здесь от народа присягу на верноподданство султану Тогрулу и атабеку Мухаммеду.

Слова Низами оказали на присутствующих магическое действие. Сотни людей, обратившись в слух, боялись пропустить одно его слово.

Тохтамыш изумленно пожал плечами.

— Меня поражают высказывания молодого поэта. Я не понял смысла его слов, которые, очевидно, были брошены для того, чтобы посеять сомнение в сердцах людей. Во-первых, в фирмане очень ясно говорится о необходимости принести присягу на верноподданство. Во-вторых, не подобает молодому человеку, недавно вступившему в жизнь, спорить с почтенными людьми в присутствии белобородых стариков и хазретов, старших его по возрасту и более богатых.

Тохтамыш надеялся в душе, что присутствующие встретят его слова возгласами: «Верно! Верно! Визирь правильно говорит!». Однако в мечети по-прежнему царила гробовая тишина.

Фахреддин поднялся с места.

—    Я не хочу оскорбить своими словами ни почтенную знать, ни людей, которые старше нас. Но истина требует признать, что Азербайджан обязан высокой культурой, а также знаменитым на всем Востоке искусством поэзии и музыки не старикам, о которых сейчас упомянул почтеннейший визирь, а молодежи. Если хазрет эмир посмотрит вокруг себя, он увидит молодого Низами, молодого Мюрджирюддина, молодого Нззюддина и других талантливых молодых людей. Нельзя отказать в уважении и почитании тем, кто  старше нас, однако следует отметить, что та общественная жизнь, которая является продуктом их мыслей и дел, устарела и заплесневела. Молодыми руками создается новая общественная жизнь, новые общественные отношения. Естественно, молодые родились после стариков, поэтому и взгляды их на жизнь и явления также молоды. Мне кажется, наши старые деды и отцы, завещавшие свои дела нам, молодому поколению, подтвердят это»

В мечети раздались выкрики:

— Да здравствует Фахреддин! — Да здравствуют идеи молодых! Эмир зашептал что-то на ухо визирю, после чего тот мягко сказал:

— Мы не станем отрицать того, что Азербайджан обязан современной культурой молодому поколению. Но, с другой стороны, разве это не бескультурье, когда молодые люди, искажая фирман халифа, вводят народ в заблуждение?!

Низами встал.

Я никогда не искажал истины, — сказал он, обращаясь к народу.— Напротив, я всегда непримиримо боролся с теми, кто ее искажает. Прошу достопочтенного визиря не считать мои слова оскорбительными для себя. Если он готов выполнить это условие, я смело скажу: он первый, кто искажает фирман халифа. Что говорит халиф в своем фирмане? Слушайте внимательно, сейчас я вам объясню. Халиф в своем фирмане ясно говорит: «Всем народам Азербайджана, Персии и Ирака вменяется принести непосредственно присягу на верноподданство заслужившим доверие повелителя правоверных султану Тогрулу и достойному отпрыску, Эльдегеза — Джахану-Пехлевану Мухаммеду!.. Что означает слово «непосредственно»? Это значит, присягу следует принести не через посредничество других, а им лично. — С этими словами Низами обернулся к хатибу: — Надеюсь, достопочтенный хатиб не станет отрицать столь очевидной истины?

Хатиб оказался  в  затруднительном   положении,  но не признать справедливость слов Низами было немыслимо,

— Молодой поэт говорит правду, — сказал он, обращаясь к присутствующим.

Народ начал расходиться.

Низами, Фахреддин и их товарищи, простившись с эмиром, вышли из мечети...

В комнате, кроме Низами, никого не было, и Фахреддин решил открыто высказать свои мысли по поводу восстания.

— Откровенно говоря, некоторые твои поступки вызывают во мне сомнение. Да, да, я сомневаюсь... Есть у меня на это право или нет? — спросил он друга.

— Сначала объясни, что именно вызывает в тебе, сомнение, а после этого спрашивай, имеешь ли ты право сомневаться или нет.

— Всякий раз, когда я начинаю говорить о восстании, ты призываешь меня к терпению и спокойствию. Но ведь всякому терпению и спокойствию рано или поздно наступает конец.

Низами гневно посмотрел на Фахреддина. Тот, подумав, что впервые видит подобный взгляд, тотчас сообразил, что ошибается, и желая исправить оплошность, добавил:

— Ильяс, не думай, что я хочу обвинить тебя в бездеятельности, подчеркнуть, будто ты не сторонник восстания и свободы. — Я понимаю тебя. Тебе тоже хорошо известен образ моих мыслей. Я не только всегда призывал тебя к терпению и благоразумию, но и давал другие советы, из которых ты не выполнил ни одного. Я, в свою очередь, не могу присоединиться ни к одной из твоих мыслей о восстании. Фахреддин пожал плечами.

—  О каких советах ты говоришь? Не могу припомнить.
    — Я говорил и тебе и другим, когда разговор заходил о восстании, — надо подготовить к нему народ. Если бы в восстании участвовали только ты, я да еще несколько наших товарищей, можно было бы прямо сегодня взять в руки мечи и начать восстание. Но,  ясно, подобное восстание закончится бесславно, и каждый  справедливо скажет потом:  «Их   необдуманные,  глупые поступки привели к тому, что они погибли сами и других бросили в объятия смерти». Я не желаю этого. Я хочу, чтобы и через тысячу лет люди, читая историю восстания в Гяндже, сказали: «Выступление было организовано умно  и предусмотрительно. В нем приняли участие не только жители городов, но и крестьяне». Вот чего ты не можешь никак уразуметь. Мы должны подготовиться ко всему. В настоящий момент крестьян Арана угоняют на принудительные работы, и они покорно, безропотно идут, потупив головы. Крестьяне считают, что таков закон жизни. Никто не хочет объяснить им, никто не говорит им, что подобный массовый труд нужен лишь на общественных земляных работах и стройках. Народ должен трудиться только для народа, то есть для себя. Например, нет ничего плохого в том, если крестьяне всей деревней выйдут на общественные работы — сооружать    мост,   делать дорогу,   восстанавливать    размытые ливнем  каналы. Но, когда тысячи азербайджанцев плетьми и палками сгоняются строить для атабеков имения, деревни, базары,— это называется беззаконием, гнетом, бесчеловечностью. Об этом надо непременно говорить    народу.    Прежде следует пробудить в сознании крестьян вольнолюбивые мысли, а затем сплотить их в организацию. Ты должен хорошо понимать меня, Фахреддин. Я ценю твою смелость, твой героизм и поэтому не хочу, чтобы ты погиб в результате какой-нибудь глупой оплошности или в пути к никчемной цели. Можно сказать очень кратко: народ   должен   знать,   почему   он восстает,   почему идет на смерть. Об этом же настойчиво свидетельствует опыт восстания, вспыхнувшего два года назад. Когда в то время крестьян спрашивали:  «Почему   вы бунтуете?», — они отвечали:  «Люди бунтуют, вот и мы тоже». Восстание должно иметь определенную цель. Восстание без цели — это сплошные случайности. Необходимо ко всему учитывать особенности мышления простого народа. Когда к власти приходит новое правительство, ненависть к властям в его душе может временно погаснуть, — таков уж нрав людей, в них пробуждается любопытство ко всему новому. Народ ждет  от нового правительства исполнения своих сокровенных желаний, надеется на новую жизнь. Правительство же в этот момент заигрывает с народом и лезет вон из кожи, чтобы смягчить его гнев. Сейчас мы не в состоянии распалить народную    ненависть    к правительству    атабеков.    Ненависть аранцев была направлена только против старой династии.   К, власти пришло    новое    правительство — и    число недовольных сразу уменьшится. Беспорядки    в Азербайджане    создавались сторонниками халифа, который   стремился подорвать влияние сельджукских правителей.    Поднимая    народ против династии сельджуков, сторонники халифа добивались ее падения. Теперь, достигнув своей цели, они стараются покончить с беспорядками. Вторая причина беспорядков — это враждебная деятельность в Азербайджане хорезмшахов и персов. Атабек Мухаммед победил Бахрам-шаха, к границам Хорезмского государства посланы войска. Таким образом, скоро будет положен конец враждебной  деятельности иноземцев в Азербайджане.  Я  не сторонник мелких вылазок и неорганизованных выступлений. Они настораживают правительство, заставляют его готовиться к подавлению возможного большого восстания. Кроме того, бесконечные мелкие бунты наносят ущерб нашей культуре, приводят в упадок деревни и города. Разрушать национальную культуру, замедлять ее развитие — равносильно для нас большому поражению. Правительство, которое служит  этой культуре  и ведет борьбу против ее врагов, — наше правительство. А всякое другое правительство— наш враг!

Фахреддин упрямо покачал головой.

— Я опять ничего не понял. Ты так и не сказал определенно, стоит или нет поднимать восстание. Ты говоришь: «Правительство, которое служит этой культуре и ведет борьбу против ее врагов, наше правительство». Не знаю, что ты хочешь этим сказать?

— В моих словах нет ничего таинственного   и непонятного. Прежде чем готовить оружие для восстания,  надо подготовить сознание народа. Что касается проблемы правительства, тут все ясно. Стремясь ликвидировать в Азербайджане арабско-персидское влияние, новая династия должна действовать с нами заодно. Персы и арабы прежде всего стараются лишить нас родного языка. Им отлично известно, что народ, лишенный родного языка, не   может   иметь   и своей   национальной  культуры.   Новая династия в своих действиях не должна опираться на шпионов, лицемеров и изменников родины — наследие старой династии. Правительству атабека Мухаммеда следует опираться только на волю народа. Если этого не будет, если новая династия начнет проводить политику старой династии, тогда я выступлю против нее. Если новая лииастия не избавит Аран от эмира Инанча, я приложу все силы для того, чтобы поднять народ на восстание против него.

Фахреддин обнял и крепко поцеловал друга.

— Я с самого утра жду от тебя эти слова.

И он начал излагать свой план восстания против эмира Инанча.

Однако Фахреддину не удалось договорить до конца, — в дверь постучали, и в комнату вошел сипахсалар Хюсамеддин в сопровождении четырех вооруженных нукеров80.

—    Салам алейкюм, — сказал он, кланяясь. — Если поэт не возражает, я хотел бы   поговорить с ним.   Впрочем,  я сначала должен извиниться за то, что потревожил поэта.

Хюсамеддин бросил взгляд на Фахреддина. Ясно было, он разговаривает с Низами вежливо лишь потому, что рядом находится его друг.

Фахреддин невозмутимо смотрел на нежданного гостя.

—    Прошу садиться, — обратился Низами к Хюсамеддину. — Добро пожаловать в мой бедный дом. Вы принесли нам радость.

Хюсамеддин сел.

— Ждите меня во дворе! — приказал он нукерам, Хюсамеддин с любопытством осматривал дом поэта, его бедное убранство.

Все богатство поэта, покорившего сердце дочери правителя Гянджи, заключалось в нескольких стареньких паласах, постельных принадлежностях, книгах и посуде для еды. Стены были обмазаны саманной глиной. В одной комнате жила поэтесса Мехсети-ханум, во второй — сам поэт.

Оглядев внимательно комнату, Хюсамеддин обернулся к Назами.

— Я получил ваше письмо.

Поэт удивился.                         

— Я не посылал вам писем. Вы — полководец, я — бедный поэт. О какой переписке между нами может идти речь?

Хюсамеддин полез за пазуху и достал письмо.

— Возьмите и прочтите. Разве не вы написали это?

Низами развернул письмо и прочел:

«Уважаемый Хюсамеддин!

Мне известно, что Вы прославились в Аране доблестью и мужеством. Но в сердечных делах ни мужество, ни слава не способны помочь делу. Советую Вам оставить в покое дочь эмира Инанча Гатибу. Героям и знатным людям не подобает вмешиваться в судьбу других. Верно, я бедный поэт, но способен дать Отпор тем, кто встанет на моем пути».

Прочитав письмо, Низами рассмеялся.

— Не понимаю, что нужно от меня этой бессовестной рабыне поэта Абульуллы? — сказал он, обращаясь к Фахреддину, затем обернулся   к гостю — Уважаемый   Хюсамеддии,   прошу  у вас прощение за  то,  что  Себа-ханум, воспользовавшись моим именем, потревожила вас. Согласитесь, если бы это письмо было написано мною, я не просил бы у вас прощения, ибо я не боюсь вас. Эта бессовестная девица отправила   клеветническое письмо от имени Гатибы-ханум моей будущей подруге жизни. Теперь несколько слов о наших отношениях с Гатибой. Вы умный человек и знаете жизнь. Подумайте сами, может ли поэт, чье богатство состоит из этого саманного дома и вещей, которые у вас на виду, мечтать о женитьбе на такой богатой девушке, как Гатиба? Зачем она мне? Неужели    вы    считаете меня столь бесчестным и низким? Жениться на Гатибе-ханум и питаться подаянием со стола змира Инанча?! Вам известно, эта девушка безумно влюблена. Вы знаете, что я бегу от нее. Знаете, что она не дает мне покоя. Стоит   Гатибе-ханум   встретить меня где-нибудь — в роще,   в саду, на улице, на площади,  она тотчас приглашает меня к себе во дворец. Что мне делать?  Я поэт и понимаю, что рушить надежды молодой девушки — это большой грех. Я боюсь козней людей, подобных Себе-ханум, — они ищут такие ситуации, превращают их в коммерческое дело и зарабатывают на этом деньги. Неужели вы, Хюсамеддин, еще плохо знаете Себу-ханум? Разве вы не слышали, как она обещала дочь Абульуллы в жены сразу восьмерым мужчинам и со всех брала подарки и плату за труды?

     — Это я знаю, — ответил Хюсамеддин. — Итак, вы не будете мешать моей любви?

     — Поверьте, Гатиба-ханум красива, умна, образованна,  из очень известной семьи, но все это не для меня. Даю вам слово поэта, я не люблю ее. Я лишь два раза пожал ей руку, того требовала от меня вежливость. Кто знает, возможно, случится так, что я буду вынужден еще раз пожать ей руку, но не принимайте это за проявление сердечных чувств. Фахреддин — мой друг детства. Он знает меня хорошо, как себя. Ему известно, что привязанность   Гатибы-ханум  мне не по сердцу, да и мой разум против этого.

Хюсамеддин с жаром пожал руку Низами.

— Я нахожусь в доме честного человека  и буду говорить честно. Ваше благородство велико и мне хочется служить ему. Поскорей женитесь на своей возлюбленной  Рене, потому что Гатиба, желая разлучить вас, внесла ее в список девушек, которые будут отправлены в Багдад халифу. Думаю, после того, как  вы приведете ее в свой дом, эмир постыдится отнимать у мужа жену и отсылать ее в Багдад. — Он обернулся к Фахреддину: — Я уважаю тебя, молодой герой. Берегись эмира. Дильшад предназначена другому. Прошу вас, пусть этот разговор останется между нами.

Хюсамеддин простился с Низами и Фахреддином и вышел из комнаты.



ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ПОЭТА


Смеркалось. Тепло солнечного дня постепенно отступало, теснимое порывами вечернего ветра. Время прогулок прошло. Гуляюших на берегу Гянджачая становилось все меньше и меньше.

Низами поднялся и берегом реки направился к городу. Выйдя из ивовой рощи у мельницы Мусы, он шел к площади Санджара.

Вдруг кто-то сзади окликнул его:

— Уважаемый поэт, остановитесь на минутку!

Обернувшись, Ильяс увидел, что к нему приближается старый садовник Гатибы-ханум—Салим. Голова старца тряслась.

—    Извините, что я потревожил вас.
Низами засмеялся.                                                                  

— Вы, старый человек, должны знать: тревожить рабов Аллаха — грех.                            

Салим низко поклонился.

     — Есть люди, вынуждающие меня к этому греху, который, смею утверждать, очень близок к делу богоугодному. Вы догадываетесь, о ком я говорю? Уважаемая ханум сидит там и желает вас видеть.

     — Где?

— На обычном месте.

— Что значит — на обычном месте?

—    Она ждет вас на поваленном стволе ивы, на котором вы всегда сидите и пишите стихи.

— Откуда ваша ханум узнала, что я в роще?

—    Ханум каждый день следит за вами, садится после вашего ухода на ваше место и думает о вас. Вчера ханум тоже приходила в рощу и слышала, как вы с товарищами читали стихи. Она была также свидетелем ваших встреч с Реной. Поэтому хочу вас предостеречь:  Гатиба-ханум очень сердита, будьте с ней  осторожны и постарайтесь успокоить ее, иначе она может погубить вашу Рену. Погасите ее гнев.

Поэт шел, внимая словам садовника и думая, как ему избавиться от назойливой любви дочери эмира. Более всего Низами беспокоило то, что против Рены замышляется недоброе.

Когда до поваленного ствола ивы осталось шагов пятьдесят, старый садовник остановился.

Низами пошел дальше. Девушка, увидев поэта, затрепетала. Он впервые видел ее в таком состоянии. Она поднялась, сделала несколько шагов навстречу, потом остановилась, будучи не в состоянии двигаться и все еще продолжая дрожать.

Гатиба не решалась сказать Низами даже обычные слеша приветствия, — она была уверена в безнадежности своей любви, знала, что неразделенная любовь подобна хилому ребенку, обреченному на смерть,

Да, она не смела лаже поздороваться, не смела вымолвить слово, так как боялась услышать от Низами страшный ответ: «Нет, не люблю».

И все-таки в сердце Гатибы еще теплилась надежда. Она уповала на свою редкую красоту. Ей не верилось, что такой тонкий поэт останется равнодушным к ее исключительным прелестям. Она думала в душе: «Нет, нет, эта редкая красота—результат смешения арабской, греческой и тюркской крови — способна взять в плен сердце молодого поэта. Эти глаза, от которых весь мир может сойти с ума, в силах заставить биться страстью сердце молодого поэта. В этих девичьих грудях, подрагивающих как гранаты на осеннем ветру, в этих губах, соперничающих по нежности с лепестками роз, в этих волшебных черных глазах столько поэзии!.. Поэт не должен пройти мимо этого источника вдохновения».

Гатиба сбросила с головы покрывало и, неповторимо прекрасная, облаченная в шелка, увешанная бриллиантами и жемчугами, сделала навстречу поэту еще несколько шагов.

Низами, глядя на Гатибу, чувствовал, что к нему приближается страшная опасность. Он с ужасом подумал, удастся ли ему совладать со своим сердцем?

Но колебание это длилось мгновение. Перед глазами его встала Рена. Он смотрел на Гатибу, но видел уже только свою возлюбленную.

Низами чувствовал, что его откровенный разговор с Хюсамеддином стал известен дочери эмира. Об этом красноречиво свидетельствовал взгляд и весь облик девушки. Было ясно, Гатиба пришла сегодня в рощу с тем, чтобы получить от Низами окончательный ответ. Поэт видел, что попал в затруднительное положение.

Наконец Гатиба подняла на него свои большие черные глаза.

— Добрый вечер, — сказала она робко и тихо, протягивая Низами руку.

Он взял девичью руку в свою и почувствовал, как она легонько дрожит, словно тонкая ветка на ветру.

— Добрый вечер, уважаемая девушка, — ответил он смущенно. — Желаю, чтобы эта рука всегда была счастлива.

Гатиба не отнимала своей руки у него, может, думала тем самым воспламенить сердце поэта. Она готовила ответ на его слова: «Желаю, чтобы эта рука всегда была счастлива».

Но как нелегко начинать разговор. Гатиба понимала: стоящий перед ней поэт непоколебим, как крепость. Крылья ее желаний ломались о твердый гранит. Ей хотелось взлететь ввысь к счастью, но она по-прежнему видела себя внизу, на земле, перед непреклонным, верным своей любви юношей. Ах, как ей хотелось овладеть этой неприступной крепостью! Гатиба чувствовала, что она бессильна сделать это. Ей уже приходилось не раз убеждаться в неуязвимости и непреклоцноеги Низами,— он был неподвластен ее женским чарам Тем не менее она решила бросить в бой свои последние силы. Дочь эмира была красива и пользовалась своей красотой как оружием.

Рука Гатибы по-прежнему оставалась в руке Низами, она не вырывала ее. Лицо девушки выражало и нежность, и печаль, и кокетство, и стыд, и ревность. Вот она зарделась, на ее глазах сверкнули слезы.

Это была тонкая игра.

Наконец, совладав с собой, Гатиба заговорила:

— Прошу тебя, поэт, скажи мне что-нибудь. Можешь ли ты решительным словом сделать владелицу этой руки счастливой?

Задав этот вопрос, Гатиба еще больше зарделась, смущенно потупила голову и уставилась на свои расшитые золотом башмачки. Вечерняя прохлада уже давала себя знать, но лоб и щеки девушки были влажны от пота. Обрамляющие лицо черные волосы походили на смоченные дождем ветки сирени.

Поэт не знал, как быть. В голове роились мысли: «Что может быть труднее на свете, чем сказать «нет, не люблю!» девушке, которая умирает от страсти к тебе? Сказать «не люблю!» безумно влюбленной девушке — все равно что напоить ее ядом. Разве грубый отказ не нанесет девичьему сердцу страшной раны? Для девушек, гордых, как Гатиба, и уверенных в своей красоте, эти слова — чудовищное оскорбление. Может ли поэт, знающий лучше всякого лекаря и философа, что такое девичье сердце — этот тайник самых тонких человеческих чувств,— грубо отвергнуть девушку, которая объясняется ему в любви?»

Низами мучительно думал, подбирая ответ, который бы успокоил Гатибу. Он искал иных слов, чем «нет» или «да».

Гатиба тоже размышляла, строила догадки, что ей ответит Низами. На миг она представила себя подругой — источником вдохновения поэта, — которая поможет ему создать великие произведения; отдавшись мечтам, она видела, как они вдвоем живут счастливой жизнью. Но надежда сейчас же сменилась отчаянием, сердце сжалось тоской.

Молодые люди смотрели друг на друга, он — в смятении подыскивая ответ, она — с нетерпением ожидая, что он ответит.

Молчание становилось тягостным.

Низами боялся, что Гатиба повторит свой вопрос.

— Уважаемая девушка не должна забывать, что создание семьи — важное событие в жизни людей, и оно не должно быть результатом случайности. Надо быть осторожным и предусмотрительным. Общность характеров — первое условие для соединения двух судеб. Хочу сказать также прекрасной Гатибе-ханум, что девушки и молодые люди, влюбляясь, не должны отдавать свое сердце во власть зрения. Любовь проникает в сердце через глаза, которые порой способны обмануть сердце. Мы обязаны быть осторожными и различать впечатления сердца, зрения и ума. Лишь преодолев власть поверхностных, впечатлений, человек  может найти истину    Мы   должны следить за тем, чтобы наши сердца, глаза и ум пребывали в гармоническом согласии. Часто глаза и сердце молодого человека, вступая в союз, перестают подчиняться разуму. Порой молодые люди начинают строить свое счастье на несчастьи других. Этих людей   я назвал   бы   тяжелобольными.   Их недуг — сердечная страсть. Заботясь о том, чтобы у них во рту было сладко, они хотят напоить ядом других. У меня просьба к прекрасной Гатибе-ханум: не будем спешить, будем разумными, еще раз увидимся, еще поговорим. Не считайте, что жизнь такова, какой ее видят ваши глаза, — беспрепятственная равнина. Напротив, она вся в подъемах и спусках. Жизнь — это запутанные дороги, непроходимые тропинки, страшные ущелья, пропасти, ямы и овраги. Мы должны внимательно, осторожно и всесторонне изучить человека, с которым собираемся пройти по этим опасным путям. Плохой спутник бросит вас одну у пропасти или на дне ущелья и сбежит. Мы знаем немало подобных примеров. Кроме того, Люди не грибы, которые растут в лесу из земли. Нас создали наши отцы и матери, — не буду сейчас говорить об аллахе, Прежде всего мы обязаны обратиться к родителям и спросить их совета.

Гатиба с мольбой во взоре смотрела на Ильяса.

—- Поверь мне, поэт, — скатала она, — ни отец, ни мать не станут мешать моему счастью. Ты сам знаешь, им все известно.

Низами хорошо понимал: если он даже ответит согласием на любовь Гатибы, все равно их браку не бывать; эмир Инанч любыми обманными средствами старался перетянуть на свою сторону лиц, пользующихся влиянием у народа, и с их помощью обрести былое величие. Правитель Гянджи поощрял увлечение дочери молодым поэтом и в то же время обещал ее Хюсамеддину. Он собирался отправить Дилъшад в Багдад халифу и в то же время водил за нос Фахреддина, не препятствуя его встречам с возлюбленной.

Гатиба плохо разбиралась в лицемерной политике своего отца, потому и уверяла Низами в том, что ее родители не будут чинить им препятствий.

Гатиба волновалась, голос ее срывался.

— Сегодня я решила получить окончательный ответ от поэта, — сказала она.

Низами задумался.

— О чем ты размышляешь? — спросила Гатиба.

— Я думаю, порядочно ли губить одно сердце, желая сделать счастливым другое? Если бы  природа создала человеческое сердце так, чтобы оно могло разорваться на две части, я бы не страдал.

Гатиба смекнула, что хочет сказать поэт.

— Какая девушка  согласится делить сердце молодого  человека с другой?! — возразила она.

— Пойми, нехорошо, когда некоторые красивые девушки требуют у молодых людей сердце, не имея,на него права! Что поделаешь?! Сердце — не яблоко, которое можно отобрать у одного и отдать другому.

—- Скажи правду, ты не хочешь отдать мне свое сердце?  

— Порой, чтобы сказать одному правду, другому приходится говорить ложь. Но моя совесть не позволяет мне поступать так. Такова правда.

     — Я полюбила тебя не только как красивого, приятного молодого человека, но и как талантливого поэта.

    — По-моему, вы переоцениваете заслуги бедного поэта. Я не достоин такого почитания. Скажите сами, могу ли я обмануть девушку, которая питает ко мне подобное уважение и любовь?

Гатиба сжала руку Низами.

— Я хочу быть источником твоего вдохновения, — прошептала она. — Я мечтаю вдохновлять тебя на чудесные стихи. Я хочу, чтобы редчайшие жемчужины, добытые со дна безбрежного моря твоего таланта, украшали не крестьянскую девушку, а меня, дочь правителя Гянджи. Иначе говоря, я мечтаю разделить с тобой славу, которую ты завоюешь на Востоке. Я не хочу, чтобы написанные тобой книги гнили в комнате, стены которой обмазаны саманной глиной, Я мечтаю вырвать тебя из лачуги, из бедняцких стен и сделать хозяином высоких дворцов, особняков, имений, хочу, чтобы ты жил в пышности и богатстве. Я хочу, чтобы ты прославил знаменитую на Востоке красавицу Гатибу. Ты станешь личным поэтом моего деда святейшего халифа Мустаршидбиллаха, покоришь Багдад и удостоишься чести, какой были удостоены знаменитые поэты Абу Навас и Абулятахийя. После этого твои стихи будут слушать не глухие, безмолвные леса, а роскошные дворцы халифов-аббасидов.

Гатиба говорила о богатстве, доворцах, имениях. Низами рассеянно слушал, гневаясь и посмеиваясь в душе. Гатиба считает его бедняком, говорит о бедности его дома, а Рену презрительно называет крестьянкой. Разве это не оскорбление?

Он прочел Гатибе такие стихи.


Неимущий, но счастливый, неспроста слыву поэтом,

Пусть иной владеет миром, я свободен в мире этом.

Только истине привержен, строки мечу высшей пробой,

Не боюсь крушенья мира, ибо сам я — мир особый.

Если люди, погибая, обратятся к жизни тленной,

Если мир, крушась и рушась, припадет с мольбой к вселенной,

Я мольбою не    унижусь, пусть слепая смерть грозится,

Пусть идет беда любая, воин — я, готов сразиться.

Дочь эмира, почувствовав обиду поэта, поспешила успокоить


— Ты напрасно придаешь моим словам иной смысл. Я хотела возвысить тебя, но не оскорбить. Что делать? Если ты ищешь повод отвергнуть меня, можешь искажать мои слова. К тому же это тебе не трудно, — ты поэт, человек искусства.

Гатиба говорила долго. Она читала наизусть любовные стихи, плакала, смеялась, кокетничала, гневалась. Но ей не удалось получить от Низами желаемого ответа. В конце концов, вырвав свою руку из его руки, она, вся в слезах, хотела убежать.

— Девичье чувство недолговечно, — сказал Ильяс. — Девушки быстро влюбляются, но так же быстро охладевают к возлюбленному.

Он попрощался и ушел.

Гатиба долго смотрела ему вслед, потом вернулась к поваленному стволу ивы, села и погрузилась в размышления. Мозг ее начал воспламеняться, мысли лихорадочно заработали, в сердце пробудилось желание мстить. О, как она унижена! Позор!

Хюсамеддин, стоя неподалеку, слышал весь разговор Гатибы и Низами. В душе его ожила надежда. Ему понравились разумные слова поэта о создании семьи. «Низами прав, — думал он. — Трудно отобрать сердце у одной и отдать другой». Но эта истина не могла окончательно образумить Хюсамеддина,— он сам безумно любил Гатибу, и философия была неспособна излечить его сердце.

Поведение   Низами  понравилось Хюсамеддину. Вспоминая разговор с поэтом, происшедший несколько дней назад, он думал, что молодой человек ведет себя искренне. Хюсамедин подошел к Гатибе и поклонился.

— Добрый вечер! Гатиба обернулась.

— Здравствуй, Хюсамеддин. Ступай, скажи слугам, пусть принесут мой тахтреван.

— Здесь густой лес, ветки деревьев   не позволят нести на плечах тахтреван. Я предлагаю вам пройтись и поговорить. Гатиба  поднялась со ствола ивы.

— Мне кажется, — продолжал Хюсамеддин, — сегодня ханум совершила прогулку в лес, чтобы навеки проститься с этой ивой.

Глаза Гатибы сверкнули гневом.

— Ты, кажется, считаешь себя героем? Однако наносить раны уже раненому человеку недостойно мужчины и героя!

— Я не собирался причинять вам боль, хотел лишь, чтобы вы осмыслили, к чему привели ваши заблуждения. Поэт хорошо сказал о том, что природа создала сердце человека так, что оно не может разорваться надвое.

— Я не нуждаюсь в уроках философии. Природа ни при чем.  Все творит человек.

— Вам следовало еще раньше внять моим советам. Тогда бы вы не пришли сегодня на свидание к Низами и он не отвергнул бы вас столь грубо. Ответьте мне, вы по-прежнему будете любить его?

— Нет, отныне моя любовь мертва. Верь, теперь Низами мой враг! Я не дам ему счастливо жить с его Реной. Больше того, если представится возможность, я уничтожу его. А после этого до конца своих дней буду сидеть на его могиле и плакать. Мне не забыть ни своей несчастной любви, ни пережитого оскорбления. Но тебе советую отстать от меня! Клянусь святым халатом моего деда халифа багдадского, я никого не полюблю,  ни за кого не выйду замуж. Мне не удалось построить свое счастье с Низами, но я не смогу жить с другим, потому что человек любит в жизни лишь один раз. На кого бы я теперь ни смотрела, я буду видеть только его. Кого бы я ни обнимала, мне будет казаться, что я обнимаю его. Чья бы я ни была, я буду думать, что принадлежу ему. Сейчас оставь меня в покое, я не его, но и не твоя!

Хюсамеддин иронически усмехнулся.

— Человек, который ищет возвышенное у низменных существ, всегда должен быть готов спуститься с небес на землю.

Гатиба не успела ответить, — появились слуги. Час назад она взбиралась в тахтреван, полная надежд на счастье, а сейчас подходила к нему оскорбленная, с навеки разбитым сердцем. Украшенный  пестрыми шелками и драгоценностями тахтреван казался Гатибе гробом.

Рабыни и служанки шли впереди пересмеиваясь, а сердце Гатибы горько плакало, сжималось болью.

Вскоре ивовая роща осталась позади.

Но это был не последний день, когда дочь эмира пришла сюда. Она приходила в рощу и после этого ежедневно садилась на ивовый пень, предаваясь невеселым мыслям, вспоминая прошлые дни.



КЫЗЫЛ-АРСЛАН


Сыновья Эльдегеза начали править Азербайджаном. Неповиновение на юго-западе страны было ликвидировано после разгрома правителя Мараги — Кара-Сюнгяра.

Когда Кызыл-Арслан, обосновавшись в Тебризе, начал заниматься делами Азербайджана, местные правители слали ему много несуразных писем о положении в управляемых имя областях. Желая удержаться на своих постах, они скрывали истинные причины недовольства подданных.

Поэтому Низами, получив от Кызыл-Арслана письмо, посвященное вопросам поэзии и литературы, в ответном письме рассказал о положении в стране и кратко изложил причины народного недовольства.

Низами писал, что бунты в селах и городах происходят по причине негодного государственного устройства, что страна нуждается в коренных реформах, а правители, потерявшие доверие народа, должны быть низложены.

В письме были затронуты и другие важные вопросы. Так, Низами сообщал, что национальная культура Азербайджана находится под угрозой нападок со стороны сект и религиозных фанатиков, а творцы, создающие культурные ценности, преследуются и изгоняются местными правителями

Ответа на письмо не последовало.

Приятели и знакомые Низами порицали его, если не в лицо, так за глаза, говорили: «Не следовало задевать государственное устройство. Советовать хекмдарам =- большая неосторожность».

Когда Низами писал Кызыл-Арслану, многие выражали свою солидарность с ним. Теперь же все спрятались в кусты.

Верным Низами остался один лишь Фахреддин.

—     Отправив письмо, мы не совершили ошибки, — успокаивал он друга всякий раз, когда разговор заходил о городских сплетнях. — Если Кызыл-Арслан любит нашу страну, он должен понять нас. Мы не требуем в письме ничего, кроме счастья страны, мы желаем новому правительству успехов. Если хекмдар рассердился на это — пусть! Но мы не можем скрывать положение страны и народа. Я полностью одобряю твое письмо. Ты меня знаешь, Ильяс. Фахреддин  никогда не оставит тебя одного!

Друзья часто беседовали на эту тему.

Однажды Фахреддин заглянул к Ильясу, чтобы справиться о здоровье Мехсети-ханум. Он нашел друга в приподнятом настроении. Казалось, и Мехсети-ханум чувствует себя лучше. Рена и Низами вывели старую поэтессу во двор на свежий воздух, и она стала читать Рене свои новые рубай.

Низами обрадовался приходу друга.

—     Если бы ты не пришел, я послал бы за тобой!

— Фахреддин почувствовал: произошло какое-то радостное событие. Подойдя к Мехсети-ханум, он поцеловал ее руку, справился у Рены о самочувствии и обернулся к Ильясу.

— Твои глаза говорят о большой радости.

Низами достал  из-за пазухи толстое, похожее на тетрадь, письмо.

— На, читай!.. — сказал он. — Пусть недалекие умы и трусы успокоятся. Никто не пострадает из-за письма, написанного Низами.

Друзья, взяв Мехсети-ханум под руки, вошли в дом. Фахреддин дрожащими руками развернул письмо и начал читать вслух:


«Уважаемый поэт!

Получив Ваше письмо, я приложил его к глазам и губам. Я обрадовался так, как если бы увидел поэта лично и посидел с ним, приятно беседуя.

Мое письмо пришло к вам с запозданием. Не считайте причиной тому мою небрежность.

Ваше письмо, в котором Вы писали о положении в стране и настроении азербайджанского народа, имеет большое значение с точки зрения проблемы государственного устройства.

Клянусь Вашей головой, письмо Ваше потрясло меня. Можно подумать, что мы вместе с Вами обсуждали эти вопросы, и пришли к единому мнению, — так совпадают наши взгляды. Поэт должен понять, что на столь умное, столь блестяще написанное Письмо нельзя было отвечать поспешно.

Я внимательно прочел строчки письма, в которых изложены Ваши мысли по поводу государственного устройства. От сельджукских, хекмдаров по существу не осталось определенного государственного строя. Отсюда понятно, почему сельджуки не считались с культурным и социально-общественным уровнем народов. Азербайджанцы не могли поставить перед сельджукскими хекмдарами вопрос о своей национальной судьбе. Если бы даже сельджуки пожелали предоставить народу Азербайджана такое право, все равно у них ничего не получилось бы, ибо, когда основатель династии сельджуков в Азербайджане Тогрул-бек назначил своего брата Ибрагима Яналы правителем Азербайджана, он не дал ему никаких указаний относительно государственного устройства. В то время нельзя было поднимать вопрос об устранении в Азербайджане влияния персов и арабов, так как, когда халиф Каимбиэмриллах утвердил правительство Тогрул-бека (430 г. хиджры), он приставил к нему помощником, вернее, своим джасусом, араба по имени Хибетуллах.  Поэтому ни в Азербайджане, ни в Хорезме, ни в Ираке, ни в Персии немыслимо было ставить вопрос о национальном языке, культуре, а также национальной независимости.

Хитрая политика Тогрул-бека по отношению к Каимбиэмриллаху способствовала росту и укреплению влияния халифа во всех странах салтаната. Он отдал дочь своего брата Давуда —Арслан-ханум в жены Каимбиэмриллаху, а сам женился на его дочери Сейиде-ханум. Политическая обстановка в Азербайджане и других странах салтаната сложилась не в пользу национальных интересов народов этих стран.

В своем письме Вы пишете о реформах в Азербайджане, проведенных после Тогрул-бека Алп-Арсланом. Откровенно признаюсь, я с интересом познакомился с историей проведения этих реформ. Но, по-моему, каждая реформа, каждое прогрессивное нововведение должны опираться на государственный строй. Если же строй сам по себе препятствует культурному развитию нации, если он не благоприятствует реформам, то последние никогда не дадут положительных результатов.

После Тогрул-бека правил Алп-Арслан. Это был талантливый полководец, создавший обширную империю. Но и при нем не было определенного крепкого государственного строя (455 г. хиджры). Он владел громадным салтанатом, который был поделен между членами его семьи. Местные правители не подчинялись центральной власти, и это не позволяло претворить в жизнь задуманные Алп-Арсланом реформы.

Однако я мыслю по-иному. Если нам не удастся создать единый строй правления, то есть определенный государственный строй в масштабах всего салтаната, мы, учитывая социальные и политические особенности каждой провинции, должны подумать о создании для них определенных методов правления. В этом отношении я могу дать поэту твердые гарантии. Если даже султан Тогрул не даст своего согласия, я, являясь атабеком Азербайджана, сам подумаю о создании в Азербайджане своего определенного государственного строя. Пока народ Азербайджана не признает нас своим кровным правительством, он не будет нас защищать.

В письме Вы указываете на вражду религиозных сект в Азербайджане. Вопрос этот удручает и меня. Фанатизм и религиозная вражда сулят нам большие трудности. Мои слова подтверждаются последними событиями в Исфагане, где началась резня между суннитами и шиитами81. Я не мог воспользоваться богословской наукой для предотвращения этой бойни, так как боялся, что резня перекинется в другие страны, и поэтому был вынужден подавить распрю между суннитами и шиитами.

Однако, получив Ваше письмо, я тут же отправил халифу багдадскому Мустаршидбиллаху письмо, в котором просил его выслать документы, имеющие отношение к восстанию Бабека. Согласитесь, я не мог поделиться с Вами своими мыслями о ликвидации сект, не получив этих документов и не ознакомившись с ними.

Документы прислали, и вот уже несколько дней я читаю их, знакомлюсь с сутью восстания Бабека, путями его развития и причинами поражения. Прочитанные документы помогли мне. кое в чем разобраться.

Летописцы халифа Мамуна, а также летописцы следующего халифа Мутасима, описывая ход восстания Бабека и пути его развития, поддались религиозным чувствам и потому исказили действительность.

Однако, читая историю восстаний, имевших место в Азербайджане после восстания Бабека, я нахожу в каждом из них элементы, присущие восстанию Бабека.

Как бы документы из книгохранилищ халифа ни искажали действительность, они тем не менее не могут полностью скрыть характер восстания Бабека. Летопись все же доносит до нас основные идеи Бабека. Стремясь к единству народов, он не мог, избрать иной путь, чем путь борьбы с религией, сектами и фанатизмом.

Среди летописей, присланных из Багдада, есть очень ценные исторические документы. В первую очередь это записки халифа Мамуна. Большая часть их посвящена высказываниям Мамуна о восстании Бабека.

Эти высказывания проливают свет на причины ошибок восстания Бабека, Кроме того, Мамун, говоря о коварстве халифов-аббасидов, пишет, что они хотели привязать к себе народы не наукой и цивилизацией, а ослепить и подчинить их себе с помощью религии, сект и фанатизма.

Мамун утверждает, что одним из самых больших зол халифов было их стремление объединить народы не прочным государственным строем, а с помощью религии.

Мамун говорит: «Халифы пытались распространить на весь исламский мир религиозные догмы, приспособленные к исламской вере арабскими и иудейскими мудрецами. Именно поэтому у исламских народов религиозные чувства одержали верх над политическим и культурным, мышлением».

Затем, объясняя причины, породившие восстание Бабека, Мамун пишет: «Как некогда в Греции, в исламских государствах была использована специальная политика — вместо народной, национальной культуры насадить культуру религиозную. Насаждая в восточных странах сектантство и фанатизм, халифы ввергли эти страны в глубокую пропасть мистицизма— плод Греко-Александрийской школы».

Дальше, критикуя государственный строй халифов-аббасидов, этот умный, прозорливый халиф пишет: «Халифы, позаимствовав у греков концепции для исламской философии, распространили ее на весь арабский мир, а также постарались навязать ее народам Персии и Азербайджана. Они не считались с характером и душой этих народов и не хотели знать, приемлют или нет их желудки столь тошнотворную пищу».

Бабек и окружавшие его просвещенные люди не могли хладнокровно смотреть, как секты и религиозные течения, порожденные исламской верой, препятствуют свободе мысли в Азербайджане. Несомненно, они задолго до нас поняли, что сектантские Распри враждебны общенациональной культуре. Халиф Мамун пишет в своих записках, касаясь положения Северного и Южного Азербайджана: «В частности, государство Азербайджан стало ареной действий следующих сект: «гадарийя», «джабрийя» и «мотазиле». Поэтому, узнав о восстании Бабека, я обрадовался в душе. Однако по мере того как восстание разрасталось, я начал задумываться над большими ошибками, допущенными бабекитами. Бабек и его сторонники повели борьбу не только против сект и фанатизма, но и против самой религии, в то время как они могли уничтожить секты, натравливая их друг на друга. Восстание следовало построить на религиозной и богословской основе. Однако Бабек решил опираться в восстании на силу меча и войска. Сторонники Бабека не приняли во внимание того, что каждое сектантское учение, каждое течение в религии обладают своей философией, пустившей корни в сознании народа. Я очень сбжалел об этих ошибках бабекитов, ибо думал, что после того, как секты и религиозные течения будут ликвидированы, религия останется в качестве государственного строя и халифы смогут постепенно устранять ее вредные для развития культуры стороны. Я считаю, Бабек начал добиваться победы с помощью оружия потому, что в то время вокруг него не было мудры: ученых людей, способных претворить в жизнь основную цел восстания — разгромить научно-философские секты и религиозные течения. Несомненно, в такой борьбе нельзя было рассчитывать на победу исключительно с помощью ратного оружия.

Уважаемый поэт, учитывая весь этот горький исторический опыт, мы должны очень осторожно подходить к проблеме реформ. Вот что пишет Мамун об ошибках Бабека:

«Одна из причин неминуемого поражения восстания Бабека заключается в том, что оно вышло за рамки восстания, направленного против религии, и приобрело характер политического выступления. Если не сейчас, то в будущем его так или иначе ожидает поражение. Бабек думал, что халифы стремятся сохранить религию и секты в том виде, как они есть, а потому считают: коль скоро ты поднял оружие на религию, значит ты поднял его и на власть халифов. Вначале я приветствовал это восстание, но теперь решил бороться против него».

Уважаемый поэт, именно поэтому я хочу очень осторожно подойти к проблеме реформ, о которых Вы говорите в своем письме. Я хотел написать Вам ответ, обстоятельно изучив в историческом плане поднятые Вами вопросы. Я счел необходимым познакомиться с историей восстания Бабека. Я верю в то, что халиф Мамун был мудрым реформатором своего времени. Взяв вторично власть в халифате в свои руки, он еще раз изучил вопрос о религии, сектах и религиозных течениях и хотел "произвести реформы. Вам самому известно, Мамун поднял вопрос о том, что коран не является обязательным законом для всех исламских народов. Однако эта прекрасная идея Мамуна послужила причиной образования в исламских странах двух антагонистических движений. Одно, — в рядах которого стояли религиозные фанатики и сектанты, было направлено против самого Мамуна; второе — было возглавлено просвещенными людьми Азербайджана, которые, впав в глубокую крайность, начали бунтовать против религии и властей. Оба эти движения задушили реформистские идеи Мамуна, и проблема реформ так и не была решена.

Сейчас, решая проблему Азербайджана, надо руководствоваться этим историческим опытом. Я напишу атабеку Мухаммеду о Ваших предложениях относительно реформ. Полагаю, что и элахазрет82 султан Тогрул не будет им противиться.

В своем письме Вы, возмущаясь правителем Гянджи эмиром Инанчем, пишете: «Мы втроем, я, моя жена и наша знаменитая поэтесса Мехсети-ханум, неплохо живем, имея в своем хозяйстве всего одну корову, а эмир Инанч превратил весь Аран в дойную корову, и ему все мало, он никак не  может насытиться».

Уважаемый поэт, если бы эмиры инанчи довольствовались молоком одной коровы, тогда и они могли бы стать такими, как Низами, и их не называли бы эмирами инанчами.

С письмом я получил некоторые Ваши стихи. Более всего мое внимание привлекло стихотворение о султане Санджаре и старухе. Оно вполне соответствует содержанию Вашего письма. Действительно, как говорит старуха, сельджуки ввергли Азербайджан в нищету. Сейчас, чтобы превратить Азербайджан в процветающую страну, нужна деятельная помощь таких, как Вы, умных, просвещенных людей.

Уважаемый поэт, Вы должны разъяснять народу, что сейчас нельзя восставать против правительства и полностью отвергать существующий государственный строй, — это может нанести большой вред, ибо в соседних государствах лротив Азербайджана замышляется недоброе.

Жду от Вас письма. Возможно, мне посчастливится удостоиться чести увидеть Вас лично и поцеловать Вашу руку. А пока шлю Вам большой привет издалека.

Тебриз, Кызыл-Арслан».


Кончив читать, Фахреддин радостно воскликнул:

— Письмо написано довольно убедительно!

Низами спрятал письмо в сумку, где хранились его бумаги,

— Оно не очень искренне, — сказал он.

Фахреддин удивился:

— Почему же? В чем его неискренность?

— Оно способно ввести в заблуждение лишь недальновидных, плохо разбирающихся в  политике людей. Кызыл-Арслан, касаясь восстания  Бабека,  пишет:  «Читая  историю восстаний, имевших место в Азербайджане после восстания Бабека, я нахожу в каждом из них элементы, присущие восстанию Бабека». Или Кызыл-Арслан не понимает сути восстания Бабека или же он   незнаком   с характером   восстаний,   имевших   место   после выступления Бабека. Отрывки, взятые из записок Мамуна, которые Кызыл-Арслан советует   нам использовать  для лучшего понимания событий, или сильно искажены, или же представляют собой мысли других людей, которые преследуют свои определенные цели. Восстание   Бабека было поднято против исламской веры.  И, конечно, коль скоро душой   халифата   является ислам, халифы должны были защищать его. Кызыл-Арслан воспользовался еще одной неверной мыслью,  заимствованной  им у Мамуна;  эту мысль он собирается навязать и нам.  Кызыл-Арслан считает, что восстание Бабека должно  было быть направлено не против исламской религии, а против сектантства. Это смешное заблуждение. Если бы Бабек поднял  на  борьбу против сектантства богословов и философов, борьба между сектами разгорелась бы с еще большей силой. Восстание, направленное против основ религии, — самый правильный путь, ибо нет на свете секты, которая не опиралась бы на религию. Крах религия означает и крах всех сект. В своем письме Кызыл-Арслан подчеркивает, будто восстание  Бабека   было обречено на провал, так как переросло в восстание против  правительства. Тем самым он хочет запугать нас. Есть в письме строчки, с которыми я полностью согласен. Кызыл-Арслан верно пишет: «Пока народ Азербайджана не признает нас своим кровным правительством, он не будет нас защищать». Если атабеки — люди умные и искушенные в политике, они постараются сделать все, чтобы наш народ признал  их кровным правительством Азербайджана. Дело восстановления единого азербайджанского государства в его естественных   границах полностью   зависит от воли атабеков. Мне кажется, они могут разрешить и проблему Ширванского царства.   Кызыл-Арслан   поднял   важный вопрос о национальной культуре народов. Нельзя проводить реформы в маленьких государствах, в которых нет определенного и крепкого строя и которые не объединены вокруг    единого    центра. Мысли Кызыл-Арслана относительно    государственного    строя при сельджуках абсолютно верны. Как бы там ни было, в ответном письме я укажу ему на некоторые его ошибки. Мне кажется, он не обидится на это. Фахреддин улыбнулся. — Я полностью с тобой согласен!



ОЖЕРЕЛЬЕ


Полноликая луна хотела спрятаться, завернуться в покрывало черных туч, чтобы не быть свидетелем гнусного злодеяния. Отраженные в темной воде дворцового бассейна звезды светили тускло, словно хотели совсем погаснуть. Ветерок, по ночам стучащийся в окна городских домов, сегодня замедлил свой бег, не желая передавать людям черную весть.

Ночь была тихая, спокойная. Город спал. Могло показаться, что природа получила от эмира Инанча приказ замереть, умолкнуть.

Спал дворец. Ни в саду, ни в коридорах не слышно было звуков. Рабыни и наложницы потушили свечи в своих каморках. Угасал фитиль в плошке с жиром в начале длинного широкого коридора.

Не спал лишь один хадже Мюфид. По обыкновению, воровато, как кошка, бродил он по коридорам, замирая у дверей, за которыми отдыхали обитатели дворца.

Вот он остановился у комнаты Дильшад-и начал перебирать связку ключей, отыскивая тот, который открывал ее дверь.

Звяканье ключей разбудило Дильшад. Она задрожала, потому что хадже Мюфид не приносил по ночам добрых вестей. В такое время рабынь вызывали либо на допрос, либо к палачам, либо развлекать пьяного эмира.

Когда хадже Мюфид вошел, Дильшад, словно загнанная газель, забилась в угол комнаты. Девушка в страхе дрожала и хотела поскорей узнать, зачем она понадобилась хадже Мкь фиду.

Гаремный страж зажег свечу и, увидев забившуюся в угол Дильшад, усмехнулся своей обычной гадкой, ухмылкой. Ему доставляло наслаждение наблюдать такое смятение рабынь. Он радовался, когда девушки плакали и кричали, получая побои. Он часто подстраивал так, что совершенно невинных рабынь наказывали — это приводило его в неописуемый восторг. Наложницы и рабыни знали о коварстве и жестокости евнуха. Он был безжалостен к этим существам, чьими прелестями не имел возможности наслаждаться. Поэтому Дильшад так испугалась его приходу.

Хадже Мюфид, сделав несколько шагов, протянул руку и погладил волосы Дильшад. Она задрожала сильнее. Казалось, сердце хотело выскочить из груди. Странное поведение и недобрый смех хадже Мюфида еще больше встревожили девушку: евнух имел обыкновение посмеиваться, когда рабынь уводили наказывать плетьми. Дильшад решила по вкрадчивому поведению хадже Мюфида, что ее поведут в комнату для наказаний. Не спуская с него испуганных глаз, она ждала приказаний.  А страх все больше прижимал ее к стене.

Хадже-Мюфяд, казалось, не видел волнения и нетерпеливого ожидания девушки. Такова была его излюбленная манера — терзать сердца бедных рабынь ожиданием неизвестности.

Хадже Мюфид обошел со свечой в руке комнату Дильшад, словно искал что-то, осмотрел ее одежду, драгоценности, проверил, все ли на месте. По обыкновению дорогие платья и драгоценности красивых рабынь часто проверяли, следили, чтобы они не могли ничего подарить или продать другим. Все было на месте.

Хадже Мюфид положил вещи Дильшад на кресло, стоящее у постели, бросил на нее лукавый взгляд и опять захихикал, поглаживая ее волосы.

Сердце девушки разрывалось от страха, ей хотелось закричать. Но вот губы хадже Мюфида зашевелились.

— Не бойся, — сказал он тихо, едва слышно, — возьми бумагу и пиши то, что я скажу.

Дильшад впервые слышала из уст хадже Мюфида слова «не бойся». Страх в ее сердце сменился изумлением.

Дильшад немного успокоилась, не столько от слов евнуха, сколько оттого что было уже слишком поздно для «посещения» спальни эмира.

Правитель Гянджи и его приближенные, упившись вином, давно спали. Погасли свечи в зале, где недавно шла пирушка и плясали танцовщицы.

Дильшад обрадовалась, поняв, что ее не собираются наказывать. Обычно, когда кто-нибудь подвергался истязаниям, в роскошной зале плясали танцовщицы, рекой лилось вино и пели девушки. А провинившуюся рабыню избивали перед креслом, на котором восседал эмир. Ему доставляло удовольствие слушать плач и мольбы о пощаде, которые сливались со звуками музыки.

Как видно, Дильшад ждало нечто другое. Хадже Мюфид опять подошел к ней и погрузил руки в ее волосы.

— Садись, садись, глупая дикая газель, — сказал он. — Ты так же безмерно глупа, как и красива. И это вполне естественно. В природе существует мудрое равновесие. Если она дает человеку одного больше, то другого — меньше. Но если бы у людей вместо красоты было больше ума, они не страдали бы так, как страдаешь ты. Ума у тебя мало, даже твой горький опыт не открыл тебе глаз. Это тоже естественно. Красивые девушки, полагаясь на свою внешнюю красоту, не придают значения красоте ума и рассудка. Ты как раз из таких. Твоя вина во много раз страшнее, чем твоя красота, потому что ты изменила своему благодетелю. В этом поступке ты проявила себя как самая неблагодарная девка. Ты хотела запятнать честь дочери халифа Сафийи-хатун, опозорить ее в глазах эмира. Ты по наущению Фахреддина украла печать у катиба эмира Мухакима-Ибн-Давуда и подбросила ее в комнату жены эмира Сафийи-хатун. Это твоих рук дело. Этим предательским поступком ты хотела посеять вражду между светлейшим халифом и нашим господином эмиром. Ты готовила несчастье нашему эмиру и его жене. Не обманывайся, не верь мужчинам, когда они говорят: «Люблю». Ради малейшей выгоды они могут продать жизнь другого. Последний поступок Фахреддина — подтверждение тому. А теперь скажи мне, какого наказания заслуживает твоя измена? Может, тебе неизвестно, что за подобные проделки Тархаы-ханум посадили в мешок и бросили в бассейн? Ты сама была свидетелем того, как красавица Ламиа-ханум была препровождена в комнату мерзкого черного раба Марджана. А ведь твой проступок во много раз чудовищнее. Разве ты забыла, как у красавицы рабыни Гюляндам выжгли клеймо на щеке? Ты упорно шла навстречу своему несчастью, но упрямое счастье не хочет оставлять тебя. Счастье постоянно спасало тебя от наказаний за твои непростительные грехи.

Хадже Мюфид говорил долго, даже устал и, приложив правую руку к пояснице, опустился в кресло.

Дильшад, воспользовавшись паузой, сказала:

Когда меня в наказание лишили свободы, я говорила вам и сейчас повторяю: я ни в чем не виновата, вы напрасно обвиняете меня и Фахреддина в предательстве.

Хадже Мюфид сидел, опустив голову на грудь.

— Ах, плутовка, плутовка, — сказал он, метнув на Дильшад исподлобья насмешливый взгляд. — Разве тебе неизвестно, что я знаю всех обитателей дворца как свои пять пальцев? Мне известно даже, сколько волос на голове у каждой рабыни. Ладно, что было — то прошло. Тебя не избили палками, не бросили в бассейн с ледяной водой, как Зюбейру и Тахиру, потому что ты родилась под счастливой звездой. Счастье продолжает улыбаться тебе, — эмир дал согласие выдать тебя замуж за Фахреддина. Я как раз пришел, чтобы поговорить об этом.

Дильшад чуть не закричала от восторга. Из глаз ее брызнули слезы радости.

—    Садись и пиши то, что я тебе скажу, — продолжал хадже Мюфид, лукаво посмеиваясь. — Ночь проходит,  мне пора  идти проверять комнаты гарема.

— Что писать?..

— Ты должна сообщить Фахреддину о согласии эмира на ваш брак.

—    А не грозит ли мне беда, если я напишу такое письмо? Не ждет ли меня несчастье?

— Нет,  нет, тебе ничто не угрожает. Это говорю я, хадже Мюфид. Садись и пиши.

— У меня нет пера и бумаги. — Изволь, я принес.

Хадже Мюфид достал из кармана калемдан и лист бумаги. Девушка начала писать под его диктовку. Когда она кончила, хадже Мюфид приказал:

—- Прочти, что ты написала, Дильшад прочла:


«Дорогой и уважаемый Фахреддин!

Несмотря на мои грехи, которые я с умыслом или без умысла допустила, почтеннейший хазрет эмир все же не стал препятствовать моему счастью. Эмир и его уважаемая супруга Сафийя-хатун великодушно простили мне мои грехи. По приказу эмира наша свадьба состоится в начале месяца Шаввал.83 Я пишу тебе письмо, чтобы ты подготовился к этому. Итак, через двадцать дней мы соединим наши судьбы. Поздравляю тебя. Ты также можешь поздравить меня.

Твоя Дильшад».


Хадже Мюфид взял письмо, свернул его и, посмеиваясь, сунул в карман.

Дильшад ликовала. Настал конец ее страданиям! От восторга она целовала руки хадже Мюфида и даже хотела припасть к его ногам.

Однако радость девушки продолжалась недолго.

— Ночь минует, — сказал хадже Мюфид, поднимаясь с кресла. — Пора готовиться.

Глаза Дильшад выразили недоумение.

— Зачем же готовиться сейчас? Разве нам не хватит на подготовку двадцати дней?

— Сейчас надо готовиться совсем к другому. Я передам тебе еще одну радостную новость. Тебя ожидает еще одно большое счастье.

— Какое счастье?!

— Достопочтенный хазрет эмир посылает тебя в подарок своему зятю халифу Мустаршидбиллаху. Именно это и спасло тебя от кары. Вставай, готовься. Скоро отправляться в дорогу!

Услышав это известие, Дильшад задрожала. Из глаз ее хлынули слезы.

    — Умоляю, пощадите! — воскликнула она. — Для меня это самое страшное наказание. Не губите мою жизнь, отложите на несколько дней отъезд.

    — Невозможно. В  Багдад посылают не  одну тебя. Сюсан тоже едет. С вами отправляются еще сорок рабынь. Готовься, змир приказал не откладывать отъезд.

— Зачем же ты заставил меня написать это письмо? Бессовестный!  Шайтан!   Ублюдок!

Брань Дильшад рассмешила хадже Мюфида.

— Земным существам  не суждено жить так, как живут на небесах ангелы и пророки. На земле могут неплохо жить лишь такие, как мы. Невозможно жить в достатке на земле, не будучи шайтаном. Ты назвала меня бессовестным, — и ты права. Но тебе следовало бы знать, что и совесть моя, и душа, и кровь — все они служат моему господину. Человек, пожелавший жить по указке совести, должен быть сильным,  как Аллах. Те, кто повинуются, не могут иметь совесть. Эмир приказывает — и перед ним склоняются — внешне — моя голова, — внутренне — моя совесть. Но если моя совесть приносит всем беду, то только не тебе. Когда из твоего чистого, девственного чрева появятся на свет халифы, которые будут владеть всем миром, ты поймешь, как я был добр к тебе, и ты всегда будешь благодарить меня. Когда  святейший  повелитель  правоверных,  наш халиф,  будет развлекаться   этими похожими на гранат грудями, ты   вспомнишь хадже Мюфида, потому что эти плоды созрели под его надзором. Я не допустил, чтобы твои нежные губы лобзал какой-нибудь черный раб. И когда ты отдашь свой девичий рот рту халифа, ты будешь благодарить меня, смиренного раба аллаха. Тебя замышляли сорвать еще тогда, когда ты была нераспустившимся бутоном. Достопочтенный хазрет эмир хотел осчастливить тебя. Но я воспрепятствовал этому, потому, что подобный цветок не  могут срывать простые  смертные. Эта дивная роза должна украсить корону святейшего халифа. Почему же тебе не радоваться? Судьба, протянув свою спасительную длань, вырвала тебя из лап  печали, пыток, наказаний и несет в объятия святой жизни,  в божественные объятия халифа.    В этих объятиях ты познаешь земное и неземное счастье! Однако сейчас не время вести разговоры. Вставай, готовься. Сейчас я вернусь. Собери свои вещи. Все будет так, как я сказал. Человек — раб событий, а события предопределены судьбой, их невозможно избежать. Ты еще не разбираешься в жизни. Твоя  жизнь начнется только тогда, когда ты войдешь в гарем халифа. Ты сможешь лишь тогда оценить слова и помыслы старого евнуха Мюфнда,  когда  удостоишься чести халифа,  когда вступишь в мир женственности, когда в твое чрево, более чистое и светлое, чем перламутр, упадет человеческое семя и ты подаришь миру редкий алмаз. Любовь — преглупое слово. Это начальная стадия безумства в пору юности.

Хадже Мюфид ушел. Объятая ужасом Дильшад была близка к помешательству. Она ломала голову, как ей известить Фахреддина, и не могла ничего придумать. Плача, она ругала его в душе: «Если бы ты действительно любил меня, ты давно бу выкрал меня из дворца. Видно, хадже Мюфид во многом прав. Если бы ты думал о своей Дильшад, ей не пришлось бы пережить кошмар этой ночи!»

В комнату вошел хадже Мюфид со свертком в руках.

— Вот твоя дорожная одежда, — сказал он, кладя сверток на кресло. — А драгоценности, жемчуга и алмазы ты оденешь в Багдаде, когда тебя поведут к халифу.

Хадже Мюфид вышел в коридор, дав Дильшад возможность облачиться в дорожное платье.

Одеваясь, Дильшад продолжала думать о том, как ей известить своего возлюбленного. Достав ожерелье — подарок Фахреддина, — она завернула его в платок и спрятала у себя на груди.

Вошел хадже Мюфид и собрал ее вещи.

— Теперь ступай за мной, — приказал он. — Здесь ты вела себя плохо, будь же умницей во дворце халифа. Багдад не Гянджа. Там живут иначе. В Багдаде ценят не только красоту, но и ум, талант, рассудительность. Художники могут нарисовать на полотне девушек еще более прекрасных, чем ты. Но если тебе удастся покорить сердце халифа, считай, что ты покорила весь Багдад. Если же ты будешь идти у кого-нибудь на поводу, если ты будешь невнимательна и небрежна к халифу, если ты захочешь подарить другому драгоценность, предназначенную повелителю правоверных, прощайся навеки со счастьем!

Хадже Мюфид и Дильшад вышли в коридор. Весь путь до дворцовых ворот он читал ей нравоучения.

Они вышли на улицу. Дильшад увидела несколько тахтрева-нов, окруженных вооруженными аскерами и всадниками. Эмир Инанч слышал о том, что Фахреддин готовится похитить свою возлюбленную.

Хадже Мюфид положил вещи девушки в стоящий вперези тахтреван, затем взял ее за руку и помог подняться наверх ао маленькой лестнице. Внутри тахтреван был убран дорогими коврами.

Увидев лежащие рядом две постели, Дильшад спросила:

    — Кто здесь будет еще?   

    — Тут поедут ты и твоя машшата84, она будет тебе прислуживать.

Вскоре в тахтреван поднялась машшата. Хадже Мюфид наказал ей:

—    Хазрет эмир поручает тебе эту девушку. Ты должна усердно прислуживать ей. Вовремя подавай еду и питье,  исполняй все ее желания.

Хадже Мюфид вылез из тахтревана.

Караван двинулся в путь.

Город спал. Месяц спрятался за гору Кяпаз. Стражники на улицах дремали, забившись в укромные уголки.

Занавески тахтреванов были опущены.

Дильшад незаметно для всадников, сопровождающих тахт-реваны, подняла.край занавески, стараясь отгадать, по каким улицам они движутся. Вот она увидела полуразрушенный караван-сарай85 «Мас'удийе». Нищие и попрошайки Гянджи спали у его забора, лежа в ряд.

Дильшад вынула из платка ожерелье, подаренное ей Фахреддином, и бросила на спящих нищих. После этого она немного успокоилась. Девушка была уверена, у нищих при дележке ценной вещи возникнут разногласия и в городе станет известно, каким образом в руки бродяг попало драгоценное ожерелье.

На ожерельи была надпись: «От Фахреддина возлюбленной Дильшад».



АРАН


В Гяндже царило волнение. Пять тысяч аскеров-иракцев и персов — из войска, посланного для подавления недовольства в Азербайджане, разместились в Араке. Этот отряд, присланный атабеком Мухаммедом, передвигался по указанию эмира Инанча по стране, карая крестьян, которые отказывались платить налоги, грабя деревни. Людей бросали в тюрьмы, ссылали. Крестьян, не желавших молиться в мечетях за халифа Мустаршидбиллаха, султана Тогрула и атабека Мухаммеда, безжалостно убивали.

Но ликвидировать неповиновение в самой Гяндже оказалось делом трудным, так как интеллигенция города и народные авторитеты возмутились, поняв обман правителя, и начали проявлять непокорность.

Хатиб Гянджи вернулся из Мекки. В город слетелись мюриды, которые в свое время, боясь народной мести, укрылись в Ширванском государстве. Разгуливая с палками по улицам Гянджи, они избивали и оскорбляли горожан.

Ученые, поэты, служители искусств были лишены возможности появляться в общественных местах и мечетях, выходить на прогулки.

Мюриды обратились к эмиру Инанчу с требованием вторично выслать Мехсети-ханум из города, но правитель Гянджи, прослышав о том, что хекмдар Азербайджана Кызыл-Арслан ценит поэзию и литератру и питает уважение к Мехсети-ханум и Низами, поведал об этом хатибу и приказал, чтобы тот не допустил нападения мюридов на поэтессу.

После возвращения хатиба в Гянджу ненависть народа к правительству разгорелась с небывалой силой. Эмир Инанч, стремясь предотвратить назревающее восстание и вынудить народ принести присягу на верноподданство новой династии, пригласил в мечеть авторитетных и уважаемых лиц Арана. Он надеялся наставить их на путь истинный и склонить к повиновению новой династии.

Фахреддин был в числе приглашенных. Письмо, полученное им от имени Дильшад, уменьшило его неприязнь к эмиру. Он видел: письмо написано рукой Дильшад; несомненно, это ее почерк. Но Фахреддин знал, что ему придется выступить в мечети против правителя Гянджи, а это не могло не осложнить положения Дильшад; возможно даже, эмир заберет свое согласие на их брак.

Фахреддин ломал голову: как быть? Он страстно любил Дильшад, его радовало, что отныне эмир Инанч не препятствует их любви, но разве он мог смириться с действиями эмира Инанча и атабека Мухаммеда в Азербайджане? Фахреддин негодовал, видя, как стремление народа к свободе подавляется арабскими копьями, персидскими и иракскими мечами.

Что он мог поделать? Мужественный человек был растерян и не знал, что предпринять. Положение казалось безвыходным. Когда Фахреддин решил, что непременно выступит прстш эмира, перед глазами ею встала Дильшад. «Фахреддин, — говорила она,— подумай обо мне. Если эмир откажется от своего обещания, я умру».

Он с болью слушал печальную мольбу любимой и хотел сказать: «Дильшад, верь, твоя любовь дороже всего для меня!», — но тут взору его предстали тысячи девушек и женщин в рубищах, по их спинам гуляли плети карателей. Удары этих плетей, сопровождаемые лязгом копий, заглушили умоляющий голос Дильшад.   

По дороге в мечеть Низами зашел за Фахреддииом. От него не укрылось, что друг не, в себе,         — Ты чем-то взволнован? — спросил он.

     — Да, я думаю...

— Интересно, о чем?

— Близко наше, счастье,
    — Чье — наше?

    — Мое и Дильшад.

    — Ты имеешь в виду вашу женитьбу?

    — Да, именно ее. По-твоему, это не великое счастье?

    — Если вы поженитесь, я буду рад.

— Прежде я не верил этому, но сейчас верю.

— Есть новости?

—  Да, приятное известие.

—  Смотри, не обманись. Не из тех ли это известий, которые приносит Себа-ханум?

—  Нет, Себа-ханум здесь ни при чем. Дильшад прислала мне письмо. От тебя секретов нет, ты можешь прочесть его.

Фахреддин достал из кармана письмо и протянул Другу.

Низами внимательно прочел его и, не выпуская листка бумаги из рук, задумался.

    — Письмо написано рукой Дильшад, в этом не может быть сомнений. Но письмо написано не без причины.

   — Причина ясна: эмир решил известить меня, чтобы я готовился.

   — Нет, Фахреддин, не могу поверить этому. Я не думал, что ты такой легковерный и простодушный. Тебе ли не знать эмира Инанча? Разве ты не читал его письма к халифу? Неужели не понятно, что он хитрит, хочет выиграть время, потому и обещает отдать за тебя Дильшад?.. Сейчас его положение упрочилось, за его спиной стоит многочисленное войско. Думаешь, он сдержит слово? Разве он сейчас отдаст Дильшад по доброй воле? Я уверен, это письмо —коварная хитрость. Поверь, оно связано с большим происшествием. Я хочу, чтобы мой друг был не только героем меча и копья, но и героем мысли, разума! Не заблуждайся. Я думаю, Дильшад уже нет в Гяндже. Письмо прислали для того, чтобы ввести тебя в заблуждение.

—    К чему Дильшад вводить меня в заблуждение?! Это невероятно!

— Дильшад не вводит тебя в заблуждение. Ее тоже обманули и заставили написать это письмо.

Фахреддин задумался. Лицо его омрачилось.

— Пошли в мечеть! — сказал он твердо и решительно. — Я знаю, что сказать там.

Низами разгадал, какие сомнения терзают друга.

— Если народ молчит, твои слова должны разбить панцирь молчания и дать толчок мыслям народа, — сказал он с улыбкой.— Если вожди молчат, народ может посчитать врага правым и отречься от своих вождей. Герои — это те, кто в войне умело владеют мечом, а в мире — мудрой и убедительной речью. Судьба и будущее народа, как бы он ни был беден и беспомощен, для нас дороже, чем счастье одного человека. Подумай, решается судьба азербайджанского народа — создателя высокой культуры на Востоке. Надо смело и прямо говорить с теми, кто хочет держать в одном сосуде нашу самобытную культуру и отсталую, угасающую культуру персов и арабов. Мы идем впереди! Те, кто стремится повернуть нас вспять, вогнав в колодку арабской культуры, ошибаются. И мы обязаны сказать им  об их заблуждении. А это возможно только в беседе. Арабы навязали нам религию — мы приняли ее, принесли нам секты и религиозные течения — мы и их приняли. Но их язык и кУльтуру мы не примем, потому что наша культура создавалась и создается на основе нашего родного языка. Уничтожить секты и бесчисленные религиозные течения мы сможем только с помощью нашей культуры. Наши противники не должны отождествлять нас с персами, которые превозносили до небес завоевателя Искендера86 и величали его пророком. Мы же, напротив, четыреста лет упорно сражаемся с арабами, и наша борьба продолжается. Я верю, мы победим. Вставай, пора идти в мечеть. Аран ждет, что скажем мы. Поднимайся, говорю, поднимайся!   

Слова Низами воодушевили Фахреддина. Друзья вышли из дому.

Мечеть была набита битком. Сюда собрались представители всех городов Арана.

Когда Низами и Фахреддин вошли в мечеть, все поднялись. Такое почтение к поэту и воину, приняло характер явной демонстрации против правительства.

По знаку эмира Инанча хатиб Гянджи взошел на минбер и прочел длинную молитву, восхваляющую халифа, султана Тогрула и атабека Мухаммеда. Затем, призвав народ к повиновению представителям новой династии, он заговорил о справедливости хекмдара Мухаммеда и процветании его государств. Под конец он напустился на арапских патриотов:

— У нас есть разбойники, бунтари, грабители, строящие правительству козни и тем самым нарушающие подои рабов аллаха. «Дайте нам новые законы!» — кричат они, избегая открыто выражать свои мысли. «Дайте нам новые законы!» — требуют они. Что это значит? Это значит, они добиваются упразднения старых законов. А между тем народу Арана известно, что наши законы даны нам священным кораном, и ими пользовался сам святой пророк Мухаммед. Простые люди не понимают этих бунтарей, вопиющих о новых законах. Если бы аранцы узнали их сокровенные мысли, они пинтами бы выбросили их из родного города. Однако что было — то прошло. Сейчас милость халифа и атабека Мухаммеда простерлась над народом Арана. Халиф простил аранцам все грехи и послал свои войска для восстановления спокойствия и порядка в их городах.

За хатибом выступили эмир Инанч и его визирь Тохтамыш. Выступления всех троих очень походили одно на другое.

Затем эмир обратился к авторитетам народа Арана, призывая их принести присягу на верность султану Тогрулу и атабеку Мухаммеду.

Но призыв его не нашел отклика у присутствующих. Все молчали.

Фахреддин попросил разрешения высказаться. Эмир с готовностью предоставил ему слово, так как надеялся, что письмо Дильшад сделало его более благожелательным к правительству.

Фахреддин подошел к минберу.

— Я считаю, не стоит отвечать каждому в отдельности, — начал он, — ибо фактически все говорили одно и то же. Сдается мне, выступавшие черпали вдохновение из одного источника. Я постараюсь вкратце разъяснить неясные мысли хазретов. Думаю, после этого вопрос о присяге на верность новой династии и вопрос о том, на каких условиях это возможно, решатся сами собой. Прежде всего хочу напомнить, когда пришел фирман халифа, у нас была причина уклониться от присяги, ибо неправильно было приносить присягу заочно. Народ должен был видеть и знать того, кому он присягает. Сейчас многое прояснилось. Мы не видели самого хекмдара Мухаммеда, но вопрос о присяге можно поставить на обсуждение, ибо новая династия в течение этих последних месяцев показала свое лицо. Я обращаюсь к представителям народа, которые съехались в Гянджу со всех концов Арана, спрашиваю их: какой хекмдар нужен нам, какое государственное устройство требуется нам?

Все молчали.

— Раз никто не отвечает, — продолжал Фахреддин, — я сам отвечу на вопрос, какой хекмдар нужен нам, какое государственное устройство мы хотели бы иметь! Народ Азербайджана не настолько туп и невежествен, чтобы не знать своей истории. Несмотря на разорительные походы арабских и персидских завоевателей, сохранились документы, имеющие отношение к истории нашей культуры, к истории нашего народа. Завоевателям не удалось поставить Азербайджан на колени и подчинить себе с помощью мечей, копий и стрел. В прошлом наш край снабжал продукцией своих ремесел многие страны, привлекал к себе купцов со всех концов света. Некогда города Азербайджана играли роль бездонных амбаров для мировой торговли. Копыта коней завоевателей сравняли с землей, уничтожили такие торговые города, как Баджереван, Кештасиби, Махмудабад, Берзенд и другие. Вместо купцов из западных стран, которые через Черное море добирались до Карабаха, Гянджи и Шемахи, к нам с юга начали жаловать арабы и персы с мечами в руках. Мы, азербайджанцы, вместо того, чтобы спокойно жить в своем Доме, вот уже четыре века ведем борьбу не на жизнь, а на смерть с арабами, персами, сельджуками и другими пришельцами. Сейчас нам нужно такое правительство, которое претворило бы в жизнь чаяния азербайджанцев и дало возможность народу спокойно жить у себя на родине. Придя к власти, новая династия ничего не сделала для этого. Мы видим, в наши деревни и города, как прежде, посылаются/ карательные отряды, опять слышим звуки плетей и палок. Джанаб87 хатиб только что назвал азербайджанских повстанцев разбойниками, бунтарями и грабителями. Мне кажется, джанаб хати'б исказил действительность. Повстанцы ведут борьбу с разбойниками и грабителями, а он их самих причислил к разбойникам, Я думаю, после того, как новая династия поймет, за что борется азербайджанский народ, и устранит из Азербайджана нелюбимых народом правителей, она может ставить перед народом Азербайджана вопрос о присяге на верность. Мы все обязаны приложить много усилий, чтобы сохранить нашу богатую культуру, дать возможность Азербайджану жить как свободной стране и не допустить загнивания нашего искусства и лнтгратуры. Мне кажется, если центральному правительству верно передадут требования азербайджанского народа, нам более не придется доставать из ножен свои мечи.

За Фахреддином пожелал выступить Низами. Правитель Гянджи хорошо знал, о чем хочет сказать поэт, понимал, что он ни словом не обмолвится в пользу правительства, однако отказать ему не посмел, так как выступление Фахреддина уже без того настроило присутствующих против него. Скрепя сердце ему пришлось дать поэту слово. Низами начал выступление двустишием:

Хозяйкой мира вы сову прозвали — Тогда дарю вам тысячу развалин.

И продолжал:

— Поток захлестнул нашу землю. Когда начинается наводнение, осторожные люди не выходят  из  домов на  улицу. При виде стихийного бедствия  мне хочется запереть свою дверь и никуда не выходить. Но я не могу  сделать  этого, ибо дверь моего дома должна быть открыта для каждого. А на улице бушует ветер!.. Народ страны может при одном условии примириться со сменой правительства и династии: должно измениться государственное устройство! Отобрав плеть у одного и передав ее в руки другого, нельзя изменить и улучшить жизнь народа. Если те, кто называют себя нашими правителями, не могут дать нам высокую культуру, тогда пусть они  не посягают на нашу самобытную национальную культуру. Я очень удивлен. Сегодня опять подняли вопрос о присяге на верноподданство. Но к кому мы должны протянуть свои руки?! Чьи руки мы должны целовать, присягая?! Мы не желаем пачкать свои губы кровью братьев, ибо руки, которые мы будем целовать, присягая, обагрены кровью азербайджанского народа. Кровь на этих руках не высыхает, так как убийства   совершаются   каждый   день. Чтобы кровь наших братьев не лилась, чтобы народ забыл нанесенные ему тяжкие обиды, надо прежде всего покарать тех, кто наносил эти обиды. Нельзя завоевать доверие народа, не создав строя, сообразного духу народа, его величию, его культуре!

Когда Низами сел, эмир хотел ответить ему и Фахреддяну, но такой возможности не представилось, — многие из присутствуюших, не желая приносить присягу, покинули мечеть и вышли на площадь Мелик-шаха.



БЛАГОРОДНАЯ СЕМЬЯ


Мехсети-ханум лежала больнай. Они уже несколько дней не поднималась столоваться.

Было время обеда. Рена, разостлав скатерть, позвала мужа есть.

Низами аккуратно сложил бумаги, спрятал их вместе с пером в сумку и сел у скатерти- Еда была скудная: молоко и ячменный хлеб.

Низами собрался приступить к еде, Но в этот момент к нему подошла Рена.

— Ильяс, я давно хотела спросить тебя кое о чем, но не смела. Не знаю, ответишь ли ты?..

— Почему же не смела? Кто у меня есть ближе, чем ты? Говори, не стесняйся. Спрашивай все, что тебе неясно.

Рейа воодушевилась.

— Все говорят, что Низами самый талантливый среди поэтов Гянджи. Но почему ты живешь беднее и хуже их? Посмотри, как богат и знатен поэт Абульулла. Сколько в его доме рабов, рабынь и слуг!.. Когда его жена Джаханбану или дочь Мгхтаб-ханум выходят на улицу, все думают, это гуляет жена эмира Сафийя-хагун. Я уже не говорю о поэте Фелеки, он тоже необыкновенно богат. В их конюшнях можно увидеть самых красивых и породистых лошадей Азербайджана. Поэта, писавшего под именем Хагайиг, восхваляли так, что хаган Ширвана дал ему свое имя. Сейчас все говорят о славе и богатстве Хагани. Эти поэты имеют стада овец, табуны коней, а у тебя — одна тощая корова. Они владеют имениями, садами, высокими, пышными дворцами, а у нас с тобой — жалкая хижина из саманной глины. Я хочу знать, почему все так? Только не придавай иного смысла моему вопросу. Не думай, будто я сетую на бедняцкую жизнь. Задолго до того, как мы поженились, я хорошо знала и этот дом и его хозяина. Мне не нужно богатство. В доме отца я жила такой же жизнью.

Ильяс, не притрагиваясь к еде, внимательно слушал Рену. Так серьезно она говорила впервые со дня их свадьбы. Протянув руку, он убрал прядь волос  упавшую ей на глаза.

— Душа моя, радость моя, Рена! — сказал он. — На твои вопросы легко ответить. Шахи и правители зря не дают награды и подарки. Если ты не будешь гнуться в поклоне перед правителем, тебя не одарят дорогим халатом. Скажи, Рена, неужели ты хотела бы, чтобы моя голова склонялась перед каждым презренным государем, перед убийцами?

Из глаз Рены на сухой ячменный хлеб, лежащий на скатерти, закапали слезы.               

— Клянусь твоей жизнью, я не хочу, чтобы голова моего мужа склонялась перед убийцами. Я еще больше люблю тебя за твою непреклонность.

Ильяс утер рукой слезы на глазах жены, поцеловал ее в лоб.

— Пестрота дарственных   халатов   обманывает   многих, — продолжал он. — Но эти халаты ничем не отличаются от далвы88, которая помогает охотникам истреблять куропаток. С помощью этих дарственных халатов шахи и хаганы охотятся на глупцов, падких на роскошь и богатство. Дарственные халаты — это саван, в котором хоронятся людская честь и совесть. Имения, сады, рабы, рабыни и слуги,   которыми   владеют   многие поэты, куплены не за деньги. Эмиры, шахи и даже сами халифы дарят это в обмен на честь, самолюбие, совесть и благородство. Поэты, воспевающие недостойных, жадных правителей, — это льстецы, кормящиеся    подачками    под    золотыми    куполами   дворцов. Восхваляющими правителей стихами они затуманивают сознание простого народа, завлекают народ в лапы хаганов и халифов. Их хвалебные стихи стоят в одном ряду с оружием, которое истребляет крестьян Азербайджана. В грабеже и насилии, в бесправии и несправедливости принимают участие и их перья. Рена, красавица моя, друг мой, мы живем в такой век, когда рабами и рабынями могут владеть лишь те, кто сами, как рабы, гнут спины перед правителями и хекмдарами. Умные, благородные головы не склоняются перед изменниками и врагами народа. Эти головы могут склониться лишь перед мечтами, интересами и волей народа. Я счастлив, что голова моя непреклонна. Пусть не радуется поэт Эфзалэддин, писавший прежде под псевдонимом Хагайиг. Хаган пожаловал  ему имя Хагани. Но если бы он захотел вернуть те времена, когда его звали Хагайиг, у него ничего не получилось бы, ибо очень трудно прийти из дворца к народу  с незапятнанной совестью.  Кроме того, одна из дверей во дворце ведет в тюрьму. Милая Рена, знала бы ты, как позорят друг друга эти  придворные поэты — Абульулла и Хагани! Борясь за первенство во дворце, они готовы  перегрызть друг другу глотки. Поэт Абульулла бранит площадной бранью своего молодого зятя Хагани, так как последнего взяли во дворец,  а его  выдворили. Славная моя  Рена, лучше довольствоваться ячменным  хлебом  и стаканом молока, чем  жить скандальной жизнью дворца. Ты должна быть против того, чтобы мое перо опозорилось, сделавшись слугой хаганов и султанов.

По щекам Рены текли слезы.

— Верь, Ильяс, я никогда не допущу, чтобы ты унижался.

В комнату вошла Мехсети-ханум. Подойдя к скатерти с едой и увидев плачущую Рену, она спросила удивленно:

— Что это значит, Ильяс?! Никогда не думала, что ты так скоро заставишь плакать бедную девочку.

Ильяс и Рена встали. Старая поэтесса прижала к своей груди голову Рены.

— Ничего,— сказала она, — в семейной жизни возможны всякие недоразумения и неожиданности. Я готова выслушать вас и постараюсь уладить ваши разногласия. Было время, и мне пришлось много поплакать. Случалось, я плакала из-за пустяков. Был даже случай, когда я разрыдалась от радости, написав два очень удачных четверостишия. Помню, в тот момент в комнату вошел мой молодой супруг Амир-Ахмед; увидев меня плачущей, он сам не смог сдержать слез. Откровенно говоря, я даже удивлена: почему такой тонкий поэт, как Ильяс, не плачет при виде слез этой нежной молодой женщины?! — Мехсети-ханум поцеловала Рену и Ильяса. — Садитесь, друзья. Порой бывают нужны и слезы, они смывают с сердца печаль.

Рена грустно взглянула на мужа.

— Даю слово не задавать больше подобных вопросов.

Ильяс пересказал Мехсети-ханум разговор, послуживший причиной слез жены, и в конце добавил:

—    Я сам заинтересован в том, чтобы Рена задавала подобные вопросы. Она должна знать, почему я беден.

Мехсети-ханум недовольно покачала головой.

—    Ты ли  беден,  Ильяс?! Тот, кто богат душой, не может быть бедняком, если он даже действительно неимущ.

Открылась дверь, в комнату вошел Фахреддин. Поздоровавшись и поцеловав руку Мехсети-ханум, он сел.

Рена поспешила принести для него еду. Однако Фахреддин ни к чему не притронулся.

—    Ты почему не  ешь? — недовольно спросила Рена. — Может, из-за бедности нашей скатерти?!

Фахреддин с упреком взглянул на хозяйку дома.

— Клянусь честью, Рена-ханум, дело вовсе не в бедности вашей скатерти. Она богата, коль скоро за ней сидят два великих мастера. Кто таков Фахреддин, чтобы пренебрегать таким обществом?! Клянусь всеми вами, у меня со вчерашнего дня не было во рту ни крошки.

—    Ты был в дороге?

— Нет. Счастье не желает сопутствовать мне. Судьба упорно обманывала меня. И вот наступило пробуждение, я увидел, что стою у пропасти безнадежности.

— Ты получил известие о Дильшад? — спросила Мехсети-ханум.

Фахреддин печально кивнул головой.

— Да, я получил известие о Дильшад. Но, увы, ее уже нот здесь. Лишь в моем сердце остался ее образ. Не знаю, смогу ли я забыть ее! Горе постигло меня! Горе!..

Низами сурово смотрел на Фахреддина,

—    Разве тебе не было известно, Что Дильшад рано или поздно увезут из Гянджи?! Разве тебе не сказал об этом Хюсамеддин? И не я ли твердил тебе много раз, когда ты получил письмо от имени Дильшад, что это коварная хитрость?!

— Я даже не знаю, куда Дильшад увезли.

— Куда   ее могли увезти?! Разумеется, в Багдад.  Ведь ты читал письмо эмира, адресованное халифу.

    — Несомненно одно, ее уже нет в Гяндже. Будь она здесь, ее драгоценное ожерелье не попало бы в руки слепцов и нищих.

    — О каком ожерелье ты говоришь?

Фахреддин вынул из кармана красивое ожерелье и положил перед Низами.

— Это ожерелье я когда-то подарил Дильшад. Вот, можешь прочесть на нем мое имя. Несколько дней назад ночью из одного из тахтреванов, которые двигались мимо караван-сарая «Мас'удийе», выбросили завернутое в платок ожерелье. Слепцы и нищие затеяли дележку и не могли поладить. Наконец они решили продать ожерелье и отнесли его к ювелиру Кавамуддину. Тот узнал свою работу, так как ожерелье я заказывал у него.

Рассказ Фахреддина опечалил Репу и Мехсети-ханум. Ильяс попытался утешить друга.

—     Человек должен стараться не допускать ошибок. Но если уж он ошибся, падать духом не следует. Растерянность может повлечь за собой новую оплошность. Ты никогда не прислушиваешься к голосу своих друзей, не внемлешь братским советам. Если тебя когда-нибудь победят, виной тому будет твоя самонадеянность. Можно ли рассчитывать на успех, действуя в одиночку? Даже падишахи, считающие себя всесильными, прислушиваются к советам визирей и не правят в одиночку. Я много раз говорил тебе, не впутывай девушку в опасные дела. Предпринятые тобой шаги не могли дать иных результатов. Если ты не любил Дильшад, если ты, обманув ееевоей лживой любовью, хотел использовать ее как оружие в своей борьбе против эмира Инанча, тогда зачем ты печалишься? Ты сам вовлек Дильшад в опасную авантюру. Ведь это ты виновен в тбм, что ее заточили в темницу, подвергли оскорблениям и, наконец, тайком увезли Багдад. Какую  пользу принесли твои авантюры? Чего ты  добился? Ничего. Невинный Мухаким Иби-Давуд    был забит до смерти. Этим ты оскорбил сердце ни в чем неповинной женщины. Что с того,  если она жена эмира?! Что она сделала нам? Впрочем, лучше не говорить об этом. Прошлых ошибок не исправить. Надо думать о будущем.

— Да, Ильяс, я допустил много ошибок, — признался Фахреддин.— Что мне делать? Что придумать для спасения Дильшад? Может, отправиться в Багдад? Приеду туда—а  дальше что? Багдад — не Гянджа, я никого не знаю там.

—    Терпение,  терпение! — сказал  Ильяс. — Жизнь полна событий. Увидишь, обстановка изменится.    Не    советую    никуда уезжать. Послушайся меня. Возьми себя в руки! Горе должно
закалить твою волю. Люди, испытанные превратностями жизни, прошедшие сквозь мясорубку   событий, могут всегда рассчитывать на победу. Настали трудности, но они помогут тебе встать на правильный путь. Дильшад увезли, но не думай, что ты потерял ее навеки. Она не была твоей и здесь, в Гяндже. Ничего не изменилось. Ваши редкие встречи были результатом определенной политики эмира. Сейчас политическая обстановка изменилась в пользу правителя Гянджи. Ему уже не надо использовать как приманку свою дочь и красивых рабынь. Но так будет продолжаться  не  вечно.  Мы   поставим  эмира  на  колени. Однако повторяю: измени свою тактику по отношению к эмиру Инанчу. Наши мелкие вылазки влекут за собой  крупные ответные действия врагов,   настораживают их.   Что касается   освобождения Дильшад, тут надо тщательно обдумать все и предпринять разумные действия. А теперь, прошу, не обижай Рену-ханум, поешь с нами.

Фахреддин простер руку над скатертью и сказал:

—    Какая благородная семья!



ЕДИНЫЙ АЗЕРБАЙДЖАН


Кызыл-Арслан, побывав в некоторых районах Северного Азербайджана, отправил своему брату атабеку Мухаммеду подробное письмо, в котором коснулся обстановки в стране.

Он писал:


«Основная причина народных волнений кроется в дряхлом, отжившем методе правления и грубых, произвольных законах. Народ страны разъединен. Беззащитные и угнетенные люди подвергаются гонениям. А те, кто чувствует в руках и сердце силу, становятся в ряды повстанцев. Сельджуки в течение стог летнего господства в Азербайджане пользовались методом правления, установленным арабами еще во времена зарождения ислама. В настоящий момент нет никакой возможности прикрепить ремесленников к городу, а крестьян — к земле. В период правления сельджуков и в первые годы правления нового правительства местные правители полностью утратили доверие народа.

Местные правители предоставили богатым землевладельцам свободу действий. Последние, не довольствуясь законом о взимании ушара89, забирают у крестьян столько зерна, сколько им вздумается. Поэтому крестьянину стало невыгодно заниматься земледелием. Часть крестьян бежит в города, часть — присоединяется к повстанцам. Так как в стране не существует определенного земельного закона, у каждого мюлькедара90 есть свой земельный закон.

Что касается налогов, взимаемых с ремесленников города, они непомерно велики. Налоги, собираемые с ремесленников, входят в число налогов, не имеющих никакого отношения к правительственной казне. Поэтому величину налогов определяют местные правители. Таким образом, величина налогов, взимаемых с ремесленников, зависит от величины годовых расходов местных правителей.

Расточительные и падкие на раскошь правители взимают с ремесленников налог несколько раз в год. Случается, налога с ремесленников всего города не хватает для покрытия издержек по кухне местного правителя.

В результате такого грабежа городские ремесла хиреют, а ремесленники вынуждены приостанавливать производство.

Объезжая горные районы Северного Азербайджана я получил от населения много жалоб. Выбрав из них самые существенные и содержательные, я отправил их элахазрету атабеку. Я столкнулся с очень горькими и одновременно чреватыми опасностью, с точки зрения государственного устройства, проблемами, — это прежде всего отсутствие контактов и связи населения с центральным правительством, а также невозможность для правительства опереться на народ.

Райят91 не знает иной власти, кроме местного правителя. Он абсолютный властелин своего края. Его полномочия безграничны— вешать, рубить головы, ссылать, словом, творить все, что ему заблагорассудится. Занимаясь проблемой налогов, я пришел к выводу, что в период правления сельджуков налоговые дела были более упорядочены и находились в лучшем состоянии, чем сейчас, ибо тогда райят не должен был платить налоги одновременно в три казны. Со дня смерти султана Санджара Азербайджан сотни раз переходил из рук в руки. Сейчас райят не в состоянии платить налоги вообще. Выражаю надежду, что элахазрет атабек примет во внимание мое искреннее письмо и соблаговолит издать фирман, освобождающий Азербайджан на несколько лет от уплаты налогов.

Временно упразднив налоги, центральное правительство должно провести подготовку для приведения в порядок налоговой системы и ее централизации.

Пользуясь случаем, посылаю элахазрету атабеку сведения, которые он просил у меня.

Если бы нам удалось заручиться любовью и уважением азербайджанского народа, это была бы сила, способная противостоять любому крупному врагу. Географическое положение Азербайджана и боевой дух его жителей могли бы явиться существенными факторами в укреплении власти элахазрета атабека. Поэтому я считаю себя вправе предложить создать независимое правительство Азербайджана. Надо передать управление страной в руки ее народа. Здесь есть немало умов, способных умело управлять государством. Местные правители не пользуются любовью и уважением народа. Они развенчали сами себя своими делами и поступками. Народ смотрит на них не как на правителей, а как на разбойников.

Культура азербайджанского народа намного выше культуры арабов и персов. Азербайджанцев невозможно заставить повиноваться арабским и персидским правителям, их трудно загнать  в примитивные рамки законов, действующих со времен арабских нашествий.

История азербайджанского народа — это история борьбы против иноземного владычества. Учитывая все это, мы должны создать в Азербайджане такое правительство, к которому народ будет относиться как к своей, родной власти.

Издавая новые законы для государства атабека, надо учесть особенности Азербайджана. Законы, которые будут претворены в жизнь в Персии и Ираке, невозможно претворить в жизнь в Азербайджане, ибо, устанавливая законы для того или иного народа, надо учитывать положение страны, ее историю, характер и дух народа.

Очень плохо, что правители, властвовавшие при сельджуках, остаются на своих постах и сейчас. Между тем, пребывание у власти старых правителей может создать трудности для внедрения в жизнь новшеств.

При изменении налоговой системы следует предусмотреть, чтобы все доходы поступали непосредственно в казну центрального правительства, а вновь назначаемые правители провинций получали бы жалованье из государственной казны. В этом случае местные правители уже не смогут грабить райят под предлогом взимания налогов в государственную казну. Только таким образом можно претворить в жизнь единую систему взимания налогов в стране.

Вот уже несколько месяцев я имею дело с фактами, подтверждающими, что местные правители взимают с крестьян многочисленные налоги под различными названиями. Размеры этих налогов в девять раз превышают сумму, поступающую от правителей в Вашу казну. Таким образом, правители одну часть от налогов, взимаемых с населения, отправляют центральному правительству, а девять частей — в свой карман.

Азербайджан — страна, заплатившая в период правления сельджуков самую большую дань по сравнению с другими странами. Тем не менее эта, поступившая в государственную казну дань представляет собой лишь одну десятую часть от того, что было взято у райята92. Штрафы и взятки сюда не входят, так как они были сугубо личным делом правителей, и мы не в состоянии их учесть.

Причины взяточничества и грабежа, кроются в том, что страна не имеет единого свода законов о наказаниях, а также отсутствуют правительственные суды. Местный правитель не получает указаний, как должно определять размер штрафов. И штрафы, и наказания определяются самим правителем. Шариатские суды, являясь орудием в руках местных правителей, выносят приговоры по их указке. Неисчерпаемым источником доходов правителей является оставшийся от арабских завоевателей закон «дийе», предусматривающий плату за пролитую кровь, иначе говоря — откуп за убийство. Убийцы не наказываются, они платят за кровь убитого, искупая якобы тем самым свой грех. Убийства поощряются правителями и местным духовенством, так как из денег, которые убийца должен заплатить родным убитого, определенная часть идет в карманы правителя и шариатского судьи — кази. Чтобы пресечь истребление людей, надо наказывать убийц и упразднить этот дикий закон, предусматривающий плату за пролитую кровь. Очень часто деньги убийцы, предназначенные наследникам убитого, целиком попадают в карманы местного правителя и действующих с ним за одно духовных лиц.

Грубым беззаконием, которое вызывает справедливое возмущение и недовольство населения, является отсутствие гарантий неприкосновенности семей.

Одна из причин запущенности и упадка государственных дел кроется в том, что духовенство повсеместно вмешивается в государственные дела. Со времени нашествия арабов по сей день в исламских странах не разграничены функции правительства и духовенства. Такое положение в исламских странах можно сравнить с чудовищной хронической болезнью, неизлечимой заразой. Пока духовенство полностью не захватило в свои руки функции правительства, следует предотвратить распространение этой скверны. Разумеется, я не предлагаю, чтобы духовенство было полностью отстранено от государственных дел, ибо в стране, где основной закон — коран, духовенство невозможно отстранить от управления государством. Если бы на то была воля и разрешение элахазрета атабека, я постарался бы определить и ограничить функции духовных персон.

Одна из сложнейших проблем, стоящих перед нами, — это проблема борьбы, которую нам предстоит вести против религиозных сект. Чтобы создать новый Азербайджан, чтобы вновь направить помыслы и сознание народа по культурно-просветительному руслу, следует в первую очередь в корне уничтожить религиозные секты. Обязан отметить, что опорой сектантства и приютом мюридизма является Ширванское шахство. Сектантские распри, религиозные споры приходят в Азербайджан через Ширван.

Арабы и персы привили азербайджанскому народу болезнь сектантства и сектантского фанатизма, Секты, религиозные течения, толки, различные исламские концепции, в противовес гражданским законам, способствуют разрушению и расколу семей. Узаконенные кораном браки сийга и мутэ93 представляют собой большую опасность для создания прочной семьи.

Что касается похода на Грузию, в этом вопросе я не разделяю точки зрения элахазрета Тогрула.    В Грузии жизет сплоченный народ. Для нас гораздо выгоднее иметь в лице грузинского народа, искреннего друга, чем подвергнуть эту страну разорению. Народ,    представляющий    собой    образец    единства, чрезвычайно трудно полонить, заковать в цепи и подчинить иноземной власти. Присоединив  Грузию к  империи атабеков, мы тем самым окажемся ответственными за исторический конфликт по соседству с Азербайджаном. Кроме того, нет оснований твердо считать, что поход на Грузию  окончится  успешно.  Народы Грузии невозможно натравить друг на друга, там нет предпосылок для установления и поддержания иноземной власти. Грузия как единое государство может быть нашим другом, но она также способна выступить против нас в качестве врага. Свободолюбие  грузинского   народа,  равно как  и азербайджанского, закалилось в суровых   долголетних   испытаниях.   Нам следует, обратить свои взоры на Среднюю Азию. Есть много признаков, указывающих на то, что там наша победа обеспечена. Оставить в покое нашего давнего соперника хорезмшаха и напасть на государства, которые вовсе не являются нашими соперниками, — шаг, безрассудный и неверный с точки зрения большой политики. Азербайджан много лет находился под властью сельджуков, которые ничего не сделали для этой страны, разве дали свои имена нескольким  мечетям, площадям  и улицам.  Нам не следует уподобляться сельджукам. Грузия владеет Черным морем, зато мы владеем Хазаром94. Если мы объявим Хазар открытым морем для грузинских купцов, они откроют Черное море для наших. На этом кончу. Желаю моему старшему и почитаемому брату элахазрету атабеку здоровья и победы.

Кызыл-Арслан».


АТАБЕК МУХАММЕД


Атабек Мухаммед получил письмо Кызыл-Арслана на второй день после своего возвращения из Кермана в Хамадан. Он не очень хорошо представлял себе положение в салтанате. Приходящие из Багдада вести говорили о том, что халиф возлагает большие надежды на новую силу. Победа в Египте новой династии эйюбидов над создавшими огромный салтанат фатимидами пробудила в сердце халифа новые мечты. Он задумал вырвать халифат из-под влияния тюрок и прибегнуть к покровительству эйюбидов.

Шпионы халифа наводнили страны атабеков, ведя яростную агитацию в пользу эйюбидов. В Мосуле и пограничных городах Хорезмского государства подготавливали покушение на атабеков.

В это смутное время атабек Мухаммед получил письмо своего брата Кызыл-Арслана. Затронутые в послании вопросы повергли его в ужас, он тотчас написал короткий ответ и специальным гонцом отправил его в Тебриз.


«Дорогой и уважаемый хекмдар!

Прочитал твое письмо. О поднятых тобой проблемах следует поговорить особо. По получении моего письма немедленно выезжай в Хамадан.

Атабек Мухаммед».


Прочитав эти строки, Кызыл-Арслан срочно отбыл в Хамадан. Он знал, что атабек Мухаммед не согласится с его посланием, однако решил упорно отстаивать свои идеи и в личной беседе еще раз потребовать проведения в жизнь необходимых для Азербайджана реформ.

Атабек Мухаммед принял брата в недавно построенном дворце. После роскошного пира в честь Кызыл-Арслана атабгк уединился с высоким гостем в своей специальной комнате.

— Садись, брат мой! — сказал он с улыбкой. — Ты написал страшное письмо. Когда читаешь его, волосы становятся дыбом.

Где уж тут говорить о претворении твоих планов в жизнь. Однако я внимательно прочитал все от начала до конца. Если бы высказанные тобой идеи были осуществимы, твой брат принял бы их. Мечтать подобным образом в настоящий момент в наших условиях — то же самое, что говорить о превращении этого мира в рай. Дорогой брат, события на границах нашего салтаната не дают возможности помышлять о внутренних реформах. Я знаю, ты не можешь равнодушно смотреть на тяжкое положение, в котором сейчас находится наша страна. Но тебе следует понять, что, пожелай ты претворить в жизнь даже самую маленькую идею из тех, которые ты привел как доводы в пользу реформ, обстановка еще больше осложнится. Тебе известно, что халиф утратил былое политическое и духовное влияние. Иначе говоря, халифат изжил себя. Даже самые захудалые правители, некогда уполномоченные халифом на управление областями, объявили себя коронованными особами. Сейчас халиф существует исключительно благодаря тому, что стравливает этих правителей между собой. А те, мечтающие загрызть друг друга в борьбе за господство,  не смеют спуститься в  багдадскую  клоаку, чтобы погрести этот живой смердящий труп, именуемый халифом;  не смеют или не хотят, ибо каждый мечтает печатью халифа узаконить свою власть в краю, за который между ними идет грызня. Халифам же на руку эти распри и торги. Они — сластолюбцы и пьянчуги — готовы пойти    на любую   выгодную   для них сделку. По полученным сведениям, халиф давно ведет тайные переговоры   с египетским   султаном   Салахаддином.  Халиф — пропойца, однако  смекает, что Салахаддин обладает большим влиянием в Курдистане. Начни он сейчас действовать в Ираке, Мосуле и других местах — и он поднимет против нас весь Курдистан. Бороться в такой момент за ослабление прав халифа, ставить вопрос о ликвидации религиозных сект — значит взерг-уть страну в пучину страшных беспорядков. Ты предлагаешь ввести в стране новую налоговую систему. А это значит, что надо платить жалованье сотням тысяч тунеядцев  и создать для них финансовое управление. При теперешней же системе взимания налогов мы правим страной, получая от каждого правителя определенную дань. Теперь коснусь вопроса о земле. Если изменить земельный закон, землевладельцы взбунтуются и  пойдут против нас. Раз и навсегда выбрось из головы безумную идею ослабить влияние   духовенства   в судах.   Это   опасный   путь, с которого свернул даже мудрый халиф Мамун. Малейшая попытка осуществить на деле любую из поднятых в твоем письме проблем  сразу вызовет вой   в стане наших соперников.  Тебя объявят кяфиром95 и с головы до пят обольют зловонными помоями, уготовленными для обвиняемых в ереси. Стоит духовенству и халифу объявить нас вероотступниками — и никакая сила  не поможет нам удержаться у власти. Я не возражаю против твоей идеи освободить Азербайджан от уплаты налогов на несколько лет. В благоприятный момент мы что-нибудь предпримем. Что касается смены  старых правителей, тут требуются  осторожность и терпение. У каждого правителя тысячи влиятельных сторонников. Проблема Грузии не так сложна, как может показаться на первый взгляд. После ее решения решится и проблема Ширванского шахства, ибо, как только Грузия станет принадлежать нам, ширваншахам не на кого будет опереться. Средней Азии нам бояться нечего: распри между хекмдарами Средней Азии — предвестники  наших великих  побед.  Ознакомившись  с  твоим письмом, я принял решение поездить по Азербайджану и хорошо узнать его. Возможно, после моего возвращения мы вторично обсудим некоторые вопросы, поднятые тобой в письме. Однако еще раз настоятельно повторяю: как бы мы    ни    презирали халифа,  надо  добиваться   его  благосклонности.   Нельзя   было задерживать отправку предназначенных ему юных рабынь. Ты разумно поступил, ускорив их отъезд в Багдад. Как быть с Ширванским шахством? Нам следует сохранять видимость добрососедских отношений с ним. Тебе самому известно, что халиф отверг предложение   упразднить   это шахство. Персов и арабов надо смещать    с государственных    должностей    постепенно, — массовые увольнения   их  не  произведут   на   Багдад хорошего впечатления. Так как они, то есть персы и арабы, правили одно время страной, то, естественно, языки их стали правящими языками.   Коль  скоро   теперь  Азербайджаном   правишь   ты,   твой язык и должен быть правящим. Наказываю, милость твоя должна простираться на тех, кто говорит по-азербайджански, В письме ты забыл высказаться о важной проблеме—владениях арабов и персов   в Азербайджане.   Известно,    им   принадлежат   многочисленные поместья и бескрайные земельные угодья. Захватив некогда  эти   области,   они поделили   между  собой самые лучшие   плодородные  земли,  поливные  участки.   Они сделали своей  собственностью многие деревни, поместья, имения и базары. Тебе надо постепенно превращать их владения в земли «халисэ»96. Это можно осуществить  при  посредничестве  местных  мюлькедаров, живущих по соседству с имениями арабов и персов. Последние не смогут собрать урожай со своих земель, если того не захотят окрестные крестьяне. Тогда пришельцы ощутят необходимость продать свои владения. Они отдадут их за бесценок и уедут восвояси. Не буду подробно останавливаться на прочих вопросах, поднятых тобой в письме. А посему наказываю: не трогать ни одного закона, если он взят из корана! Я имею ввиду «цену крови» и прочее.



ПРАЗДНИК ФИТР


Сердце правителя Гянджи переполняли два чувства: первое — радость, второе — страх. Халиф сообщил из Багдада о прибытии каравана с девушками и выражал свое удовлетворение.

Он особо отметил восторг, охвативший его при виде красоты Дильшад.

Однако другая полученная новость повергла эмира в страх: атабек Мухаммед отправился в путешествие по Азербайджану. Правитель Гянджи потерял покой, думая о том, как решится его судьба. Было ясно, едва атабек пересечет границу Северного Азербайджана, к нему потечет поток жалоб. Эмир Инанч отлично видел: народ готовится!

Он и сам начал готовиться. Развязал мешки с золотом и принялся черпать из них горстями, покупая себе сторонников. Подготавливались тысячи писем, которые восхваляли его, эмира, в противовес тем жалобам, которые народ собирается вручить атабеку Мухаммеду. Маддахам97 щедрой рукой раздавались деньги и награды. Гянджинцы, чьи имена значились в списках литераторов и поэтов, доставлялись к эмиру, им вменялось писать хвалебные произведения, указывалось, где и когда они должны их прочесть.

Хатибам и казням давались особые поручения. Составлялись списки лиц, враждебно относящихся к эмиру.

Старый визирь эмира Тохтамыш не смыкал глаз ни днем ни ночью. Он создал большую организацию, цель которой заключалась в том, чтобы сеять ложь, клевету, наговоры, плести интриги.

Для встречи атабека был организован специальный кортеж из лиц, получивших от эмира особые полномочия. Решили, что по обеим Сторонам дороги от деревни Ханегах до дворца эмира выстроятся шеренги войск, которые не будут подпускать никого из толпы к атабеку.

Нищие Гянджи были выловлены и сосланы в дальние деревни. Атабека должны были провезти во дворец по самым красивым, благоустроенным улицам города, дабы он не видел развалин и трущоб.

Фахреддин возлагал большие надежды на приезд атабека и считал, что атабек, увидев нищету Азербайджана, главным образом, государства Арана, признает необходимость реформ и накажет виновных. Думая об этом, Фахреддин энергично повел разъяснительную работу среди народа, начал подготавливать большую группу аранцев для встречи атабека, в которую входили родители, чьих дочерей забрали для гаремов, и лиц, имущество которых отнял эмир. Фахреддин вызвал в Гянджу всех крестьян, пострадавших от эмирской несправедливости, и всех купцов, чьи товары были конфискованы людьми эмира.

Когда Фахреддин поведал о своих действиях Низами, тот сказал:

— Ничего не  имею против твоих шагов. Но эти листочки бумаг, то есть жалобы, не в состоянии изменить тяжелого положения, в котором оказалась наша родина. История не помнит случаев, когда бы челобитные приносили народам облегчение. И сейчас они не помогут. Единственная сила, способная поставить хекмдаров на колени, — это сплоченность народа. Вот цель, за которую ты должен бороться, — единство нации! Что пользы учить народ выклянчивать отнятое у него личное добро? Учи его требовать свои права. Это единственный путь к счастью и свободе. Я говорил прежде и теперь повторяю: я не сторонник разрозненных, неорганизованных выступлений. Мы должны готовить восстание не для того, чтобы запугать правителя Гянджи, но чтобы свергнуть его власть. Наши случайные действия только настораживают врага. Надо ждать, пусть атабек Мухаммед приедет в  Гянджу. Несомненно, он пробудет здесь не два-три дня, а несколько недель. Ясно также, он будет жить во дворце эмира, — там уже сейчас идут приготовления.    Понятно, эмир осведомлен о путешествии   атабека   и его желании    посетить Гянджу. У атабека Мухаммеда одна жена. Но для гарема такого владыки   одна-две   жены — слишком    мало. Дочь   эмира красива, к тому же она — внучка халифа...

Фахреддин улыбнулся:

— Так, я понял!      

Низами продолжал:

— Понял — и хорошо. Тогда постарайся уразуметь еще одну истину. Сейчас ты открыто выступаешь против эмира. Он может извратить смысл твоих поступков и бросить тебя в застенок, обвинив в «подготовке покушения на элахазрета». Тебе следует действовать крайне осторожно.

Фахреддин, признав справедливость слов Низами, обещал не делать опрометчивых поступков и не попадаться на глаза людям эмира.

Был двадцать девятый день месяца Рамазана. Вечером после разговенья эмир принял своих джасусов, которые действовали в городе и вокруг определенных лиц. Почти все «сообщения» сводились к враждебным эмиру действиям Фахреддина. Правитель Гянджи сильно встревожился и велел Марджану  позвать Тохтамыша.

Джасусы подробно пересказали старому визирю все, что ики было увидено и услышано.

Тохтамыш призадумался.

— Бросить Фахреддина в темницу нельзя! — изрек он. — Ибо Фахреддин не одинок. Но и на свободе его оставлять немыслимо. Он и его сторонники способны втереться в доверие к атабеку. Сегодня двадцать девятое число месяца Рамазан. Я уверен, Фахреддин получил наше письмо. Несомненно, он не знает, что Дильшад уже здесь нет. Если бы его можно, было заманить во дворец, мы оклеветали бы его и тут же бросили в темницу. Никто ничего не узнает.

Идея пришлась по душе эмиру.

—    Если бы Фахреддину было известно   об отъезде Дильшад, — сказал  эмир, — он уже сделал бы попытку что-нибудь предпринять. Мне сдается, парень ждет восхода месяца Щаввал. Ведь мы дали ему знать, что свадьба состоится лишь после восхода месяца Шаввал. А посему надо пригласить Фахреддина во дворец якобы для обсуждения вопросов, связанных с его свадьбой.

Тохтамыш покачал головой:

— Не знаю, поверит ли он нам, придет ли во дворец?

— Может, Себа-ханум даст какой-нибудь полезный совет? — предложил эмир.     

Марджану велели позвать Себу-ханум.

Обычно в это время эмир вызывал Себу-ханум для милостивого «оказания ей чести». Приход Марджана обрадовал ее.

— Ступай, я сейчас!.. — сказала она.

Марджан вышел. Себа-хаиум быстро искупалась, облила белый платок благовонным маслом и обтерлась с головы до ног. Надела лифчик, расшитый алмазами и изумрудами, затем — ночную рубашку из тончайшего шелка, поверх нее — красивое платье; нацепила на себя все свои драгоценности и встала перед зеркалом; поводила во все стороны глазами, поиграла бровями, придала лицу томное выражение; затем кокетливо принялась повторять фразы, которые собиралась сказать эмиру.

В этот момент по коридору проходил хадже Мюфид. Услышав из комнаты Себы-ханум голоса он решил, что у нее мужчина, быстро открыл дверь и вошел. Увидев Себу-ханум, которая игриво разговаривала со своим отражением в зеркале, евнух захихикал:

—    Вы — погибель мужчин, вы — дьявольское отродье! — сказал он. — Вы обманываете их, и они, понимая это, дают водить себя за нос.

Себа-ханум самодовольно улыбнулась.

—    Именно поэтому я   совершенствуюсь в искусстве обманывать, очень ловко обманывать!..

Сказав это, она двинулась впереди хадже Мюфида по длинному коридору, игриво покачивая бедрами, открыла дверь в комнату эмира и вошла. Увидев посторонних, она поздоровалась и застыла у двери в смиренной позе, как того требовали от рабынь. Направляясь сюда, она мечтала увидеть эмира одного и сразу же кинуться в его объятия.

Себа-ханум стояла, не шевелясь. Эмир окинул ее взглядом.

— Старый визирь разрешает, подойди и сядь здесь. Он хочет поговорить с тобой.

Себа-ханум села.

Джасусам позволили удалиться. В комнате остались эмир, старый визирь и Себа-ханум.

Тохтамыш заговорил:

— Себа-ханум, не думай, что для женщины достаточно обладать красотой. Мысль, движение, поступки оживляют красоту! Не будь все дело в этом, художники могли бы создать на полотне женщин еще более прекрасных, чем вы, прелестницы. Умный мужчины любят женщин главным образом не за красоту, а за их умение заставить полюбить себя. Ты это можешь. В противном случае тебе не удалось бы удостоиться чести нашего хазрета эмира. Достоверность моих слов может подтвердить сам эмир. Спроси его, и он скажет: «Себа-ханум не только красива, она может заставить полюбить себя. Ей удалось раскрыть много тайн, ибо она дорожит честью эмира». Сейчас эмир хочет дать своей прекрасной рабыне новое важное поручение. Оно имеет отношение к Фахреддину.

Услышав имя Фахреддина, Себа-ханум вспомнила прошлое, объятия молодого человека, вспомнила, как прижималась своими губами к его губам и шептала: «Ты обнимаешь меня — и оттого я самая счастливая женщина на свете!» О, как она радовалась встречам, как лила слезы в разлуке! Ей почудилось, будто руки Фахреддина гладят ее волосы, — из груди ее вырвался блаженный вздох. Потом вдруг в ее ушах зазвучали слова, сказанные Фахреддином на последнем свидании: «Ступай, Себа, и больше не подходи ко мне. Я не могу любить девушку, которая ежедневно меняет возлюбленных».

Себа-ханум вздрогнула, в сердце ее опять пробудилась ненависть, мозг запылал. Тряхнув головой, она твердо сказала;

— Можете дать мне любое поручение, я готова действовать.

Тохтамыш решил сразу же раскрыть карты.

— Нам нужен Фахреддин. Сможешь заманить его во дворец?

Казалось, Себа-ханум ждала этого вопроса.

— Когда он вам нужен, днем или ночью?

— Никто не должен знать,   что он  идет  во дворец,  Разумеется, тебе надо заманить его ночью.  

Себа-ханум вздохнула.

— Если бы он не знал, что Дильшад увезли, ваше поручение было бы не так сложно выполнить.

Эмир и Тохтамыш поспешили заверить женщину, что ее опасения напрасны.

—  Все было сделано тайком. Никто ничего не знает, — сказал Тохтамыш.

Себа-ханум улыбнулась.

— Так-то  так, но ведь ожерелье  Дильшад попало в руки нищих, а затем   через   ювелира — к Фахреддину.   Ожерелье — веское доказательство того, что Дильшад увезена. Разве Фахреддин ребенок, чтобы не понять этого?

Сообщение Себы-ханум привело эмира в волнение.

— Откуда тебе все известно?

— Эту новость я узнала через Низами.

— Ты ходишь к Низами?

    — Нет, сама я там не бываю. Разве Низами позволит? У меня есть две нищенки. Я их щедро награждаю и посылаю в дом Низами просить милостыню. Известие об ожерелье принесли мне они. С помощью этих нищенок я собираюсь сделать не что большее.

    — Хвала тебе, Себа-ханум! — воскликнули в один голос эмир и Тохтамыш.

— Завтра — праздник Фитр, — продолжала она. — В доме Джахан-бану будет большое торжество. Низами и Рена могут не прийти, но Фахреддин туда явится, в этом нет сомнений. На торжестве по случаю праздника Фитр в доме Абудьуллы я еще рлз испытаю свое счастье. Вдруг повезет. Но дело нелегкое, ибо Фахреддин уже получил от меня несколько ударов. Что поделаешь? Приказ нашего повелителя эмира надо выполнить, хотя бы ценой жизни. Допустим, Фахреддин храбрец и герой, зато я — Себа-ханум. Я заставлю его пасть на колени в этой комнате перед эмиром и молить о пощаде.

Тохтамыш остался доволен решимостью Себы-ханум. Он пожелал ей удачи и удалился,

Хадже Мюфид стоял за дверью в ожидании, когда Себа-хэнум расстанется с эмиром.

Она вышла из комнаты перед рассветом.

—    Прекрасная ханум удостоилась чести, — сказал евнух, — поздравляю!

Хадже Мюфид, шагая впереди, проводил Себу-ханум до двери ее комнаты.

Немного погодя рабыни и служанки со свертками в руках попели эмира мыться в баню. Правитель Гянджи вступал в последний день Рамазана — месяца поста.

Тридцатого числа месяца Рамазан в сумерках трое свидетелей пришли к хатибу Гянджи и подтвердили, что видели своими глазами месяц Шаввал.

На следующий день в два часа после полудня к воротам эмирского дворца подкатил роскошный тахтреван, свидетельствующий о том, что из дворца должна выйти знатная персона. Жители Гянджи (они только разговелись) неособенно торопились расстаться с подвернувшимся случаем поглазеть на «запретный плод» — женщину из семьи эмира Инанча. Многие были уверены, что тахтреван предназначен для дочери эмира Гатпбы-ханум, и спешили занять удобные для наблюдения мео та. Все знали, что Гатиба, в отличие от прочих девушек дворца, не прячет лица под чадрой и не избегает показываться уличной толпе. Разъезжая в тахтреване по городу, она не позволяла задергивать занавески.

Тахтреван стоял, а любопытная толпа запрудила соседние улицы и прогулки. Но те, кто понимал толк в подобных делах, не обращал внимания на тахтреван у ворот дворца, ибо знали, что в те дни, когда жена или дочь эмира выезжают на прогулку, на прилегающих к дворцу улицах строго-настрого запрещено появляться кому бы то ни было.

Из ворот дворца вышел Хадже Мюфид. За ним следовала женщина, которую сопровождали две служанки и два чернокожих раба. На женщине поверх платья была накинута туника из тонкого черного шелка. Это была Себа-ханум. Она тщательно прятала от толпы лицо, так как понимала: стоит пробежать слушку, что она простая рабыня, — и толпа за тахтреваном тотчас растает.

Опасения Себы-ханум были не напрасны. Многие гянджинцы знали, что и простой рабыне разрешено ездить в тахтреване, если она «удостоилась чести» эмира.

С задка тахтревана сняли лестницу и приставили к подножке. Хадже Мюфид, взяв Себу-ханум за руку, помог ей подняться в тахтреван. Вслед за ней поднялись служанки. Чернокожие рабы сложили лестницу и опять привязали к задку тахтревана, затем с двух сторон взяли лошадей под уздцы, и тахтреван двинулся по улице в окружении толпы. Но занавески тахтревана по-прежнему оставались наглухо задернутыми.

Толпа сопровождала тахтреван Себы-ханум до самого дома поэта Абульуллы.

Сегодня Себа вошла в дом своего бывшего господина не как рабыня, а как важная ханум. Семья поэта знала, что она «удостоилась чести» эмира и теперь перед ней открыты двери его гарема.

Младшая дочь Абульуллы Махтаб-ханум льнула к Себе-ханум больше, чем к другим женщинам, думая, что с ее помощью выйдет замуж за богатого, знатного человека.

На торжество к Абульулле пришли Фелеки, Мюджирюддин и другие поэты и литераторы Гянджи. Низами и его жена не смогли прийти, так как не пожелали оставлять дома больную Мехсети-ханум.

Фахреддин появился позже всех. Ему не было известно, что Себа-ханум придет в дом Абульуллы. Знай он об этом заранее, уклонился бы от приглашения.

Увидев Себу-ханум, Фахреддин вспомнил Дильшад и решил выведать у нее что-нибудь о своей возлюбленной. Однако в памяти его тотчас всплыло, как она принесла ему ложные известия якобы от имени Дильшад, а его письмо передала эмиру, в результате чего Дильшад была лишена свободы и наказана.

Фахреддину приходилось очень туго, — видеть Себу-ханум и не заговорить с ней было почти невозможно. Ее любимая фраза: «Я способна заставить заговорить и скалу!» — не была лишена основания.

К нему подошел поэт Мюджирюддин.

Себа-ханум и Махтаб-ханум, окруженные несколькими девушками и рабынями, то и дело проходили мимо них, перекидываясь между собой репликами на интимные темы. Фахреддин и Мюджирюддин были единственными холостыми молодыми людьми среди гостей.

Поровнявшись с Фахреддином, Себа-ханум сказала:

— Я пьяна, я упиваюсь любовью. Дайте мне вина. Возьмите меня и бросьте в огонь, только дайте моему пылающему сердцу воды. Могу разгневаться, рассердиться, но все равно я мечтаю лишь о нем. Пусть он ответит.

Девушки, обернувшись в сторону Фахреддина и Мюджирюд-дина, засмеялись.

Мюджирюддин подтолкнул локтем Фахреддина.    

—- Ты слышишь, Фахреддин, Себа-ханум мечтает о тебе.

Фахреддин пропустил слова Себы-ханум мимо ушей. Тогда она вместе с девушками подошла и остановилась недалеко от тахты, на которой сидели молодые люди.

Обращаясь к Махтаб-ханум, Себа-ханум сказала, будто имела в виду какой-то случай:

—    Я не такая наивная, чтобы поручать свои письма посредникам. Посредник в своих личных интересах может превратить мои письма в улику против меня же!

Удар угодил в цель. Фахреддин потерял нить разговора,— уж он-то знал, что имела в виду Себа-ханум. Ему хотелось, чтобы она продолжала дальше, он уже готов был заговорить с ней, но вовремя вспомнил, что дал себе слово держаться с ней холодно.

Мюджирюддин почувствовал колебания друга.

    — Неплохо бы развлечься,— сказал он. — Это — шайтан, но любопытный шайтан. Что если подозвать ее и поговорить!

   — Если бы было слово, более мерзкое, чем  «шайтан», мы окликнули бы ее этим словом. Я не поэт и, возможно, потому не обладаю способностью чувствовать красоту так, как вы. Но мое мнение об этой особе непоколебимо. Красота этого шайтана безупречна. Если у нее есть единственный изъян, так это как раз ее шайтанство. Я никогда бы не расстался с нею. Три тысячи динаров не такие уж большие деньги. Я отдал бы их, и Джахан-бану уступила бы мне эту особу. Но шайтанство сильно снижает цену этой редкой красавицы. Если бы кто-нибудь причинил мне сотую часть того зла, которое сделала она, я давно бы того уничтожил. Несколько раз я хотел ее умертвить, и случай представлялся, но я не посмел погасить факел редкой природной красоты. Ведь меня бы проклял тот, кто видел эту прекрасную женщину, видел, но не знал, что ока обладает сердцем дьявола. Вот почему Себа жива до сих пор.

Себа-ханум и группа девиц опять приблизились к молодым людям. На этот раз Себа-ханум похвалялись своей красотой:

— Говорят, роза расцветает среди колючек. Вот и сейчас так... Зачем допускают колючки в общество роз?! Лицо человека, о котором я говорю, вечно передо мной. Те, кто меня порицают и не признают моей красоты, по-своему правы, ведь в ушах горемычных мой голос, более благозвучный, чем песня, может прозвучать печальнее совиного воя. Во рту людей, отравленных вином печали, даже сладкий сахар превращается в змеиный яд. Мой взор нежнее утреннего ветерка, но для раненого сердца он опаснее жала скорпиона. Это вполне естественно, — в глазах тоскующего, печального человека самый дорогой алмаз может превратиться в обычный камень. Но в этом нет вины ни утреннего ветерка, ни сладкого сахара, ни моего благозвучного голоса, ни моих похожих на сверкающие алмазы зрачков. Для потерявших голову людей мои нежные слова — что острые колючки под ногами. Тень моя для здорового разумом человека дороже эликсира жизни, а для немощного духом — тяжкий груз. Было время, я ложилась спать, не повидав его,— и мне снились кошмары. Имя этого человека казалось мне самым благозвучным, оно было для меня символом любви. Но, попав в капкан любви, я поняла, что он собой представляет. Я считала его своим возлюбленным и была счастлива до тех пор, пока не раскусила его. Кому нужна подобная любовь?! Если все возлюбленные таковы, то не стоит жить на свете! Но не у меня одной разбиты мечты. Многие хотят умчаться в райские края, где сбываются грезы, и не могут, ибо не чувствуют в своих крыльях силы.

Фахреддин больше не мог сдерживаться, так как в последних фразах Себа-ханум явно намекала на его любовь к Дильшад и крушение его грез. Кто перенесет подобное?

—     Я чувствую силу в своих крыльях, — сказал он. — Я готов хоть сейчас мчаться в заоблачные дали за счастьем, но на моем пути вечно стоит шайтан. Расправив черные крылья, он мешает мне взлететь! 

Себа-ханум подошла к Фахреддину. Наконец-то ей представился повод заговорить с ним.

— Послушай, Фахреддин, — сказала она сурово, — я имею право ругать и проклинать тебя за то, что ты так бесчеловечно обошелся со мной и с Дилыпад. А в чем я провинилась перед тобой? За что ты на меня в обиде?

Фахреддин, не желая затевать спор при посторонних, пригласил Себу-ханум пройтись по саду.

—     Имеешь ли ты право ругать других, когда сама достойна брани?! — спросил он. — Каких  только гадостей ты ни делала мне и Дильшад?! Разве не ты погубила ее и меня?

— Дильшад никто не губил, она в добром здравии. Что касается твоей погибели, вини в этом свой же характер. Если из рая на землю спустить гурию или ангела и отдать тебе — ты я с ними не поладишь. Тебе неведомы слова, способные радовать девичье сердце. Ты требуешь от девушки то, что она вправе требовать от тебя самого. В чем причина твоей последней обиды на меня?

— Не так давно ты явилась ко мне будто бы по поручению Дильшад, — это обман! Ты передала мое письмо эмиру, и он наказал бедную девушку. Зачем ты это сделала?

—    Я сама пострадала   из-за твоего письма! Ты ничего не знаешь, поэтому оставь свои беспочвенные обвинения. Нас обеих обманули — и Дильшад, и меня. Мы ничего не знали. Марджан от твоего   имени   написал   письмо   и   отдал ей. Подбила его на это Сюсан. В чем моя вина? Если ты каждой девушке даешь обещания,    пытаешься   любить   всех сразу, они имеют
право ревновать тебя и строить севозможные козни. Именно поэтому Сюсан заставила Марджана написать от твоего имени письмо и передать его Дильшад. Сюсан хотела пробудить в сердце девушки ненависть к тебе. Ты спросишь, зачем я обратилась к тебе от имени твоей возлюбленной? Это уж мое дело. Она ни о чем не знала. Обращаясь от имени Дильшад, я хотела получить от тебя письмо, отнести его Дильшад  и доказать, что письмо, переданное Марджаном, написано во дворце по наущению Сюсан. Короче говоря, я думала помочь горю Дильшад, утешить ее. По-твоему,  мои  действия   надо назвать  предательством?!  Да, письмо, которое ты через меня передал Дильшад, попало в руки эмира,— это верно. Но тебе следовало бы знать, каким образом оно очутилось у него. Тебе известно это?

—    Откуда же! Ведь я не живу во дворце.

— А если так, — быстро продолжала Себа-ханум, — ты должен был вызвать меня и спросить: «Зачем ты предала меня?» И тогда я подробно бы все рассказала. В тот день, когда я получила от тебя письмо и хотела передать его Дильшад, за мной по указке Сюсан-ханум следил Марджан. Он подслушал многое из того, о чем мы говорили в гробнице Шейха Салеха. Когда я с твоим письмом вернулась во дворец, меня тотчас отвели в комнату хадже Мюфида, обыскали и нашли письмо. Не хочу рассказывать, как меня истязали. Посмотри на мое лицо и шею — на них еще видны следы ран, — с этими словами Себа-ханум откинула край шелковой шали и показала следы царапин на груди. Почувствовав, что Фахреддин заколебался и начинает верить ей, она продолжала вдохновенно лгать: — Я думала сделать доброе дело не ради тебя или Дильшад. Ты же знаешь, у меня неспокойный характер. Я хотела разоблачить Сюсан, а вместо этого навлекла беду на свою голову. И несчастная Дильшад пострадала. Но ничего, все это уже в прошлом. Дильшад здорова, ты — тоже. До свершения доброго дела осталось совсем немного. Одна радость способна затмить сотыю горестей.

Кровь ударила в голову Фахреддина.

— Ты издеваешься надо мной?!

— Я имею на то право. Почему ты не возвращаешь девушке подаренную ей тобой некогда вещь?

—    Какую вещь?

Себа-ханум укоризненно покачала головой.

—    Ах, Фахреддин, зачем скрывать от меня то, что известно всей Гяндже?

— Всей Гяндже?

— Да, я говорю об ожерелье, которое по указке Сюсан украли у Дильшад и бросили нищим перед караван-сараем «Мас'удййе». Странно, почему ты не возвращаешь его владелице? Неужели ожерелье дороже тебе, чем Дильшад?

Фахреддин погрузился в раздумье. Итак, Дильшад не отправлена в Багдад, она живет во дворце.

    — Это известие заставляет меня иначе смотреть на тебя,  — сказал он Себе-ханум.— А что думает обо мне Дильшад?

    — Она с нетерпением ждет того же, что и ты. Месяц Рамазан миновал. Эмир не отступился от своего обещания. Дильшад сообщили об этом. Тебя тоже собираются пригласить во дворец и оповестить лично. Возможно, уже завтра ты получишь письмо и явишься во дворец. Эмир объявит условия брака, и вы начнете готовиться к свадьбе. Теперь говори, ты доволен мною?

    — О,  не могу передать, как! Я думал,    бедную   Дильшад увезли из Гянджи.

    — Избегай крайностей в своих действиях против эмира. Он не возьмет назад данного тебе обещания. Не веришь — можем сегодня же вечером  пойти  во дворец.   Повидаешь Дильшад — успокоишься.

    — Нет, нет, я верю тебе. Но без приглашения эмира я не пойду во дворец.

    — Тоже верная мысль. Сделаем так, завтра я принесу тебе письмо, написанное собственноручно эмиром. Только не знаю, где нам встретиться.

— Где тебе удобнее?

— Хорошо бы в таком месте, где никто не увидит нас. — Тогда встретимся в сумерках. Приходи вечером к берегу реки. Выжди немного и иди к ивовой роще у мельницы Мусы.

—    Договорились.

Фахреддин и Себа-ханум расстались.



ПОЭМА «ЛЕЙЛИ И МЕДЖНУН»


В Гянджу прибыла делегация ширваншаха Абульмузаффера, который, прослышав о скором приезде в Гянджу атабека Мухаммеда, выразил желание принять участие в подготовке встречи атабека.

Атабек еще не выступил из Тебрнза в Северный Азербайджан, а ширваншах уже снарядил в Гянджу большую делегацию во главе с Наджмеддином, желая показать, что питает к атабеку дружеские чувства.

Садр98 делегации Наджмеддин на второй день по прибытии в Гянджу отправил Низами письмо следующего содержания:


«Уважаемый искуснейший поэт!

Совершив небольшое путешествие из Ширвана в Гянджу, мы обретаем счастье и честь удостоиться лицезрения двух великих личностей — хазрета атабека Мухаммеда и нашего уважаемого поэта. Если почтеннейший поэт не возражает, мы хотели бы удостоиться радости видеть его и поговорить, дабы выполнить поручение нашего хагака.

Садр делегации ширваншаха

Наджмеддин».


Прочитав письмо, Низами с радостью согласился принять ширванцев и назначил время. Он попросил Рену привести в порядок дом и дал знать друзьям и некоторым влиятельным людям Гянджи, чтобы они пришли и приняли участие в приеме гостей.

Фахреддин, получив приглашение, явился к другу за несколько часов до назначенного времени, желая принять участие в подготовке к приему. Он распорядился доставить из своего дома кое-какие вещи, необходимые в подобных случаях, дал деньги для закупок на базаре.

Рена и Низами были благодарны Фахреддину за помощь. Их удивляло лишь одно: от былой грусти и тоски Фахреддина не осталось и следа. После отъезда Дильшад они ни разу не видели его веселым. Сегодня же он был оживлен и радостен.

Низами смекнул, что у Фахреддина есть хорошие вести.

—     Открой друзьям причину своей радости, и мы разделим ее.
Фахреддин, восторженно    сверкая    глазами,   пожал    руку Ильяса.

—     Моя радость — предвестник будущего счастья! — воскликнул он. — Вчера мне стало известно, что Дильщад не в Багдаде, она во дворце!

—     Кто передал тебе это?! — удивился Ильяс.
Фахреддин подробно рассказал Ильясу, как он был на приеме у Абульуллы, встретил Себу-ханум и о чем они говорили.

— Сегодня вечером Себа принесет от эмира письмо, и мы пойдем с ней во дворец.

— Она поведет тебя не во дворец, а на тот свет или в тюрьму,— предостерег Ильяс. — Опять ты обманут. Но меня больше огорчает другое, — почему ты сразу же не пришел ко мне и не расскачал обо всем? Разве ты не знаешь, какое сейчас сложное время? Едет атабек, и эмир трясется за свой пост. Он любой ценой стремится убрать из среды народа людей, которые сплачивают гянджинцев и подбивают их подавать жалобы атабеку. Из них самым неугодным эмиру человеком является мой храбрый, но простодушный друг Фахреддин. Тебя хотят убить во дворце, Себа способствует этому. А Дильшад давно в Багдаде.

    — Невероятно!

    — Это так. Уверяю тебя, Себа-ханум замышляет новое дикое преступление.   Не веришь — вот   письмо, прочти   его.   Это пишет Кызыл-Арслан, он перечисляет имена девушек, отправленных халифу, и указывает, откуда они.

Фахреддин, быстро пробежав письмо глазами, удостоверился, что Ильяс говорит правду.

    — Я убью эту гадину! Пока Себа жива, она будет делать пакости! — воскликнул он.

    — Действуй осторожно! — посоветовал Ильяс.

На этом разговор оборвался, так как сообщили о приходе Наджмеддина.

Фахреддин и другие аранцы, встретив шемахинцев во дворе, повели их к дому. Низами приветствовал гостей на пороге.

—    Добро пожаловать! Вы принесли в бедный дом поэта счастье и радость, — сказал он. — Прошу садиться.

Наджмеддин и его товарищи сели.

—    Весть о предстоящем приезде в Гянджу элахазрета атабека дала нам возможность удостоиться   чести  встретиться с представителями     уважаемого    хазрета    Хагана! — обратился хозяин дома к гостям.

Наджмеддин встал.

—    Еще до того, как стало   известно  о поездке  элахазрета атабека в Гянджу, хазрет хаган собирался послать к поэту Низами свою делегацию. Когда мы отправлялись в путь, хазрет Хагаин наказал нам увезти из Гянджи драгоценный алмаз.

Низами ответил короткой благодарностью:

    — Я весьма признателен хазрету хагану за столь высокую оценку скромного труда поэта.

    — Хазрет хаган просил нас передать уважаемому поэту свою искреннюю просьбу. Святое желание хагана заключается в том, чтобы уважаемый поэт  изложил любовную историю Лейли и Меджнуна в форме поэмы.

— Я готов исполнить желание хазрета хагана.

    — Но хазрет хаган выражает также пожелание, чтобы уважаемый поэт написал поэму не по-азербайджански, а на языке высших слоев общества, то есть по-фарсидски, ибо хазрет хаган незнаком с азербайджанским языком. Он может разговаривать и читать только по-фарсидски. Несомненно, вы лучше нас знаете, какой язык и какие стихи по душе хазрету хагану.

    Низами почувствовал, что эти слова задели его друзей-азербайджанцев. Желая предотвратить ссору, он сказала.

— Я прекрасно понимаю мысли хагана. Несомненно, хаган прав, называя фарсидский язык языком высших слоев общества. Говоря о языке высших слоев общества, он имеет в виду свой дворец и придворных. Хазрет хаган считает своих придворных и себя представителями высшего слоя общества. Все верно. Придворные — это одно общество, а народ, живущий за стенами дворца, — совсем другое. И вам и нам известно, что придворные ширваншаха, как и сам ширваншах, не говорят по-азербайджански. Возможно, это вполне объяснимо. Вместе с тем у меня есть и другие соображения, чтобы написать поэму «Лейли и Меджнун» по-фарсидски. Люди, читающие литературу по-фарсидски, пока еще не знакомы с этой литературной формой. Великое произведение поэта Фирдоуси «Шахнамэ» следует считать скорее историческим трудом, нежели большой поэмой. Любовь описана им с большим искусством и все-таки недостаточно убедительно. Мне кажется, хазрет хаган поручил написать поэму по-фарсидски мне с тем, чтобы она послужила руководством и образцом для других поэтов, пишущих на этом языке.

Посветлевшие лица азербайджанцев говорили о том, что ответ Низами пришелся им по душе и успокоил их. Это почувствовал и Наджмеддин. Он не мог не знать, что просьба ширваншаха заденет национальные чувства азербайджанцев. Слова Низами разогнали надвигавшуюся грозу. Это обрадовало Наджмеддина, и он перешел ко второму поручению ширваншаха.

— Хазрет хаган, принимая во внимание ваше величие, которое несовместимо с этим убогим жилищем, отдал приказ о переезде поэта в ширванский дворец. Там поэта ждут счастье, богатство и награды. Ваше святое вдохновение обретет во дворце хагана еще более могучие крылья. Только там вы сможете стать всемирно известным поэтом. Лишь благодаря произведениям, которые вы создадите во дворце хагана, вам удастся осветить мир светом своего солнца. Только во дворце, перестав думать о презренных жизненных нуждах, вы сможете посвятить все свои мысли поэтическому творчеству. Жизнь большого поэта проходила в заботах и никчемной суете, а теперь, пребывая в объятиях блаженного спокойствия, вы создадите стихи, полные удивительных чудес и волшебства. Я считаю, стихи должны рождаться в утробе безмятежной, счастливой, жизни. Поэту нельзя общаться с толпой. Политические события времени не должны тревожить его ум.

Многие из присутствующих думали, что Низами примет приглашение ширваншаха и переедет из Гянджи в его дворец. Все ждали его ответа.

Ильяс с улыбкой обратился к Наджмеддииу:

— Не сомневаюсь в том, что хазрет хаган приглашает меня к себе во дворец, чтобы возвысить. Я благодарю хазрета хагана и считаю своим долгом молить всевышнего о ниспослании ему долгих лет жизни и бесчисленных богатств. Джанаб Наджмеддин, обратив внимание на бедность моего дома, сказал: «Хазрет хаган, принимая во внимание ваше величие, которое несовместимо с этим убогим жилищем, отдал приказ о переезде поэта в ширванский дворец». Хочу ответить. Если я, бедный поэт, обладаю какими-либо достоинствами и талантом, то они родились в этом самом, убогом жилище, где вы находитесь. Эти глинобитные стены — колыбель упомянутого вами величия. Я буду растить свой талант в этой колыбели и не расстанусь с родным домом до тех пор, пека не познакомлю мир со своим творчеством. Если я действительно обладаю величием, то оно принадлежит не мне, а моему народу, ибо я — сын Азербайджана. Верно, но дворце хагана меня ждут подарки. Но богатство и дары нужны тем, кто падок до них... А для души истинного поэта это
слишком грубая пища, я не смогу переварить ее. Вы говорите, во дворце ширваншаха мое вдохновение обретет могучие крылья? Неверно! Вдохновение не сможет жить, если его оторвать от народа  и заточить  меж   высоких   стен   дворца.   Если поэт расстанется с источником своего вдохновения, уйдут от народа и будет нежиться и дремать в четырех стенах, талант его не сможет развиваться!   Откуда  он  будет  черпать вдохновение? Чтобы стать всемирно известным поэтом, надо вариться в котле мировых событий, как бы ни был ярок талант поэта, он не сможет из-за дворцовых стен осветить мир подобно солнцу. Случается, и в дворцовых стенах рождается поэтическое солнце, но оно лишено возможности светить народным массам. Люди любят солнце, которое родилось среди них. Чабаны ждут его восхода из-за зеленых лесов и цветущих садов, моряки высматривают дневное светило за обгоняющими друг друга волнами, а крестьяне радуются солнцу, которое поднимается над зелеными нивами и полями. Потому-то никогда не согреть нашего народа солнцу, выглядывающему из-за башни шахского дворца. Джанаб Наджмеддин изволил сказать: «Только во дворце, перестав думать о презренных жизненных нуждах, вы сможете посвятить все свои мысли поэтическому творчеству». Но я не знаю, где я возьму темы и вдохновение для творчества, если не буду видеть нужды своего народа, не буду делить вместе с ним горе, порожденное этими нуждами, если вместе с ним не буду вариться в котле наших  общих нужд? Для хекмдаров гораздо выгоднее, если поэты будут жить не во дворцах, а за их стенами. Ведь если поэт напишет обо всем увиденном во дворце, расскажет об
этом в стихах всему народу, не будет ли это ударом по престижу хагана? А живя среди народа, поэт будет писать о его горестях,— это пойдет на   пользу   и народу,  и государству  хагана. Конечно, живя припеваючи во дворце, тоже можно создавать прекрасные, благозвучные стихи. Но эти прекрасные, благозвучные стихи способны услаждать лишь слух придворных, то есть высшего слоя общества, как их изволил назвать хазрет хаган. Я считаю, свобода за стенами дворца дороже свободы в дворцовых  стенах. К тому же я с детства привык к простой жизни. Дворцовая жизнь доставит мне не больше радости, чем золотая клетка птице, попавшей в силок. Передайте от меня хазрету хагану почтительный привет и скажите: хазрет хаган не желает снизойти до изучения азербайджанского языка, — мы же умеем не только говорить по-фарсидски, но и писать стихи на этом языке. Если все будет благополучно, надеюсь с вами увидеться после завершения поэмы «Лейли и Меджнун».

Беседа гянджинцев с посланцами ширваншаха длилась долго. Мужчины пили прохладный душистый шербет.

Наджмеддин и его спутники остались довольны искренним приемом. Наконец они простились и ушли.

Фахреддин расцеловал Ильяса.    

Стемнело. Фахреддин вспомнил о свидании с Себой-ханум, которая должна была принести письмо от эмира и проводить его во дворец. Он поднялся, начал прощаться.

—     Будь осторожен! Это очень коварная особа, — напутствовал Ильяс друга. — Кто знает, она может заманить тебя в ловушку у мельницы Мусы, где тебя убьют.

Глаза Фахреддина грозно сверкнули.

—     Посмотрим!

—Они обменялись рукопожатиями. Фахреддин ушел.

После обеда эмир был пьян. Ему предстояло написать письмо Фахреддину, принять Себу-ханум и дать ей наставления. Поэтому он пораньше отпустил танцовщиц.

Под вечер к Себе-ханум заглянул хадже Мюфид и сказал, что эмир ждет ее.

Себа-ханум облачилась в новое платье, поверх которого накинула кофту, расшитую жемчугами и изумрудами; на голову надела красную тюбетейку, всю в крошечных алмазных венчиках; вложила в волосы гребень со шпильками, усыпанными яхонтами и топазами; надела перстни, ожерелье, защелкнула на белых тонких лодыжках ног браслеты, украшенные изумрудами.

Во всем этом блеске Себа-ханум вошла в комнату эмира. В свете люстры из сорока свечей ее драгоценности сверкали и переливались так, что эмиру почудилось, будто перед ним стоит прекрасная фея, укутанная в снятую с весеннего неба радугу.

Эмир никогда не видел Себу-ханум столь прекрасной. Он встал, прижал ее к груди, поцеловал.

— О, как ты хороша! Разве может сердце, вдохновленное тобой, не стать источником поэзии?!

Себа-ханум прильнула к эмиру, повела плечами.

— Верно, мой господин, верно, владыка моей души! — сказала она. — Не случайно старый поэт Абульулла заплатил за меня двадцать тысяч золотых динаров. Всегда, сочиняя стихи, он звал меня к себе, усаживал напротив, задумчиво смотрел в мое лицо и писал. Помню содержание стихотворения, которое Абульулла сочинил в первый же день после того, как купил меня. Ах, как чудно он написал! Вот: «Себа, знай, я спрячу тебя в моих глазах, будто ты — мой зрачок. Не покажу тебя другим мужчинам. Буду омывать тебя своими слезами. Твой стройный стан похож на кипарис. Ты расцветаешь как весенний цветок. Лишь боюсь, как бы ты однажды не убежала от меня, как слезинка, выскользнувшая из глаза!»

Эмир еще крепче стиснул Себу-ханум в своих объятиях.

— Ты убежала из его зрачков прямо в мои объятия! Отныне тебя буду лелеять я. Старик-поэт не мог ценить тебя по достоинству.

Себе-ханум давно было пора идти на свидание к Фахреддину.

В комнату вошел хадже Мюфид, чтобы унести таз и кувшин. Эмир Инанч приказал:

    — Оставь все здесь, не дай Аллах, кто-нибудь в коридоре увидит. Спрячь это за занавеску и ступай, позови Тохтамыша.

   Хадже Мюфид удалился. Себа-ханум, вскочив с тахты, начала приводить в порядок прическу, одеваться, прикалывать драгоценности. Пьяный эмир мешал ей, не давал облачиться в платье.

Старому Тохтамышу пришлось подождать за дверью около получаса. Наконец хадже Мюфид осмелился войти и сказать, что визирь давно ждет. Эмиру пришлось отпустить губы Себы-ханум.

Вошел Тохтамыш и начал наставлять юную наложницу эмира;

     — Я верю, Себа-ханум, ты умная девушка. Не сомневаюсь, если ты захочешь, то сможешь успешно выполнить любое поручение. Но две вещи меня пугают. Первая — твоя красота, вторая — то, что ты в прошлом любила Фахреддина.

Себа-ханум поспешила разуверить Тохтамыша:

    — Джанаб визирь не должен ничего бояться, приняв во внимание два другие обстоятельства. Первое — то, что я горю желанием  отомстить  Фахреддину,  второе — мое  положение женщины, которая «удостоилась чести» хазрета эмира. Я никогда не променяю эту честь на любовь простого смертного.

Тохтамыш усмехнулся и покачал головой.

   — Мы вас очень хорошо знаем. Женщина все забывает, стоит лишь руке мужчины, особенно руке молодого мужчины, коснуться ее тела.

    — Это поручение я исполню в качестве благодарности эмиру за честь, которой он меня удостоил.    Я буду верна своему слову, клянусь головой хазрета эмира. Вы видели много женщин, но Себа-ханум не похожа ни на одну из них. Этой ночью Фахреддин будет лежать у ног хазрета эмира. Рабы хазрета эмира будут хлестать его плетями, а я буду стоять рядом и радоваться: наконец-то сбылись мои мечты!

Себа-ханум еще раз поклялась головой эмира, затем священной чалмой халифа багдадского, после чего Тохтамыш немного успокоился.

Было написано письмо такого содержания:


«Уважаемый Фахреддин!

Благородство Вашей семьи и Ваши личные достоинства и мужество дают Вам право на великую честь. Истек срок, о котором мы писали в своем письме месяц тому назад. Поэтому Вам следует явиться во дворец для обсуждения вопроса о Вашем браке. Свадьба должна состояться до приезда в Гянджу атабека Мухаммеда. После его приезда голова наша будет занята другими делами. Письмо передаст Себа-ханум, можете довериться ей во всем.

Эмир Инанч».


Эмир скрепил подпись своей печатью. Письмо заклеили. Себа-ханум взяла его и вышла из комнаты.

Тьма еще не сгустилась, когда она сбегала по ступенькам дворца. Стараясь, чтобы никто не увидел ее, она вышла через садопую калитку и двинулась к реке.

По совету Тохтамыша эмир вызвал четырех наиболее верных слуг.

— Спрячьтесь вблизи садовой калитки! — приказал он. — Этой ночью во дворец явится мужчина. Он будет один или в сопровождении Себы-ханум. Часовой отопрет садовую калитку и впустит его. Вас он не должен видеть. Но едва он вступит в коридор, набросьте ему на голову палас и тащите в темницу. Не давайте ему кричать. Обитатели дворца не должны ничего знать. В тюрьме, прежде чем стащить с его головы палас, обезоружьте, Когда я приду взглянуть на него, свяжите ему руки. Это опасный, сильный человек. Поэтому в тюрьме сразу же избейте его до полусмерти, иначе он никого не подпустить к себе. А теперь ступайте в сад! За малейшую оплошность ответите своей головой.

Слуги ушли.

Эмир Инанч, желая отметить «историческую» ночь, распорядился устроить пир. Старый визирь одобрил эту идею.

Девицам-виночерпиям, танцовщицам, прекрасным рабыням, молодым симпатичным рабам пришлось порядком потрудиться. Пир затянулся до двух часов ночи. Однако ни о Себе-ханум, ни о Фахреддине не было ни слуху, ни духу. Эмир Инанч и Тохтамыш начали беспокоиться.

Правитель Гянджи, осушив бокал с вином, поставил его на скатерть и обернулся к визирю.

— Кажется, твои опасения были не напрасны.

Тохтамыш, пригубив бокал, сморщился и с горечью во взоре сказал:

— Все живые твари на земле стремятся к свободе действий. То, что им хочется делать, — делают, то, что не хочется, — не делают. Этим свойством обладают мужчины, животные и даже крохотные муравьи. Не обладают этим свойством лишь женщины. Они не властны распоряжаться собой. Стоит им оказаться рядом с мужчиной, особенно с любимым мужчиной, и они отдают ему всю свою волю, всю власть над собой. Себа разоделась и помчалась на свидание к Фахреддину, словно любовница, рвущаяся в объятия возлюбленного в первую ночь. Фахреддин молод, а Себа-ханум не хуже Дильшад. Почему бы им не простить друг друга?

Тохтамыш  погрузился  в мрачное раздумье.  Эмир  осушал бокал за бокалом.

Настало три часа ночи — они все ждали. Ни о Себе-ханум ни о Фахреддине не было известий. Каждый звук, каждый шорох в саду заставлял их сердца трепетать, глаза — зажигаться лихорадочным блеском.

Эмир думал о Фахреддине. Отсутствие Себы-ханум сильно тревожило его. Упаси Аллах, если она попадет в чужие руки и ее честь будет поругана!

«Своей рукой нарядить и отправить на свидание редкой красоты женщину!.. Ну не глупец ли я?! Ах, простофиля!» — ругал себя в душе эмир.

Тохтамыш задумчиво бормотал:

— Наша оплошность состоит в том, что мы поручили важное дело простой рабыне. В женском сердце так же трудно разобраться, как и счесть волосы у них на голове. Я всегда говорил: легче достать звезду с неба, чем постичь характер женщины. Разве она думает о том, что мы здесь околеваем от беспокойства?! Сидит себе и развлекается с молодым человеком. Это ей дороже эмира и чести, пожалованной эмиром.

Правитель Гянджи попытался разубедить Тохтамыша:

— Ты должен верить Себе-ханум. Она не станет зря клясться моей жизнью. А если твои   опасения   подтвердятся,   я велю повесить ее этой ночью за волосы.

Тохтамыш продолжал сомневаться в Себе-ханум. Эмир стоял на своем. Он верил в ее искреннюю любовь и уважение к нему. Вдруг в коридоре раздались шаги. Эмир и Тохтамыш едва не лишились рассудка от радости.

Вошедший в комнату хадже Мюфид с поклоном  доложил:

— Пришли Себа-ханум и четыре стражника.

— Стражники пусть ждут, а Себу-хапум впусти, — приказал эмир.

Правитель Гянджи и его визирь не сомневались в том, что Себа-ханум вернулась    с победой.    Но, едва  она переступила порог зала, оба застыли в изумлении,— Себа-ханум была в одном нижнем белье. Увидев эмира, она разрыдалась и лишилась чувств.

Хадже Мюфид принес воды. Через полчаса Себа-ханум открыла глаза, но, заметив у своего изголовья повелителя, опять потеряла сознание. Лишь к пяти часам утра ее с трудом удалось привести в чувство.

Себа-ханум залилась слезами и начала рассказывать:

    — Я немного опаздывала. Предчувствие говорило мне, что Фахреддин не будет долго ждать в ивовой роще у мельницы Мусы. Я почти бегом поднялась от реки наверх. В ивовой роще было темно — хоть глаз выколи. Подождала несколько минут — никто не подошел ко мне. Пойти вперед было страшно. У меня тряслись поджилки, я решила  вернуться назад и,  пробираясь меж камней, двинулась к берегу реки. Ивовая роща была все еще рядом. Однако я заметила, что потеряла тропинку. Тем не менее спуститься к реке.было возможно. Пробираясь в зарослях орешника, я вдруг услышала  чей-то  голос:  «Пришла Тайиба-.ханум!».  Вслед за этим меня окружили несколько незнакомых мужчин, подхватили на руки, потащили е кусты и поставили на землю перед каким-то    человеком.    Тот привлек    меня к себе, поцеловал и спросил:    «Где    ты задержалась,    моя красавица Тайиба? Ты должна была прийти час тому назад. Не сама ли обещала?..». Дрожа от страха, я начала клясться: «Меня звать не Тайиба! Не трогайте меня! Я  — Себа-ханум! Я — возлюбленная Фахреддина! Пришла к нему на свидание!  «Один  из них засмеялся;  «Коль   так,  добро  пожаловать,  рады  тебя  видеть! Спасибо Фахреддину! Этой ночью, благодаря ему, будешь нашей гостьей». Сказав так, он протянул руку и сорвал с моей головы чаршаф99. Стоило им увидеть мои драгоценности, как все набросились на меня, точно муравьи. Подлецы срывали мои жемчуга и бриллианты подобно тому,  как дети срывают в поле цветы. Они забрали все. Я продолжала плакать и умолять их, но скоты не вняли слезам  и продержали меня в кустах до двух часов ночи, потом, забрав всю мою одежду, отпустили.

Эмир чуть не задохнулся от гнева.

— Ах, низкая тварь, я велю повесить тебя за волосы!

Себа-ханум забилась на полу в истерике, сорвала с головы платок и простонала:

— Я хотела сослужить службу хазрету эмиру, и за это мне пришлось принести в жертву свои полосы. Негодяи, боясь, что в ночной тьме могут оставить а моей прическе что-либо из драгоценностей, отрезали мои косы и унесли с собой. На прощание они сказали: «Ступай, передай Фахреддину, если он действительно герой, пусть отомстит нам за твою честь!»

Эмир позеленел от злости.

— А мое письмо Фахреддину?!

— Все отобрали — и   письмо,   и  даже яд, который   хазрет эмир дал мне, чтобы я отравила поэта Низами. Эмир вскочил и залепил Себе-ханум пощечину.

А моя честь?!

Себа-ханум не нашлась, что ответить, — как никак она пять часов провела в обществе незнакомых мужчин.

Тохтамыш счел нужным вмешаться.

— Если бы это гнусное преступление было совершено людьми Фахреддина, нам следовало бы опасаться последствий. Но Себа-ханум уверена, что негодяи совершенно посторонние лица, враждебно настроенные    к Фахреддину.   Коль   скоро это так, бояться нечего.   Сокровищница   эмира   полна   драгоценностей, подобных тем, каких лишилась наша Себа. Волосы за месяц отрастут. Приставная коса может помочь делу. Что касается вопроса о чести, и здесь нет ничего страшного. Негодяи запятнали не ту честь, которая была оказана ей вами, а честь Фахреддина. Возможно, знай они, что Себа-ханум носительница чести эмира Инанча, они не посмели бы совершить насилие.

Гнев эмира погас. Слова визиря показались ему разумными. Он вызвал хадже Мюфида и приказал:

— Принеси одежду Себы-ханум! Любая ее просьба для тебя — закон! Но обо всем этом никому ни слова.

Дздже Мюфид вышел.

Тохтамыш стал утешать Себу-ханум:

— В жизни часто случаются подобные неприятности. Человек не должен падать духом. Завтра же начни действовать. Постарайся увидеть Фахреддина и узнать, почему он не ждал тебя в роще. Если насилие над тобой—не дело его рук, пытайся заманить молодчика во дворец. Что касается Низами, вот мой наказ: не теряй из виду своих нищенок. Говоришь, у тебя отобрали яд? Пусть. У хазрета эмира его много. На этих днях надо покончить с семьей Низами. И он, и его жена Рена, и живущая с ними поэтесса Мехсети-ханум должны умереть!

Из глаз Себы-ханум брызнули слезы радости.

— Все выполню, жизни не пощажу! — воскликнула она.



ХИТРОСТЬ


Встреча атабека Мухаммеда прошла сравнительно успешно, так как была заранее хорошо подготовлена.

Аранцы не смогли ни увидеть атабека, ни пожаловаться ему, ни подняв руки, передать свои челобитные. Десятки тысяч крестьян, которые стекались к дороге, ведущей от Карабаха в Гянджу, чтобы приветствовать нового хекмдара, были вынуждены вернуться в свои деревни, так и не повидав атабека, ибо многих крестьян, пришедших к тракту Карабах — Гянджа, схватили и бросили в тюрьму.

Повсюду распускались слухи: «В Аране действует тайная организация, подготавливающая покушение на атабека!»

Вслед за этим были арестованы сотни азербайджанцев, которых объявили «членами тайной организации». Страх сковал

население Арана.

Жители деревень Пюсаран, Базарджук, Барда, Хюрсанак, Исфаган и Ханегах в ожидании проезда атабека Мухаммеда попрятались по своим домам и, чтобы не попасть под подозрение, боялись показываться на улице.

Люди, которые совсем недавно собирались подать атабеку. жалобы, теперь в страхе не смели рта раскрыть, а жалобы были сожжены.

Однако, несмотря на столь успешный ход дела, эмир продолжал принимать все новые и новые меры предосторожности. С обеих сторон дороги, по которой следовал атабек Мухаммед, плотной стеной выстроились вооруженные отряды.

Атабек, пораженный тем, что на всем протяжении пути от границы Северного Азербайджана не видно населения, спросил визиря Тохтамыша:

— Мы проделали большой путь и видели много деревень. Разве в них никто не живет? От Карабаха до Гянджи тридцать четыре ферсаха100, но я не встретил ни одного крестьянина. Почему так?

Тохтамыш еще ниже склонил свою седую голову.

— Верно, элахазрет, верно. Вы не встретили ни одного крестьянина, и оттого сердце вашего смиренного слуги сравнительно спокойно. Несколько дней назад была раскрыта тайная организация, поставившая целью убить элахазрета. Но, слава всемогущему Аллаху, благодаря неусыпной бдительности хазрета эмира, нам удалось предотвратить готовившееся покушение на элахазрета.

Слова Тохтамыша заставили атабека Мухаммеда призадуматься. Сколько раз брат его Кызыл-Арслан писал ему  о добросердечном отношении азербайджанского народа к атабекам!

Тохтамыш, видя, что атабек охвачен мрачными мыслями, решил еще больше поколебать его веру в искренность азербайджанцев.

— Во все бунтарские деревни посланы карательные отряды, — сказал он. — Я докладываю об этом мудрейшему элахазрету атабеку с тем, чтобы познакомить с положением в его владениях. В день, когда элахазрет атабек ступил на землю Арана, должно было начаться грандиозное восстание. Джанаб эмир с молниеносной быстротой отсек дракону голову. Все это свидетельствует об искренности и преданности джанаба эмира новой династии.

Задумчивость атабека не означала, что он поверил словам Тохтамыша об азербайджанцах.

Въехав в Гянджу, атабек Мухаммед велел остановить тахтреван и подать коня.

Эмир склонился в подобострастном поклоне.

— Приказ элахазрета — закон для его слуг. Но я опасаюсь за жизнь нашего повелителя, если он въедет в город верхом...

Атабек пропустил слова эмира мимо ушей,

— Коня! — повторил он.

Подвели красивого жеребца. Атабек вышел из тахтревана и вскочил в седло. Он впервые был в Гяндже, и ему не терпелось осмотреть город и познакомиться с, его жителями. Но куда бы атабек ни обращал свой взор, он видел только стену из иракских всадников. Лишь возле дворца его встретила небольшая толпа горожан, специально подобранных эмиром. Тут были мюлькедары, духовенство, высокопоставленные чиновники эмира и тому подобные.

Впереди и позади свиты атабека Мухаммеда ехали два отряда персидских всадников по две тысячи человек в каждом. У атабеков стало правилом: отправляясь в поездку к тюркским народам — брать с собой охрану из персов, а направляясь в края, где говорили по-фарсидски—окружать себя телохранителями — тюрками.

Эмир и его визирь заранее все продумали. Чтобы атабек не заподозрил обмана, на ближайших улицах толпились гянджинцы, желавшие подать атабеку прошения. Завидев хекмдара, они подняли вверх руки со своими челобитными. Люди атабека брали эти челобитные и опускали в запертый ящик. Содержание их было примерно одинаково, — в них писалось о справедливости и любви эмира Инанча к жителям Арана, о том, что бунтари уничтожены и в стране восстановлены покой и порядок, выражались просьбы оставить эмира на посту правителя Арана.

В челобитных было много жалоб на азербайджанцев от арабов и персов, владеющих в Азербайджане большими деревнями и поместьями.

Как Фахреддин и его сторонники ни пытались пробиться вперед, ближе к атабеку, этого им не удалось, и они не смогли передать ни одной жалобы.

Атабек, в душе которого росло недоумение, доехав до ворот дворца, спрыгнул с коня и вошел внутрь.

Три дня атабек Мухаммед никого не принимал. С утра до вечера ему читали челобитные жителей Гянджи. Атабек хотел познакомиться с положением в стране. Однако в челобитных говорилось исключительно о справедливости и мудрости эмира.

Вечерами атабек развлекался на богатых пирах, где было все — хорошенькие девушки-виночерпии, мютрибы101, танцовщицы, прекрасные рабыни, певицы, музыкантши, шуты, скоморохи.

Атабек не принимал ни гянджинскую знать, ни посланцев соседних государств. Он хотел вначале разобраться в обстановке. Но это было невозможно, так как эмир Инанч оградил его от внешнего мира, заперев в стенах своего дворца.

СЛУЧАЙ


— Никогда не падай духом, — говорил Ильяс Фахреддину.— Случившееся нельзя назвать поражением, ибо борьба не окончена. Еще неизвестно, кто выиграет решающую схватку. Два враждующих стана могут попеременно брать верх, но истинный победитель тот, кто в последнем бою нанесет противнику завершающий удар. Эмир одержал временную победу, но он ничем не закрепил ее до сих пор. Мне кажется, эта победа в конечном счете завершится его разоблачением.

Однако Фахреддин потерял надежду на успех и пребывал в унынии. Он был уверен, что атабек Мухаммед покинет Аран, так и не узнав обстановки в стране, не познакомившись с жизнью народа. Отсюда шло его неверие в свои силы.

— Теперь эмир без труда рассчитается с нами. Атабек уже три дня в Гяндже и еще никого не принял, не вызывал к себе представителей народа. Это не сулит нам ничего доброго.

— Собери жалобы аранцев на эмира    и храни.    Старайся, чтобы те, кто в страхе сожгли челобитные, вновь написали их. Нет сомнения, все поданные атабеку челобитные написаны если не против нас, то уж, конечно, в пользу эмира. Атабек Мухаммед непременно призовет меня к себе. Даю тебе слово, я лично передам атабеку жалобы аранцев, которые ты соберешь. Эмир ничего не сможет сделать мне. Если бы он мог погубить меня, он бы не стал ждать приезда   атабека.   Рано или поздно мне предстоит столкнуться с ним лицом к лицу. Сейчас очень удобный момент. Надо сказать ему открыто о всех его подлостях. Верь мне, я разоблачу эмира перед атабеком.   Атабек Мухаммед переменит о нем свое мнение. Одного лишь боюсь...

Ильяс, не договорив, умолк. Фахреддин забеспокоился, последние слова друга неожиданно встревожили его.

— Ты можешь сказать мне, чего боишься?

Низами встал и в задумчивости прошелся по комнате.

— Трудность нашей борьбы заключается в том, что человек, с которым мы боремся, способен на любую подлость. Наш век богат подобными людьми. Это бездарные мерзавцы, стремящиеся возвыситься самыми недостойными путями. Эмир, с которым мы ведем борьбу, — человек именно такого рода. Благодаря мерам, принятым его хитрым визирем Тохтамыщем, ему удалось не допустить к атабеку жителей Арана с жалобами. Но это временная победа. Эмиру Инанчу не жить в Азербайджане. Есть лишь одна сила, способная помочь ему удержаться у власти в Гяндже, — его дочь, молодая прекрасная Гатиба. Фахреддии недоумевал:

—     Нет, нет, я не верю. Гатиба совсем ребенок, а атабек уже в летах.

—     Вспомни  историю.  Халиф  Каимбиэмриллах  отдал  свою тринадцатилетнюю дочь  Сейиду    за Тогрул-бека, когда тому было шестьдесят пять лет. Он сделал это  неспроста.  Точно  с такой же целью наш эмир способен выдать двадцатидвухлетнюю красавицу  Гатибу за шестидесятилетнего атабека  Мухаммеда. Теперь ты понял меня? Этого-то я и боюсь. Мы живем в эпоху, когда  подлость и  бесстыдство одерживают верх  над правдой. Что поделаешь?! Но мы будем продолжать бороться  с  подлостью и бесстыдством правдой    и   только    правдой.    Возможно,    сегодня мы потерпим поражение, но наше дело победит в веках. Я дам тебе дружеский совет, никогда не верь тем, кто, толкая тебя вперед, говорит: «Идите, не бойтесь, мы следуем за вами!» Такие друзья при первой же серьезной опасности сбегут, повернув  вспять,  или  же,  продавшись  врагу,  нанесут тебе   удар  в спину. Это предательство ты должен ждать только от высшего сословия.  Простой же народ ты увидишь в первых рядах сражающихся против насильников. Они не боятся умереть за свои права, за своих вождей, ибо жизнь их так неприглядна, что они, можно сказать, несколько раз  в день  умирают и воскресают. Смерть не страшна им.

Фахреддин пожал руку Ильяса.

— Верно, мудрый поэт! Но бедняки, на которых мы опираемся, подчас неопытны и простодушны, грабителям и насильникам нетрудно обмануть их. Эмир Инанч ежедневно пытается подстроить мне какую-нибудь пакость. Каждый день я жду новую авантюру. Од подсылает ко мне Себу-ханум, эту испорченную особу!..

Низами нахмурился.

— Неужели и ее действия ты считаешь авантюрами?

— Разве это не коварная    авантюра — пытаться   заманить меня во дворец?!

— Нисколько. Она пригласила  тебя во дворец, ты — уклонился. Что в этом необычайного?

— Есть  необычайное.   Произошло  большое событие.  В тот вечер я не пошел к ней на свидание,    послав   вместо   себя несколько отчаянных голов. Они раздели Себу-ханум, отобрали у нее все драгоценности, хорошо позабавились и даже отрезали у нее волосы.

— Как у тебя хватило ума проделать все это?! Измываться над женщиной, отрезать ей волосы — на что это похоже?! Подобают ли подобные действия человеку, который считает себя героем?! Не обижайся, Фахреддин, но я вижу, память о нашей детской и юношеской дружбе не помешает нам расстаться. Мы вынуждены это сделать. Я протестую против такого безжалостного отношения к женщине!

Упреки Низами задели Фахреддина, но не смутили.

— Задам тебе один вопрос, — сказал он, твердо глядя в глаза Ильяса. — С какой целью эта бессовестная женщина хотела обманным путем завлечь меня во дворец? Может, она вела меня на пир? Думаешь, там не расправились бы со мной? Как я должен был наказать предательницу, которая добивалась Моей гибели? Ее надо было убить, но я ограничился предупреждением, велев отрезать ее волосы.

— Ты не ошибаешься, тебя хотели убить во дворце. Ты поступил благоразумно, что не пошел туда. Тебе следовало спрятать в карман принесенное Себой письмо эмира и хорошенько отчитать ее, сказать: «Я должен был умертвить тебя за твое предательство, но содеянное тобой и без того станет причиной твоего  вечного  несчастья!» Уверен,  проявленное  тобой  благородство пристыдило бы ее, и она не стала бы больше заниматься предательством.

   — Ошибаешься, Ильяс, горбатого могила исправит. Никакие наставления, никакие кары не выведут Себу-ханум на честный путь. Причина ее личной ненависти ко мне понятна. Эмир пользуется этим  и дает ей подобные поручения. А Себа вынуждена их исполнять. Я защищал себя и хотел указать врагу его место. Почему же я неправ?

Низами хранил молчание. История с Себой-ханум, издевательства над ней нарушили его душевное равновесие.

Фахреддин, стоя у окна, растерянно смотрел во двор. На душе у него было нехорошо. Выходит, он снова допустил ошибку, в результате чего может потерять верного друга. Сердце Фахреддина сжалось от страха. Он не хотел думать о том, что они расстанутся. Ведь Ильяс не может долго сердиться и носить в душе обиду. Он не раз гневался на Фахреддина, даже, случалось, не разговаривал с ним по несколько, дней, но потом сам же первый приходил и мирился. Впрочем, последний поступок Фахреддина, кажется, по-настоящему рассердил его. Лишить женщину волос!..

Ильяс ходил по комнате.

— Вообразить невозможно! — негодуя говорил он.— Мало того, что женщину обесчестили, ты еще приказал отрезать у нее волосы!

Фахреддин молчал. Он по-прежнему стоял у окна, задумчиво глядя во двор.

Вдруг с улицы во двор шмыгнула оборванная нищенка. Увидев, что у дома никого нет, она быстро подбежала к мангалу102, воровато глянула по сторонам, достала что-то из-за пазухи и бросила в казан, в котором варилась еда. После этого нищенка кинулась назад к калитке.

Фахреддин, как безумный, сорвался с места.

— Стой, подлая! — закричал он.

В один миг Фахреддин оказался у ворот и, схватив нищенку за руку, потащил к мангалу. Старуха в страхе тряслась. Фахреддин швырнул ее на землю и выхватил из ножен кинжал,

— Говори, что ты бросила в казан?

Нищенка взмолилась:

— Пощади! Не убивай, я ни в чем не виновата.

— Говори, что ты бросила в казан? — гневно повторил Фахреддин.

Низами недоумевал: что происходит? О чем они говорят?

— Что это значит? — громко спросил он Фахреддина. — Как ты смеешь обижать в моем доме несчастную нищенку?

Фахреддин будто не слышал этих слов и пнул нищенку ногой.

— Если не скажешь правду, я убью тебя, не посмотрю ни на кого!

Нищенка простерла руки к Низами.

— Пусть твой друг не убивает меня! Я все расскажу, без утайки. Да разрушит аллах дом этой девицы! Зачем я связалась с ней?!

— О какой девице ты говоришь? — спросил Низами.

— Имени ее я не знаю, но самое ее знаю хорошо. Живя в доме Абульуллы, она всегда щедро одаривала меня. Сейчас судьба вознесла ее очень высоко. Каждую пятницу вечером, встречая меня на кладбище, она дает мне целую пригоршню денег и при этом справляется о моем самочувствии. На днях мы опять увиделись на кладбище. Девушка дала мне горсть денег и сказала: «У меня есть поручение. Если выполнишь его успешно, я избавлю тебя от попрошайничества!» Я спросила, что за дело она собирается мне поручить. Девушка пояснила: «Ворожка дала мне щепотку привораживающей землицы, ты пойдешь и всыпешь ее в еду одного человека». Я это сделала. Вот и весь мой грех.

Низами обернулся к Фахреддину.

— Ты видел, она что-нибудь всыпала в казан?

— Да, видел, но это была не привораживающая землица, я яд, от которого вы все должны были умереть. Сейчас ты сам убедишься в том, что я говорю правду.

Фахреддин, достав из кармана коробочку, раскрыл ее и поднес к глазам нищенки.

— Ты такую землицу всыпала в казан?

Нищенка залилась слезами.

— Да, такую...

Фахреддин посмотрел на Ильяса.

    — Эта коробочка с ядом найдена в кармане платья Себы-ханум. Она хотела отравить тебя, Рену и Мехсети-ханум. Теперь скажи сам, верно ли я поступил, оставив ее в живых?

   —Я убежден, это ее личная инициатива. По-моему, никто не принуждал Себу к этому преступлению.



ПРИЕМ


На третий день после приезда атабека Мухаммеда в Гянджу глашатаи на городском базаре выкрикивали:

— Ежедневно с девяти часов утра до полудня правительственные чиновники, специально назначенные элахазретом атабеком Мухаммедом, будут принимать от народа письменные жалобы! Те, у кого таковые имеются, могут приносить их и отдавать в течение недели! Поступившие жалобы элахазрет атабек разберет лично!

Прием во дворце начался в девять часов утра. Одновременно невдалеке от ворот были поставлены кресла, в которые уселись чиновники атабека. Они опускали в щели запертых и опечатанных ящиков жалобы аранцев.

Большой зал дворца был празднично украшен.

Атабек Мухаммед принял первыми делегации соседних государств — Ширванского, Грузии, Абхазии и Армении. Весь день он пробыл с гостями, принимал от них подарки — ковры, красивых породистых лошадей и прочее.

На следующий день атабек принял хатиба Гянджи и городское духовенство. Из поэтов ему был представлен лишь один Абульулла, облаченный в дорогой халат — подарок эмира. Он прочел хекмдару хвалебную касиду103.

Атабеку Мухаммеду стихи не понравились. Он принял их молча и не наградил поэта. Затем окинул взглядом присутствующих и обернулся к эмиру.

А где же выдающийся поэт Гянджи — Низами? — спросил он. Его стихи звучат во дворцах хорезмшахов, ширваншахов, кызыл-арсланов, а вот во дворце эмира Инанча, в двух шагах от жилища поэта, его голоса не слышно. Когда я гостил в Тебризе во дворце Кызыл-Арслана, он прочел мне за трапезой две строчки выдающегося мастера! Как поэтично, как прекрасно!


Я — бедняк, я — счастливец, я судьбой одарен.

В государстве влюбленных поднимаюсь на трон.


Не вижу Мехсети-ханум,   волшебницы,   создавшей столько бесценных жемчужин поэзии для сокровищницы султана Санджара! Где она — этот Хайям земли азербайджанской? Ее тоже здесь нет. Кызыл-Арслан прочел мне несколько четверостиший Мехсети-ханум, и у меня создалось впечатление, что прочитавший Мехсети узнал Хайяма, а прочитавший Хайяма — Мехсети. Отправляясь в поездку по Северному Азербайджану, я мечтал обязательно встретиться с Хагани, Низами и Мехсети-ханум, Но почему-то, вопреки моему желанию, мне не удалось повидать ни одного из этих поэтических светил. В обществе, где нет поэтов, нет и народа. Мне кажется, присутствующие сейчас здесь постоянно проводят свое время во дворце эмира. Я считаю, эмир должен как можно скорее исправить свою оплошность. Поэты создают культуру и раньше других замечают недостатки в стране. Они в художественной форме выражают желания и волю народов.

Эмир с поклоном встал и попросил разрешение высказаться.

—     Элахазрет атабек изволили очень верно заметить. Однако в обществе, где присутствует венценосец поэтического царства — Абульулла, молодые поэты Низами и Хагани не осмелятся читать свои стихи. А Мехсети-ханум очень стара и больна.

Атабек Мухаммед не дал,эмиру возможности договорить.

—     Вы думаете, раз атабек был занят войнами в Персидском и Арабском Ираке, он ничего не знает об Азербайджане?   Ошибаетесь.   Мне известно, что поэт Абульулла не переносит молодых поэтов Низами и Хагани, потеснивших его на троне поэтической славы. Поэтому я в некоторой степени согласен с эмиром, который сказал, что Низами и Хагани избегают общества Абульуллы.   А  виновен  в  этом опять  же  правитель страны.   Если   бы  стариков ценили за прошлое, молодых — за будущее, если бы каждый награждался по заслугам, атабек, проделавший сотни ферсахов, чтобы побывать в Гяндже, не был бы лишен удовольствия лицезреть подле себя    достойных   людей   Салтаната.  Пусть  хазрет эмир не считает, что хекмдары должны заниматься только ратными делами. Когда я беседовал с Ашрафом Сани Самарканди, старый философ сразу же спросил меня о Низами. Сеид Гасан Ашраф Газневи— очень старый поэт, но, несмотря на возраст, а также большое расстояние, стал приверженцем Низами и Хагани. Ученые мужи, месяцами гостящие в моем дворце, такие как хаким104 Сузени    Самарканди,    Джамаледдин, Абдюраззак Исфагани,  хаким Мюхтари,  Шахабюддин, Мухаммед Ибн-Рашид Газневи, Низами Арузи Самарканди, Шах Санджан, Хадже Джалал Даракани и другие, расточали свои похвалы талантливейшим поэтам Низами и Хагани. Однако в Северном Азербайджане я вижу совсем  другое. Здесь ошибочно господствует мнение, будто цивилизацию можно развивать  с помощью отживших, одряхлевших идей. Старики, не задумываясь о допущенных ошибках, не желают уступать свои места молодым. Я как атабек хочу высказать свою точку зрения. Мне не нравятся поэты-пасквилянты, но я не одобряю и поэтов, пишущих восхваления! — Атабек Мухаммед, обращаясь к Абульулле, продолжал:— Среди государств нашей империи Азербайджан — самая цивилизованная и передовая страна. Вы — образованны, хорошо знакомы с историей. Всему Востоку, особенно такому большому государству, как Персия, науку и цивилизацию до ислама несли наши предки, живущие в этих местах. Несомненно, высокая культура, о которой свидетельствует история, не была завезена в эти края извне. Эта культура есть ценнейший плод мыслей и трудов ученых, философов, живущих в этой стране. Знаменитый философ Ахмед Ибн-Мухаммед, принявший имя Абульаббас, — сын нашей страны. Этот ученый из Барды воспитал таких известных мужей науки, как Абубекр Тахири и Абу Мухаммед Мюртеиш. Ахмед Ибн-Мухаммед в своих философских сочинениях отобразил дух героизма в характере азербайджанского народа. Я повторю несколько его мыслей из дошедших до нас трактатов. Он говорит: «Не советуйся с людьми, которые молчат в страхе быть наказанными». И еще: «Если тебе не понравились глаза человека, тебе не понравятся и его слова». Я огорчился, прочитав во дворце Кызыл-Арслана пасквильные стихи старого поэта Абульуллы в адрес молодого поэта Хагани, который к тому же является его зятем. И я сказал себе, что Абульулла недостоин жить в стране абульаббасов. Если бы, наоборот, Хагани написал про вас то, что вы написали о нем, мы сказали бы: «Он молод, ошибся, можно простить!». Но как назвать поступок, когда престарелый поэт пишет на своего юного зятя, на своего сына безобразный пасквиль?! Я считаю, такой человек недостоин называться поэтом цивилизованного Азербайджана. Пусть старый поэт не обижается на меня, но я содрогался, когда он сейчас читал свои хвалебные стихи. Я спрашивал себя: «Можно ли так искажать облик человека?! Ведь восхвалять человека, наделяя его качествами, которых у него нет, — значит искажать, лгать!» Поэту следует раз и навсегда понять: восхваления могут нравиться только глупым людям. Если бы ты описал мои дела и поступки, если бы ты высказался — пользу они несут государству или вред, — тогда бы твои стихи имели общественную ценность. Ты — мыслящий поэт, сам понимаешь, Азербайджан больше всех привлекает внимание среди государств, находящихся под влиянием халифата. Политика, экономическая я общественная жизнь в этой стране отличны от таковых в прочих странах. Здесь и бунтари, и герои — незаурядные, одаренные личности. Знаменитый Бабек, а еще раньше Астиаг105 и Фархад106, — личности, которые потрясли весь Восток. И я считаю поэты, которые хотят затуманить сознание их потомков пасквилями или лестью, достойны не наград, а наказания. — Атабек обернулся к эмиру и хатибу Гянджи. — Я как свои пять пальцев знаю все государства, находящиеся под моей властью. Ни в одном из них нет такой знаменитой поэтессы, как Мехсети-ханум. А какой наградой вы отметили ее? Объявили безнравственной женщиной, забросали ее дом камнями, обрекли на болезни, плевали ей в лицо, не посчитавшись с ее седыми волосами. И такое безобразие произошло в стране, которой правлю я! Это черное пятно на истории нашей культуры, пятно, навеки опозорившее нашу династию!

Атабек Мухаммед умолк.

Эмир Инанч поднялся и смущенно забормотал:

— Элахазрету атабеку известна неразумность простого народа. Темные люди собрались и изгнали Мехсети-ханум из города, а потом они же поехали и .торжественно доставили ее на
родину.

Ответ эмира не понравился атабеку.

— Надо  исправлять ошибки! — сказал он сурово.— Руководящие государством люди должны воздавать каждому по заслугам. Одни танцуют, другие поют, третьи рисуют, четвертые вышивают, пятые сочиняют стихи, — все это плоды одной культуры. Оценивать труд танцовщицы выше труда поэта — значит препятствовать развитию поэтической культуры. В этом случае литераторы и поэты могут оказаться в смешном положении и подумать:
« Быть бы мне не поэтом, а плясуньей — и я был бы гораздо счастливее!» Вчера вечером, глядя на драгоценности и наряды танцовщиц эмира, я вспомнил о том, что Низами и Мехсети-
ханум существуют лишь благодаря молоку одной тощей коровенки. И мне стало не по себе. Разумеется, Низами и Мехсети-ханум большие художники, творящие не ради подачек. Однако
мы должны быть чуткими, справедливыми и щедрыми, — того от хекмдаров требует развитие культуры. Награда поэту дается не на его бедность, а для поощрения таланта, творчества. Джа-
наб эмир должен послать своих людей, пусть пригласят   сюда Низами и Мехсети-ханум вместе с их друзьями и знакомыми. Интересно познакомиться не только с высокоодаренным чело
веком, но и с его собеседниками и единомышленниками. — Атабек обратился  к Наджмеддину,   главе делегации   ширваншаха: — Передайте мой теплый привет хазрету Абульмузафферу и скажите, что искренние дружеские связи между нашими государствами будут еще больше крепнуть. Когда я направлялся в Северный Азербайджан, мой брат   Кызыл-Арслан    настоятельно просил меня передать приветы поэтам Низами, Мехсети-ханум и Хагани. Вернувшись в Ширван, передайте привет от Кызыл-Арслана молодому поэту Хагани.



МУГАНЬ


На третий день атабек Мухаммед должен был принять Низами, Мехсети-ханум и других истинных представителей азербайджанского народа. Так как атабек был занят чтением жалоб, начало приема отложили на два часа. Приглашенных уведомили об этом.

Ровно в одиннадцать часов атабек  Мухаммед появился в большом зале  дворца. Окинув взглядом  присутствующих, он поздоровался, затем обратился к эмиру:

— Если здесь нет тех, кто подал жалобы по вопросу о земле, прикажите, чтобы они явились.           Эмир склонил голову:

— Они все здесь, элахазрет!

Атабек продолжал:                              

— Жалобы, которые мне передали в первую очередь, были от землевладельцев. Но, мне кажется, надо бы выслушать и тех, кто живет и трудится на их земле. Среди прошений крестьян, которые мне передали вчера, есть настолько содержательные, что они могли бы послужить ответом на жалобы, написанные мюлькедарами. Однако я не могу довольствоваться только этим, полезно было бы выслушать самих крестьян.

В зал вошел Хюсамеддин и, поклонившись, доложил:

— Идут Низами и Мехсети-ханум.

В зале сделалось оживленно.

Сидящие рядом поэт Абульулла и хатиб Гянджи, затаив дыхание, наблюдали за присутствующими. На лицах у всех была радость, лишь эмир Инанч, как и они, выглядел хмурым и недовольным. Правитель Гянджи, также почувствовав их состояние, повел бровью, пожал плечами, что должно было означать: «Что поделаешь? Мы вынуждены подчиняться».

Слуги подняли шелковый занавес на дверях, и в зал вошли две знаменитости — молодой поэт Низами и поэтесса Мехсети-ханум. Его волосы и борода были черны, как смоль, голова Мехсети-ханум отливала серебром ранней зари.

Атабек смотрел на них и думал, что вот к трону, на котором он сидит, приближаются два великих человека.

Не только годы, но и болезнь подточила силы поэтессы. С одной стороны ее поддерживал Низами, с другой — Фахреддин.

Атабек не смог усидеть и поднялся с трона. А раз поднялся атабек, кто посмел бы не последовать его примеру?!

Эмир Инанч тоже вскочил на ноги, за ним — делегации соседних государств, духовенство и знать Гянджи. Абульулла и хатиб тоже встали.

Атабек, не дожидаясь, когда Низами к Мехсети-ханум подойдут и поприветствуют его, сам быстро пошел к ним навстречу, поцеловал руку Мехсети-ханум, поздоровался за руку с поэтом, затем, взглянув на Фахреддина, сказал Низами:

— А этого джанаба я не знаю.

—    Его имя — Фахреддин, — ответил Низами. — Он принадлежит к одной из благороднейших семей Арана, отпрыск рода, который  знаменит в Аране своими  ратными  подвигами,  Фахреддин  пришел  приветствовать  элахазрета   как  представитель
народа Арана. Он мой школьный товарищ и друг юности.

Атабек пожал руку Фахреддина.

— Рад и счастлив видеть вас, — сказал он, затем обернулся к Низами и   Мехсети-ханум:  —   Извините  меня!  Я  должен  был сам явиться к вам, чтобы передать приветы моего брата Кызыл-Арслана. Но потом я решил встретиться с вами на этом историческом меджлисе107. Кызыл-Арслан  настоятельно    просил    меня позаботиться о вашем благополучии. С большим    прискорбием он рассказал мне, что два таких больших художника существуют за счет единственной коровы. К этому он добавил, что вы ни от кого не принимаете милостей и подарков. Но я осмелюсь утверждать, что  нужда  и   нищета не могут принизить, умалить
величие художников. Садитесь, прошу вас!

Сказав это, атабек усадил Низами по правую сторону от себя, а Мехсети-ханум — по левую,

Завязалась беседа.

Атабек Мухаммед обратился к Низами:

— Выехав из Хамадана в путешествие по Северному Азербайджану, я мечтал услышать стихи поэта Низами лично, из его уст. Сбудется ли моя мечта сегодня?

— Я не пишу хвалебных стихов, — ответил Низами. — Мне известно, что и вы не любите хвалебных посланий. Ваш брат, дал мне понять это в своих письмах.

— Я очень хотел бы услышать одно ваше стихотворение.
     — Какое же?

— Оно начинается словами: «Я бедняк, я счастливец...»

— Извольте!

Низами встал.

В зале наступила тишина. Всем не терпелось услышать знаменитого мастера поэзии. Поэт начал читать:


                       Я — бедняк, я — счастливец, я судьбой одарен.

В государстве влюбленных поднимаюсь на трон.

Не взираю на злато, злато — язва очей.

Я — бедняк, Но  на славу угощу богачей.

Если море бездонно — тщетно море мутить,

Я всегда одинаков, и меня не смутить.

Я — пловец терпеливый, каждый стих мой — коралл,

Я — певец, что возглавил соловьиный хорал.

Из сокровищниц звуков, что  разведать я смог,

Будут долго поэты  свой заимствовать слог.

Я под стать небосводу, что в полночной тени
                             Предвещает рассветы  и  грядущие дни.

Это сердце  вмещает  безрассудство   морей,

Я владею искусством и вселенной моей,


Окончив, Низами сел.

Атабек Мухаммед задумчиво покачал головой.

— Я владею искусством и вселенной моей, — повторил он последние строчки, затем с жаром обеими руками схватил руку Низами и пожал ее. — А теперь мне хотелось бы услышать голос прекрасной поэтессы — гордости страны.

Мехсети-ханум встала и, обернувшись к присутствующим, ррочла четверостишие:.


Мы пьем вино. «О, есть ли грех страшней!» —
                            Кази  кричит,  заботясь о мошне.
                            Мы,  правда,  кувшины  опустошаем,

Но грабить сирых разве не грешней?


Четверостишие было направлено против кази Гянджи, присваивающего сиротское добро. Кази находился в зале.

Затем Мехсети-ханум обернулась к хатибу, который некогда изгнал ее из города, и прочла второе четверостишие:


Завеса между нами до земли.

Не будем  поднимать ее.  Внемли.

Не то увидят все, что мы с тобою

В греховности друг друга превзошли.


Когда она умолкла, многие, в том числе атабек Мухаммед, кази и хатиб, засмеялись, восклицая: Хвала!»

Атабек Мухаммед поднялся и опять поцеловал руку Мехсети-ханум. Зная, что она нездорова, он позволил ей удалиться.

Иноземным делегациям также было разрешено уйти. После этого атабек Мухаммед приказал своему катибу:

—    Принеси поданные мне жалобы, касающиеся земельных разногласий, о которых я тебе говорил.

Катиб принес жалобы, атабек показал их присутствующим.

— Судя по содержанию этих жалоб, аранцы отказываются платить налоги владельцам трех деревень в Мугани. Есть ли у аранцев на это право?! Я не собираюсь подробно заниматься сейчас земельными проблемами. На обратном пути в Хамадан я посоветуюсь по этому поводу с Кызыл-Арсланом.

Присутствующие на приеме хранили молчание.

Низами пристально взглянул на Фахреддина и тот понял, что надо обязательно ответить атабеку.

Он поднялся  и спросил:

—    Не соблаговолит ли элахазрет атабек назвать деревни, о которых идет речь?

Атабек заглянул в бумаги.

— Деревни называются Арабли, Араб-шахверди и Араббан-оглан. Как указывается в жалобах, мюлькедары потратили на постройку этих деревень сотни тысяч дирхемов108, а для того, чтобы дать воду этим деревням, было вдобавок израсходовано еще несколько сотен тысяч дирхемов, которые пошли на строительство большого канала.

— Очень прошу, пусть авторы жалоб изволят сказать, на строительство какого канала они израсходовали сотни тысяч дирхемов? — задал вопрос Фахреддин.

Атабек Мухаммед позволил мюлькедарам, подавшим жалобы, ответить Фахреддину. Те сказали, что провели через Мугань канал «Гавур-архы».

Фахреддин попросил слова для ответа. Оно было дано ему.

— Прежде всего хочу сказать, — начал он, — что история деревень, на которые эти джанабы притязают, берет свое начало задолго до арабского нашествия. Упомянутые выше деревни существуют в Мугани со времен скифов, а, может, даже и мидян. Доказательством этого служат  найденные могилы, кладбища, и надгробные курганы. Упомянутые в жалобах деревни Арабли, Араб-шахверди  и Араббан-оглан   достались аранцам  от их далеких предков. Как известно атабеку Мухаммеду, все лучшие плодородные земли в местах, куда ступала нога завоевателей, были поделены между ними и их военачальниками. Что касается утверждения, будто эти деревни были построены на деньги .мюлькедаров-арабов, хочу заявить, что прежние названия этих деревень указывают на то, что они не были заложены арабами. Старое название деревни, которую они сейчас называют Арабли,— Аранкенд. Об этом свидетельствуют   надгробные   надписи.   В свое время арабы выгнали из этой деревни, проживающих там аранцев и поселили в их домах своих соплеменников, а деревню переименовали в Арабли. Деревня Араб-шахверди прежде называлась Шахверди,   Завоеватели прогнали  местных   жителей и отдали ее своим  землякам, после чего деревня стала называться Араб-шахверди. То же случилось и с деревней Бан-оглан. Она была переименована в Араб-бан-оглан после того, как в ней поселились  арабы. Хочу  сказать хазрету атабеку, что у азербайджанских мюлькедаров имеются на  землю купчие тысячелетней давности, доставшиеся им от отцов и дедов.  Если правда, что мюлькедары-арабы купили   вышеупомянутые   деревни у прежних владельцев, то у них должны быть купчие крепости. Они утверждают, будто эти деревни    построены    ими? Так или иначе, они должны были у кого-то купить землю для застройки. Кроме этих трех деревень, есть много других, из которых завоеватели прогнали местных жителей и заселили их своими соотечественниками — арабами и персами. Сейчас, в присутствии элахазрета атабека, надо бы поднять вопрос о Мугани. Но прежде, чем перейти к этой важной проблеме, я хочу ответить тем, кто утверждает, будто они создали в Мугани канал «Гавур-архы». История этого канала известна всем. Арабы были не первые, кто грабил Мугань. Еще до них другие пришельцы-завоеватели делили между собой нашу благодатную землю. Канал, который мюлькедары арабы считают своей собственностью, был построен в 320 году до рождества Христова при царствовании Искендера Македонского. Но отбросим, эти факты. Если бы канал «Гавур-архы» был построен арабскими завоевателями — предками этих мюлькедаров арабов, — то его не называли бы «Гавур-архы». Само название говорит о том, что канал был создан нашими прапрадедами до возникновения ислама, — ведь арабы называли наших предков «гяурами».

— Браво!  — воскликнул  атабек   Мухаммед, восхищенный эрудицией молодого человека.

Фахреддин, ободренный этим возгласом, попросил у атабека разрешения коснуться проблемы Мугани.

— Я с удовольствием слушаю тебя, молодой оратор. Говори, пожалуйста, — любезно согласился атабек Мухаммед.

— Несомненно, элахазрет знаком с историей Мугани. Пока Мугань не принадлежит азербайджанскому крестьянству, невозможно по-настоящему наладить экономическую жизнь страны. В настоящий момент большая часть Мугани находится в руках Ширванского государства, а второй ее половиной владеют несколько мюлькедаров — внуки арабских завоевателей. Элахазрет атабек должен сделать какое-то распоряжение относительно той части Мугани, которая находится под властью ширваншаха.

Атабек Мухаммед рассмеялся.                  

— У ширванцев есть право пользоваться Муганыо, — сказал он. — Они издавна владеют этой землей и должны владеть его. Принадлежащая Ширвану часть Мугани никогда не при-наджела аранцам.

— Прошу прощения, у элахазрета атабека! — продолжал Фахреддин. — Я не говорю про Ширван с его узаконенных на сегодня границах.

— А о чем же вы говорите? — удивленно спросил атабек.

— Мне кажется, все жалобы азербайджанского народа сводятся к вопросу о земле. Аппетиты мюлькедаров переходят границы дозволенного. Местное правительство на стороне мюлькедаров. Люди, говорящие о тяжелом положении крестьян, объявляются бунтарями и подвергаются преследованиям эмира. Литераторы и поэты постоянно живут под угрозой насильственной смерти.

Атабек слушал, опустив голову. Когда Фахреддин умолк, он обратился к своему катибу:

— Я  полагаю   не  стоит пересказывать содержание прочих полученных нами жалоб, ибо они говорят о том же, о чем только что изволил сказать джанаб  Фахреддин. Сделай заметки относительно спорных владений в Мугани. По этому поводу я дам указания моему боату Кызыл-Арслану. Что касается недостойных действий эмира, преследований поэтов и литераторов, попыток отравить их, тут надо провести тщательное расследование.



ПОСЛЕДНЕЕ СРЕДСТВО


Эмир Инанч решил прибегнуть к последнему средству, о котором он подумывал уже давно.

Его политика потерпела поражение. Сколько он ни размышлял о своих шансах удержаться у власти, в голову не приходило ничего утешительного. Действия, направленные на то, чтобы не дать дороги жалобам аранцев, восхваляющие атабека касиды и послания, написанные по его указке, принесли совсем обратный результат.

Эмир призвал к себе жену Сафийю-хатун.

— Отцы и деды наши говорили: «Хорошую вещь приберегают для плохого дня», — начал он. — Настало время и нам вспомнить эти слова. Передай нашей дочери, нельзя упускать благоприятный момент, пусть знает, такой выгодный случай выпадает не каждому. Твой отец халиф уже стар, жить ему осталось немного, ведь он не испил эликсира жизни. Да, да,   он   будет   жить не вечно. И мы должны уже сейчас думать о более надежной, более несокрушимой опоре, на которую можно было бы опереться. К власти пришла новая династия, салтанатом правят сыны Эльдегеза. Не думаю, чтобы они в скором времени потерпели поражение. Они будут властвовать очень долго. Есть еще одно важное обстоятельство, которое мы не имеем право забывать. Мы обязаны думать о будущем нашей дочери Гатибы. Пока ее дед халиф жив, она будет жить как богатая, знатная ханум. Но после смерти халифа все изменится. Сама по