Мамед Саид Ордубади

ТАВРИЗ ТУМАННЫЙ

    Copyright - Азербайджанское государственное издательство, 1958 г.
 
    Переводчики:
    Книга первая - М. Гиясбейли
    Книга вторая - С. Беглярбекова
    Книга третья - С. Беглярбекова
    Книга четвертая - А. Сабри
     Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.
 
 
 
     ОБЪЯСНЕНИЕ НЕПОНЯТНЫХ СЛОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ
 
     Ага - господин.
     Азан - молитва, которой мусульмане призываются в мечеть.
     Амбал - таскаль.
     Баджи - сестра.
     Байрам - праздник.
     Джан - ласкательное обращение, душа.
     Думбек - ударный музыкальный инструмент.
     Кеманча - смычковый музыкальный инструмент.
     Кран - мелкая иранская монета.
     Мангал - жаровня.
     Марсия - элегия, песня о религиозных мучениках.
     Медресе - духовная школа.
     Муджахид - революционер, боец.
     Мутриб - танцор.
     Мюрид - последователь, сторонник.
     Ней - музыкальный инструмент вроде свирели.
     Палан - мягкое седло для ослов.
     Сарраф - меняльщик.
     Тар - струнный музыкальный инструмент.
     Туман - иранская монета; состоит из 10 кранов.
     Ханум - госпожа.
     Чурек - восточный хлеб.
     Шур - классическая восточная мелодия.
     Йа - призывное восклицание, соответствующее русскому «о!».

ТОМ 1

КНИГА ПЕРВАЯ

НА БЕРЕГУ АРАКСА

    Большую Джульфинскую равнину Аракс делит на две части: Иран - на юге и русская Джульфа - на севере.
    Аракс, струящийся спокойно к неведомой судьбе, еще не совсем замерз.
    Окаймленная по краям тонкой ледяной корой, река широкой лентой вьется среди песков, разделяя мир на две части; в то время, когда на севере революция была уже задушена с бесчеловечной жестокостью, на юге - восставший народ, обвесившись оружием, шел на штурм деспотии.
    Искра потрясшего всю Россию 1905 года, попав на юг, за Аракс, разгорелась в пожарище, охватившее Иран с севера и запада.
    А Аракс?…
    Не нарушая спокойного течения, точно усмиренный царскими нагайками, он бесшумно катил свои воды в объятия Каспия…
    Ледяной дождь лил всю неделю. Туманный горизонт лишен был солнечных лучей. Холодные струи целовали джульфинскую землю.
    Капли декабрьского дождя, как шальная дробь охотничьего ружья, ранили алые щеки Аракса [1] , а непрестанно дующий северный ветер, словно вздымая сорочку реки, - спешил открыть белые спины дремлющих в ее объятиях рыб.
    И все же Аракс, не нарушая своего молчания, нес воды с тем же невозмутимым спокойствием.
    Маленькое окно моей комнаты выходило на Аракс. Это - гостиница, которую содержал племянник Насруллы Шейхова, сыгравшего большую роль в иранской революции и самоотверженно снабжавшего оружием восставший Тавриз.
    Все едущие в Иран, к какому бы классу они ни принадлежали, останавливались в этой гостинице.
    И нам, при отъезде из Баку и Тбилиси, было предложено остановиться здесь и тут же свидеться с революционерами Шейховым, Бахшали-агой Шахтахтинским, Мамед-Гусейном Гаджиевым и другими. Нам пришлось задержаться здесь дня на два, чтобы запастись паспортами для переезда через границу, переправить с помощью контрабандистов нужные вещи, а потом перебраться самим.
    Ледяной дождь не прекращался.
    Десятого декабря мы были уже в иранской Джульфе, в стране шахин-шаха, представлявшей собою колонию русского царя. Перед выездом из русской Джульфы мы получили указание остановиться у начальника иранской почтово-телеграфной конторы.
    Придя на станцию, чтобы нанять автомобиль, мы застали пассажиров, собравшихся, как и мы, ехать в Тавриз, в самом плачевном состоянии. Закутавшись кто во что мог, они тесно жались к стене, но холодный дождь успел уже промочить их до последней нитки.
    Каждый старался вытеснить другого, чтобы самому занять более защищенное место.
    Пассажиры, обратившиеся точно в ледяные статуи, не прекращали разговоров:
    - В этом проклятом месте я никогда не видел хорошей погоды: летом ветры, пыль, а зимою - беспрерывный ледяной дождь.
    - Эти места прокляты богом: с одной стороны революция, а с другой дожди убивают торговлю.
    - Надо скорее бежать отсюда. Селения Гергер и Шуджа восстали. Они предъявили свои требования господам, только что прибывшим из Тавриза.
    - Что с того, что предъявили требования? Ничего у них не выйдет. Это им не Тавриз. Тут, под самым носом России, революции не бывать.
    Внимательно прислушиваясь к этим разговорам, я пытался уяснить, как относятся здесь к революции.
    «Из крови сынов родины распустились красные маки…» - звонко распевал молодой крестьянин, водонос джульфинских чайных.
    Крестьянин чувствовал себя действительно в революционной стране, распевая эту песню, запрещенную в царской Джульфе, всего в полукилометре отсюда.
    Рядом со мной стояли две молодые белокурые девушки, промокшие и заледеневшие, как и все остальные.
    Возле них кружились иранские купцы, заговаривая с ними на ломаном русском языке.
    Даже лютый ветер не мог угомонить похотливых купцов, всячески задевавших девушек.
    Стараясь не обращать внимания на докучливых ухажеров, девушки отошли в сторону. Их тоскливые, испуганные взоры были устремлены на холм, куда глядели все ожидающие.
    В каждом появлявшемся у Дарадизского холма черном пятне мерещился автомобиль и это радовало десятки сердец.
    Надежда и отчаяние сменяли друг друга. Ветер разгонял черные тучи, окутывавшие мелкие холмы на Джульфинской равнине.
    Суровый северный ветер спешил, подобно царской нагайке, господствовать и над иранскими горами, и над средой, и над всей общественной жизнью Ирана.
    Опять раздались голоса:
    - Автомобиля все нет! Революция расстроила всякое движение на дорогах.
    - Вот и благодать, дарованная нам революцией…
    - Не смейся над революцией! А то я так посмеюсь, что ты имя свое забудешь!…
    - Мир праху твоего отца! Мне не до драки.
    - А разговаривать можешь?
    - Ну, не понял, братец, ошибся! Прости меня, ради твоей благословенной головы!
    - Благословенна твоя собственная голова!
    - Видно, ты еще не знаешь царских подданных?
    - Отлично знаю, но здесь Иран, и царь не при чем!
    - Эй, ты, перестань! Это Гаджи-Саттар-ага из Хамене.
    - Знаю, что из Хамене. Он царский прихвостень, один из тех, кто проел деньги учетно-ссудного банка и обещал продать страну царю!
    - Ну-ну, ладно, перестаньте! Скажем, Гаджи-Саттар-ага не понял. Пусть я стану жертвой революции. Доволен?
    - А ты не лай! Революция не нуждается в собачьих жертвах.
    - Клянусь аллахом, я удивляюсь нашему правительству. Неужели не может справиться с кучкой бездельников?
    - И к чему эта революция? Чего нам не хватает? Страна у нас хорошая, торговля идет своим порядком, живется нам неплохо. Чего еще надо? Разве мы не были свободны? А теперь, вы только поглядите, всякий холоп оскорбляет такую персону, как Гаджи-Саттар из Хамене. Это ли революция?
    - Если речь идет о нашей стране, то я прекрасно знаю наш народ. Из нас ничего путного не выйдет.
    - Сто раз я говорил: отдадим страну русским, англичанам, и все тут.
    - Правильно. Если и дальше будет так, то камня на камне не останется, все купцы пойдут с сумой.
    - А кто эти революционеры? Саттар-хан - сын разбойника Исмаил-хана! Да и сам разбойник и бандит.
    - А кто такой Багир-хан? Какой-то каменщик с улицы Хиябан.
    - А Гусейн кто? Садовник, батрак…
    - Да о какой революции вы толкуете. Все это - плутни, все это безбожие…
    - Не будь революции, разве мы гибли бы тут под дождем.
    - Вот-вот, говорят, начнется восстание этих подлых крестьян. Кто ответит за нашу жизнь! Кто станет защищать нас от этих сволочей?
    - Никто!
    - Рано или поздно мы рассчитаемся с вами; не теперь, так после.
    - Клянусь Имам Гусейном [2] , все они враги мусульман. Ни бога не признают, ни религии, ни молл, ни мучтеидов. Они погубят всю страну.
    - Что тебе до всего этого? Знай себе пой марсие и наполняй карманы.
    - Одним словом, никакой конституции нам не надо.
    - Вам-то она не нужна, без нее вам легче грабить. Конституция нужна тем, кого грабят, разоряют и доводят до нищеты…
    Такие разговоры слышались повсюду. По ним можно было определить классовую физиономию ожидающих. Девушки, стоявшие возле меня, совсем изнемогали.
    - Ираида, - говорила младшая из них, - ты виновница всех этих бедствий. Зачем мне было ехать сюда. Еще в школе, когда мы проходили историю этой страны, мне становилось не по себе.
    - Потерпи немного, - успокаивала другая. - Кроме холода тут ничего страшного нет. Здесь царская колония. Самый ничтожный царский подданный чувствует себя тут властелином. Для них слабый русский выше самого всемогущего бога…
    - Тише! - сердито прервала ее младшая. - Не говори по-русски. Колониальное население не терпит представителей господствующих наций, а к русским на Востоке питают особую ненависть. Ты забыла, где мы находимся?
    - Где же мы находимся? - спросила старшая.
    - Там, где царские агенты, царские ставленники сняли с населения последнюю рубаху!
    - Знаю, знаю! Но нам нечего опасаться. На Востоке, особенно иранцы, относятся к белокурым иностранкам с большим уважением.
    - Тем хуже для нас. Видишь, они готовы съесть нас глазами. Сумеем ли еще вырваться из рук этих развратных купцов?…
    Старшая из девушек перестала возражать; готовая расплакаться, она вся дрожала, с мольбой в глазах озираясь по сторонам.
    Молодая девушка прекратила свои упреки и стала успокаивать свою подругу:
    - Ну, чего ты расстроилась, милая? Упущенного не вернешь. Посмотрим, что нам даст будущее!
    Автомобиля все не было. Ожидающие окончательно потеряли надежду.
    Тут были и фаэтоны, возившие пассажиров в Тавриз. Девушки подошли к одному из них, но купцы вмиг обступили его, спеша занять в нем место, чтобы поехать в компании девушек. Взволнованные этим преследованием, девушки отошли в сторону и снова прижались к стене.
    Дождь, холод, ледяные вздохи, разгоряченные страсти, классовая вражда, полные ненависти, злобы и мести продолжали господствовать над толпой.
    А Аракс безучастно нес свои воды к узким ущельям горной цепи «Кемтал».
    Не зная, что делать, девушки растерянно поглядывали то в одну, то в другую сторону.
    Но куда бы они ни поворачивались, жадные до женской ласки купцы начинали тотчас же оправлять себя, чтобы привлечь их внимание. Девушки же в отчаянии искали средств, как бы избавиться от них.
    - Баришна, едим, - беспрестанно твердили фаэтонщики и купцы.
    С одной стороны атака обнаглевших купцов, с другой - вести о беспорядках в пути приводили девушек в отчаянье; подобно людям, потерявшим последнюю надежду, они со слезами на глазах смотрели на каждого.
    Наконец, младшая девушка решилась обратиться ко мне:
    - Скажите, пожалуйста, не опасно ли двум девушкам одним ехать в Тавриз на фаэтоне?
    Что я мог ей ответить?
    - Бывает, что едут. Это зависит от пассажиров. По-моему, ехать одним не следует.
    - Почему революционеры не устранят беспорядков на дорогах? - продолжали разговор девушки.
    - Революция еще не всюду победила. Чтобы уничтожить ханов, живущих недалеко от этой дороги, нужно много времени.
    Не получив от меня утешительного ответа, девушки переглянулись и умолкли.
    Младшая девушка прервала молчание:
    - А здесь есть гостиница, где бы можно было переночевать?
    - Нет, гостиницы тут нет.
    - А где остановятся все эти люди?
    - Кто в чайных, кто у знакомых купцов, или у чиновников.
    - А где же ночуют женщины? Неужели мужчины и женщины ночуют в одной комнате?
    - Нет, когда бывают женщины, то в чайной протягивают занавес.
    Опять наступило молчание.
    Дождь перестал. Лужицы, образовавшиеся от дождя, стали примерзать, как растопленное сало.
    Захватив свои чемоданы, хурджины, постели, пассажиры стали расходиться кто куда.
    Мальчишки из чайных шмыгали среди пассажиров и, выкрикивая: «есть хорошая комната для ночлега», вырывали у них чемоданы.
    - Зачем мальчишки насильно вырывают у пассажиров чемоданы? - спросил я своего соседа иранца.
    - Это мальчишки из чайных, - объяснил он. - Если они не приведут гостей, то хозяин их выгонит.
    В этот момент двое из мальчишек бросились к вещам девушек, но те, крепко ухватившись за чемоданы, не отдавали их.
    Пришлось вмешаться мне, чтобы мальчишки оставили девушек в покое.
    Толпа редела. Каждый из уходящих считал своим долгом приглашать с собой девушек:
    - Гонак пайдем [3] !
    - Самной пайдом [4] !
    - Он вереш. Отак нет, маним ест… [5]
    Один из местных купцов, думая, что я знаком с девушками, подошел ко мне.
    - Не осчастливите ли вы мой дом, пожаловав вместе с вашими дорогими знакомыми?
    - Они мне не знакомы, - ответил я.
    Купец тотчас же отошел от меня.
    Все уже разошлись, кто в чайную, а кто к знакомым. У стены оставались лишь я да две продрогшие девушки.
    Некоторые из купцов все еще поджидали за углом, чтобы проследить, куда пойдут девушки.
    Я собрался идти к почтово-телеграфному начальнику, но положение беспомощных девушек беспокоило меня. Им нужно было отдохнуть, где-то переночевать, а в Иранской Джульфе для этого не было подходящего места.
    Местечко было фактически без власти; революционеры, еще не вошли в него, а правительство уже покинуло его. Тут господствовали агенты российскоподданных Мамедовых из Ганджи - Кербалай Гусейн с братьями Таги и Мешади-Багиром. Вся местная власть находилась в руках этих трех братьев. Они-то и представляли самую большую опасность для девушек, так как переходившие границу женщины обычно вынуждены бывали первую ночь провести у них. Распространившиеся сегодня слухи о крестьянском восстании и приезд из Тавриза Гаджи-Джавада и Ага-Ризы, очевидно, помешали им выслать на станцию своих людей за приезжими женщинами.
    Младшая девушка еще раз обратилась ко мне с просьбой:
    - Пожалуйста, не можете ли вы помочь нам вернуться обратно на русскую территорию?
    - Нет, это невозможно, - ответил я. - Мост и таможня уже закрыты.
    Начальник почты, пришедший за мною, уложил мой багаж в фаэтон.
    - Поедем! - торопил он меня. - Опасность приближается. Хакверди не успокоится, пока не выкинет чего-нибудь. Он организовал крестьян селения Шуджа.
    Не отвечая ему, я огляделся по сторонам. Никого уже не было. Захватив свои легкие чемоданы, девушки неуверенно шагали в западную часть Джульфы. Они не знали, куда идут, но люди шли на запад, и они, слившись с течением, шли к неведомой судьбе.
    Толпа, к которой они пристали, состояла из восставших крестьян, которые шли осаждать дом, где остановились помещики.
    Толпа увеличивалась, видны были и вооруженные.
    - Хозяева Шуджи, Гергера и Джульфинской равнины приехали из Тавриза, - говорил начальник почты. - Крестьяне восстали. Они прогнали из сел всех представителен помещиков и отказались платить им оброк.
    Мы ехали, а впереди слышен был угрожающий гул.
    Вдруг послышался выстрел, и немного спустя, мы увидели, как толпа, направлявшаяся на запад, вдруг побежала к востоку и югу.
    - Крестьянское восстание не достигло цели! - промолвил начальник.
    Все разбежались. Никого уже не было видно.
    Опять дождь ледяной струей, напоминавшей распущенные волосы седой старушки, заливал примерзший песок.
    Глава крестьянского восстания Хакверди лежал распростертый на мерзлой земле. Он был застрелен из браунинга двоюродным братом помещика ганджинцем Ага-Ризой.
    Группа крестьян окружала труп. А помещики, сев в ожидавший их фаэтон, спешили к русской границе, так как крестьяне из Шуджи не оставили бы безнаказанной смерть Хакверди.
    Мы проехали. Сгустившиеся сумерки не позволяли видеть даль. Окутанное черными тучами солнце, бросая последние лучи на плетущийся по равнине Шуджа караван верблюдов, медленно скрывалось за горной цепью. Суровый северный ветер, как острый штык царского солдата, вонзался в бока истощенных, усталых людей восставшей страны.
    То ли спасаясь от порывов северного ветра, то ли боясь вице-консула Жарского, этого северного охранника, и его вездесущих шпионов, люди, точно черепахи, втягивали головы.
    Фаэтон остановился. Кучер спрыгнул на землю. Сошли и мы. Девушки, недавно стоявшие со мной в ожидании автомобиля, лежали замерзшие, в глубоком обмороке.
    Долго стояли мы в раздумье. Мы имели полное основание относиться с подозрением к каждой русской женщине, едущей в Тавриз, тем более к девушкам, едушим по вызову царского консула в Тавризе. Но мы не могли их оставить на льду. Что бы ни случилось потом, мы решили взять их в фаэтон. Накрыв их примерзшими плащами, мы тронулись к дому начальника почты, идя пешком рядом с фаэтоном.
    Очнувшись в доме начальника и сменив промокшие платья, девушки вместе с женой хозяина вышли в зал. Они впервые видели богато убранную в восточном стиле комнату.
    Электричества не было, но зал был освещен очень ярко.
    В Иране богатые дома располагают множеством красивых ламп, изящных канделябров, великолепных люстр - изделий Запада, где знают об отсутствии на Востоке электричества.
    Кроме большой стосвечевой люстры, висевшей в центре комнаты, на столах были расставлены красивые, как убранная невеста, лампы.
    На всей посуде, на лампах, даже на кальяне начальника была надпись по-фарсидски: «По особому заказу торговца хрусталем Гаджи-Мамед-Джафара»
    Наше внимание привлекли развешанные по стенам фотографии вооруженных революционеров - Саттар-хана, Багир-хана и других героев.
    Девушки внимательно разглядывали невиданные вещи, делились впечатлениями.
    Горничная внесла самовар и поставила на стол. Хозяйка, разлив чай, пригласила девушек к столу.
    - Простите, пожалуйста, мы даже не представились вам! - смущенно проговорили девушки, как бы очнувшись от чудесного сна.
    Они поздоровались со всеми, назвали себя. Младшую звали Нина, старшую Ираида. Разговор за столом не клеился. Не знали, с чего начать. Молчание прервала Нина и, почему-то обратившись ко мне, сказала:
    - Восточные дома внутри гораздо красивее, чем снаружи.
    - Это правда, - ответил я. - То же самое можно сказать и о людях Востока: в то время как их внешний вид многих пугает, внутренний их мир красив, богат содержанием и далек от хитростей. Я думаю, что вопреки всему, что вы слышали о Востоке, встретите тут много положительных черт.
    Нина поняла мой намек.
    - Многие европейцы, - сказала она, как бы оправдываясь, - даже мы сами, знают Восток по сказкам «Тысяча и одна ночь». Но это неправильно. Ни о какой стране нельзя судить по легендам или по старым преданиям.
    - К сожалению, все знакомятся с Востоком именно по этим материалам. Даже Пьер Лоти [6] , считающий себя искренним другом Востока, не знает его в достаточной мере. В 1902 году он изъездил «любимый» Восток, но ограничился лишь повторением слов русского поэта прошлого столетия.
    Услыхав слова «русский поэт», Нина оживленно спросила:
    - А что сказал русский поэт о Востоке?
    - Красиво сказал, но теперь эти слова потеряли свою красоту.
    …склонясь в дыму кальяна
    На цветной диван,
    У жемчужного фонтана
    Дремлет Тегеран… [7]
    Собственно говоря, многие востоковеды знают Иран именно таким. Сколько бы они ни изучали Восток, как бы ни изъездили его, все же, вернувшись на Запад, ни о чем другом не говорят, как о зеленых куполах, о высоких минаретах, о крытых базарах и открытых кладбищах. Теперь смешно смотреть на людей, изучающих сегодняшний Восток по запискам путешественников или по миниатюрам из древних книг.
    Мы все уже отогрелись. Беседа оживилась. Я с Ниной ходил по комнате. В разговоре, обращаясь к ней, я называл ее «ханум».
    Девушка кокетливо возразила:
    - Называйте меня просто Нина, так будет лучше.
    - Отлично, - согласился я.
    Нина остановилась перед окном и, глядя на темную Джульфинскую дорогу, спросила:
    - Почему государство не проводит здесь культурных мероприятий?
    - Во-первых, эти места не принадлежат государству. В Иране очень мало государственных земель. Земля здесь находится в руках крупных помещиков и мелких феодалов, которые пользуются слабостью правительства и повсюду укрепляют свою власть. Во-вторых, возможно ли при подобном строе создавать культуру?
    - Кому, например, принадлежит вот эта Джульфа?
    - Мамедовым из Ганджи, царским подданным. Все строения здесь принадлежат им. Иранскому правительству принадлежит только дом, где помещается таможня, да еще несколько мелких построек, занятых местными учреждениями. Тем же Мамедовым принадлежит селение Шуджа, находящееся в нескольких километрах отсюда, и два маленьких городка Гергер и Алемдар - несколько подальше.
    - Как же смотрят на это крестьяне?
    - Для них безразлично, кто их грабит. Им, пожалуй, даже выгоднее быть под господством русских подданных, которые как бы ни обирали сами, не позволят еще более жадным правительственным чиновникам ежедневно грабить население под разными предлогами.
    - Неужели крестьяне терпят все это зло и не восстают против своих угнетателей?
    - Сегодня рассказывали, что Мамедовы убили Хакверди - организатора восстания в селении Шуджа. Здесь все - и земля, и вода, и воздух принадлежит им…
    Подали ужин. Девушки, впервые видевшие разнообразный восточный стол, не знали с чего начать и смущенно смотрели друг на друга. Им пришла на помощь хозяйка дома.
    После ужина мы пересели к окнам и стали смотреть на Аракс.
    Стояла ясная морозная ночь. На русском берегу, как звезды, мерцали электрические лампочки.
    - Мне кажется, что те огни - последние огни, - задумчиво проговорила Нина, - а эта темнота начало мрака того мира, в который мы вступили.
    В этом признании Нины отражалось все ее отвращение к Востоку, и то, что она говорила лишь недавно, исходило, по-видимому, не от сердца.
    Я не сердился на ее слова. Ласково улыбаясь, я старался рассеять ее тяжелое настроение.
    - Не представляйте себе Иран таким мрачным. И здесь вы увидите светлые дни. Я уверен, что вы полюбите его. У вас останутся прекрасные воспоминания о нем. И вас полюбят, и вы полюбите. Ведь это Восток, таинственная страна романтики, легенд, сказок «Тысячи и одной ночи», и одновременно это - страна новая, мятежная.
    Нина слушала внимательно. Потом, недоверчиво взглянув на меня, спросила:
    - Вы иранец? Если бы я знала это, то могла бы говорить с вами более откровенно.
    - Можете говорить с полной откровенностью. Препятствий нет. Нас никто не слышит.
    - Конечно, я не могу судить о всем Иране по пяти-шести личностям. Но мужчины, которых я видела сегодня, мало чем отличаются от тех мужчин, о которых я читала в «Тысяче и одной ночи». Сегодняшнее поведение мужчин произвело на меня отвратительное впечатление. Казалось бы, все они имеют и глаза, и язык, и разум, и вместе с тем они не умеют обращаться с женщиной, не понимают женщины, не считают ее за человека. Своим отношением к нам они показали, что они не лучше первобытных людей. Они готовы были съесть нас глазами и, будь у них возможность, пожалуй, уволокли бы нас насильно. Все это крайне некультурно. Почему такие интеллигентные люди, как начальник почты, не борются с этим?
    - Все, что вы говорите, - правильно. Здешние мужчины очень падки до женщин. Особенно они любят незакрытых чадрой и белокурых женщин. Это объясняется тем, что на Востоке женщины находятся под чадрой. Кроме своих жен и дочерей, мужчины никого из женщин не видят. Поэтому, когда они видят женщин с открытым лицом, особенно иностранок, начинают живо интересоваться ими. Но вы должны знать, что не всякая, конечно, женщина может вывести их из душевного равновесия. Это случается, когда они встречают особенно красивых женщин, милых девушек.
    - Я же некрасивая? - с улыбкой сказала Нина. Подняв раскрасневшееся лицо, она, не моргая, смотрела на меня, ожидая комплимента.
    Дочь Запада, она с первого же дня вступления в Иран хотела узнать, как она будет принята на Востоке.
    После долгой беседы мы с Ниной познакомились ближе. Она вкратце рассказала, что по приглашению русского консула в Тавризе они едут из Риги. Нина была учительница музыки, а Ираида певица.
    Часы пробили одиннадцать. Девушки вместе с хозяйкой ушли спать. Мы же с начальником, оставшись одни, заговорили о революции.
    Я выразил недоверие к девушкам, ехавшим в Тавриз по приглашению консула. Начальник в свою очередь сказал, что они могут оказаться агентами русской охранки.
    Все это было правдоподобно и ничего удивительного в этом не было, так как еще задолго до революции в Иране царское правительство наводнило Иранский Азербайджан женщинами, прошедшими специальную школу шпионажа. Для того, чтобы изучить народ и узнать главарей, царская Россия широко пользовалась услугами женщин, преимущественно легкого поведения.
    Города Азербайджана и даже маленькие местечки были наводнены такими женщинами. В гостиницах можно было видеть только таких женщин.
    Особенное развитие получил женский шпионаж посла того, как царская армия заняла восточный Иран; эти женщины перевозились даже военным обозом.
    Начиная с высокопоставленных чиновников, богатых купцов и помещиков и кончая моллами и мучтеидами, все верхи Ирана брали к себе на содержание таких женщин. К примеру, при помощи известной распутницы Сони царский консул узнавал о каждом шаге имама-джумы Мирза-Керим-аги. Все знали, что эта женщина, месяцами проживающая в имении имама-джумы «Кизилча-Мейдан», является консульским тайным агентом.
    Для того, чтобы расширить поле деятельности таких женщин, в разных местах на деньги царской жандармерии открывались гостиницы.
    Всюду, где жандармы и охранники были бессильны, пускались в ход женщины, которые добывали для царского правительства все нужные сведения.
    О многом мы не успели переговорить, как в комнату вошла Нина и, улыбаясь, сказала:
    - Мы вдоволь поели, попили, поговорили. Но, увлеченные милым приемом, мы забыли о самом главном: едем мы завтра или нет?
    Проявляя свое гостеприимство, начальник предупредил меня ответом:
    - Если захотите остаться, считайте себя, как дома, если же соберетесь ехать, мы приготовим все к вашему отъезду.
    - Большое спасибо. Мы не смеем больше утруждать вас. Мы никогда не забудем вашего гостеприимства и вашей ласки. После этого мы будем судить об Иране по таким добрым и культурным людям, как вы! Было бы желательно выехать завтра рано утром, если только это возможно.
    Потом Нина подошла ко мне.
    - Конечно, мы поедем вместе с вами! - сказала она, пожимая мне руку.
    Выходя из комнаты, она еще раз оглянулась и, улыбнувшись мне, вышла.
    Сказать правду, я хотел избежать совместной поездки с ними, но это было уже невозможно. Во-первых, они боялись ехать одни, а, во-вторых, мой отказ мог возбудить лишние подозрения. Я задумался над ее поведением. Почему она не заговорила о поездке раньше? Зачем она вернулась вторично? Зачем она оглянулась, выходя из комнаты? Чему улыбалась? А руку почему пожала?…
    - Ничего не поделаешь! - сказал начальник. - Может быть они и вовсе не подозрительные люди. Мне что-то не верится, уж слишком они молоды. Во всяком случае, надо быть осторожными.

К ТАВРИЗУ

    Мир- Новруз, наш возница, был старик сеид. Девушки радовались, что он не молод.
    Старик принадлежал к «еканским» сеидам, проживающим к северо-западу от города Меренда. Благодаря высокому росту и большой физической силе, они привлекались в иранскую армию, главным образом, в качестве артиллеристов.
    При таком кучере мы могли не бояться нападения в дороге, так как грабители не нападали на еканцев, отчего их фаэтоны ценились намного дороже. Попасть в фаэтон еканца считалось особой удачей, и в этом нам помог наш гостеприимный хозяин.
    Когда мы выехали из Джульфы, старик еще раз гарантировал нас от всякой опасности нападения, чем привел девушек в восторг.
    Плата за проезд до Тавриза в пятьдесят туманов была уплачена вперед, так как в Тавризе была дороговизна и все нужное кучер должен был взять с собой из Джульфы.
    Двигавшиеся навстречу нам караваны верблюдов сопровождали вооруженные люди.
    Все это лишний раз доказывало, что дорога не безопасна.
    Когда мы выехали из Джульфы, еще не рассвело. Камни Дарадиза казались тиграми, разинувшими пасть и готовыми проглотить направлявшиеся с севера на юг караваны.
    Здесь не слышно было, звона бубенцов. Для того, чтобы грабители не слыхали проходящих караванов, бубенцы с лошадей и верблюдов заблаговременно снимались.
    Дорога предстояла долгая. Нужно было подобрать интересную тему для разговора. Но что интересует девушек? История? Газетные сведения? Политика? Любовь? Этого как раз я и не знал.
    Решив, что история самая безобидная тема, я начал с истории Ирана. Ираида внимательно слушала меня, а Нина, сомкнув веки с длинными ресницами, дремала.
    Каждый толчок фаэтона заставлял ее вздрагивать и открывать глаза.
    Ее молчание я понял, как возражение против выбранной темы и решил переменить разговор.
    Начало светать. Солнце осветило высокие вершины Дарадизской горной цепи.
    Мы ехали ущельем. Шоссейная дорога, проведенная русскими в этом узком ущелье, была удобна и многолюдна; по этому шоссе снабжались рынки восточного и северовосточного Ирана товарами русских фабрик и заводов.
    Теперь же это шоссе было пустынно. Начавшееся в Тавризе революционное движение и грабежи караванов вокруг Маранда напугали «благоразумных» купцов, которые больше не рисковали вывозить свои товары.
    Обо всем этом я рассказывал Ираиде, желая заинтересовать и Нину, которая продолжала сидеть с закрытыми глазами.
    Я начал читать газету. Нина скользнула дремлющим взглядом по газете и склонилась головой на плечо Ираиды, как бы желая принять более удобное положение. Ее молчание начинало меня раздражать.
    Как бы поняв мое настроение, Ираида прервала молчание.
    - Нина не похожа ни на кого из членов нашей семьи. По характеру своему она совершенно чужда вкусам нашей семьи. Ни наука, ни техника, ни литература, ни поэзия ее не интересуют. Газеты же вызывают в ней отвращение. «Газета не вечна, она живет лишь один день», говорит она, и этого никак не выбьешь из ее головы.
    - А разве молодая ханум не интересуется чтением?
    Ираида не успела ответить на мой вопрос, как Нина, открыв глаза, возразила:
    - Еще вчера я просила вас не называть меня «ханум», а звать просто Нина.
    - Отлично, после этого будем называть так, - ответил я.
    - Нина любит чтение, - продолжала Ираида, - но не все романы занимают ее. Она любит приключенческие романы, где герои, показывая в борьбе чудеса храбрости и отваги, наконец, достигают своей цели.
    Ресницы Нины задрожали. Слова сестры оживили ее. Она приподнялась и, потирая маленькие пухлые ручки, заговорила возбужденно:
    - Пусть героем будет кто угодно, пусть тайная организация преследует любую цель, пусть те, кто выставляют слабую силу против сильной, ищут в борьбе что им угодно, - все равно, я их люблю в одинаковой степени. Способы их борьбы, их искусство приводят меня в восторг. Читая в романах о похождениях искусных шпионов, часто я забываю, что все это вымысел, фантазия, и стараюсь отыскать их в жизни, встретиться с ними.
    Глаза Нины метали искры.
    - Это - избранные люди, редко встречающиеся в истории. Их деятельность тоже искусство. У них есть редкие качества, которых нет у других, их воля непреклонна, несокрушима. Я люблю людей, которые с такой же радостью бросаются в объятия смерти, с какой другие идут на пир. Такие люди занимают в моем сердце особое место. Да не только я одна, за исключением Ираиды, все девушки любят таких…
    - Почему вы исключаете Ираиду-ханум? - спросил я.
    Нина улыбнулась.
    - Потому что взгляд ее на жизнь совершенно иной. Если наше знакомство продолжится, то вы сможете изучить ее. А пока познакомьтесь с некоторыми из прочитанных мною романов!
    С этими словами Нина открыла ручной саквояж и достала несколько книг:
    - Вот «Шерлок Холмс», «Король грабителей», «Три мушкетера», «Таинственные ночи», «Морские разбойники», «В стране шпионов», «Обитатели лесов». Смотрите, все это может заинтересовать любую девушку. Ведь гораздо интереснее читать об увлекательных событиях в этих книгах, чем киснуть над историческими трактатами о давным-давно сгнивших костях. Романы, которые я читаю, создают и воспитывают героев, обогащают людей жизненным опытом, вскрывают причины великих событий. Я люблю именно такие романы. А романы вроде «Дон-Кихота» я ненавижу. Там нет героя. Если он и есть, то вечно унижен, забит, и, кроме жалости, не вызывает никаких чувств.
    Говоря все это, Нина сильно жестикулировала сжатыми кулаками.
    Ее горячее признание еще более усилило мое подозрение относительно этой девушки. Нина дрожит от восторга, Ираида смеется над нею, а я все думаю о том, чем кончится наше путешествие…
    Я презирал себя за допущенную ошибку, горько смеясь над революционером, добровольно вошедшим в общество шпионок.
    Но делать было нечего: мы уже были в пути. Меня занимала и другая мысль: если бы девушка с таким настроением была в руках революционной организации, чего только она не могла бы сделать? Сколько храбрости могла бы она выказать!
    Взошло солнце. Мы остановились в Дарадизе перед чайханой… На шум подъехавшего фаэтона оттуда выбежало несколько вооруженных людей. То были повстанцы из селения Шуджа и Алемдар, нападавшие вчера на помещиков.
    Вожаком их теперь был Алекбер, двоюродный брат Хакверди, который был убит вчера помещиком.
    Они бежали от преследования помещиков в Тавриз. Алекбер-старый революционер. Еще начальник почты говорил мне о нем. Тут я познакомился с ним.
    Мы решили выпить здесь чай и позавтракать. Для девушек, которые не захотели войти в землянку чайчи, расстелили ковер на открытом воздухе.
    Видя, как дружно я беседую с Алекбером, Ираида подозрительно поглядывала на меня.
    Нина также с интересом наблюдала за мной. Видимо, она придавала большое значение моему знакомству с начальником вооруженного отряда.
    Покончив с завтраком, мы продолжали путь. Алекбер с несколькими товарищами поехал проводить нас через узкие проходы.
    - Почему эти всадники провожают нас? - спросили девушки с тревогой.
    - Это - их обязанность, за это они получают жалованье, - ответил я, желая их успокоить.
    Девушки удивленно переглянулись.
    - Какое заботливое государство, - проговорила Нина. - Оказывается, ездить по этой дороге не так уж страшно.
    - Верно, - ответил я, - но иногда бывают несчастные случаи.
    Девушки больше не задавали вопросов.
    Кучер наш распевал сложенные про Саттар-хана песни. Девушки, не понимая слов, с большим интересом прислушивались к восточному мотиву.
    «Саттар- хан я, Исмаил-хана сын,
    Великой революции молодой сын,
    Оружие взяв, я пренебрег своей жизнью,
    Из кубка революции шербета испил.
    Семь- восемь джигитов-друзей я собрал,
    На гнедом коне поскакал на фронт.
    Войска разгромил я, отряды разогнал,
    Из конца в конец весь Тавриз я прошел.
    Амрахиз, Хиабан, Лилабад, Сурхаб,
    Шешгилан, Маралан, Девечи, Ахраб,
    Обо мне, Саттар-хане, повсюду говорят,
    Моей доблести, силе хвалу воздают!…»
    Я перевел девушкам слова песни, которая сильно заинтересовала Нину.
    - Неужели Саттар-хан начал свое дело только с восемью товарищами? - взволнованно заговорила она, и в глазах ее сверкнули искры восхищения.
    Я стал рассказывать ей о Саттар-хане.
    - Он отважен, в нем много величия. Он никогда не свернет с пути, если б даже впереди его ждала смерть. Саттар-хан начал борьбу, когда на его стороне была горсточка людей, но скоро число его сторонников увеличилось.
    - А кто окружает его? - спросила Нина.
    - Люди, недовольные правительством; крестьяне, доведенные до нищеты и бежавшие от ига помещиков в город; патриоты из духовенства; мелкие торговцы, которых грабили шахские чиновники; иранские социал-демократы, бедняки, мелкая буржуазия и другие…
    Нина подскочила на месте и, потирая руки, сказала восторженно:
    - Вот таких людей, как Саттар-хан, я и искала в романах, а теперь увижу живого героя революции. Я еду в самый центр героической борьбы!
    Оживленная беседа не прекращалась до самой станции Чырчыр.
    Эта станция, находящаяся на самом Джульфа-Тавризском шоссе, в центре сел, расположенных между Марандом и Джульфой, была особенно многолюдна.
    Тут были чайные и другие лавки. Здесь останавливались на ночлег караваны, фаэтонщики кормили тут лошадей, а пассажиры завтракали.
    На станции Чырчыр был размещен большой отряд повстанцев во главе с Хафиз-эфенди, охранявший дорогу Тавриз-Джульфа и поддерживавший связь с социал-демократами Кавказа.
    Я повидался с Хафиз-эфенди, который пригласил нас на ночлег к себе, но мы отказались, решив доехать до города Маранда и переночевать там.
    Тогда он остался обедать с нами.
    Недалеко от нас сидели крестьяне, которые пели марсие и плакали. Удивительнее всего было то, что и поющие марсие и плачущие были моллы. У всех на головах были чалмы.
    Девушки, впервые видевшие такую сцену, замерли в недоумении.
    - Не удивляйтесь, - сказал я им, - это принято и на Кавказе, и в Иране.
    - А что это за обычай? - спросила Нина.
    - Внук пророка Магомета вел борьбу со своим врагом Езидом, был побежден и убит. Вот об этом они теперь поют и плачут.
    - Это событие произошло в Тавризе?
    - Нет, это было в Аравии.
    - А плачущие арабы?
    - Нет, тюрки.
    - Чего же они оплакивают араба?
    - Религию они переняли у арабов.
    - Сколько дней, как это случилось? - продолжала свои расспросы Нина.
    - Тысяча триста лет тому назад.
    - Неужели они только теперь узнали об этом?
    - Нет, это известно давно, но они ежегодно вспоминают это и оплакивают.
    Не задумываясь над моими словами, девушка сказала:
    - Какие добрые и верные люди иранцы. Они не забывают своих друзей, убитых тысяча триста лет тому назад.
    - Им не дают возможности забыть, - ответил я, желая покончить с этим вопросом. - Если бы они были предоставлены себе, давно бы позабыли, но это не выгодно для тех, кто эксплуатирует их.
    Тут в разговор вмешался Хафиз-эфенди:
    - Недалеко отсюда есть маленький городок Зунуз. Все мужчины шеститысячного населения моллы и марсиеханы. С наступлением месяца Магеррама они разъезжаются по городам Кавказа на заработки и возвращаются на родину с крупными суммами денег.
    Потом Хафиз-эфенди перевел разговор на революционеров, на их поведение и на тактику.
    - Я сам революционер и люблю революцию, но не согласен с кровопролитием, так как это может вызвать всеобщее возмущение против революции. Но пока этого нельзя проводить в жизнь на Джульфа-Тавризской дороге. Отряды Беюк-хана, сына Рахим-хана, готовятся отрезать Тавризскую дорогу.
    Внимательно слушая Хафиз-эфенди, я заметил кожаный ремешок на его шее. Приглядевшись, я увидел подвешанный у него на груди коран.
    Говорить о революции с революционером, носящим на груди коран, было излишне, и я решил молчать, но некоторые вопросы Хафиз-эфенди вынудили меня отвечать.
    - Для защиты революции надо выполнять все, что требуется.
    Больше этого я ничего не мог ему сказать. Что можно было ожидать от человека, знавшего наизусть коран и за это получившего свое прозвище Хафиз.
    Мы распрощались с ним и поехали дальше.
    К вечеру, когда мы приближались к городу Маранду, нам опять встретился вооруженный отряд повстанцев.
    Предводителем отряда был Айдин-паша из Карса.
    Вместе со своим братом Ибрагим-беком Джахангировым он принимал активное участие в иранской революции. Я спросил у Айдин-паши о Гейдар-Ами оглы [8] . Оказалось, что тот находится в городе Хое и готовит силу против контрреволюционных вылазок Макинского хана.
    Отозвав меня в сторону, Айдин-паша рассказал, что Багир-хан недоволен руководством кавказских социал-демократов и действует самостоятельно, чем способствует Дезорганизации движения.
    Я не поверил, так как знал о глубокой религиозности и узком шовинизме Айдин-паши. Он сообщил далее, что турки сочувствуют иранской революции и готовы, оказать помощь людьми, если это потребуется. Он возлагал большие надежды на поездку Сайда Салмасского [9] в город Ван для установления связи с турками.
    Отряд поскакал дальше, а мы продолжали свой путь.
    - Вы всех знаете, и вас все знают, - сказала Нина, - а мы, к сожалению, до сих пор не знаем, кто вы? Не знать того, кто оказал нам столько внимания, кто не раз вырубал нас из беды - более чем нехорошо!
    Я не мог оставить ее слова без ответа. Этим я мог усилить проснувшееся в девушке подозрение.
    - Я имел маленький капитал и занимался торговлей. Только что наладились мои дела, как начались беспорядки на Джульфа-Тавризской дороге и участились грабежи караванов. И вот я потерял все. Вы сами видите, что караваны идут в сопровождении вооруженной охраны, но это удовольствие доступно не всякому купцу. Словом, у "меня ничего не осталось, и теперь я еду в Тавриз хлопотать о своих пропавших товарах.
    Девушки сочувственно умолкли.
    - Может быть российский генеральный консул вам поможет? - взволнованно спросила Нина. - Я приложу все усилия, чтобы помочь вам. А может, мне удастся устроить вам и свидание с консулом.
    - Приношу глубокую благодарность!…
    - А кто были эти всадники? - спросила Нина.
    - Это - люди ханов и помещиков, крестьяне, вооружившиеся по приказу помещика. Лошади у них свои, а оружие дает господин. Что же касается содержания, то лошадей и людей обязано кормить население.
    - Для чего их держат помещики и ханы?
    - Они защищают интересы своих господ, собирают налоги и проводят в жизнь чрезвычайные законы. Они подавляют крестьянские восстания. Когда же у их хозяев происходят нелады с соседними помещиками, то они идут в кровавые бои и умирают, защищая право и имущество своего господина.
    - А что же делает правительство?
    - Правительство - они сами помещики, так как и земля, и люди являются их собственностью.
    - Не из-за этого ли вспыхнула теперешняя революция?
    - Я не в курсе причин революции, но надо полагать, что одной из причин является это.
    - В таком случае, - революционное движение должно быть очень сильным и организованным, так как в нем участвуют большие массы народа.
    - Если этот спор ведется из-за земли, - вмешалась в разговор Ираида, - то он не скоро разрешится. В Европе этот спор тянулся очень долго. Но я не знаю местных условий и потому ничего определенного не могу сказать.
    - Земельный вопрос здесь стоит несколько иначе, - сказал я. - Здесь препятствуют этому движению не только правительство и помещики, но и духовенство.
    - Почему? Какое отношение имеет духовенство к земле?
    - В Иране духовенство владеет землей, как и помещики. Поэтому помещики и духовенство играют главную роль в подавлении аграрного движения. При существующих ныне условиях никакая аграрная революция не может быть успешной. Крестьяне невежественны. Большинство их не только землей, но и религией связаны с помещиками-мучтеидами. Религия так затемнила их рассудок, что они и не подумают поднять этот вопрос, так как тогда они должны будут восстать против мучтеидов, которым они слепо верят. Тут есть еще одно обстоятельство, которое тормозит разрешение аграрного вопроса; правитель Ирана, падишах, сам покупает деревни и является крупным помещиком. И никто не смеет поднимать этот вопрос, так как все понимают, что неоткуда ждать помощи. Возьмем хотя бы нынешнего шаха Мамед-Али: в одной только азербайджанской провинции он приобрел до пятидесяти деревень… Он крупнейший помещик. Поэтому против всяких восстаний и аграрных волнений выставляется большая объединенная сила - падишаха, духовенства и помещиков.
    - Какой угнетенный и отсталый народ эти иранцы! - всплеснула руками Нина. - А вы, - обратилась она ко мне, - напрасно говорите: «я не знаю причин революции», вы отлично их знаете. Ваше знание совсем не похоже на знание купца. По-моему, купец никогда не станет интересоваться такими тонкостями. Купец может знать только два вопроса «прибыль» и «убыток»! А вы говорите о политических вопросах.
    - Я не хочу беспокоить вас разговорами о себе, - возразил я. - Я часто имел дело с иранскими купцами. Большинство из них сторонники конституции. Об этом говорили мне и другие. Я слыхал, что руководство революцией не принадлежит пролетариату. Слыхал и то, что эти самые торгаши-революционеры хотят придать движению такое направление, чтобы оно не задевало их интересов.
    Конечно, если подымится аграрная революция, такие типы могут бросить и предать революцию.
    - Интересно знать, чем же занимаются настоящие революционеры? - спросила Нина.
    - Не могу сказать, я не был с ними; могу лишь добавить, что к этой революции примкнули и люди, ничего общего не имеющие с революционерами.
    - Как же настоящие революционеры пускают их в свои ряды?
    - По-моему, иногда можно использовать и таких людей. Лица, недовольные шахом, или жестокостью местных правителей, или влиятельными людьми, идущими в ряды контрреволюционеров, собрались вокруг Саттар-хана. К примеру: один из банкиров Тавриза Мир-Манаф имеет личную вражду с Мамед-Али-шахом из-за чести. Еще будучи наследником, Мамед-Али-Шах, живший тогда в Тавризе, приказал привести к себе сына Мир-Манафа и, обесчестив мальчика, отпустил его. И вот, как только началась революция, Мир-Манаф решил отомстить шаху за честь сына и вступил в ряды революционеров, которые стараются использовать в своих интересах каждого, кто недоволен существующим режимом и борется против него.
    - Правильно! - сказала Нина.
    - Я не поняла одного, как можно обесчестить мальчика? - спросила Ираида.
    Мне стало неловко, что разговор принял такой щекотливый оборот; я не знал, как выйти из этого положения.
    Как я мог рассказать девушкам о половых извращениях, особенно развитых в высших аристократических слоях на Востоке? Не отвечать на вопрос тоже нельзя было. Я начал так:
    - На Востоке существует много дурных обычаев, развращающих мужчин. Женщины Востока закрываются чадрой и совершенно изолированы от общества. Условия брака тяжелы, и не всякий имеет возможность жениться. Некультурность и темнота Востока способствуют развитию животных инстинктов. Любовь к женщине считается унижением и оскорблением женщины, и это толкает мужчин к противоестественным половым отношениям.
    Девушки слушали меня с удивлением. Им хотелось что-то еще сказать, но мы ехали уже по улицам Маранда. Усталые лошади едва тащили фаэтон, привлекавший всеобщее внимание.
    Вокруг раздавались такие возгласы:
    - Мамед-ага, смотри на «матышкэ» [10] ?
    - Ага-Бала, прими!
    - Беюк-ага, ну и товар!
    - Абдул-ага, смотри на крайнюю!
    - Да, это - товар!…
    - Как раз в моем вкусе!
    - В Маранд до сих пор не прибывал такой товар!
    - Вот это товар для знатоков!
    По этим словам можно было судить о том, что сто процентов мужчин Маранда звались: Мамед-ага, Ага-бала, Беюк-ага, Абдул-ага, Гаджи-ага, Мирза-ага и т. д.
    Толпа провожала нас до самой гостиницы «Шуджа-Низам». Служители забрали наши вещи. Мы стали подниматься по лестнице, а за нами вслед все еще неслись возгласы: - Смотрите на «матышкэ».
    Хотя гостиница и не отличалась особой чистотой, но мы страшно устали и нуждались в отдыхе. Мне еще в Джульфе говорили, что эта гостиница - гнездо царских шпионов, но за неимением другого места мы вынуждены были остановиться тут. Мы заняли две смежных комнаты. Поужинав, заказали самовар. Каждую принадлежность стола и самовар с небольшими промежутками вносили разные лица и, поговорив с нами, уходили.
    Нас очень ловко, даже не дав нам почувствовать, допросили. Мы принялись пить чай.
    Шпионы Шуджа-Низама, марандского губернатора, все же часто заглядывали к нам в комнату.
    Девушки боялись ночевать здесь, но внимательно осмотрев их комнату, я стал успокаивать их.
    - Дверь крепка, если запереться изнутри, то открыть ее снаружи будет невозможно. Моя комната рядом с вашей, и я буду начеку.
    Пришли проверять документы, хотя нигде в Иране такая проверка не принята. Здесь же ввели эту проверку по требованию царского консула в Маранде, чтобы знать едущих в Тавриз.
    Сперва показали свои документы девушки и через меня сообщили, что едут на службу в русское консульство.
    Услыхав слова «консул», служащие приложили руки к груди, вышли из комнаты и больше не возвращались.

В ЗОНЕ РЕВОЛЮЦИИ

    Дорога от Маранда к Тавризу была совершенно иная. Это была главная магистраль, соединявшая Маранд, Хой, Салмас, Урмию и Карадаг с центром Иранского Азербайджана - Тавризом.
    По ней всегда движутся караваны верблюдов, лошадей, мулов, ослов, повозок.
    Фаэтон наш с трудом пробирался, лавируя между караванами.
    Среди сопровождавших караваны раздавались революционные песни. Это показывало, что мы находимся в зоне революции.
    Чем больше мы отдалялись от маранда и сферы влияния марандского губернатора Шуджа-Низама, тем чаще слышали такие песни.
    В Тавризе теперь революции дни,
    Молчи, Мамдали, иди лучше, спи!
    Иль помощь себе ступай поищи,
    Возьми одеяло, укройся и спи!
    Проси англичан, пусть вышлют полки,
    Молчи Мамдали, иди лучше, спи!
    Иль русских, - чтоб пришли казаки,
    Молчи Мамдали, иди лучше, спи!
    Моли, чтоб помог Ляхов-атаман,
    Молчи Мамдали, иди лучше, спи!
    В Тавризе вершит все дела Саттар-хан,
    Молчи, Мамдали, иди лучше, спи!
    Консул направит солдат в наш Иран,
    Молчи, Мамдали, иди лучше, спи!
    Ты же продай и Тавриз и Тейран.
    Молчи, Мамдали, иди лучше, спи!
    Эти песни пели и женщины.
    Возле дороги попадались караульные посты, назначение которых было не совсем понятно: с точки зрения защиты революции они не имели никакого значения, документов не проверяли, едущих в Тавриз не опрашивали.
    Встречались и конные отряды, но и они, ничего не спрашивая, проезжали мимо.
    «Эта революция - детище революции 1905 года. Сумеют ли тавризцы вырастить его?» - думал я, глядя на все это.
    В селении София я предложил девушкам закусить.
    Мы остановились перед чайханой. Хозяин зарезал для нас курицу. Пока мы пили чай, обед был готов. Хозяин снял виноград, подвешанный к потолку, вымыл его и подал к столу.
    Кучер наш тоже подсел к нашему столу. Только потом мы узнали, что харчи фаэтонщиков относятся на счет пассажиров.
    Новруз торопил нас, да и сами мы спешили, хотелось поскорее доехать и отдохнуть от утомительной тряски на фаэтоне.
    Выехав после Софиана на ровную дорогу, мы увидели вдали Тавриз, над которым висел густой туман. Башня арсенала в центре большого города казалась издали поставленной стоймя спичечной коробкой. Дальше мы стали различать уже купола мечетей. Дома Тавриза, словно в ожидании больших событий, озирались вокруг, вытягивая из-за деревьев свои головы.
    Нина сравнивала Тавриз по величине то с Петербургом и с Москвой, то с Харьковом и Киевом, и спорила с Ираидой. Затем она обратилась ко мне:
    - Сможем ли мы видеться с вами в этом большом городе?
    - Если останусь в Тавризе, конечно, увидимся.
    - А вы не забудете меня?
    Мне показалось странным, что Нина вместо «нас» сказала «меня»; за три дня нашего знакомства между нами не было никакой интимности, даже намека на интимность.
    Но на вопрос девушки я как-то должен был ответить.
    - Забуду ли я вас? Все зависит от возможностей, которые даст мне среда, взволнованная этими событиями.
    - А вы разве связаны с этими событиями?
    - Не связан, но может ли человек стоять около огня и не чувствовать жара?
    - Правда, - сказала Нина, - жить в стране, совершившей революцию, и быть просто зрителем - глупо. Умный и сознательный человек не может быть в стороне. - При этих словах Нина внимательно посмотрела на меня. - Не так ли? - спросила она.
    Во мне опять зашевелилось сомнение. «Не строит ля Нина мне ловушку», - подумал я.
    Не спуская с меня синих глаз и сжимая мою руку, девушка повторяла:
    - Не так ли, скажите, не так ли?
    - Конечно, человек мыслит, а мысль должна привести человека к одной из сторон. Но я еду в Тавриз впервые и мысли мои еще не имеют определенной точки; за будущее же я не могу ручаться.
    В глазах Нины засверкали искры. В устремленном на меня взгляде чувствовалось биение ее сердца. Я еще больше насторожился.
    - Я хотела бы видеть вас в определенной группе, - смело заявила она, - на стороне слабых, на стороне тех, кто с малой силой выступает против большой силы, на стороне Саттар-хана!
    - Почему же на стороне Саттар-хана? - спросил я.
    - Потому что героев воспитывает среда, борющаяся за свое право с сильными.
    После этих слов Нины мне не хотелось продолжать разговор, принимавший нежелательный для меня оборот. Я окончательно утвердился в мысли, что девушки выписаны консулом неспроста.
    Дальнейшая беседа наша вертелась вокруг обыденных вопросов.
    И сама Нина, почувствовав мою настороженность, старалась говорить о посторонних вещах, но все еще пыталась вырвать у меня откровенное признание.
    - Два дня, как мы едем вместе и до сих пор мы не знаем, семейный вы или нет?
    - Я не женат, - признался я.
    - Почему? - удивленно спросила Нина. - Вы еще никого не любили?
    В выражении лица, в движениях, в словах Нины сквозило кокетство женщины, старающейся понравиться.
    - Скажите правду, любили ли вы кого-нибудь? - повторила она свой вопрос и продолжала задумчиво: - Есть мужчины, которые не женятся вовремя. Они думают этим оградить себя от семейных хлопот, но рано или поздно они обычно не сдерживают своего слова и вынуждены бывают жениться уже в летах, когда ни они не нужны женщине, ни женщина им не нужна. Теперь, скажите откровенно, любили ли вы кого-нибудь? Если любили, то почему не женились?
    - Любил, - сказал я, - и вновь могу полюбить, но меня никто не любил, из-за этого я и не женился.
    - Я не могу этому поверить, - недовольно возразила Нина. - Всякая умная девушка может полюбить вас. Вы молоды, красивы и держите себя при женщине, как настоящий европеец.
    - Вы ошибаетесь в своих суждениях. По-моему, в каждом, даже самом красивом, человеке можно отыскать большой недостаток.
    - Неужели и во мне есть этот «большой недостаток».
    - Если вы считаете себя первой красавицей, то это само уже есть большой недостаток. Простите, но могут найтись и покрасивее вас девушки!
    - Я больше не буду разговаривать с вами. Вы становитесь дерзким.
    Нина, говорившая эти слова тоном обиженного ребенка, была похожа на актрису, играющую и отлично играющую роль капризного ребенка. Передо мной была прекрасная, капризная, коварная женщина, сознающая свою красоту. На самом же деле Нина не было такой. Правда, она была очень красива, но одновременно была, как будто очень скромной и кроткой девушкой.
    Дальше говорили я и Ираида. Она расспрашивала меня про Тавриз и делала предположения о том, как они там устроятся. Она благодарила меня за внимание и, беря меня за руку, просила часто видеться с ними.
    Нина ревнивым взглядом следила за нашими руками. В этом взгляде можно было прочесть увлечение, минутное необдуманное девичье увлечение.
    Ираида пожимала мне руку, а у Нины дрожали губы и пульсировали маленькие жилки под глазами.
    Но это тянулось недолго. Она сердито вырвала мою руку из рук сестры. Я и Ираида рассмеялись.
    - Этот смех так же неуместен, как и многие другие поступки мужчин, - сердито проговорила Нина, и краска залила ее лицо. Глаза ее были влажны от обиды. Разумеется, я смеялся не над ее слезами, а над ее минутным бессмысленным увлечением. Особенно меня рассмешило то, как она искусно проводила свою роль. Вернее всего, я был доволен и удивлялся способностям этой девушки.
    Но я должен был заступиться за мужчин, которых она оскорбляла.
    - Нина-ханум! - начал я…
    - Я не ханум, - перебила она, - я просто Нина! Я об этом уже, говорила вам, кажется.
    - Отлично, Нина, прекрасная Нина! - продолжал я, смеясь. - Если у мужчин часто бывает неуместный смех, то у женщин неуместных слез и неуместной ревности больше, чем следует.
    Выражение ее лица опять изменилось.
    - Скажите мне, какую девушку вы можете полюбите скорее: девушку быстро увлекающуюся, капризную и ревнивую, которую вы видели несколько минут тому назад, или такую, какую вы видите сейчас: скромную, искреннюю, способную быть хорошим товарищем?
    - Они обе милы, - сказал я, улыбаясь, - но с первой можно пофлиртовать, провести время, а со второй жить и соединиться узами товарищества. Но и это лишь при одном условии.
    - А что это за условие?
    - Взаимная любовь!
    После этих слов Нина опустила голову. Разговор прекратился. Мы въезжали в Тавриз.
    Вот и мост «Аджикерпи», конечный пункт Джульфа-Тавризского шоссе, проведенного царским правительством. Здесь проходил фронт. Тут стоял большой вооруженный отряд, проверявший всех, кто въезжал в революционный Тавриз. Несмотря на все это, не чувствовалось революционной бдительности.
    Контроль проводился не тщательно, хотя отсюда часто звонили в главный штаб Саттар-хана, сообщая о приезжающих. Было очевидно, что контроль ведется больше для формы.
    Обращение с приезжающими было предупредительное. Революционное правительство строго-настрого приказало, охраняя дороги и контролируя въезжающих в Тавриз, не допускать никаких беззаконий.
    Если караульщики старого правительства взимали с приезжающих чаевые и обирали крестьян, то теперь все это строго воспрещалось. Во всяком случае, хоть и недостаточна была революционная бдительность, но бросалась - в глаза революционная дисциплина. Это меня бесконечно радовало.
    Увидав конституционных аскеров в разнообразном одеяния, обвешанных патронами, Нина спросила:
    - Что это за люди?
    - Это часть добровольной армии Саттар-хана и революции.
    Нина не преминула отметить их вежливое обращение с проезжающими, но Ираида почему-то боялась их и в то же время высказывала сомнение в том, что они выдержат борьбу с правительством. В святой наивности она полагала, что правительство имеет регулярную армию.
    Над мостом развевалось красное знамя революции, на котором золотыми буквами было вышито: «Да здравствует конституция!».
    Остановив фаэтон, девушки внимательно рассматривали знамя.
    Мы въехали в узкие и грязные улицы. Справа и слева тянулись бакалейные и чайные лавки. Дальше были караван-сараи.
    - Это караван-сарай Эмир, - сказал наш кучер, - указывая на большой караван-сарай. - Саттар-хан всегда сидел тут, перед чайной, и курил кальян.
    Караван- сараи эти были настолько просторны, что свободно вмещали арбы, везущие товар из России в Иран, караваны верблюдов, мулов и ослов, прибывающих из Карадаса, Маку и Хоя. Здесь всегда бывало сильное движение и толчея.
    Теперь же, в связи с прекращением торговли, прежнего оживления не было. Лошади, по брюхо в грязи, двигались черепашьим шагом. Мы ехали мимо кладбища. Тавриз, как другие города Ирана, усеян кладбищами.
    Запах сжигаемых у надгробных камней сандалового дерева и ладана наполнял улицы. На могильных плитах сидели одетые в шелковые шаровары женщины в белых покрывалах. Был четверг - день поминания усопших.
    Прохожие поворачивались лицами к могилам и шептали молитву за упокой души их обитателей.
    Сев верхом на пустой гроб [11] , стоявший тут же у могил, дети изображали всадников, готовясь с детства к встрече с конем смерти.
    Жалобные голоса женщин, обнимавших надгробные камни, сливаясь вместе, звучали траурной симфонией. Тавризцы, жившие в вечном окружении могил и ежеминутно читавшие на могильных плитах арабское изречение - «каждому предстоит умереть», казалось, рождены были для кладбища.
    - Что здесь написано? - спросила Нина, указывая на один из камней.
    - «Каждый должен умереть», - перевел я надпись. Она нашла, что в религии и в обычаях Ирана много пессимизма.
    - А что означает гребешок, нарисованный на могильном камне? - спросила Ираида. Я рассмеялся. - Гребешки с односторонними зубцами употребляются для расчесывания бороды, значит, там покоится мужчина; гребешки с двухсторонними зубцами - женские гребешки, по ним можно судить, что в могиле лежат кости женщины. Указывая на дым, подымавшийся с могил, Нина спросила:
    - Что значит это курение?
    - По мнению мусульман, курить сандаловое дерево и ладан - полезно для покойников. Они верят, что фимиам доходит до ангелов, и тогда они славят пророка, это и есть благо, которое распространяется и на покойника с его предками. Но курение это имеет совершенно иное объяснение. Дело в том, что на кладбищах, особенно на тех кладбищах, где покойников зарывают не очень глубоко, всегда бывает вредный и неприятный запах разложения. Для того, чтобы не чувствовать этого запаха, и стали курить ароматические вещества. Но иранцы, придавшие религиозную окраску многим своим обычаям, и этот обычай объяснили религией…
    Лошади устали. Чтобы дать им перевести дух, кучер остановил фаэтон. Это дало нам возможность понаблюдать некоторые обычаи, связанные с кладбищем, и поглядеть заодно на живых мертвецов.
    Наше внимание привлекла раскрашенная картина, протянутая по ту сторону кладбища. Выйдя из фаэтона, мы подошли ближе к картине. Это был фантастический рисунок о событиях, происшедших в Кербале в седьмом веке.
    Тут были нарисованы представители рода Гашимидов, красивые юноши, высокие женщины в покрывалах, арабские всадники в стальных и железных кольчугах, вооруженные длинными пиками и кривыми саблями.
    Художник щедро разрисовал тут все виды тогдашнего вооружения - стрелы, пики, пращи, а также верблюдов, паланкины и прочие атрибуты кочевников-арабов.
    В этом воинственном окружении художник вывел группу девочек, избиваемых кнутами, и молодых людей с отрубленными головами.
    Дервиш давал разъяснение собравшейся у картины толпе. Слушатели били себя по голове и громко плакали.
    Мы вернулись к фаэтону. Я сказал девушкам, что это событие произошло в седьмом веке, и еще раз повторил, что иранцы до сих пор помнят и оплакивают тех, кто пострадал тогда в этом столкновении.
    Мы отъехали. Продающиеся на руках лакомства указывали на отсутствие в Тавризе продовольственных затруднений. Тавризцы продолжали лакомиться сладким и жирным печеньем.
    - Настоящий хлеб, поджаристый хлеб! - выкрикивали торговцы хлебом, но хлеб этот не был ни настоящий, ни поджаристый. Собственно говоря, даже в мирное время тавризцы не знали чистого пшеничного хлеба. Теперь же этот похожий на бычий язык хлеб состоял из зелени и сырого теста.
    - Нани-велиахд!
    Это очень вкусное, сладкое и жирное пирожное, поэтому тавризские кондитеры называли его - «пирожным наследника».
    Слышались новые выкрики с другими названиями пирожных и восточных сластей.
    - Нафи-эрус!
    Оно скручено как пупок, и похотливые тавризцы придумали этому виду пирожного возбуждающее название «пупок невесты».
    - Лэбу-дохтэр!
    Это очень искусно наложенные одна на другую две красные тонкие лепешки из сладкого теста, похожие на губы, и поэтому называют их «девичьи губы».
    Всего этого невозможно было переводить девушкам, так как одно название следовало за другим.
    Город шумел как пчелиный рой. Порой трудно было различить отдельные слова, выкрики торговцев сливались в сплошной гул. Каждый, расхваливая свой товар, пел громко и пронзительно. Даже амбалы предлагали свои скромные услуги не иначе, как пением.
    Удивленно разглядывая женщин в белых покрывалах, в мешкообразных шароварах, Нина спросила:
    - Неужели виденных нами мужчин родили эти женщины?
    - Да, они! - ответил я. - Мужчины Востока первоначальное воспитание получают у этих несчастных затворниц. И не удивительно, что большинство этих мужчин побаивается свободы; вскормленные под этими покрывалами, они почти лишены были дневного света. Теперь, Нина, вы можете понять, что причина восстания народа не только в жестокости правительства, но и в дикой грубости законов.
    Нина внимательно слушала меня. Я же спешил окончить разговор, так как гораздо интереснее было разглядывать волшебные виды утонувшего в тумане Тавриза, чем заниматься болтовней.
    Тавриз - столица Иранского Азербайджана. Расположенный между высотами Уджан и Кизилдаг, он отличается прекрасным климатом. Если в Иранском Азербайджане есть город, славящийся своими садами, цветниками, бостанами и полями, то это только Тавриз.
    В сравнении с жителями других городов Иранского Азербайджана, тавризцы более рослы и красивы. Белолицые, краснощекие, черноглазые, гордые женщины Тавриза прославились своим остроумием. Но красивых мужчин средитавризцев почему-то мало, будто их родили не эти фасные женщины, привлекающие взоры. Удивительно, что многие мужчины, рожденные женщинами с лучистыми глазами, больны трахомой, а пятьдесят процентов детей болеют паршой, хотя на спине их матерей вьются по десять-двенадцать длинных черных кос. Всему этому виной грязные общие бани.
    - Я не вижу тут мужчин, достойных этих красивых женщин, - сказал я Новрузу.
    - В Иранском Азербайджане два больших города, один - Тавриз, а другой - Хой, - ответил Новруз. - В Тавризе красивы женщины, а мужчины некрасивы, а в Хое, наоборот, женщины некрасивы, а мужчины очень красивы. Поэтому во всех аристократических домах Ирана для особых услуг берут мальчиков из Хоя и Урмии.
    Мы сожалели, что кладбища портят прекрасные виды Тавриза, в котором, как и во всех других городах Востока, каждый район имеет свою мечеть, свою баню, кладбище, базар и прочее.
    Какой- нибудь богач, желая заслужить себе спокойную загробную жизнь, жертвует свой сад под кладбище. И вдруг среди красивых садов района неожиданно вырастает кладбище и портит красоту города. Сурхаб, Черендаб, Геджиль, Шамгазан и много других районов города находятся в близком соседстве с кладбищами.
    Художественно отделанные гробницы, склепы с элипсообразными куполами, сломанные памятники из белого и желтого мрамора, на которых еще до сих пор сохранились написанные куфийскими буквами надписи, и многое другое, что украшает заброшенные старые кладбища, свидетельствует о том, что некогда Тавриз был излюбленным городом ученых, философов, поэтов, служителей искусства. Со времени Аббасидов Тавриз, являвшийся центром провинции, был местом, куда стекались все избранные и известные ученые Востока.
    Пока наш фаэтон проезжал мимо кладбища, я успел прочитать на памятниках громкие имена Баба-Фараджа, Баба-Гасана, Гусейн-Балгары, Нури, Хагани Ширванн, Захираддина Фаряби, Хадже-Мехти, Кяджуджанлы, Хадже-Зияэддина [12] и многих других арабских, тюркских и фарсидских ученых.
    - Какой большой город Тавриз! - повторяла Нина.
    - Да, большой! - подтвердил я. - Старый и древний Тавриз находится в центре тридцати сел, поэтому он и большой.
    Все дома утопают в садах и цветниках. Город окружен просторными полями.
    О величине города можно судить по тому, что берущая начало с гор Саханд и протекающая через город река Мехранруд теряется в нем до последней капли.
    Тавриз имеет двести караван-сараев, девятнадцать больших мечетей, двадцать одну баню и до пятнадцати тысяч лавок из красного кирпича.
    Это самый крупный торговый город Ирана. Он является торговым центром провинции, состоящей из двадцати городов и нескольких тысяч деревень с трехмиллионным населением.
    На Тавриз обращены взоры капиталистов Европы и даже Америки, вот почему он стал гнездом дипломатов, политических дельцов, комиссионеров, тайных агентов, шпионов и всевозможных авантюристов.
    Россия, Турция, Америка, Англия, Австро-Венгрия, Италия, Франция, даже Швеция и Голландия, не имеющие здесь ни одного подданного, держат здесь своих консулов. Все это превращает Тавриз в город таинственный, туманный и заколдованный, а его обитателей - в непроницаемую загадку.
    Каждый тавризец - искусный дипломат. К характерным чертам их относятся еще неприязнь к иностранцам и сильная склонность к благотворительности. Они любят сладкие и жирные кушанья. Самые вкусные и разнообразные восточные блюда умеют готовить только в Тавризе. Поэтому падишахи и аристократы всегда приглашали поваров из Тавриза.
    Веселые шутники, юмористы, насмешники, доводящие людей до белого каления и находящие в этом удовольствие - опять-таки тавризцы.
    Тут живет народ торговый; особенные коммерческие способности проявляют женщины; женский базар в Тавризе; «Деллалезен» известен по всему Ирану.
    Еще одной характерной чертой тавризцев является то, что они часто разводятся и женятся. Поэтому во дворе мечети «Хазрат-Сахиб» и вокруг святых мест «Сеид-Гамза» и др. толпятся вдовы, ищущие однодневного замужества «сийга». [13]
    Доехав до гостиницы в армянской части города, мы стали прощаться.
    - Не лучше ли нам остановиться в одной гостинице? - просяще сказала Нина.
    Трепетавшие зрачки ее голубых глаз ожидали ответа.
    Ответ мой не мог быть удовлетворительным для нее.
    - Нет, - решительно сказал я. - Простите, но я не могу останавливаться в гостинице. Я поеду к кому-нибудь из знакомых. Может быть, на днях увидимся.
    Лицо Нины выразило недовольство.
    Я сел в фаэтон. Нина, не входя в гостиницу, смотрела вслед, пока фаэтон не скрылся с глаз.

ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ

    Улица, на которой я остановился, входила в полосу влияния Багир-хана - второго героя Тавризской революции. Багир-хан считался в прошлом одним из авторитетных, отважных народных героев улицы Хиябан. В то время, как соседняя улица Шутурбан, улица мелких банкиров, была на стороне контрреволюции, улица Хиябан, на которой жил Багир-хан, стояла за революцию. В сравнении с Саттар-ханом, Багир-хан был очень отсталым и невежественным, но, несмотря на это, не отставал от своего народа. Он бесстрашно стал на защиту революции.
    Если Саттар-хану за проявленный им героизм дали звание «Сардару-милли» - глава, полководец нации, то Багир-хана называли «Салару-милли» - водитель нации.
    Район, в котором жил Багир-хан, был одной из важных позиций революции. Правительственные войска, наступавшие на революционеров, старались в первую голову взять этот район.
    Все силы, мобилизованные на защиту революции, были собраны в районе Багир-хана. Поражение этого фронта было бы ударом для всей Тавризской революции, и, ясно понимая это, Саттар-хан придавал огромное значение району Багир-хана. А Багир-хан, не считаясь с серьезностью своего положения, отказывался принимать к себе добровольцев, присланных на помощь с Кавказа; и все они были размещены в штабе Саттар-хана в районе Амрахиз.
    Между тем, когда правительственные войска готовы были прорвать фронт Багир-хана, Саттар-хан поспешил на помощь и силами кавказских бомбометателей сумел прогнать неприятеля.
    Обо всем этом рассказал мне в первый же день моего приезда один из моих знакомых.
    Что же касается направления революционного движения, то оно было в руках революционного военного совета под руководством Саттар-хана. Тавризский областной совет тоже находился в сфере влияния Саттар-хана.
    Еще до приезда в Тавриз я много думал о вождях тавризской революции и интересовался их замыслами.
    Я слыхал от многих, что между Саттар-ханом и другими руководителями произошли некоторые недоразумения, что Саттар-хан не считается с общим мнением.
    Эти слухи произвели на меня удручающее впечатление, и я решил в первую очередь добиться свидания с теми, кто делает революцию с оружием в руках, и с идейно-политическими руководителями революции. Мне не терпелось встретиться с Саттар-ханом, приглядеться, найти правильный подход к нему.
    Но только после встречи с Саттар-ханом и начала работы я понял, что нужно обладать особенным искусством и большой дозой чуткости, чтобы постигнуть тайну руководителей, восточной революции.
    На другой же день после приезда в Тавриз я в девять часов утра вышел из дому. Прежде всего я хотел повидаться с одним из вождей революции Гаджи-Али-ага-Давачи.
    На улице Хиябан то и дело слышались слова - патроны, оружие, перестрелка, революция, контрреволюция. Невооруженные люди встречались изредка. Я чувствовал себя как на фронте большой войны.
    К оружию тавризцы привыкли давно, так как правительство никогда не запрещало им ношение оружия. Невооруженные тут казались людьми посторонними и безучастными.
    На улицах чувствовалось большое возбуждение. Поблизости слышалось пение. Как было не посмотреть на того, кто пел революционную боевую песню.
    Это оказался чистильщик сапог, юноша лет пятнадцати-шестнадцати. Он пел, сидя перед чайной:
    Рахим- хан [14] идет на Тавриз,
    Гостинцев нам везет.
    Кровь доходит до колен.
    Пусть рухнет твой трон, Мамдали [15] ,
    Ослепнуть бы тебе, Мамдали!
    Разгромлен вконец Тавриз,
    Сколько раз горел Тавриз,
    Тебе доверял Тавриз.
    Пусть рухнет твой трон, Мамдали,
    Ослепнуть бы тебе, Мамдали!
    Бабка твоя Умму-хаган.
    А сам ты лишен мужества,
    Довольно, не проливай столько крови.
    Пусть рухнет твой трон Мамдали,
    Ослепнуть бы тебе, Мамдали!
    Юноша пел восторженно, но слова песни звучали рискованно смело, так как Рахим-хан Карадаглы наступал на Тавриз, готовясь раздавить революцию.
    Меня очень радовало, что в Тавризе боролись за революцию не только оружием, но и стихами, песнями. Литература и искусство помогали борьбе, и этот союз оружия и литературы вызывал в моем воображении картины будущих блестящих побед революции.
    Первое мое свидание должно было быть с Гаджи-Али-Давачи. Но я не знал его дома. Я знал только одно, что Гаджи-Али самый известный человеке Тавризе: он, первый из тавризских тюрок, отдал дочь в американский колледж и не скрывал ее от взоров посторонних.
    Я остановил проходившего мимо молодого человека, обвешанного оружием.
    - Как мне пройти к Гаджи-Али? - спросил я. Тот задумался, окинул меня внимательным взглядом.
    - Вы кавказец? - спросил он.
    - Да, кавказец.
    - Раз ваша милость кавказец, то вам надо явиться к его светлости сардару. Все кавказцы при его светлости сардаре.
    - Я хочу видеть господина Гаджи-Ал и по личному делу, - ответил я.
    - Отлично! Вы хотите видеть того самого Гаджи-Али, что не скрывает свою дочь? Не так ли?
    - Да, так…
    Пойле этого вояка призадумался, потом позвал чистильщика:
    - Парень, поди-ка с этим братцем, покажи ему дом Гаджи-Али, дочь которого ходит открыто.
    Мы уже двинулись, когда он остановил нас и, отведя меня в сторону, сказал:
    - Если вы привезли оружие, то продайте революционерам. Не продавайте девечинцам, иначе это оружие направят против революционеров.
    - Будьте покойны, я ничего не привез.
    Чистильщик сапог шел впереди, выкрикивая «вакса!» По дороге он, попросив извинения, раза два останавливался, чтобы почистить сапоги прохожим; при этом я стоял, не скрывая свое нетерпение. Мне интереснее было осматривать город, наблюдать жизнь тавризцев, чем стоять на одном месте.
    На улицах не было ни фаэтонов, ни арб, вообще никаких экипажей. Встречались всадники, торопливо ехавшие на белых ослах.
    Я спросил чистильщика, куда они едут.
    - Тавриз большой город, - ответил он. - В одном районе Девечи 60 тысяч домов. Туда и обратно пешком не пойдешь. Все, кто едет на ослах, - купцы. Живут они в отдаленных районах города. Рано утром купец приезжает в свою контору. Тут же под конторой находится и конюшня. Там привязывает осла. Вечером купец выносит из конторы палан и кладет на спину осла…
    - Хорошо, но почему он прячет палан в конторе?
    - О, здесь здорово крадут паланы. Чистильщик начинал дразнить и дурачить меня.
    Через несколько минут он повернулся ко мне и назидательно добавил:
    - Если у вас есть осел, то будьте осторожны с паланом - цена на них в Тавризе очень высокая.
    Я много слыхал о том, как любят тавризцы дурачить людей, и слушал чистильщика с большим интересом. Прикинувшись простаком, я сказал:
    - Благодарю тебя. Хорошо, что ты сообщил мне, а не то бы украли палан и бедный осел остался бы без палана. А ведь вся красота осла в палане.
    Тавризский остряк смолчал. Прошли дальше. Проходя, мимо меняльных лавок, чистильщик остановился и прошептал мне на ухо:
    - Приезжие меняют свои деньги здесь.
    Мне как раз надо было обменять деньги. Подойдя к одной из лавок, я достал русскую пятирублевку.
    - Сегодняшний курс двадцать семь кран пять шай, - шепнул мне чистильщик.
    Услыхав это, меняла рассердился на него.
    - Эй, стерва, кто тебя звал?
    - От стервы слышу! - дерзко отвечал чистильщик. Меняла смолчал и занялся своим делом. Тавризцы привыкли к такого рода перебранкам.
    Мы продолжали наш путь. Мой спутник молчал. Я удивился, что он так быстро отвязался от меня. Но не прошло и пяти минут, как он опять обратился ко мне:
    - Знаешь, что?
    - Нет, не знаю!
    - Я боюсь…
    - Чего боишься?
    - Боюсь, что ты забудедць…
    - Что забуду?
    - Припрятать палан осла. Тавриз плутоватый город. Всякий, кто приезжает сюда с паланом, уезжает без палана.
    - Не бойся, не забуду…
    Мы все шли. Через несколько минут он продолжал:
    - Ну смотри, я полагаюсь на тебя…
    - Насчет чего?
    - Насчет того, что ты не спустишь глаз с палана.
    - Ты можешь быть совершенно спокоен. В этом я могу тебя уверить.
    Мы шли очень долго, конца не было видно этой улице Раста-куча. Чистильщик все поручал мне следить за паланом.
    Мы дошли до улицы Энгеч. Издали указав мне на дверь Гаджи-Али, чистильщик сказал:
    - Вот дом того, чья дочь ходит с открытым лицом.
    - Благодарю тебя, - сказал я и протянул ему два крана. Он взял монеты и, посмотрев вокруг, сунул их в карман.
    Не успел я дойти до дома, как мой провожатый окликнул меня:
    - Братец, если не трудно, подожди минуточку.
    Он стал приближаться ко мне. Я решил, что он не доволен платой и, не дав ему раскрыть рта, вложил в его руку еще два крана.
    - Ну, уж раз так случилось, - сказал он, - то я хочу просить еще об одном.
    - Пожалуйста, говори.
    - Я очень прошу не спускать глаз с палана!
    Я рассмеялся. Он был разочарован.
    Это в характере тавризцев, раздразнить человека, вывести его из себя и довести дело до брани. Я же не сердился, не ругался, и это разоружило молодого тавризца.
    Я постучал в дверь. На стук вышла девушка, одетая по-европейски. Окинув меня взглядом, она спросила.
    - Что вам угодно?
    - Гаджи-Али здесь живет?
    - Да, здесь.
    - Он дома?
    - Дома.
    - Я хотел бы его видеть.
    - А кто вы?
    - Я его брат.
    Девушка с удивлением оглядела меня. Не зная ее, я не мог назвать другое имя.
    - Если так, - нерешительно сказала она, - то подождите минуточку, я сообщу гаджи.
    Девушка ушла. Через минуту вышел ко мне сам Гаджи-Али; за ним шла та же девушка. Я назвался. Обнялись, поцеловались.
    - Он на самом деле твой дядя, - сказал Гаджи-Али девушке. - Он мне ближе родного брата.
    Девушка протянула мне руку, и они оба, взяв меня под руки, провели в большую комнату, напоминавшую приемную богатого француза.
    Они еще не пили утреннего чая. Мы прошли в столовую. На столе были расставлены всевозможные печенья.
    Отказавшись от еды, я попросил чаю. Девушка принесла мне чай и лимонный сироп в красивом флакончике. - Я капнул несколько капель сиропа в стакан. Чай был на редкость вкусный.
    Позвав слугу, Гаджи-Али что-то шепнул ему на ухо и отпустил. Чаепитие кончилось. Гаджи-Али разрешил дочери уйти.
    Дочь Гаджи-Али училась в американском колледже.
    Ей было лет четырнадцать-пятнадцать. Высокого роста, полная, с большими черными глазами, светлым лицом и румяными щеками в оправе черных волос, она представляла из себя подлинный тип тавризской красавицы.
    Первая во всем городе начав ходить открыто, она подвергалась всевозможным оскорблениям. Задевать ее на улице, пошло объясняться ей в любви, делать гнусные предложения - вошло в привычку тавризцев.
    Она выдержала все это и отвергла требование моллы накинуть на себя чадру. Тавризские фанатики несколько раз угрожали ей смертью, запрещая ходить в американскую школу. Тавризский поэт Сарраф посвятил ей целый ряд любовных стихов, и девушка сохранила их у себя. Вот одно из них:
    «Не распускай удил коня кокетства, - я жертва твоей головы!
    Не играй бровью над черным глазом, - я жертва черных очей
    и бровей!
    Я несчастная темная туча, ты же ранняя весна.
    Плакать должен я, ты не плачь - я жертва слез твоих глаз!
    Ты хрусталь, в твоей чистой груди каменное сердце.
    Источник моей жизни - жертва камня в твоей груди.
    Кокетство твое, как страж, стоит и говорит «не подходи!»
    Во владеньях души твоей царя-царей, стража я - жертва!
    Если бы ты хоть с маковинку имела влечение к Саррафу,
    Все, чем я владею, - жертва одной этой маковинки!
    Немного спустя, собрались Машади-Аббас-Али - торговец сахаром, Юсуф - меховщик, Ших-Мамед-Али - мясник, Аскер - содержатель кофейни и другие. Они принадлежали к руководящим лицам тавризской революции. Познакомились. После долгой беседы я сказал им о своем желании повидаться с мучтеидом Сигатульисламом. Гаджи-Али и Мешади-Аббас-Али сообщили, что он ничего общего с революцией не имеет, но, видя мой интерес к этой особе, согласились устроить мне встречу с ним.
    Я слыхал, что он свободомыслящий мучтеид. А от мучтеида требовать большего не приходилось. Несмотря на возражения руководителей, я все-таки считал нужным повидать его.
    Меня интересовали его отношение к революции, роль, которую он играл в ней, и в то же время мне хотелось понять, на что он способен. Все это казалось мне вопросом большой важности.
    Я знал о победе, одержанной Сигатулъисламом в религиозной борьбе с мучтеидом Мирза-Гасан-агой, который пользовался большим авторитетом в Тавризе и теперь находился в лагере контрреволюции.
    Сигатульислам был ярым приверженцем одной из сект шиитского толка - «шейхи». Секта эта образовалась в 1800 году на юго-западном берегу Персидского залива, в маленьком городке Эхса. Организатор этой секты Шейх-Ахмед из Бахрейна собрал вокруг себя тысячи мюридов и сторонников; распространив влияние на всю территорию Ирана и Ирака, он поднял свое учение на высоту религиозной школы.
    Шейх- Ахмед не мог оставаться в маленьком городке Эхса. Громкая слава его не вмещалась в узкие рамки. В 1804 году он переехал в Кербалу и в продолжение нескольких месяцев сумел создать многочисленную религиозную общину.
    После смерти Шейх-Ахмеда общиной этой стал управлять Ага-Сеид-Кязим из Решта.
    Заменив Шейх-Ахмеда, который мнил себя толкователем шиитского учения, Ага-Сеид-Кязим разбил его секту на несколько групп, чем вызвал большое недовольство шейхитов.
    Часть из них осталась в старой секте Шейх-Ахмеда, а часть перешла в новую секту - «усули», выделившуюся из нее под руководством Ага-Сеид-Кязима. Один из самых способных учеников Ага-Сеид-Кязима Мирза-Али-Мамед-Баб основал новую секту «бабистов».
    Сигатульислам которого я хотел видеть, в настоящее время руководил сектой ортодоксальных «шейхитов». Эта секта и раньше имела немало противников, а после появления Баба число их стало еще больше.
    Отделение Баба от секты «шейхитов» послужило причиной длительных религиозных распрей в Иране. И тут выступили на арену полчища врагов против секты «шейхи» и рожденного ею сына - Баба.
    Вот почему революционеров, работавших вместе с Сигатульисламом, мучтеидом секты «шейхи», объявили еретиками - «баби».
    Как ни сильно было наступление мучтеидов секты «усули» Мирза-Гасан и Мирза-Керима Имама-Джумы против мучтеида секты «шейхи» Сигатульислама, но последний, пользуясь своим влиянием в северном и восточном Иране, продолжал ожесточенную борьбу.
    В годы революции борьба эта обострилась до крайности, так как мучтеиды секты «усули» Мирза-Керим и Мирза-Гасан оказались в лагере контрреволюций. Это обстоятельство толкнуло Сигатульислама на сторону революционеров. Он вошел с ними в союз и, пользуясь их помощью, усилил борьбу со своими противниками.
    Союз этот оказался выгодным и для революционеров; видя своего шейха на стороне революции, все его последователи - шейхиты - стали на ее защиту.
    Гаджи- Али послал к мучтеиду слугу предупредить о нашем визите.
    Дом мучтеида находился на берегу реки в районе Сурхабкапысы.
    У ворот нас встретили несколько слуг. Сам мучтеид ожидал во дворе.
    Вся эта встреча представляла собой образчик восточной дипломатии, применяемой важными персонами. Когда в дом приходит почетный гость, то для хозяина считается неприличным не почтить его вставанием на ноги, что в свою очередь как бы роняет достоинство хозяина. Поэтому именитые люди Ирана, зная о посещении гостей, встречают, их стоя, чтобы не вставать при их входе.
    Вот из каких соображений мучтеид ожидал нас во дворе. Поздоровавшись с нами за руку, он сказал:
    - Аллах свидетель, что опоздай вы еще немного, я вышел бы встречать вас на улицу. Сегодняшнее ваше посещение доставляет мне особую радость.
    Гаджи- Али представил меня. Мучтеид вторично взял меня за руку и со словами:
    Я считаю это особой благодатью, ниспосланной мне свыше, - повел нас не в свою комнату, а в гостиную, убранную в европейском стиле. Усадив нас, а потом сев сам, он начал: - Эта комната убрана по вкусу детей. Я обучал их в странной школе и сам имею большую охоту учиться странным языкам. Я серьезно советую это всем сознательным тавризцам. Главная причина всех наших бед - наше невежество. Наша религия никогда не была против науки. Наоборот, она всегда призывала людей к изучению наук и искусств. Мучтеид долго говорил о новшествах, но в его словах не было ничего такого, чего нельзя было бы услышать из уст любого мучтеида. Вообще у тавризских мучтеидов была своеобразная политика: каждое новое начинание, которое им не нравилось, они любовно расхваливали, притворяясь истинными его сторонниками, а на самом деле проваливали его.
    Я лично знал нескольких молл, при первом знакомстве с которыми у меня не оставалось сомнения, что они сторонники революции, а на самом деле они были непримиримыми врагами ее.
    Желая, по-видимому, избежать беседы о революции, Сигатульислам вел ничего не значащие и ни к чему не обязывающие разговоры о науках, об образовании и прочих нейтральных вопросах, мы же старались перевести разговор на интересующую нас тему.
    Я слышал еще до приезда в Тавриз о разногласиях между некоторыми идейными руководителями революции и исполнительной властью.
    Желая знать мнение Сигатульислама об этих разногласиях, я попросил у него разрешения задать ему вопрос:
    - Уважаемый господин мучтеид! Ваших покорных слуг очень интересует вопрос об отношениях между людьми, руководящими революцией и людьми, ведущими непосредственную борьбу за свободу во главе войск. Считаясь с вашим влиянием на сторонников революции и одновременно имея в виду ваш высокий духовный сан, я весьма интересуюсь вашим мнением по этому вопросу, чтобы руководствоваться им.
    Я спешил поскорее закончить свою фразу, ожидая от мучтеида подробного, обстоятельного ответа.
    Мучтеид улыбнулся и покачав головой, начал:
    - Я знал многих кавказцев. Ваша милость также кавказец. Но вы совсем другой кавказец. Поэтому давайте отбросим дипломатию и поговорим, как задушевные друзья. Вас интересуют взаимоотношения вождей - руководителей революции и исполнителей, т.е. руководителей военной силы. По крайней мере, я именно так вас понял.
    - Да, ваша светлость! - подтвердил я.
    - Теперь будьте любезны выслушать вашего покорного слугу, - продолжал мучтеид. - Руководящих революцией центров - два. Один внутренний, а другой внешний. Внутренний руководящий центр представлен сидящими за этим столом, а внешний - это закавказская социал-демократическая рабочая партия. Для разрешения вопросов руководства и взаимоотношений между разными группами, нам необходимо прежде всего выяснить разницу между этими двумя руководствами. Мне, однако, думается, что об этом мы можем поговорить и в конце нашей беседы, теперь же займемся интересующим вас вопросом. Согласны?
    - Да, согласен! - ответил я.
    Из слов мучтеида я понял, что он недоволен закавказским руководством, и был рад отсрочке разговора на эту тему, так как получал возможность обдумать свой ответ.
    - Стоит ли говорить, - продолжал мучтеид, - о руководителях вооруженной силой, не имеющих ни идей, ни знания дела, и их отношений к настоящим руководителям? Мучтеид замолк и стал перебирать четки.
    Мне показалось, что мучтеид опять хочет избежать разговора на эту щекотливую тему, и я решил сыграть на его самолюбии и вызвать его на интересующий меня разговор.
    - Если бы вы захотели, - сказал я, - то давно создали бы общее согласие и сотрудничество между Багир-ханом и Саттар-ханом; таким образом, вы помогли бы революции одержать победу.
    - Правильно, - заговорил мучтеид, - если бы эти два лица имели одинаковый образ мышления, одинаковые понятия и могли бы в одинаковой мере, с одинаковым чутьем понять и усвоить поступающие сверху руководящие указания, то вопрос, о котором вы говорите, можно было разрешить без всякого затруднения. Но, к сожалению, способности к мышлению у Багир-хана и Саттар-хана различны. Я не, касаюсь убеждений, даже представления их о деле защиты революции разные. Один из них сторонник подражания, а другой - творчества и революции.
    Хотя я и понимал суть рассуждений мучтеида, но хотел, чтобы он яснее изложил свои намеки и недомолвки.
    - Господин мучтеид! - сказал я. - Вы изволили сказать «подражание и творчество в революции». Если бы вы изволили разъяснить эти слова, то премного обязали бы вашего покорного слугу.
    После этих слов мучтеид положил свои четки на чайный стол, приосанился и сказал:
    - Теперь мы поневоле должны перейти к вопросу о внутреннем и внешнем руководстве. Вы, несомненно, знакомы с Ираном?
    - Конечно, немного знаком.
    - Жизнь Ирана нельзя сравнивать с жизнью по ту сторону Аракса. Там жизнь совсем иная, не такая, как здесь. Общественная жизнь идет там по одному пути, а тут - по другому. Ту работу, которую можно вести среди русских крестьян и русских рабочих, нельзя вести среди крестьян Ирана. Пищу, которую может переварить русский крестьянин и русский рабочий, желудок иранского крестьянина не переварит. Сознание иранского крестьянства, в сравнении с русским, недостаточно еще развито. В этом большое значение имеет и уровень культуры и образ правления. Нельзя отрицать того, что человек не в силах понять чуждых ему обычаев и чуждого строя. Среда - колыбель человека. Среда, создавшая людей, создает для них соответственно и обстановку и условия общественной жизни. Рыба на горе, куропатка в воде жить не могут, так как одну из них родила морская среда, а другую - горная. Таков и человек. Араб, попавший в Париж, будет чувствовать себя так же, как и француз, попавший в Геджас. Теперь перейдем к вопросам иранской революции. Полагаю, что ее родила та же среда, которая родила и иранцев, поэтому ее должны возглавить и довести до победного конца лица, ее начавшие. Лично я ничего не имею против социал-демократов, приезжающих к нам из Закавказья и оказывающих нам братскую помощь. Я приветствую их братскую помощь и инициативу, так как все это имеет огромное значение для нас. Но они не знают иранского народа, его особенностей, вкусов. Они хотят навязать участникам иранской революции - мелким торговцам, ремесленникам и городской бедноте ту же пищу, что дают русскому мужику. Теперь скажите, удовлетворены вы, или нет?
    - Нет, - поспешил ответить я, - на мой вопрос я еще не получил полного ответа.
    - Правильно, простите, - сказал мучтеид, - перейдем к Саттар-хану и Багир-хану, - один из них хочет подражать, а другой творить революцию… Саттар-хан, быть может, сам не сознавая этого, повторяет в теперешней революции опыт русской революции 1905 года, всю свою тактику строит на основе этого опыта. Что же касается Багир-хана, то он стремится согласовать течение революции с местными условиями Ирана. Теперь вы сами видите, насколько велико разногласие. Устранить его очень трудно. По-моему, неправильно ставить на одну доску помещика Востока и помещика Запада; равным образом, мало сходства имеют бедняки Востока и Запада. Я боюсь, что, идя по стопам потерпевшей поражение русской революции, мы также потерпим неудачу. Милый друг, народ наш религиозен. Осуждать его за это нельзя. Вождь такого народа должен быть из его же среды. Революция без вождя не бывает. Я думаю, что я сказал все. В заключение отмечу, что мои рассуждения относятся не только к Ирану, но и ко всем странам.
    Когда мучтеид кончил, Гаджи-Али-ага многозначительно посмотрел на меня, дав понять, что вопрос исчерпан.
    Мучтеид думал примирить религию и шариат с социал-демократией. Он полагал, что революцией и ее вооруженной силой должны управлять религия и шариат. По его понятиям, революция, рожденная в религиозной стране, должна развиваться на основах религии.
    Эти рассуждения Сигатульислама ничем не отличались от мнения Мирза-Керим-аги Имама-Джумы и Мирза-Гасана-аги, бывших в лагере контрреволюции. Сгруппировавшись в обществе «Исламие», эти последние старались разрешить все дела страны руками духовных лиц.
    Вот почему мучтеид из нашего же лагеря революции не терпел закавказских революционеров, непримиримых врагов духовенства и землевладельцев.
    Мучтеид усиленно приглашал нас остаться обедать, но мне не хотелось больше оставаться у него. Товарищи выкурили по кальяну, а я выпил два стакана чаю.
    Мучтеид был любителем анекдотов и шуток. Посидев еще с полчаса и послушав его анекдоты, мы стали прощаться.
    Только после свидания с мучтеидом я уяснил себе тяжелое положение, в котором находится Саттар-хан.
    Это подтвердили также Гаджи-Али и другие.
    Саттар- хан, сумевший вовлечь мучтеидов и верящую в них массу в революцию и начавший борьбу против правительства, был бесспорно героем и одаренным человеком.
    - Сигатульислам, - начал Гаджи-Али, - не из того духовенства, которое возглавляет контрреволюционную организацию «Исламие». По сравнению с ним, его можно считать другом революции. Но он старается связать революцию со старыми религиозными предрассудками. Он не понимает ни закона классовой борьбы, ни экономических противоречий. Главной причиной его недоброжелательного отношения к закавказским социал-демократам, особенно к бакинским рабочим, является то, что кавказцы ведут революцию по правильному пути и стараются изолировать революцию от влияния религии. Сигатульислам отлично знает, что закавказские рабочие поддерживают Саттар-хана и оказывают ему огромную поддержку. Вот почему мучтеид никак не может сблизиться с ним. Откровенно говоря, мучтеид стоит на перепутье. Перейти к контрреволюционерам он не может, так как все его духовные враги - мучтеиды секты «усули» - находятся в том лагере. Принимать деятельное участие в революционном лагере тоже не может, так как видит противоречия революции и религии. Во всяком случае, из личных своих выгод он, если и не искренне, все же старается показать себя сторонником революции, причем везде и всюду в различных вариантах повторяет одну и ту же мысль.
    - Совершенно правильно! - подтвердили мы слова Гаджи-Али.
    По дороге от Сигатульислама мы встретили нескольких товарищей революционеров, которые приветствовали меня радостно и целовали, что среди революционеров считалось признаком искренности.
    Я предложил товарищам повидаться и с Сеид-Гасаном Таги-заде, но Гаджи-Али решительно возразил:
    - Таги-заде очень знающий человек, но в революции принимает пока только теоретическое участие. Он хочет подойти к революции с исторической точки зрения и все еще не хочет перейти от слов к делу. Во всяком случае, Таги-заде на стороне революции, только в практической деятельности слишком медлителен. Он предпочитает давать советы и философствовать. А мы сражаемся на фронте, и нам некогда заниматься философией.
    Свидание с Таги-заде мы отложили на другой раз. Нам предстояло повидаться еще со многими лицами, особенно с Гаджи-Али-Кули-ханом Висугунизамом, который несомненно должен был сыграть в тавризской революции большую роль.
    Иранский землевладелец Гаджи-Али-Кули-хан не мало способствовал безопасности сношения с русской Джульфой.

У ИРАНСКОГО ПОМЕЩИКА

    В приемной Висугунизама нас принял его племянник Асадулла-хан.
    - Дядя болен, - сказал он, - но он готов принять вас. Сейчас он выйдет к нам.
    Я слыхал уже о том, что Али-Кули-хан неизменно принимает уколы морфия, и слова Асадулла-хана о болезни дяди не счел за дипломатический прием, твердо вошедший в традиции иранской знати.
    В аристократических кругах Ирана принято вечно прикидываться больным, чтобы не принимать нежелательных гостей или не участвовать в обсуждении затруднительных вопросов. Поэтому в Иране, если хотят сказать, что вопрос, очень важный, говорят «вопрос, заставляющий болеть господ». Выражение это стало поговоркой.
    Хан медленной поступью вышел из своей комнаты. Медлительность в движениях также является в Иране одним из признаков благородной крови. Ни один иранский сановник, даже военный, никогда не ходит быстро. Идя медленно, он все оглядывает, все замечает, постепенно отвечает на приветствия и запоминает, кто и как ему поклонился.
    - Мы считаемся первыми сторонниками новой культуры в Иране. Особенно являясь сторонниками раскрепощения женщины, мы подвергаемся нареканиям консерваторов Сын моего брата - Асадулла-хан, которого я вам представил, писатель. Совместно с Мамед-Саидом Ордубади он написал книгу «Женщины ислама» [16] . Однако, к сожалению, наши идеи не могут найти развития в Иране. Познакомив нас с племянником, Али-Кули-хан закурил папиросу.
    Высокий, полный, рябой и в то же время довольно симпатичной внешности, он был мягок и внимателен в обращении. Несмотря на полноту, он имел вид больного человека.
    Впоследствии, побывав некоторое время в Тавризе, я убедился в том, что Али-Кули-хан намного либеральнее других ханов.
    Али- Кули-хан говорил о своих взглядах на современные события. Разговор наш случайно коснулся аграрного вопроса в Иране. На все мои слова он отвечал односложно:
    - Да, правильно!…
    Подали чай. Во всех домах Тавриза мангал с жаром для кальяна и чай держат постоянно наготове, чтобы подать гостям немедленно. И нам, как только мы сели, подали чай и кальян.
    Глотнув чаю, хан продолжал беседу.
    - Я иранец, причем настоящий иранец, - говорил он. - Враги иранцев - мои личные враги. Если тут будет поднят аграрный вопрос, - я первый покажу почин и раздам свои имения крестьянам.
    Я невольно улыбнулся. Заметив мою улыбку, хан сказал со смехом:
    - Я знаю, чему вы улыбаетесь. Вы хотите сказать, что если слова хана искренни, то кто ему мешает вызвать крестьян и отдать им земли? Не так ли?
    - Да, так, - ответил я. - Стоит вам начать, как многие последуют вашему примеру.
    - Правильно, - подтвердил хан, - но нынешняя революция еще не ставит в очередь аграрный вопрос. Эта революция пока не определила своих целей, она не выдвинула даже вопроса о свержении монархии, вернее феодального строя правления; так что об аграрном вопросе не может быть и речи. В этой революции бьются многие, а за что и за кого, сами не знают. Каждый бранит и каждого бранят, но за что - никто не знает. К сожалению, наша революция не сумела определить ни друзей, ни врагов. Мы не сумели разъяснить народу ни значения революции, ни движущих сил. Есть еще одно обстоятельство, снижающее шансы революции, - это то, что крестьяне не знают революционеров. Крестьяне узнают о революции понаслышке, как бы из сказок дервишей. Такого героя, как Саттар-хан, крестьянин представляет себе фантастическим героем из сказки «Гусейн-курд». Герои революции рисуются крестьянам, как легендарные существа, привязывающие дивов за рога и бросающие их в пучину моря «Гульзум» или летающие на крыльях Симурга на «Кафдаг». В Иране к революции, при нынешнем ее развитии, крестьяне не примкнут.
    - Почему? - спросил я.
    - Руководители революции не подняли своевременно вопроса о земле, - ответил хан, беря новую папиросу. - Вернее, они оказались неспособными сделать это. Среди них есть крупные землевладельцы. Обобранный крестьянин, отдавший все плоды своих трудов помещику и оставшийся с пустым решетом на току, окидывая взором ряды революционеров, видит там своих угнетателей. Потому и не доверяет им, не считает революцию своей, родной, не хочет, пожалуй, и не может стать в ряды ее бойцов. Однако, пусть революционеры не подымают земельного вопроса, пусть работают совместно с мелкой и даже крупной буржуазией и помещиками, но зачем было привлекать к делу революции духовенство? Я вас спрашиваю, что общего между революцией и духовенством с мучтеидами во главе? Что общего между революцией и религией? Буржуазия и землевладельцы всегда были неверующими. Если они и оказывали какую-нибудь услугу религии, то вовсе не ради спасения души, а с единственной целью показать пример низшим классам и затемнить их рассудок. Исходя из этого, более допустимо работать с буржуазией, чем с духовенством. Я думаю, мы отчасти объяснили, почему широкие крестьянские массы не принимают активного участия в революции. Помещики же идут в ее рядах потому, что она не ставит земельного вопроса и помещикам бояться нечего. Остался еще один весьма интересный и важный вопрос, это о революционном настроении иранской буржуазии, которая симпатизирует вам и хочет работать с вами. Причина тут ясна. Взаимоотношения между капитализмом и монархией или феодальным строем в Иране совершенно иные, чем в других государствах. Скажем, к примеру, этот вопрос ставится здесь иначе, чем в России, которая в свою очередь отличается в этом отношении от Англии и Франции. Во-первых, развитие капитализма в России началось с XIX века, а в Иране только-только начинается. Во-вторых, Россия давно перестала быть страной маленьких феодалов и стала большой монархией. Иран же еще остается страной маленьких феодалов. Вот почему возможности, имеющиеся у капиталистов России, не имеются у наших капиталистов и буржуазии. В Иране немало мелких капиталистов, которые стремятся вырасти и широко эксплуатировать страну, но не находят почвы для роста. Начиная с большого феодала и кончая маленьким, все они препятствуют развитию капитализма. Пронюхав, что у кого-нибудь есть деньги, феодал начинает наступать на него, опутывает его и приводит к неизбежному разорению. До тех пор, пока существует в Иране такое положение, иранские капиталисты будут в революционном лагере выступать с оружием против шаха. По-моему, если иранские революционеры даже увеличат размах движения, буржуазия и капиталисты все равно пойдут с ними в ногу и будут бороться до тех пор, пока не заберут власть в свои руки. Вы можете не бояться буржуазии до тех пор, пока она не станет во главе власти, так как интересы ваши частично будут сходиться. После же того картина борьбы совершенно изменится, и ваши пути разойдутся. Все это я говорю к тому, что в этой стадии борьбы вы в своих же интересах не должны отталкивать от себя буржуазию. Она более опытна в борьбе с феодалами и может оказать революции большую услугу. Возьмем, к примеру, меня самого. Я искренний сторонник и друг революции, так как в ней нет ничего такого, что задевало бы мои интересы. Она не ставит вопроса об отобрании земли у землевладельцев и денег у капиталистов. Деньги мои в моем сундуке, а земли и деревни там же, где были. Ваша цель - свергнуть одного падишаха, чтобы посадить другого, а от этого ни помещики, ни буржуазия ничего не теряют. И все же революционеры не умеют использовать нас, очень часто они принимают своих друзей за врагов. В частности, они не понимают всего значения той роли, которую могу сыграть я в тавризской революции. Они недооценивают географического положения моих земель и влияния моих родичей.
    - Не можете ли вы разъяснить, - прервал я Али-Кули-хана, - в чем заключается это значение?
    - Могу, почему нет. В настоящее время Джульфа-Тавризская шоссейная дорога находится под угрозой карадагских ханов. Не сегодня-завтра они могут закрыть путь и не дадут революционерам сноситься с закавказскими социал-демократами. Джульфа-Тавризская шоссейная дорога это важнейший нерв революции и ее закрытие парализует вашу борьбу. Эта дорога может быть сохранена для революционеров лишь при участии моих братьев. Довожу до вашего сведения, что карадагские ханы во главе с Али-Акбер-ханом Севлету-девле готовятся двинуться на Джульфинскую дорогу и разгромить города Гергер и Алемдар, которые поддерживают революцию. Путь этих реакционных ханов проходит через мои владения, и - мои братья - Гейдар-Кули-хан и Гасан-Кули-хан могут в любой момент занять Сияхрут (Карачай) и помешать их движению на Джульфу.
    - Пока что этой опасности нет, - сказал я хану. - Несомненно, если она будет, то и вы, и ваши уважаемые братья докажете, что вы истинные друзья революции.
    - Вы передайте это кому следует, - прервал меня хан, - и заверьте их, что, как только Рахим-хан Джелабянлы займет Софиан и Чырчыр, Али-Акбер-хан со своими всадниками будет гарцевать на Джульфинской дороге.
    На этом Висугунизам закончил свою речь. Разговор наш затянулся. Нас пригласили в столовую обедать, Али-Кули-хан продолжал философствовать и за едой.
    Я считал бесполезным и неуместным возражать ему и указывать на противоречия в его словах. Все иранские аристократы, воспитанные феодальным строем и рассматривавшие себя, как маленьких царьков, а свои слова, как непреложный закон, - не привыкли выслушивать какие бы то ни было возражения, поэтому в высшем обществе Ирана в ответ на всякую болтовню знатного человека можно услышать односложное, «господин изволит говорить правду». Вот почему наше свидание с Али-Кули-ханом прошло, как собрание без прений, хотя вся речь хозяина была полна противоречий. Что же касается крестьянского вопроса, то здесь Али-Кули-хан совершенно утопал в противоречиях. По его словам выходило, что крестьяне избегают участия в революции и смотрят на нее, как на сказку про дивов из «Гусейн-курда». Если крестьяне не принимали участия в революции, то зачем было карадагским ханам готовить нападение на Джульфу, Алемдар, Гергер, Шуджа, Чырчыр и Софиан? Если крестьяне не стали в ряды революционеров, то почему макинские войска разгромили и сожгли селения Алвар и другие?
    Еще в первые дни революционного движения крестьяне прогнали из сел представителей и слуг помещиков.
    Что касается революционности хана и беспокойства, которое вызывало у него опасность нападения Али-Акбер-хана на Джульфу, то и тут хан беспокоился больше о своей шкуре, о своих имениях, чем о революции, так как тысячи всадников Али-Акбер-хана, пройдя через его владения, дотла разорили бы их.
    Хан и сам боялся, и нас запугивал.
    После свидания с попутчиками революций - представителями духовенства, буржуазии и феодальной аристократии я направился к руководителю и герою революции Саттар-хану.

САТТАР-ХАН

    Был четвертый час, когда мы стояли у дверей Саттар-хана, ожидая приема. Вокруг нас беспрестанно сновали вооруженные люди. Людям некогда было стоять и разговаривать, некогда было задумываться. Одни мы никуда не спешили. Здесь чувствовалась война. Двор Саттар-хана походил на бранное поле, это был действительно штаб главнокомандующего.
    До пятидесяти оседланных лошадей стояло у ворот под седлом. Выходившие со двора люди вскакивали на них и гнали в разные стороны.
    Еще не входя в дом и не видя героя революции, я уже понял несправедливость многого из того, что говорили о нем. Жизнь била здесь ключом, и обвинять Саттар-хана в революционной нераспорядительности не приходилось.
    Молодой воин, входивший с докладом о нашем приезде, вернулся и со словами:
    - Господин сардар готов принять вас, - пропустил нас вперед.
    Двое часовых, стоявшие по обе стороны двери, взяли накараул.
    Мы вошли в комнату. Герой революции, чем-то озабоченный, взволнованно ходил из угла в угол. При нашем входе он остановился посреди комнаты и первому мне протянул руку, хотя и не был лично знаком со мной.
    - Полагаю, что это тот самый товарищ, которого мы ждем с таким нетерпением?
    - Да, господин сардар! Он самый, - одновременно ответили Гаджи-Али и Мешади-Аббас-Али.
    Услыхав это, сардар положил обе руки мне на плечи и поцеловал в губы; он встретил меня, как старого друга: весело шутил, смеялся и занимал нас сердечной дружеской беседой.
    В комнате, кроме нас, были и другие. Саттар-хан взглянул на них. Видимо ему хотелось остаться с нами наедине.
    - Простите меня! - обратился он к ним, приветливо улыбаясь, - я не хочу вас больше утруждать. Мы еще увидимся с вами и договоримся относительно сказанного.
    Те встали, а Саттар-хан, приложив руку к груди, добавил:
    - Милосердие ваше велико! Еще раз будьте великодушны!
    - Это представители наших вооруженных сил, - сказал сардар, когда мы остались одни. - Они приходили для выяснения вопроса о жалованья наших воинов.
    Я очень интересовался этим вопросом и хотел знать, из кого состоит военная сила революции и чем она живет. Почувствовав это, Саттар-хан стал показывать мне программу сбора военных сил, военный устав, порядок оплаты воинов.
    - Прежде всего вас надо ознакомить с нашей вооруженной силой, - говорил он при этом. Вот некоторые статьи из устава:
    1. Вооруженная сила состоит из молодежи, сочувствующей революции и доказывающей это сочувствие на деле, а не на словах, и находится в распоряжении председателя военного совета Саттар-хана.
    2. Дальнейшее увеличение вооруженной силы, состоящей из четырех тысяч, зависит от положения дела.
    3. Каждый воин получает в месяц шестьдесят кранов два крана в день.
    4. Хлеб и другие продукты воинам отпускаются из особых лавок.
    5. При назначении цен на продукты принимается во внимание дневное жалованье воинов - два крана.
    6. Для того, чтобы воин мог существовать на свои два крана, необходимо особо позаботиться о членах его семьи.
    7. Чем больше у воина членов семьи, тем дешевле он должен получать продукты.
    8. Открываемые лавки должны строить свою работу с таким расчетом, чтобы воин мог существовать со своей семьей на получаемые два крана в день.
    9. Хлебные лавки, снабжающие воинов, получают муку из специальных государственных амбаров.
    При существовавшей в Тавризе дороговизне эти условия снабжения были очень выгодны.
    После этого мы перешли к ознакомлению с источниками доходов, которые составлялись из налогов с богатых и купцов.
    По этому поводу сардар дал подробные объяснения, после чего обратился ко мне:
    - Когда вы изволили прибыть?
    - Вчера вечером. Я остановился в Раста-кюча и потому не имел возможности тотчас же посетить вас.
    - Где вы изволили быть утром?
    - Повидавшись с Гаджи-Али-агой и другими товарищами, я просил представить меня господину сардару, а по пути виделся с Сигатульисламом и имел беседу с Висугунизамом Гаджи-Али-Кули-ханом.
    Саттар- хаи рассмеялся:
    - Значит, вы познакомились с двумя элементами революции, а теперь подошли к третьему? С Сигатульисламом нужно видеться, но он ничего нужного нам не скажет, да и не сможет сказать. Он мыслит, как молла. Мы иногда пользуемся услугами духовенства, так как еще не сумели освободить народ из-под его влияния. Что же касается Али-Кули-хана, то это умный и осторожный враг. Он тоже недоволен правительством, но не потому, что он революционер, а из своих личных интересов. Я осмелюсь сказать, что насколько этот помещик может нам повредить, настолько же революционер-мучтеид может оказаться полезным. Что же касается нас, то мы обязаны пользоваться каждой силой, идущей против правительства. С нами идут многие помещики, разоренные купцы, не сумевшие развернуться мелкие буржуа и другие недовольные правительством элементы. Мы используем всех их, а в некоторых случаях и мучтеидов, заставляя их делать то, что мы хотим. Мы совершенно не считаемся с их мнением о помощи закавказской социал-демократии. Ведь Сигатульислам видеть их не может. Он хочет ограничить все мои действия узкой рамкой, вернее, взнуздать революцию и привязать к своему подолу. Только в некоторых вопросах он соглашается с Багир-ханом. Но надо сказать, что Багир-хан, хотя и уступает мучтеиду в некоторых мелких вопросах, но в основном является моим единомышленником. Правда, многие из приехавших из Закавказья к нам на помощь рабочих не знают местных условий и, как говорит Сигатульислам, не могут дать пищи, которую переварили бы иранские желудки, но это вовсе не значит, что кавказские товарищи мало ценны и не могут нам помочь. Если они и не могут работать самостоятельно в наших условиях, то методы революционной борьбы они прекрасно изучили не в теории, а на практике, прошли хорошую революционную школу. Это люди несокрушимой энергии, громадной воли, ясного ума и непоколебимой дружбы. Помощь их - большая опора для нас, и мы никогда не променяем это братство на молл и их приспешников. Дорогой друг! Все товарищи кавказцы должны знать, что противники их никогда не совратят с пути Саттара, закаленного в борьбе.
    Он затянулся кальяном и продолжал:
    - Врагов у меня много. Моллы хорошо знают, что я никогда не отойду от революции. Во вражеском лагере у меня, кроме политических врагов, есть и личные враги. Уже десять лет, как я веду борьбу с Аскером Даваткер-оглы и с окружающими его бездельниками из района Девечи. В настоящее время эти негодяи и мелкие воришки назло мне собрались вокруг контрреволюционеров в районе Девечи и пытаются свалить меня. Но наряду с этими врагами, я учитываю также силу народных масс, идущих за мной, и значение товарищей, прибывших мне на помощь. Начатое дело я не оставлю на полпути, а доведу до конца.
    Сардар кончил. Пришли еще несколько кавказцев. Все курили кальян и пили чай. Стояла тишина. Я внимательно наблюдал за героем революции.
    У него были маленькие выпуклые глаза, опущенные усы и длинный нос, широкий лоб был весь в морщинах.
    Он сидел на полу, на маленьком тюфячке. Налево от него был прислонен к окну маузер. Два патронташа опоясывали его фигуру.
    Убранство комнаты было чрезвычайно скромно. На круглом столике, покрытом белой вязаной скатертью, лежал военный бинокль; тут же лежало несколько номеров русских и английских газет. В углу - три ружья; русское, английское и австрийское.
    Незаметно наступил вечер. Сардар оставил меня и Гаджи-Али к ужину. После ужина предложил мне перебраться в район Амрахиз и туг же распорядился о предоставлении мне квартиры с соответствующей обстановкой.
    Потом, сообщив мне, что я - член революционного совета, предложил завтра в двенадцать часов явиться на заседание.
    В двенадцать часов ночи, простившись с сардаром, мы вышли. Меня и Гаджи-Али провожали воины сардара.

НИНА

    В течение нескольких дней я ходил в армянскую часть города, чтобы повидать главарей дашнаков [17] и найти выход из создавшегося в Тавризе тяжелого положения с оружием.
    Этот вопрос специально обсуждался в военно-революционном совете. Дело в том, что своевременно, когда Джульфа-Тавризская дорога была еще открыта, руководители революции не позаботились об оружии. Даже присланные из Закавказья приборы для изготовления бомб и патронов застряли в Джульфе.
    Рахим- хан, как говорил Али-Кули-хан Висугунизам, уже занял Джульфа-Тавризскую дорогу.
    Революционеры лишились этой дороги исключительно из-за религиозного рвения руководителя обороны этой дороги Хафиз-эфенди. Получив из Тавриза распоряжение о немедленном выступлении, этот фанатик стал гадать на коране, гадание оказалось против выступления, и он не двинулся с места. Таким образом, дорогу заняли враги, и по ней можно было проезжать лишь по пропускам царского консульства.
    Революционерам приходилось втридорога платить за оружие, которое ввозилось в Тавриз контрабандным путем, в то время как правительственная армия обильно снабжалась оружием и из Тегерана, и царским консулом в Тавризе. Силы были неравные. Вот почему нам необходимо было видеться с дашнаками, у которых были запасы бомб, патронов и другого вооружения.
    Среди дашнаков было много людей, прошедших кадровую службу в русской армии, но использовать их было невозможно, так как армянская буржуазия препятствовала этому, стараясь казаться нейтральной и не вызывать недовольства правительства, на самом же деле основной причиной их отказа была инструкция, данная русским консульством.
    После долгих переговоров левые дашнаки и гнчакисты [18] обещали не отделяться от кавказцев и работать вместе с иранскими революционерами.
    В армянской части я каждый день проходил мимо гостиницы, в которой остановились мои попутчицы Нина и Ираида.
    При прощании с девушками, я обещал навестить их, но потом совершенно о них позабыл. И вот однажды я зашел в гостиницу, чтобы узнать о судьбе девушек. Хозяин гостиницы сообщил, что девушки больше не живут в гостинице и что Нина несколько раз приходила справляться обо мне и оставила для меня записку. Она была адресована «самому искреннему незнакомцу, настоящего имени которого я - не знаю».
    «Несколько раз, - писала Нина, - я справлялась у хозяина гостиницы о вас, но получала ответ, что вы не заходили.
    Несмотря на это, воспоминания, незабываемые воспоминания дают мне надежду на свидание с вами.
    В первый вечер нашего знакомства, когда мы, сидя у окна, следили за волнами Аракса, в ваших глазах я заметила искры сердечности. Эти блестящие искры говорили до искренности и обещали большую и крепкую дружбу. Внимание, которое вы оказывали мне, почему-то казалось мне большим, чем благородная ваша предупредительность в отношении моей сестры Ираиды. И эта особенная ваша нежность привязала меня к вам. Я и Ираида очень жалеем, что потеряли вас. Во всяком случае вы должны быть верны своему обещанию. Кроме всего этого мы боимся, как бы в этом городе, полном всевозможных случайностей, не постигло вас несчастье».
    Спустя два дня после этого, я сидел, в малом зале гостиницы и в ожидании Нины просматривал газету. Долгое ожидание создавало тревожное настроение. Мысли, одна мрачнее другой охватили меня.
    «А может быть девушка - шпионка и сообщила обо мне в консульство, чтобы меня схватили для выяснения личности?»
    Вслед за этим я начинал успокаивать себя:
    «Нет, на лице этой девушки я не заметил следов измены, она не способна на это. Ее влечение ко мне объясняется ее молодостью и наивностью».
    Подобные противоречивые мысли и борьба подозрительности и доверчивости свойственны каждому человеку; нетерпеливое ожидание всякого делает мечтателем.
    Ведь человек не в силах прочесть того, что написано в душе другого, и всегда его воображение старается придать всему отрицательный характер. Так уж положено, что человеку больше свойственно сомнение, чем слепое доверие. Душа человека является ареной постоянной борьбы между этими противоречивыми чувствами.
    Сидя в гостинице, я остро переживал эту борьбу. Порой же мне казалось, что Нина смеется, надо мной.
    «Азиат, - словно говорила она мне, - увидел хорошеньких девушек и раскис…»
    От этой мысли я начинал краснеть и презирать себя.
    Подобных мыслей было много. Сердце мое походило на богатый альбом с нескончаемыми страницами. Каждую минуту передо мной проходили все новые и новые картины.
    Чего я только не передумал!
    «Вот сидит Нина и думает обо мне. Почему бы ей и не думать? Я - молод, здоров, красив. Хоть я и азиат, но культурный и образованный. Девушка не знает, что я революционер. Она принимает меня за купца с небольшим капиталом. Почему же ей не любить меня? Разве любовь не зависит отчасти от экономических причин? Молодая, бедная девушка не могла не заметить за время нашего путешествия, что я пользуюсь всеобщим почетом».
    Потом я начинал рассуждать иначе:
    «Материальное положение не играет тут роли. Имей Нина тысячу сердец, она не отдала бы мне ни одного; ведь Тавриз - город богатый, она красива, а главное работает в консульстве, где бывают тысячи богатых купцов, ищущих покровительства царя. Разве выпустят они из рук такую робкую девушку, допустят, чтобы она привязалась к человеку с неопределенной судьбой!».
    От этих мыслей меня бросало в жар, я взволнованно вскакивал, ходил по салону, опять садился, и вновь начинались мои терзания.
    Я старался взять себя в руки, отогнать назойливые мысли, как вдруг чьи-то руки легли на мои глаза.
    - Отгадайте, кто я? - проговорил знакомый голос. Меня обдало жаром. Эти маленькие ручки, охватившие мою голову, пронизали все мое существо какой-то особенной радостью.
    - Это не чужие, а желанные ручки, - вырвалось у меня.
    Нина стала неузнаваема. Казалось, что уже целый год живет она в Тавризе. Во всех ее движениях сквозило довольство жизнью.
    Первыми ее словами были:
    - Семья консула приняла нас очень ласково и приветливо. Пока мы живем у них. Мы рассказали им о вашей доброте и о вашем внимании к нам. Мы рассказали и о том, что вы потерпели большие убытки. Консул обещал найти и вернуть ваши товары. Оказывается, консул берет купцов под свое покровительство. И если в дороге их грабят, то консул требует у иранского правительства возмещения их убытков. Сам консул и его супруга не раз просили меня пригласить вас к ним и очень жалеют, что до сих пор незнакомы с вами.
    Не глядя на меня, Нина быстро перебирала руками.
    - Довольны ли вы своей жизнью в Иране? - спросил я.
    - Лично я очень довольна. Хотя иранцы не знают моего языка, но свое доброе отношение выражают глазами и мимикой. Особенно внимательны ко мне аристократы и купцы, бывающие у господина консула. Нас приглашают во многие дома. Завтра мы приглашены на обед к одному из служащих консульства.
    - Кто он? - спросил я. - Вы знаете его имя и фамилию?
    - Не знаю. Каждый день, пожимая мне руку, он говорит свою фамилию, но я не могу запомнить. Это удивительный тип: высокого роста, худой, с тонкой длинной шеей, с тонким носом, говорит быстро и глотает концы слов. Держит себя важно и вечно хвалится. Говоря правду, он мне не нравится. Он говорит, что у него богатый антикварный музей. Это подтверждают и другие. Я иду к нему на обед исключительно для того, чтобы посмотреть его редкости и увидеть богатый восточный дом.
    - Не Мирза-Фатулла-хан ли это? - спросил я Нину.
    - Да, он! Он самый! - торопливо ответила она.
    Я не стал распространяться о Мирза-Фатулла-хане, это было бы неуместно. Своим рассказом я мог возбудить подозрение девушки.
    - Нина-ханум, значит, мы завтра не увидимся? - сказал я.
    - Почему? - спросила она, блеснув глазами.
    - Вы же будете в гостях у Мирза-Фатулла-хана.
    - Мирза-Фатулла-хан для Нины ничто. Не имеют никакого значения и все остальные, приглашающие нас в гости. Вы - совсем другое дело, вы оставили в моем сердце глубокий след. Азиаты имеют массу положительных особенностей, которых я не встречала у европейцев, даже у самых культурных европейцев. Здесь не смотрят на женщину свысока. Прежде всего я заметила это в вашем отношении. Так уж создан человек, что если он любит и дружит с одним из членов какого-нибудь племени, то это отношение переходит на все племя. Весь Восток и всех жителей Востока я мерю по вашей мерке. И поэтому на вашем Востоке я, кажется, ничего отрицательного не вижу. По мере возможности, если, конечно, вы позволите, я не хочу расставаться с вами. Знаете ли, не только в выборе знакомых, но и в выборе всего, первое впечатление никогда не обманывает меня. Увидав вас и испытав вашу доброту, я никогда не предпочту вам другого. Встреча с вами радует меня и доставляет мне удовольствие.
    …Свидания наши участились, мы виделись почти каждый день, назначая для этого разные места.
    Чем больше было свиданий, тем больше Нина стремилась к ним.
    Мое знакомство с Ниной могло возбудить подозрение, и я решил сообщить об этом Саттар-хану.
    Как- то вечером тотчас же после ужина я встал, собираясь уходить.
    - Куда вы спешите? - спросил Саттар-хан.
    - Господин сардар! Я познакомился с одной красивой белокурой девушкой, - ответил я Саттар-хану и вкратце рассказал, где и как мы познакомились, а потом добавил: - При теперешнем нашем положении нам очень выгодно, что девушка служит в царском консульстве и знакома со служащими консульства. Ко мне она относится с большим уважением, которое перешло в любовь. Я не сомневаюсь в том, что девушка может оказать нам большую услугу. В настоящее время я занят тем, чтобы подыскать ей особую квартиру, отделить ее от сестры и вполне ее обеспечить.
    - Приветствую ваше начинание, - сказал Саттар-хан. - Это будет большим достижением. Я всегда сожалел, что мы не имеем связи с консульством.
    После этих слов Саттар-хан обратился к Юсуф-хазчи:
    - На свете есть два рода слепых: одни физически слепые, большинство которых обладает ясным умом, мышление заменяет им зрение, и использовать ум, способности и рассудительность таких слепых очень выгодно. Вторые слепцы - это слепые умственно и духовно. К сожалению, некоторые из наших сторонников, претендующие на руководящую роль, относятся к разряду умственно и духовно слепых. Использовать их, столковаться с ними абсолютно невозможно. Наш дорогой друг сумел сделать за такой короткий срок то, чего мы до сего времени не могли достигнуть. Переговоры с дашнаками и гнчакистами, привлечение их на сторону трудящихся Тавриза, все это заслуги этого товарища. Наши же духовные слепые товарищи не видят тех, кто совершает эти дела.
    Сардар прозрачно намекал на духовенство и принимающих участие в революции мучтеидов.
    - Но, милый друг, - сказал сардар с лукавой улыбкой, обращаясь ко мне, - смотрите в оба, чтобы белокурая девушка не продала нас царскому консульству!
    - Она не сделает этого. Да и возможности ей не дадим. Безусловно и осторожность не будет забыта.
    Удовлетворенный моим ответом, сардар обратился к Юсуф-хазчи:
    - Нужно найти для девушки удобную квартиру и как следует обставить ее. Скупиться не надо, необходимо создать девушке хорошие условия.
    Потом сардар сказал мне:
    - Не стесняйтесь делать ей подношения и подарки. От обещаний и обмана мало проку.
    - Девушка и без подарков и обещаний в нашем распоряжении. Не ради любви, а как революционер, я хочу привлечь эту девушку к нашей работе.

НОВОСЕЛЬЕ

    Нина поселилась в доме Минасяна. Квартира была убрана в европейском стиле, но с восточной роскошью. Все это было сделано в продолжение нескольких дней и явилось для Нины полной неожиданностью.
    В два часа дня я должен был встретить Нину в условленном месте. На свидание она пришла раньше меня. Когда я подошел к ней, она по обыкновению схватила меня за руку и, глядя в глаза, спросила:
    - Почему вы так долго не шли? Я думала, что эти наши бесцельные свидания надоели вам и вы стараетесь прекратить их.
    Видя волнение девушки, я стал успокаивать ее:
    - Милая, прелестная Нина, ни на какие блага мира я не променяю краткие мгновения наших встреч.
    Нина так редко слыхала от меня такие слова, как «милая» и «прелестная», что услыхав их теперь, вся затрепетала. Я почувствовал, как горячая волна согрела ее руки.
    - Так почему же вы опоздали? - спросила она.
    - Я был занят устройством квартиры, которую снял для вас.
    - Квартира? Квартира для нас?
    - Да, квартира. И на самой лучшей улице Тавриза.
    - Где?
    - В армянской части, в доме, построенном в европейском стиле.
    - А когда она будет готова?
    - Уже готова.
    - В таком случае надо купить обстановку.
    - Ничего не надо.
    - Почему?
    - Потому что все уже сделано. Вы возьмете только ваш чемодан, сядете в фаэтон и переедете на новую квартиру.
    Опустив голову, Нина на секунду задумалась.
    - Знаете, что? - нерешительно сказала она. - Я не хочу жить вместе с Ираидой.
    - Я приготовил эту квартиру исключительно для Нины, для моего искреннего друга Нины.
    Нина была тронута до слез и очень взволнована. Желая отвлечь ее, я сказал:
    - Прелестная Нина, я буду здесь ожидать вас. Положите свой чемодан в фаэтон и приезжайте сюда. Здесь я встречу вас и провожу до вашей новой квартиры.
    - Вот сейчас? - торопливо спросила девушка.
    - Да, так как ваши комнаты ждут своей хозяйки.
    Нина ушла. Кажется, не прошло и часа, как она приехала. Я сел рядом, и мы поехали в дом Минасяна.
    Войдя во двор и увидев аллеи, вымощенные красным кирпичом, Нина спросила:
    - Кто здесь будет жить?
    - Как это кто?
    - Я хочу сказать, сколько семейств будет здесь жить?
    - Только Нина и ее работница.
    Девушка не верила своим глазам.
    Поднявшись по деревянной лестнице на большую веранду, она еще раз спросила:
    - Кому это принадлежит? А семьи, живущие в этих комнатах, не будут пользоваться этой верандой?
    - В этих комнатах никто не живет. Все это принадлежит вам.
    Нина удивленно смотрела на меня. Обходя богато убранные и устланные по-восточному дорогими коврами комнаты, она не верила, что это не сон. Девушка не знала, с чего начать осмотр и о чем прежде всего спросить.
    Осмотрев всю квартиру из четырех комнат, она спросила:
    - Все эти вещи хозяина?
    - Нет, все это я купил для вас, чтобы оставить память о нашем знакомстве.
    - Зачем вы потратили столько денег, вы и так потеряли ваши товары?
    - Наше знакомство принесло мне счастье - я получил обратно все свои товары. Теперь мы богатые и обеспеченные люди. Эти вещи я купил вам в подарок.
    Мы сидели на зеленом плюшевом диване. Девушка прослезилась от радости…
    - Я никогда не предполагала, что вы так хорошо, так искренне ко мне отнесетесь! - проговорила она взволнованно.
    - В будущем вы будете еще счастливее. Чтобы доказать вам искренность моей дружбы, я располагаю еще большими возможностями.
    - Я верю вам всей душой, и это доверие к вам у меня возникло с первого дня нашего знакомства.
    Нина на самом деле доверяла мне. Она не боялась доверить мне и свою девичью честь. Она безбоязненно шла на все назначаемые мною свидания. Во всех ее поступках сквозили любовь и полное доверие ко мне. И я любил ее. Мы оба имели на это право, так как оба были молоды и могли понять друг друга.

ЛЮБОВЬ И РЕВНОСТЬ

    Девушка не догадывалась о том, что я играю определенную роль в революционном движении и что весьма часто я и ночью не имею возможности отдохнуть.
    Иногда случалось, что я нарушал свои обещания посетить Нину.
    С моей стороны было ошибкой, что я позволил себе слишком привязаться к ней, дал волю своему чувству, и это вывело девушку из колеи.
    Я никогда не садился за стол без нее, дожидаясь ее прихода. Она в свою очередь делала то же самое. На этой почве часто происходили у нас недоразумения. Если я опаздывал или совсем не приходил, она ревниво упрекала меня:
    - Вы заняты другими и поэтому не можете приходить сюда.
    Все это объяснялось, конечно, ее любовью ко мне, становившейся все сильнее и сильнее.
    Разговоров о любви у нас не было, но любовь чувствовалась во всех поступках и недомолвках. Нина стеснялась говорить о своей любви, а я боялся открыть ей свои намерения; они были настолько сложны и трудны, что я сомневался, сумеет ли молодая девушка понять и помочь их выполнению.
    - Женщина быстро влюбляется, - говорил я, - и скоро перестает любить. Она торопится в любви. Она может влюбиться, совершенно не зная человека. Сердце и глаза женщины легко увлекаются, а поступки ее обманчивы. Эти качества делают несчастными и мужчину, и женщину, мешают им создать семью. Они, эти качества, создают такие условия, при которых или женщина увлекается вторым мужчиной, или кокетство другой женщины сводит с пути мужчину. Таким образом, очень часто любовь и обман идут рука об руку. А на этом нельзя строить семью. Чтобы не было такой любви и обманов, мужчине и женщине необходимо долгое время изучать друг друга.
    Нина задумчиво отвечала.
    - Если для настоящей любви нужно продолжительное знакомство, то умение сделать выбор тоже играет важную роль. Женщине неразумной и не умеющей разбираться в людях не поможет никакое изучение. Любовь - такая мука, что если бы это зависело от самого человека, то никто не захотел бы любить.
    - Нина, ваши слова доказывают слабость и безволие. Любовь есть украшение жизни, человек не может жить без любви. Есть много людей, которые никогда не любили. Они быстро узнали положительную и отрицательную сторону любви и не захотели подвергнуть себя мучениям.
    - Вы запутали вопрос, - возразила Нина. - Человек, не знакомый с любовью, может обладать сильной волей, но он никогда не похвалится умом. Люди, не чувствующие красоты жизни, вернее, явившиеся на свет только для того, чтобы есть и пить, не поймут этого чувства. Для них любить и быть любимым совершенно излишне. Не забывайте, что без любви не может быть и прогресса. Любовь нужна везде. Начиная с поэта, художника и кончая обыкновенным ремесленником, все любят свое дело. Любовь присуща всякому творчеству. Любовь - искусство. Человек достигает всего, благодаря любви и знанию. Только надо уметь любить. Не любят лишь бесчувственные, непонимающие, бездарные люди. Любить же и быть постоянным в любви могут люди с высокой культурой, искренние, умные, честные. Нина умолкла и стала задумчиво перебирать пуговицы моего пиджака. Я чувствовал, что она хочет еще что-то сказать, но не решается.
    - Милая Нина, что вы хотите еще сказать?
    - Люблю! Не упрекай меня!…
    Она закрыла лицо руками, убежала в свою комнату и заперла за собой дверь на замок.
    Посидев немного в раздумьи, я ушел к себе.

ОТКРОВЕННЫЙ РАЗГОВОР

    В этот день беседа наша носила совершенно иной характер. Нина, вчера открыто признавшаяся в любви, сегодня стеснялась поднять голову и смотреть на меня.
    Разговор шел об осаде революционного Тавриза и усиливающемся голоде среди населения.
    - По словам консула, это положение протянется не более месяца, - безразличным тоном говорила Нина. - Все дороги в руках сторонников правительства.
    Оказывается, в городе нет ни оружия, ни запасов хлеба, - сказал я, желая узнать ее отношение к этому. - Для консула это не имеет значение. Страна ему чужая. Какая бы сторона ни победила, он останется консулом.
    - Совсем не так! Разница очень большая, - сказала Нина, мельком взглянув на меня.
    - Какая же разница?
    - Царская Россия, ведущая колониальную политику в Иране и имеющая здесь громадные выгоды, может быть только сторонницей слабого феодального строя, терзаемого беспорядками.
    - Почему?
    - Потому что с победой революции создастся такое правительство, которое в первую очередь уничтожит тяжелые концессии, навязанные в колониальный период страны.
    - А разве Россия имеет в Иране концессии, недостойные человечества и недопустимые для культурной нации?
    - Имеет. Даже такие, каких не приняли бы и китайцы, а в Иране заставили принять.
    - А как по-вашему, - осторожно спросил я, - имеют ли иранцы право на революцию?
    - По-моему, они имеют полное право требовать свободу.
    - Я иногда задумываюсь над тем, почему культурные народы не помогут слабым странам, которые поднялись на защиту своих прав? - сказал я, желая вызвать девушку на более откровенную беседу.
    Нина взяла мою руку в свои белые пухлые ручки.
    - Дорогой друг! - сказала она. - Кого вы считаете культурными народами?
    Голубые глаза девушки смело уставились на меня в ожидании ответа.
    - Культурные народы - немцы, англичане, французы и другие, - ответил я.
    - Ради Ирана никто из них не станет задевать интересов друг друга. Германия никогда не скажет России - не веди колониальную политику в Иране, так как сама ведет ту же политику в Турции. Чтобы быть свободной в своих действиях в Иране, Россия согласилась не вмешиваться в дела Германии. Австрия имеет транзитный договор с Россией и провозит свои товары на иранский рынок через Россию. Что же касается Англии, то после соглашения 1907 года Иран разделен на две зоны влияний. На севере господствует царская Россия, а на юге - Англия. Все это говорит о том, что революционная борьба может вестись исключительно местными силами, без расчета на какую бы то ни было помощь со стороны.
    Рассуждения девушки были верны. Но говорила ли она, как беспристрастный человек, или ее интересовала и беспокоила судьба Ирана? Это было неизвестно.
    - Верно, - сказал я, - иранская революция должна использовать свои внутренние силы. Но всякий имеющий совесть человек должен помочь ей. Революция в настоящее время находится в затруднительном положении. Из ваших слов видно, что тавризской революции угрожают, с одной стороны, осада, а с другой - голод. По-моему, каждый честный человек должен помочь Тавризу. Раз революция нуждается в помощи, а Саттар-хан прав в своем выступлении на защиту прав иранского народа, то почему бы не оказать ему помощи?
    Наступило молчание. Слышался лишь мерный стук часов, и в унисон ему бились наши сердца.
    Наконец, Нина подняла голову.
    - Чем я могу помочь? - с ноткой сожаления сказала она. - Я беспомощная девушка! Вдобавок служу в консульстве…
    - Вы можете сделать многое! - смело ответил я.
    - Вы этого хотите?
    - Если вы окажете какую-нибудь услугу иранской революции, я буду приветствовать вас. Я сам сторонник таких героев, как Саттар-хан.
    - Я хочу знать одно… - начала Нина, внимательно заглядывая мне в глаза.
    - Что вы хотите знать?
    - С первого же дня нашего знакомства я почувствовала, что вы сторонник этой революции. В вас чувствуется энергия и стойкость революционера. Но одного я не понимаю, что связывает вас с революцией?
    - Разве можно войти в революцию, не будучи революционером и имея какую-нибудь другую цель?
    - Почему нельзя? Есть и такие люди, которые примыкают к революции ради своих личных выгод, чтобы спасти свою личную жизнь, иметь возможность вести широкую торговлю, увеличить свое влияние… Мне очень хотелось бы знать: вы настоящий революционер, или один из тех, кто соблюдает свои личные интересы? Если бы я знала это наверняка, то могла бы высказать свое мнение. Я думаю, что деньги можно заработать и без революции.
    - Нет, я не нуждаюсь в деньгах. Если они есть, то я готов употребить их на дело революции. Слова мои так же искренни, как и моя любовь к вам.
    - Если так, - проговорила девушка, - то скажите, какую услугу я могу оказать революции?
    Я перешел к цели:
    - Для того, чтобы поддерживать связь с Кавказом и оказывать помощь революционерам, надо ездить из Тавриза в Джульфу и обратно. А это возможно, как вы знаете, только по пропискам царского консульства.
    - Мне нужно будет ездить с этими пропусками на Кавказ? - торопливо спросила она.
    - Прежде всего нам надо подумать, как достать эти пропуска, а кто поедет с ними, это уж второстепенное дело.
    Нина задумалась. Лицо ее то краснела, то бледнело.
    Я тоже думал про себя: должно быть Нина подозревает меня во лжи, думает, что я хочу использовать ее любовь в своих личных целях. Но она была бы не права, думая так. Я ее не обманывал. Я любил ее искренне, но мне хотелось создать между нами и идейную близость. Я хотел с ее помощью оказать содействие успеху революции. Любил же я эту умную и искреннюю девушку еще раньше, не предполагая, что она сможет быть полезной нам.
    Наконец, ресницы Нины затрепетали; она подняла на меня лучистые глаза.
    - Если человек, которого я уважаю, требует этого, - проговорила она решительно, - то я согласна.
    - Человек, любящий вас всем сердцем, дает слово до самой своей смерти не предъявлять вам никаких требований. Но это требование предъявляет нам судьба целого народа. И благополучие нашей любви тесно связано с судьбой и победой восставшего народа.
    - Я не возражаю, - сказала Нина. - Вы любите революцию и, если состоите в каком-нибудь обществе, я с удовольствием буду работать с вами. Но мне хотелось бы знать, вы говорите со мною от своего имени или от имени какой-нибудь организации или общества?
    - Я не начну дела без организации. Я говорю с вами от имени организации. Если мое предложение почему-либо не приемлемо для вас, то не стесняйтесь. Отказ ваш ни в коем случае не может повлиять на нашу дружбу.
    После этих слов девушка опять задумалась. Я переживал тяжелые и беспокойные минуты. Слишком рано я открылся ей, но скрывать эту тайну я больше не мог, так как положение было чрезвычайно тяжелое. Мы должны были во что бы то ни стало перевезти из Джульфы в Тавриз машины для изготовления бомб, порох для патронов и другие взрывчатые вещества. Перелистывая журналы, лежавшие на столе, я незаметно следил за Ниной. Заметив, как ее белая шейка, кокетничавшая с русыми кудрями, поворачивается в мою сторону, я почувствовал, что наступает решительный момент.
    - Я знаю, - тихо начала Нина, - что уважение ваше ко мне велико. Знаю и то, что если я откажусь от этого предложения, наша сердечная дружба не пострадает. Но я знаю еще одну вещь…
    - А именно? - нетерпеливо спросил я.
    - Там, где нет единомыслия, не долго будет существовать и обоюдная любовь. Меня самое интересует это дело. Я даю слово работать вместе с вами на пользу того общества, к которому принадлежите вы… Еще один вопрос: значит, вы не купец?
    - Нет, прелестная Нина, нет!
    Нина от волнения расплакалась. Я сам был растерян от радости. На груди моей, как золотые колосья, рассыпались русые кудри…
    После чая, попрощавшись с Ниной, я поспешил к Саттар-хану.

КУПЦЫ И РЕВОЛЮЦИЯ

    Войдя к Саттар-хану, я увидел у него Гаджи-Мехти-агу Кузакунани, которого я давно хотел видеть. Сардар обсуждал с ним острый вопрос о хлебе, который уже был обсужден и разрешен революционным советом.
    Все хлебные амбары в городе и его окрестностях подлежали учету и передаче по определенной цене в ведение военно-революционного совета. Воспользовавшись осадой города и отсутствием подвоза хлеба из деревень, хозяева этих амбаров ежедневно повышали цену на хлеб, искусственно создавая таким образом голод. Вот почему все запасы хлеба были взяты на учет. Благодаря этому, зная ежедневную потребность в хлебе, можно было регулировать отпуск населению хлеба по твердой цене. Однако, это решение военно-революционного совета до сих пор не было проведено в жизнь, так как этому препятствовали Энджумен [19] , купцы и их глава Гаджи-Мехти.
    Я уже имел случай познакомиться с участником революции мучтеидом, со сторонником революции помещиком Али-Кули-ханом; теперь же мне представлялся случай познакомиться с Гаджи-Мехти, ближайшим участником революции, получившим прозвище «отца нации».
    - Наш товарищ, - сказал Саттар-хан, представляя меня Гаджи-Мехти, - самый уважаемый из наших гостей!
    С важностью, свойственной всей знати Ирана, Гаджи-Мехти промолвил:
    - Приездом своим они осчастливили нас. Ему уготовлено место в нашем сердце. Личность товарища для нас весьма ценна!…
    После этих приветственных слов гаджи продолжал прерванный моим приходом разговор:
    - Я считаю, что революция не должна вмешиваться в вопросы нормирования цен на хлеб. Нам совершенно достаточно вести борьбу с деспотизмом. Хозяева же амбаров - люди влиятельные. Если мы возьмем на учет амбары, назначим таксу и начнем отпускать муку хлебопекам по твердой цене, то вызовем недовольство хозяев, и они отойдут от революции. Еще одно: революция не должна посягать на право и законную собственность народа. Разве революция начата нами не для борьбы с притеснителями народа? Не толкнем ли мы своими действиями всех этих хозяев в лагерь контрреволюции? Какое нам дело до торговли? Если хотите удешевить хлеб, созовите хозяев амбаров, разъясните им, и они, по-моему, не откажут нам. Саттар-хан слушал, куря кальян. Я чувствовал, что он еле сдерживает свое волнение. Морщины на лбу его приняли дугообразную форму, зрачки глаз дрожали. Волнение Саттар-хана передалось и мне.
    - Уберите кальян! - вдруг крикнул Саттар-хан раздраженно.
    Кальян убрали. Саттар-хан дал понять, что он не желает продолжать разговор, и Гаджи-Мехти умолк. Саттар-хан потирал руки, разминая пальцы.
    - Вопрос о таксе - важный вопрос, - сказал он, наконец. - Владельцы амбаров притесняют нас больше, чем осадившие нас контрреволюционеры. Они стремятся показать, что в недостатке и дороговизне продовольствия виноваты революционеры, хотят восстановить население Тавриза против нас. Если мы не вмешаемся в это дело, то положение наше еще более осложнится. Кто такие владельцы амбаров? Не те ли, что подготовляют внутреннюю контрреволюцию?
    Гаджи- Мехти не возражал. Он только мог сказать:
    - Я предлагаю поставить вопрос на обсуждение Энджумена.
    Саттар- хан не отвечал. Всегда, когда разговор касался Энджумена, он предпочитал молчать, не желая создавать конфликта.
    Я попросил у Саттар-хана разрешения высказаться.
    - Пожалуйста, пожалуйста, - ответил он.
    - Я внимательно слушал его милость, гаджи. Высказанные им мысли не к лицу революционеру. Неужели революционеры, восставшие против всего правительства, побоятся кучки хозяев хлебных амбаров? Зернохранилища еще раньше должны были перейти по определенной цене в ведение революционных органов. Отказавшись от политики реквизиции и конфискации, революция не может вовсе отстраниться от регулирования цен на продукты питания, она должна взять зернохранилища на учет и назначить твердую таксу на хлеб, чтобы облегчить положение населения. Только в этом случае народ убедится, что революция не только на словах, но и на деле заботится о нем, и будет сочувствовать ей.
    Гаджи- Мехти что-то хотел возразить, но Саттар-хан не дал возможности.
    - Подайте кальян! - крикнул он сердито.
    Внесли кальян, а заодно и чай. Саттар-хан снял шапку, провел рукой по волосам и стал крутить усы. Эту привычку я заметил в нем и раньше. Когда он находился в затруднении или решался на что-нибудь важное, он всегда снимал шапку, оправлял волосы, и нервно крутил ус.
    Я сразу понял, что он собирается сказать нечто особенное.
    Он выкурил кальян, отпил два-три глотка чая и начал:
    - Я - человек неученый, но для понимания многих вещей не нужно не только глубокой учености, но и начального образования. В революцию я вошел не по совету других и охранять ее не стану по чужим программам. Когда я слил свою жизнь с жизнью миллионов людей, я имел в виду не блестящую будущность, а почетную смерть. Единомышленников у меня немало. С противниками буду бороться. Если в этой борьбе я буду побежден и погибну, то революция не потеряет своего значения и будет продолжаться. Умрет один Саттар-хан, на арену выйдет другой. Стоящие на моем пути и желающие спугнуть моего коня будут наказаны не будущими Саттар-ханами, а Саттар-ханом - сыном качака Исмаил-хана из Карадага. Это так. Теперь вопрос хлеба: нам нужно было еще до осады города подвезти весь хлеб в город.
    Гаджи- Мехти слушал молча, так как в Иране не принято возражать старшему или влиятельному лицу, мнение которого считается законом. К тому же Гаджи-Мехти хорошо знал крутой нрав Саттар-хана.
    Гаджи- Мехти с улыбкой обратился ко мне и начал говорить о том, что хотел, но не осмеливался сказать Саттар-хану.
    - Уважаемый друг! Мы - революционеры, боремся с правительством; мы не хлеботорговцы, не пекари и не скупщики. Если мы будем заниматься этими делами, то завтра же Гаджи-Муса-хан, Беюк-хан, Заргам и другие предадут нас огню. Если мы наложим руку на хлеб, то завтра ни один человек и зернышка не ввезет в город.
    - И без того извне не будет подвоза хлеба, - сказал Саттар-хан, вынув изо рта мундштук кальяна, - так как кольцо осады все суживается.
    - Гаджи с каждым днем молодеет, - желая переменить разговор, стал шутить Саттар-хан, - революция превратила его в пятнадцатилетнего юношу.
    Гаджи- Мехти снял папаху и стал приглаживать ее завитки.
    - Я жизнь свою принесу в жертву революции, - задумчиво сказал он, - больше нее я ничего не люблю. Я забросил все свои дела, отстал от торговли и весь отдался революции. О том, что помолодел, мне говорят и другие. Я и сам, глядя в зеркало, вижу, что эта папаха очень идет мне.
    Гаджи еще долго говорил о себе, о семье, о своей скромной жизни революционера.
    - Гаджи свободен, - сказал Саттар-хан, видя, что разговор затянулся.
    Гаджи сейчас же встал, попрощался и вышел. Таков обычай Ирана. Гость без разрешения знатного хозяина, который предложил ему сесть, не может встать и уйти. Приличие требует, чтобы гостя отпустил сам хозяин.
    После ухода Гаджи-Мехти Саттар-хан обратился ко мне:
    - Теперь товарищи кавказцы должны знать, с кем мы связали свою судьбу, - с сожалением сказал он. - Если бы мне позволила революционная совесть и если бы не было у меня личных врагов вроде Даваткер-оглы Наиб-Гусейна, Кебабчи-оглы, я отстранился бы от всего. Но теперь поздно. Я не брошу начатого дела. Всю тяжесть революции я принял на себя. Вы знаете, что я не склонен идти на уступки, но не редко, когда этого требуют обстоятельства, мне приходится уступать им. Вы слышали, как гаджи предлагал поставить вопрос на обсуждение Энджумена? Большинство членов Энджумена - вот такие же купцы и торгаши. Да, вот каковы наши дела!…
    После этих слов, проникнутых искренностью, Саттар-хан резко перевел разговор на другую тему.
    - Как обстоят дела с Ниной? - спросил он. - Положение тяжелое. Нет бомб, нет патронов. Все, что нужно для их изготовления, находится на том берегу Аракса.
    - С Ниной вопрос улажен. Из нее можно воспитать искреннего и стойкого революционера. Она дала слово оказывать революции всевозможные услуги, и я ей в этом верю.
    В глазах Саттар-хана сверкнули искры радости.
    - Обеспечена ли она всем?
    - Она уже на новой квартире. Комнаты хорошо обставлены.
    - А на расходы она получает?
    - Ей нельзя предлагать денег. Все расходы несу я.
    - Вы получили чек, выданный мной на имя хазчи?
    - Частично получил.
    - Почему частично?
    - Сумма слишком большая. Брать все сразу нет нужды. Я беру по мере надобности. Он и сам предложил взять мне деньги, но я отказался.
    - Я поручаю вам: ни для себя, ни для Нины не скупитесь в средствах. Девушка должна быть обставлена хорошо и не чувствовать никакой нужды. Если она будет довольна, может оказать нам огромную услугу. Передайте ей мой привет! Пусть она не считает нас ничтожествами. Мы ведем борьбу за права десятимиллионного народа. Передайте ей мои слова.
    - Сардар, могу вас уверить, что она наш товарищ.
    Сардар задумался.
    - Почему-то женщины очень любят революцию и революционеров, - сказал он после минутного молчания. - Революционеров они считают какими-то сверхъестественными существами. С начала революции я получил массу писем. Прочтите хотя бы вот это. Очень интересно…
    Письмо было написано по-фарсидски и адресовано «гению революции, вождю нации, его милости - Саттар-хану».
    «Я знаю, что у вас две супруги, - писала незнакомка - для меня это не имеет значения. Я - вдова. Имею достаток, в моем владении несколько деревень. Я не видела вас, но слышала о вас, как о герое революции. Я с радостью приняла бы ваше имя. Салима-ханум, дочь Гаджи-хана».
    Сардар говорил о роли женщин в революции.
    - Немало женщин, предлагающих нам свои услуги и в перевозке оружия…
    Было время ужина. Когда внесли скатерть, сардар пригласил к столу и других. Стол не отличался роскошью, как у знатных людей. Кушанья состояли из мяса и мясного навара.
    - Это мое любимое блюдо, - сказал Саттар-хан. - Но знай я, что вы пожалуете к ужину, можно было бы заказать что-нибудь получше. Клянусь вашей дорогой жизнью, за последние дни ничто мне не идет в голову.
    После еды опять подали кальян и чай. Беседа затянулась до часа ночи.
    - Оставайтесь ночевать здесь! - предложил мне Саттар-хан.
    Я понял, что он разрешает мне уйти, и встал. Сардар поручил бывшим тут людям проводить меня.
    - Никого не нужно! - сказал я и, попрощавшись, вышел.

ЗАМУЖЕСТВО НИНЫ

    Когда я пришел к Нине, ее еще не было дома. В комнатах чувствовалась какая-то тяжелая атмосфера, они имели печальный вид, как если бы произошло большое несчастье.
    Зейнаб, работница Нины, сидела в углу веранды. Глаза ее были заплаканы. Рядом сидела моя экономка Тахмина-ханум, словно в трауре, надвинув платок на глаза.
    Тут же стояла молодая жена Минасяна Шушаник-ханум.
    Я был в недоумении, что же случилось тут без меня?
    - Жаль красавицу Нину! - сказала Шушаник.
    - Хотя Аршак и наш, армянин, но он не будет ей хорошим мужем.
    Теперь я понял в чем дело.
    Уже несколько дней был пущен слух, что Нина выходит замуж за Аршака Суренянца, и что свадьба их будет на Кавказе, в городе Александрополе [20] , где жили родные жениха. Они собирались выехать в Александрополь в ближайшие дни.
    - Сын мой! - сказала дрожащим голосом Тахмина-ханум. - Всегда вы были так ласковы друг с другом. И ты так любил и нежил ее, носился с ее капризами. А теперь эта бессовестная дочь бессовестных родителей обманула тебя!
    Я не знал, что ей ответить и как ее успокоить. В разговор вмешалась Зейнаб.
    - Дурную шутку сыграли с бедным моим братом, разрушили его дом, - сказала она, вытирая глаза концом головного платка. - Здесь замешана чья-то рука. Девушка сохла по нем. Если он опаздывал на час, она места себе не находила. Что же случилось, что эта бесстыдница сразу переменилась?
    Не успела кончить Зейнаб, как ее слова подхватила Тахмина-ханум.
    - Это Тавриз, моя милая. Тут сколько хочешь всякого колдовства. Вот, послушай, я назову несколько случаев, когда заклинаниями и заговорами переворачивали все шиворот-навыворот. Гамзаназ-ханум, дочь Келентара, три года была обручена с Зиясултаном, сыном каим-магама. Они безумно любили друг друга. В конце концов их околдовали, и девушка вдруг ни с того ни с сего заявила, - умру, но за Зиясултана не пойду. Наконец, расторгла обручение и вышла за племянника Низамуль-Улема. То же самое произошло и с дочерью Аджидана Гончалеб-ханум - развели ее с сыном Мизан-агаси и выдали замуж за внука Ага-хана Мирпенджа, Сулейман-хана.
    - А про дочь Абдулла-хана, Тарраре-ханум, забыла? - перебила ее Зейнаб. - Разве в продолжение одного дня не развели ее с сыном Наиб-Мохаммед-Вели-хана и не выдали за сына Абачи-баши?
    Зная, что примерам этим не будет конца, я принялся играть с Меджидом, маленьким сыном Зейнаб.
    Тахмина- ханум не могла успокоиться:
    - Хитрый народ, они все знают. Все, что случилось с девушкой, исходит из этого дома. Девушку околдовали. Красива она. Не дали ей выйти за мусульманина. Жирный кусочек был - отдали своему армянину.
    - Да, с ней что-то сделали, - добавила Зейнаб. - Как глазам своим, я верила ей, что она примет нашу веру, станет мусульманкой.
    Догадавшись, что намеки относятся к ней, бедная Шушаник-ханум стала оправдываться:
    - Я ничего не знаю. Пусть я лишусь своей единственной дочери, если мне что-нибудь известно. Лучше бы мне умереть, чем пережить этот стыд. Я не могу смотреть на брата… - и она расплакалась.
    Я не мог вмешиваться в их разговор о колдовстве. Было уже поздно, и мне надо было спешить к Саттар-хану, но несколько слов все-таки нужно было сказать.
    - Наша сердечная дружба с Ниной не носила любовного характера, - сказал я. - Никаких обещаний мы друг, другу не давали. Наше знакомство будет опять продолжаться. Вы не расстраивайте себя, я женюсь на лучшей девушке.
    Сказав это, я встал. Нину так и не удалось мне увидеть.

ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ

    Первое наступление карадагцев было отбито, но остановить дальнейшие атаки карадагской конницы, снабженной Царским правительством оружием новейшей системы, было совершенно невозможно. Чувствовался острый недостаток в пулеметах, в ручных гранатах, бездымном порохе… Выступать против хорошо вооруженного врага со старым оружием было немыслимо. Правительственные войска громили наши позиции, из которых при каждом нашем выстреле подымался дым и открывал неприятелю местонахождение наших бойцов. Мало того, даже для старых ружей, которые были у нас, мы не находили ни патронов, ни пороха.
    Революционная армия насчитывала до десяти тысяч человек, которых надо было снабдить оружием, патронами.
    Вооружить столько людей и снабдить их патронами не было возможности. Контрабандисты, тайно ввозившие к нам патроны, продавали их по одному крану за штуку. Патроны, израсходованные на отражение первого наступления карадагцев, были куплены за восемьдесят тысяч рублей золотом. Торговля патронами в Тавризе стала самым прибыльным занятием. Поэтому иные бойцы берегли патроны, чтобы потом продать их по спекулятивной цене.
    Карабахские купцы в Тавризе занялись торговлей патронами. Как пиявки, всосались контрабандисты в организм революции и рвали его на части.
    Когда я пришел к сардару, там шел спор о расплате за патроны. Саттар-хан требовал от представителя купечества Гаджи-Мехти обложения купечества налогами, чтобы уплатить за патроны.
    - Господин сардар! - говорил Гаджи-Мехти. - Прикажите расстрелять меня, старого революционера! Я не могу разорить купечество и, отняв все их имущество, отдать на патроны и порох, чтобы стрелять в правительственные войска. Господа, что тут стыдного? Раз мы бессильны против правительственных войск, зачем нам зря губить народ и грабить купцов? Лучше всего сейчас же просить консулов великих держав в Тавризе помирить нас с правительством. Что поделаешь? Раз не можем, надо уступить. Разумнее будет вернуться с полпути…
    Наступила тишина. Гаджи-Мехти решил, что все согласны с его предложением и стал еще смелее в своих предложениях, заговорил даже о сдаче и предложил свои услуги в качестве посредника между революционерами и правительством.
    Ни я, ни другие товарищи не проронили ни звука. Глаза Саттар-хана метали молнии, и мы ждали бури.
    Саттар- хан вспыхнул, как порох. Все затрепетали.
    - Господин гаджи! Твоя просьба о том, чтобы я велел расстрелять тебя, совершенно излишня. Я и без этого могу сейчас расстрелять тебя!…
    Взоры всех с интересом устремились на Гаджи-Мехти: что он сделает?
    - Го-гос-по-под-дин са-са-сар-дар! Я-я-я не т-т-так с-с-ска-зал… - заикаясь стал лепетать Гаджи-Мехти.
    - Никто не смеет говорить Саттару о сдаче! - продолжал сардар. - Каждый должен знать, при ком и о чем можно говорить. Я отрублю руки, протягивающиеся к иранской революции, точно так же отрублю и языки, делающие ей предательские предложения! Не по вашему совету, господин гаджи, мы начинали революцию, чтобы по вашему же совету ходить с мольбой о прощении ко всяким консулам. Оставьте меня. Вы свободны… и навсегда!
    При последних словах сардара Гаджи-Мехти задрожал, от страха у него треснула губа, и он, прижав платок ко эту, поплелся к двери.
    - Прежде чем сдаться врагу, революция расправится с вами, - крикнул ему вдогонку Саттар-хан.
    Гаджи вышел. Сардару принесли кальян. Несколько минут длилось гнетущее молчание. Затем было решено расплату за купленные у карабахских купцов патроны возложить на нескольких саррафов.
    Комната опустела.
    - Надо подумать… - сказал мне удрученно сардар. -Близятся тяжелые дни. Надо найти пути для переброски вещей с того берега Аракса…
    Я ничего не говорил сардару о своих планах, и он не был в курсе моих дел. Я не доверял окружавшим его людям. Не могло быть, чтобы в ставке Саттар-хана не было ни одного царского шпиона. Из осторожности я не говорил при посторонних даже о самых обыкновенных вещах, касающихся царского консульства.
    Нина должна была выехать рано утром. Выйдя от Саттар-хана, я опять пошел к ней. Тахмина-ханум была еще там. Она и Зейнаб, съежившись, сидели на диване.
    Вместе со мной в комнату вошла и жена Минасяна Шушаник. Видимо, они боялись, что я выкину что-нибудь по случаю выхода Нины замуж.
    Нина уже была дома и готовила чай и ужин. Маленький Меджид бегал за ней, радостно повторяя:
    - Дядя присол, дядя присол!…
    По общему настроению я догадался, что обиженная Зейнаб объявила Нине о своем нежелании дальше работать у нее и ищет случая, чтобы поговорить со мной.
    Нина, улыбаясь, поглядывала то на них, то на меня. Покончив с хлопотами Нина, как всегда, взяла меня за руку и, усадив на диван, села рядом. Между нами расположился маленький Меджид. Нина забавлялась с ним, целовала его. Зейнаб удивленно таращила на нее глаза и звала сына к себе, а мальчик, обняв Нину за шею, кричал:
    - Не хоцу, не хоцу!…
    Видя, что Нина сидит рядом и не меняет своего обычного обращения со мной, Тахмина-ханум удивленно сказала:
    - Посмотрите, ради аллаха, на нахальство этой девушки! Наши бы на ее месте умерли со стыда. А эта даже глазом не моргнет, еще улыбается ему…
    - У них не может быть постоянства, - уверенно отвечала Зейнаб, покачав головой. - Они не станут жить с нашими. На что ей теперь мой брат? Обставил квартиру, устроил ей шахскую жизнь, одел, обул, вывел в люди, и довольно, - ей только этого и надо было!
    Тут не выдержала и Шушаник-ханум, сидевшая, скрестив руки, в стороне, у прохода в кухню.
    - Они все меня обвиняют, - сказала она сокрушенно, обращаясь ко мне. - Говорят, что эта девушка, чтоб ей сгореть, не вышла бы замуж за проклятого Аршака, если бы не я. Будто я совратила ее с пути и свела с Аршаком. Я вашего волоска не променяю на сто таких людей, как Аршак. На самом же деле виновата сама девушка, недаром белокурая, все они такие. Наши им не пара. Если ты хочешь жениться, только скажи, клянусь Иисусом, я найду тебе такую девушку, что ахнешь…
    Я едва сдерживал себя, чтобы не расхохотаться. Надо было, не возбуждая подозрения, как-то разрядить атмосферу.
    - Мы с Ниной простые знакомые, - спокойно сказал я, обращаясь к Зейнаб и Тахмине-ханум. - Я и не думал жениться на ней.
    - Если ты не любил и не имел в виду жениться на ней, зачем же водился с девушкой?, - сердито заявила Тахмина-ханум.
    - Разве с девушкой нельзя быть просто знакомым? Обязательно жениться надо?
    - Конечно! - отрезала Тахмина-ханум.
    - Неужели нельзя проводить время, как с товарищем?'
    - Нельзя, стыдно! У нас это не полагается, - вмешалась Зейнаб.
    Нина приготовила ужин.
    - Будете кушать? - спросила она.
    - Нет, - ответил я. - Подождем Аршака.
    Тахмина- ханум взяла чадру и со словами:
    - Я ухожу! - вышла из комнаты.
    За ней поднялась и Зейнаб.
    - Зейнаб, приходите завтра пораньше. Нина уезжает, надо присмотреть за домом, - сказал я, провожая ее.
    В одиннадцать часов мы встали из-за ужина. Попрощавшись с Ниной, я и Аршак разошлись по домам.

ОБЪЯСНЕНИЕ С САТТАР-ХАНОМ

    Для переброски оружия с того берега Аракса требовалось разрешение Саттар-хана.
    Когда я вошел в комнату, сардар ответил на мой поклон, но окинул меня насмешливым взглядом, в котором чувствовалось недовольство.
    Я был озадачен, так как ни я, ни другие кавказцы не сделали ничего такого, что бы могло вызвать гнев Саттар-хана.
    Я сел. Говорить или объясняться не было возможности, так как у сардара сидели представители населения, пришедшие к нему с жалобой на недостойное поведение некоторых воинов. Они представили Саттар-хану список лиц, замеченных в пьянстве и злоупотреблениях своим положением.
    Сардар обещал принять меры к прекращению подобных случаев и к наказанию виновных. После этого он разрешил жалобщикам уйти.
    Оставшись со мной наедине, сардар еще раз бросил на меня недовольный взгляд.
    - Я заранее знал, что глупо доверять первой попавшейся женщине, - начал он. - Особенно этим белокурым северянкам, перевернувшим Тавриз вверх дном. А я ведь предупреждал вас, дорогой друг, чтобы вы были осторожным. Теперь извольте, вот вам и ваша любимая и надежная девушка! Нина нас предала. Ее только и не хватало.
    - Что случилось, господин сардар? Мне ничего неизвестно!
    - Разве вы не слыхали, что Нина выходит замуж? - удивленно спросил.он.
    - Как не слыхать, слыхал! Я и пришел к вам поговорить об этом.
    - Прекрасно! О чем же говорить, раз вышла замуж? Быть может приданое справить? Как видно, вы бессильны перед прекрасным полом и слишком доверчивы. Лживые клятвы, искусственно подогретая нежность, обманчивые слезы и неискренние уверения женщин легко ввели вас в заблуждение.
    - Правильно, сардар! - ответил я. - Я очень скоро поверил девушке. И девушка эта оказалась достойной доверия. Я полагаю, что, будь на моем месте сам сардар, то поверил бы ей еще раньше меня.
    Сардар был удивлен моим ответом.
    - Как? - сказал он со смехом. - Вы доверяете ей и после того, как она вышла замуж за другого?
    - Да, доверяю и пользуюсь ее доверием и уважением ко мне, иначе она не слушала бы моих советов и не вышла бы за человека, указанного мною…
    - Пусть аллах не благословит эту свадьбу! - воскликнул сардар. - Интересно, за кого же она выходит замуж?
    - Сардар, не возмущайтесь, я выдал ее за одного из наших товарищей.
    - За кого? За какого товарища?
    - За Аршака Суренянца. Завтра они едут в Александрополь. Девушка уже получила из консульства пропуска на проезд туда и обратно. Они привезут из Джульфы в Тавриз оружие, машины для изготовления бомб и другие вещи. Супружество их протянется не более десяти дней. Извольте, вот и пропуска!
    Я достал из внутреннего кармана пропуска и протянул Саттар-хану. Он задумался, потом покачал головой и спросил с довольной улыбкой:
    - Чей же это план?
    - Об этом никто ничего не знает, кроме меня, Нины и Аршака. Я пришел сообщить и вам об этом, господин сардар! Могу ли я теперь любить Нину и доверять ей?
    - Любите, коли любите, но не обманывайтесь. План очень хорош. Клянусь моей жизнью, во мне кровь застыла! Обеспечьте девушку, она нужна нам.

ИРАИДА

    Прошло четыре дня, как Нина и Аршак выехали из Тавриза. Я пошел повидать Ираиду и узнать о них что-нибудь.
    - Вы слыхали о несчастье, постигшем Нину и ее мужа?
    Все закружилось перед моими глазами. Я был в отчаянии, полагая, что их арестовали. Не знал, что мне делать, как показаться на глаза сардару, как оставаться после этого в Тавризе? У меня мелькнула даже мысль о самоубийстве.
    - Скажите, что случилось? - взволнованно спросил я. Открыв свою сумочку, Ираида достала телеграмму и протянула мне. Я стал читать:
    - Тавриз. Русское консульство. Ираиде. Между Марандом и Джульфой вместе с нашими вещами украли и пропуска. Спешно вышлите новые пропуска мне и мужу в Иранскую Джульфу, на имя агента русского консула господина Жарского, Нина.
    - Послали пропуска? - спросил я, несколько успокоившись.
    - Послали. Консул перевел еще триста рублей.
    - Как хорошо, что им самим не причинили вреда.
    Ираида смотрела на меня с нескрываемой жалостью.
    Взяв телеграмму и пряча ее, она сказала:
    - Вы стократ лучше и культурнее Аршака. Я очень недовольна выбором Нины и никак не могу понять, как она могла променять такого исключительно хорошего человека, как вы, на это ничтожество, на Аршака. Удивительная девушка наша Нина! Нужно сказать вам, что она любила вас гораздо сильнее, чем я. Видя ее отношение к вам, я вынуждена была подавить свое чувство. Вы устроили ей такую жизнь, о которой она и мечтать не смела, она же не захотела составить вам счастье. Пусть она мне сестра, я не могу оправдать ее. Такого же мнения и господин консул. За свою необдуманность она уже получила возмездие.
    Ираида с самого начала завидовала Нине и не могла равнодушно смотреть на ее успехи. Хотя они были и родные сестры, но характерами были совершенно разные люди.
    Ираида долго водила меня по магазинам и, наконец, заставила повести ее на квартиру Нины.
    Зейнаб угостила нас чаем. Маленький Меджид забавлял нас, но Ираиду больше всего интересовал один вопрос:
    - Неужели вы пустите ее сюда, когда она вернется? Неужели совесть позволит ей вернуться в этот дом?
    Ираида держала мою руку в своей, и мне вспомнился день, когда мы вместе ехали в Тавриз. Как живая, стала Нина перед глазами, ревнуя, она выдергивала мою руку из рук Ираиды.
    - Ираида! - сказал я. - Нина не сделала ничего предосудительного. Она вышла замуж. Я был в курсе дела, и она не обманула меня. Мы не давали друг другу слова, иначе оба сдержали бы его. Что касается квартиры, то безусловно Нина вернется сюда, так как это ее дом.
    - Значит, вы все еще продолжаете ее любить? - спросила. Ираида, удивленно глядя на меня. - Я не могу понять, какая же может быть любовь после ее поступка?
    - Прежнее уважение остается. Что делать, значит, так было суждено…
    - Правда, в жизни человека судьба играет большую роль, - Ираида опять взяла меня за руку. - В первые дни нашего знакомства ваши симпатии были на моей стороне, но я не вела себя легкомысленно, как Нина. Я не хотела искусственно раздувать ваше чувство ко мне. Я хотела, чтобы оно развилось естественно, постепенно. Нина чувствовала это, но я никогда не думала, что она может пойти на подлость и отнять у меня человека, который мне нравился. Не будь я так доверчива, я бы не дала ей возможности сблизиться с вами.
    - Ираида, наши отношения не могли развиться в любовь. Вы верно выразились, что любовь должна развиваться постепенно, естественно. Сердечные отношения между нами начались с первого дня нашей встречи и совместного путешествия, таковыми они остаются и ныне. Уважение мое к вам и к вышедшей замуж Нине ничуть не уменьшилось. Я так же продолжаю ценить и вас, и Нину и опять готов к вашим услугам.
    - Нет!, - решительно возразила Ираида. - Я вовсе не хочу, чтобы вы относились ко мне так же, как к Нине. Вы должны мне отдать всю свою любовь. Я могу любить вас сильнее и имею больше права быть любимой - я гораздо красивее ее, это утверждают все. Стоит мне сказать «да», как Мирза-Али-Акбер-хан и Мирза-Фатулла-хан тотчас же дадут развод своим женам. Но я не хочу этого. Я все время ждала этого дня. Я знала, что Нина не будет жить с вами. Так и случилось. Что теперь скажете?
    Возбуждение Ираиды росло. Она была уверена в своей победе, но скоро поняла свою ошибку.
    - Ираида, - твердо сказал я, - той любви, о которой вы говорите, между нами быть не может. Теплая дружба и приятные воспоминания останутся навсегда. Я ценю ваше отношение ко мне, готов к вашим услугам, всегда буду радоваться вашему счастью и делить с вами ваше горе…

ДОСТАВКА ОРУЖИЯ

    Отсутствие Нины продолжалось десять дней. За это время доставили в Тавриз нужные машины. Оказалось, что пропуска Нины и ее подставного мужа Аршака не были украдены, сообщение об их похищении было дано с умыслом, чтобы получить лишние пропуска.
    Все нужные вещи были привезены в Тавриз на подводах консульства.
    Сегодня должны были проверить одну из адских машин, собранных в Тавризе. Для этого была назначена особая комиссия и местом испытания намечен пустырь в Амрахизе.
    От взрыва адской машины задрожал весь Тавриз, обрушились некоторые заброшенные дома на окраине города.
    Потом для пробы метали бомбы. Комиссия нашла, что они изготовлены лучше болгарских и пражских.
    Все взоры были устремлены на Саттар-хана.
    - Поздравляю с успехом! - отозвался он, вытирая пыль с лица. - Но бросать это чудовище в людскую массу и грешно, и бессовестно. Оно убьет много людей и разрушит много домов. Маленькие бомбы лучше. Больших изготовлять не надо.
    Мы вернулись к Саттар-хану. Гаджи-Мехти просил свидания с сардаром. После того, как сардар выпроводил его со словами «вы свободны навсегда», он не осмеливался заходить без разрешения.
    Получив разрешение сардара, «отец нации» - Гаджи-Мехти вошел в комнату. Гаджи был одет в новый костюм, он даже подсурьмил глаза.
    - Слава аллаху, - начал гаджи, усевшись, - стараниями господина сардара Беюк-хан, сын Рахим-хана, отброшен от Тавриза. Теперь нам ниоткуда не угрожает беда, поэтому, если господин сардар разрешит, можно будет отпустить войска по домам, чтобы немного сэкономить денег. Если в будущем опять возникнет какая-нибудь опасность, то можно будет опять собрать всех под ружье. Господин сардар хорошо знает, что за это время торговля замерла, состоятельные проели весь свой запас, и мы не можем за счет десяти близких к банкротству купцов содержать десятитысячную армию.
    - Господа, это не шутка, - продолжал Гаджи-Мехти, обращаясь уже к приближенным Саттар-хана, - десяти тысячам человек по два крана в день, итого составит в день четыре тысячи туманов. Вот какие расходы! И это еще не все, имеются и другие расходы. Что скажет нация, если мы будем обирать народ, чтобы кормить десять тысяч дармоедов.
    В глазах Саттар-хана опять заиграли искры гнева.
    - Я никому не позволю называть моих воинов дармоедами! - угрожающе сказал он. - Они не дармоеды! Это они отстояли имущество живущих на чужой счет и защитили его от карадагских разбойников. И еще запомните раз навсегда, что ни один человек не смеет вмешиваться в дела моей вооруженной силы, это право принадлежит мне одному.
    - Если так, - сказал Гаджи-Мехти, - мы поставим вопрос в Энджумене…
    Саттар- хан рассвирепел:
    - Нога моего коня в… сидящих - в Энджумене! - вскричал он. - Так и передай им!… Вон отсюда, ходатай подлецов. Я знаю, где и как достать денег на содержание войска. В Тавризе я камня на камне не оставлю.

НЕУДАЧНЫЙ БРАК

    Семья консула и сам консул очень заинтересовались семейной жизнью Нины.
    В первый же день после возвращения, когда Нина пошла к ним с визитом, жена консула обняла и поцеловала ее.
    - Торжественно ли прошла свадьба? - спросила она.
    - Нет! - печально ответила Нина.
    - Почему?
    - Крайне некультурная и невежественная семья. Живут не в городе, а где-то далеко в глухой, скалистой местности. Ни зелени, ни садов, ни огородов. В доме не найдешь ни ковра, чтобы подстелить под себя, ни даже циновки. Я ни в коем случае не смогу жить там. Родственники его, как дикари, разглядывали меня со всех сторон и смеялись надо мной. А сам он - гуляка, пьяница, врун…
    - Неужели? Неужели это правда?
    - Да, он большой врун. Если бы вы знали, как такие люди обманывают девушек. Вы не знаете, о чем только он не говорил мне!
    - Что он говорил?
    Как актриса, хорошо разучившая свою роль, Нина передавала им то, что якобы говорил ей Аршак.
    - Вы, имеющая полное право соревноваться с ангелами, превосходящая всех красавиц мира, и вдруг любите небогатого купца, некультурного азиата. Вы позволяете мусульманину топтать святое христианство, это измена вере. И что он вам дал? Четыре комнаты и обстановку! Приняв предложение Аршака, единственного сына богатых родителей, вы будете носить фамилию, пользующуюся всеобщим уважением. Вы будете счастливы, соединив свою судьбу с судьбой единственного наследника несметных богатств. В самой высокой части Александрополя стоит наш пятиэтажный дом. С одной стороны Арпа-чай, с другой - Гаилы-табиа. Горы Шорагиль и Бамбак под ногами. На базаре - целый ряд лавок; в восьми местах дома, тысячи десятин пахотной земли и много всякого добра. Неужели всего этого не достаточно, чтобы обставить жизнь красавицы Нины? А сам я перед вашими глазами: молодость, красота, сила, поведение, кажется, все в порядке!
    Нина кончила говорить.
    - Вот негодяй! - вырвалось у жены консула.
    В это время вышел из кабинета консул и, увидев Нину, ласково поздоровался с ней, даже поцеловал ей ручку.
    - Ну, что, доченька, счастливы вы? - спросил он. Тут Нина сыграла заключительную часть своей роли: закрыв лицо руками, она выбежала в классную комнату детей консула.
    Жена консула вкратце передала мужу все, что слышала от Нины.
    - И семья простая, и сам никудышный. Бедная девушка стала несчастной, - заключила она свой рассказ.
    Консул закурил папиросу.
    У немцев есть хорошая поговорка: «Женщины через ум, а мужчины через глаза попадают в западню». Немцы как нельзя лучше сумели раскусить женщину. Легкомысленная девушка поверила, полюбила, вышла замуж; она судила о нем по его словам и по костюму. Ну, что же. Раз невозможно жить, нужно разойтись, пока не поздно.
    Консул затянулся папиросой.
    - А где теперь живет девушка? - спросил он. - На квартире мужа?
    - Нет, она опять на той квартире, которую приготовил для нее купец.
    - А купец разрешил ей это?
    - Разрешил. Он сказал ей: «Дом ваш, желаю вам счастья!»
    - Какой он джентльмен, какая благородная натура! Несомненно, далекие предки его были европейцы, а не азиаты! - заключил консул.

ВОЕННАЯ ДИКТАТУРА

    Я был в армянской части и решил зайти к Нине.
    У входа меня встретила Шушаник с сообщением, о том, что Нина развелась с Аршаком. Поднявшись на веранду, я встретил сияющую Зейнаб.
    - Развелась с Аршаком, пусть поумнеет немного! - сказала она радостно.
    Нина была дома. С веселым смехом она рассказывала мне о сцене у консула.
    - А теперь расскажите, что нового в консульстве? - спросил я.
    - Я ждала вас, чтобы передать неприятные новости. Сегодня консул получил телеграмму из города Эхара. Рахим-хан Джелабянлы с 1200 всадниками, с двумя полками пехоты и восемью орудиями двинулся на Тавриз. Консул сообщил об этом в Петербург и послу в Тегеране. В консульстве имеются две тысячи русских винтовок и полмиллиона патронов. Идет тайное совещание о передаче их какой-то организации.
    Со вниманием выслушав сообщение Нины, я поднялся и, обещав ей вскоре вернуться, пошел прямо к Саттар-хану.
    Саттар- хан был чем-то взволнован. Он ходил по комнате, возбужденно разговаривая сам с собой. Увидев меня, справился о моем самочувствии. Я сказал, что имею важное сообщение. Он отпустил всех присутствующих, и в комнате остались мы одни.
    - Сегодня консулом получена из Эхара телеграмма, - начал я. - Рахим-хан с двумя полками пехоты, восемью орудиями и 1200 кавалеристами идет на Тавриз. Консул уже сообщил об этом в Петербург и Тегеран. В консульстве идет тайное совещание о распределении имеющихся в консульстве двух тысяч русских винтовок и полмиллиона патронов.
    - Эти сведения принесла та девушка? - спросил Саттар-хан.
    - Да, сардар!
    Он встал и опять заходил по комнате.
    - И в такой серьезный момент, эти негодяи поставили в Энджумене вопрос о демобилизации армии и пригласили меня туда.
    Он подошел к телефону, поднял трубку и позвонил в Энджумен.
    - Снимите с повестки вопрос об армии, - сказал он решительным тоном.
    Сардар выслушал ответ и вдруг закричал в аппарат:
    - Да, приказывает Саттар-хан! С сегодняшнего дня объявляю Тавриз на военном положении. Все дела до особого распоряжения переходят в ведение военно-революционного совета. Если представители Энджумена хотят видеть меня по этому делу, я приму их в следующую пятницу. А до того времени Энджумен обязан согласовывать все свои мероприятия с вновь организованным особым отделом при военно-революционном совете.
    Сардар опять стал слушать.
    …- Ответственность несу я! - заявил он затем твердо. -Если кто-нибудь вздумает без разрешения военно-революционного совета вмешиваться в государственные и военные дела, будет немедленно казнен, а имущество его конфисковано. Это мой окончательный приказ. Возражений не может быть.
    Сардар повесил трубку и обратился ко мне:
    - Ну, как? Хорошо? Подлецы… обсуждают в Энджумене вопрос о демобилизации, да еще меня приглашают туда. Мыслимо ли защищать революцию с Энджуменом, добрая половина которого состоит из молл и купцов? Теперь нужна диктатура - военная диктатура! Иначе они не дадут нам работать.
    - Правильно, сардар! - сказал я. - Самое опасное для революции - это уступчивость. Стоит как следует наказать одного из виновных, чтобы другим это послужило примером, и все поняли свои обязанности. Революция не может считаться с экономической выгодой, она не должна дрожать над каждой копейкой. Ни скупости, ни милосердия!…
    Сардар позвонил на линию Маралан и Нобар и вызвал представителей отрядов обороны на экстренное совещание.
    Затем позвонил Багир-хану:
    - Можно ли посетить господина салара? - спросил он и, получив ответ, повесил трубку.
    - Не хотите ли пойти к салару? - обратился он ко мне.
    - Мне бы очень хотелось, - ответил я.

БАГИР-ХАН

    Багир- хан знал о моем прибытии в Тавриз и совместной работе с Саттар-ханом, но мы с ним еще не виделись, хотя я давно хотел встретиться с Багир-ханом и познакомиться с его работой.
    С первого дня приезда в Тавриз я был свидетелем того, как Саттар-хан при разрешении важных вопросов предварительно спрашивает согласия Багир-хана либо по телефону, либо через определенных лиц. Теперь же, узнав о наступлении Рахим-хана, он издал приказ о переходе всей полноты власти военно-революционному совету без предварительного согласия Багир-хана, с которым решил повидаться лично и посоветоваться уже после совершившегося факта.
    Саттар- хан никогда не ездил на фаэтоне, предпочитая своего белого коня, при этом говорил, что фаэтоном управляет не сам он. Выйдя из дома, он сел на своего коня; по обыкновению его сопровождали семь всадников. Мне же подали личный фаэтон Саттар-хана.
    Багир- хан устроил своему гостю торжественную встречу. При приближении Саттар-хана оркестр заиграл марш «Да здравствует конституция!»
    Резиденция Багир-хана не походила на штаб Саттар-хана. Здесь все было официально, торжественно и обставлено с царской роскошью.
    Район, где жил Багир-хан, был весьма важным стратегическим пунктом, и нападение контрреволюционеров ожидалось именно с этой стороны; поэтому почти вся сила обороны была брошена сюда, всюду толпились вооруженные люди.
    Как бы велико ни было их количество и сколько бы ни говорили об их отваге, внешний их вид не внушал никакого доверия.
    Мы вошли в дом. Тут я впервые познакомился со всеми деталями восточного церемониала с его поклонами, приветствиями и прочими любезностями.
    Насколько приемная Саттар-хана была скромна, жизнь и обращение с людьми были просты, настолько приемная Багир-хана была обставлена богато и пышно, а обращение было церемонно и официально.
    В приемной Багир-хана и в канцелярии было много высокопоставленных лиц, но среди них я не заметил ни одного кавказца. Правда, было несколько карабахцев, но их деды и отцы издавна жили в Тавризе, сами же они родились здесь. В кругу Багир-хана их называли «кавказскими революционерами», а тех, кто приехал с Кавказа со специальной целью участвовать в революции и находились при Саттар-хане, - «бомбистами».
    При появлении Саттар-хана, Багир-хан поднялся и шагнул ему навстречу. Они поздоровались за руку и расцеловались.
    Багир- хан усадил его на свой тюфячок и, указав мне место, предложил сесть:
    - Добро пожаловать, садитесь!…
    Мне говорили еще раньше, что Багир-хан встает навстречу только Саттар-хану и мучтеидам.
    Вначале беседа шла об обычных вопросах революции, войны, оружия, дороговизны, монархии, контрреволюции и т. д.
    Я слушал Багир-хана с большим вниманием.
    Между этими двумя героями была огромная разница. Саттар-хан только в порыве гнева говорил «я», обыкновенно же о себе он всегда говорил «ваш раб» или «Саттар».
    А Багир- хан говорил о себе во множественном числе, на все вопросы отвечал и каждую фразу начинал словами «мы знаем».
    Багир- хан и Саттар-хан прошли в другую комнату. Оставшимся подали чай и кальян. Продолжая сравнения, я заметил, что если резиденция Саттар-хана снаружи походила на военный лагерь, то апартаменты Багир-хана напоминали роскошные салоны беспечных бар.
    В комнате клубился дым. Слышно было бульканье кальянов.
    Меня заинтересовали рисунки на них. Несколько месяцев тому назад на кальянах были портреты Мамед-Али шаха Каджар, а теперь английские фабриканты выпускали их с портретами Багир-хана с надписью на фарсидском языке: «Несравнимый ни с кем Салар-Милли-Багир-хан».
    Гости вели меж собою беседу, а я продолжал свои наблюдения, подтверждавшие все, что я слышал о Багир-хане раньше и наводившие на печальные размышления о его роли в революции.
    «Саттар- хан, -думал я, - человек без образования, даже малограмотный, но он старается во всех своих поступках руководствоваться принципами демократической революции, хотя и частично, проводит в жизнь лозунги русской революции пятого года. В своей личной жизни он прост, как настоящий пролетарский революционер. Эту простоту он прививает и своим единомышленникам. Багир-хан же самый обыкновенный буржуазный революционер, в частной своей жизни напоминающий богатого феодала с пышным двором и церемонными придворными».
    Сидевший возле меня молодой человек, обвешанный двумя патронташами, искал повода заговорить со мной. Главное, что обычно интересует тавризцев, это откуда приехал гость и кто он.
    - Должно быть ваша милость недавно пожаловали в Тавриз? - решился, наконец, молодой человек заговорить со мной.
    - Так точно, ваша милость изволили заметить правильно.
    - Откуда прибыла ваша милость?
    - Ваш покорный слуга из Салмаса.
    - Да благословит аллах! Не бывал в Салмасе, но слышал. Я знаю, что и там, как и в Тавризе, есть храбрые юноши, умеющие мстить врагам. Не сочтите за дерзость, как ваше достопочтенное имя?
    - Вашего слугу зовут Заргер-оглы.
    - Браво, браво! Вы мне брат и корона моей головы, свет моих очей и уважаемый наш гость! Очевидно, ваша милость армянин?
    - Точно, я армянин, но с детства рос среди мусульман. Мой покойный отец также не отличался от мусульманина.
    - Мир праху его! Что с того, что он армянин. Всем дозволено милосердие божье. По вас видно, что за человек был покойный. Недаром говорится, что каждая травка вырастает на своем корню!
    - Пусть изобильное милосердие аллаха будет и над вашими покойниками. А как величают вашу милость?
    - Я известен в Тавризе, как Багир-ага. С саларом мы вблизком родстве.
    - Вы двоюродный брат его светлости?
    - Нет…
    - Племянник?
    - Нет, но мы очень близкие родственники, и он безмерно ценит меня. Он никогда мне ни в чем не отказывает, так как знает о моей отваге и преданности ему. Я один из тех, кто готов пойти за него на смерть. Клянусь вашей драгоценной жизнью, что муха и та не уйдет от моей пули!
    - Я весьма сожалею, что вы не изволили объяснить вашему покорному слуге, в каком родстве находитесь вы с его светлостью саларом? Для вашего покорного слуги было бы большой честью знать это. Не всякому суждено счастливое знакомство с таким близким другом салара, как вы. Не подлежит сомнению, что близость к салару свидетельствует о благородстве души и смелости натуры…
    Я старался в разговоре подражать моему собеседнику и придерживался его стиля, пересыпая речь вычурными выражениями.
    В то же время я думал: «если этот человек на самом деле близкий родственник салара, то нужно сблизиться с ним, чтобы иметь влияние на некоторые дела Багир-хана». Поэтому я продолжал рассыпаться в похвалах.
    - Наша встреча будет незабываемой. Я имел честь познакомиться сегодня с любимым родственником салара, со светом его очей.
    Не допив своего чая, он затянулся кальяном, поправил обеими руками патронташ и заговорил:
    - Да, мы родственники и очень близкие.
    - Примерно?
    - Пока наше родство такое: моя мать - сестра мужа племянницы жены дяди салара.
    - Разрешите поздравить вас с такой высокой честью! - проговорил я.
    Он широко улыбнулся, показывая зубы, и продолжал:
    - Милосердие ваше велико! Но я должен еще довести до вашего сведения, что самое близкое родство наше с саларом начнется на днях.
    Я ничего не понял из его слов. Но сидевший рядом со мной с другой стороны успел шепнуть мне на ухо, что этот человек старается выдать за салара свою сестру, но тот не соглашается.
    - Что еще сказать? - продолжал тем временем Багир-ага. - Не совсем хорошо, когда человек сам себя хвалит. Какой бы большой окоп ни был, я защищу его один от неприятеля. Девять человек из конницы Беюк-хана зарубил я сам, но никому об этом не сказал. Я не любитель славы и не хвастун. Пусть человека ценят понимающие люди. Вот вы: я еще ничего вам не сказал, а вы уже узнали, что я герой и храбрый вояка.
    - Так и должно быть! Вы показывайте геройство, а люди пусть сами судят об этом, - сказал я, желая положить конец его болтовне, но он не отставал от меня.
    - Должно быть вы - бомбист?
    Тут я впервые узнал, что в Тавризе всех армян, грузин, вообще всех кавказцев, принято считать «бомбистами».
    Затем Багир-ага перевел разговор на Саттар-хана и Багир-хана:
    - У Саттар-хана одно имя только и есть, но скажу вам сущую правду, и не подумайте, что я хвалю Багир-хана, как близкий его родственник… Клянусь своей головой и головой салара, что Саттар-хан не стоит и ногтя Багир-хана. Скажу вам, что у этого человека сердце дэва. Пожелай он, сегодня же расправится с врагами. Но он человек благочестивый, настоящий мусульманин, не хочет зря губить людей и проливать кровь. Вы сами видите, как Саттар-хан по каждому делу обращается к Багир-хану за советом.
    Я уже привык к его болтовне и многое пропускал мимо ушей. Видно было, что Багир-хана окружают больше люди слова, чем люди дела.
    Когда я после рассказал о моих наблюдениях Саттар-хану, он рассмеялся и подтвердил мои слова. И все же он, не желая возбуждать спора, очень часто прощал недопустимые действия Багир-хана, так как положение было тяжелое и не время было для конфликтов.
    Я допил свой чай и поставил стакан на поднос. Прислужник хотел взять его, но Багир-ага что-то шепнул ему на ухо. Я не слыхал его слов, но сразу понял, в чем дело, так как слуга не смешал моего стакана с другими стаканами. Багир-ага, очевидно, шепнул ему, что я - армянин, поэтому мой стакан, как оскверненный неверным, должен был подвергнуться особой мойке.
    Однако, меня занимало другое: почему Саттар-хан не познакомил меня ближе с Багир-ханом? Поступок Саттар-хана, который во всем советовался со мной и считался с моим мнением, был более чем странен и даже оскорбителен для меня. Я уже собирался встать и демонстративно уйти, как вдруг из внутреннего покоя вышел человек и, подойдя ко мне, сказал:
    - Господин салар приглашает вас к своей особе!
    После я узнал, что это - администратор Багир-хана Бала-Таги.
    Бала- Таги открыл дверь и впустил меня, но сам не вошел.
    Багир- хан подал мне обе руки и потянулся для поцелуя, чем хотел доказать настоящую товарищескую дружбу.
    - Пожалуйста, садитесь! - сказал он мне.
    Сами они разговаривали стоя. Когда я сел, сели и они. Здесь были и стулья, и кресла. Мы сели вокруг стола. Подали чай и кальян, Багир-хан обратился ко мне:
    - Гость сардара, уважаемый друг сардара и наш дорогой гость и друг! Очень жаль, что до сих пор не имел чести лицезреть вас.
    После этих обычных слов приветствия Багир-хан перешел к общим вопросам, причем часто повторял то, что говорил в приемной:
    «Господа, мы все знаем, знаем, что враг не спит!…» Саттар-хан вторично представил меня Багир-хану и перечислил все мои успехи, но Багир-хан повторил те же слова:
    - Дорогой гость сардара является и для нас уважаемым гостем!…
    Во время беседы я старался уяснить себе характер взаимоотношений Саттар-хана и Багир-хана.
    Багир- хан управлял районом Хиябан, являясь диктатором этого участка, но по общим вопросам советовался с Саттар-ханом. Что же касается содержания его вооруженной силы, то снабжал ее Саттар-хан, так как руководство тавризской революцией всецело находилось в его руках.
    Перешли к вопросу о наступлении Рахим-хана и решили выехать на позиции, чтобы вместе осмотреть окопы Багир-хана.
    Сардар должен был ехать верхом, а мы с Багир-ханом на фаэтоне.
    Перед выходом Багир-хан подарил мне германский кавалерийский маузер, а я поднес ему маленький русский наган, который ему очень понравился.
    Сначала мы поехали к окопам у Гей-мечети.
    Тут были установлены большие и малые артиллерийские орудия. Было также несколько австрийских пушек большого и малого калибра. Я узнал, что многие орудия поставлены только для виду, так как на каждое дальнобойное орудие приходилось всего по 35 снарядов.
    Во всяком случае окопы у Гей-мечети, Маралан и все другие окопы показались мне хорошо укрепленными и надежными. Это подтвердили и Багир-хан, и Саттар-хан.
    - Окопы устоят, - сказал Саттар-хан, - только нужно постараться, чтобы защищающие их люди были также стойки!
    Осмотрев окопы, мы вернулись.
    Вечером, за ужином, Саттар-хан, вспоминая о встрече с Багир-ханом, сказал:
    - Это неисправимый человек.

РАХИМ-ХАН

    Рахим- хан Джелабянлы торжественно въехал в Тавриз. Со своим войском он занял известный в Тавризе сад «Сахиб-диван».
    С первого же дня его прибытия реакционное движение в Тавризе усилилось. Даже некоторые руководители революции подпали под влияние реакции Рахим-хана, ставшего во главе тавризской контрреволюции; реакционеры называли его не иначе, как «спасителем».
    Сотни агентов контрреволюции, проинструктированные в царском консульстве, на все лады прославляли Рахим-хана, тем самым помогая усилению черной реакции. Население толпами шло к Рахим-хану на поклон. У входа в сад «Сахиб-диван» собрались тысячи людей, чтобы лицезреть «спасителя». Фанатичная толпа беспрестанно славила аллаха и Магомета, ожидая выхода Рахим-хана.
    За несколько дней сад «Сахиб-диван» превратился в место для паломничества, сотни торговцев расположились здесь со своими лотками и всевозможными товарами.
    Никто не сомневался в том, что карадагский герой в скором времени займет весь Тавриз, поэтому, еще до вступления Рахим-хана в Тавриз, над многими домами были вывешены белые флаги. Белые флаги вывесили даже те, кто всего три дня тому назад участвовал на стороне революции.
    Семьдесят процентов членов Энджумена перестали посещать заседания. Получая повестки, они, обычно, прикидывались больными, как будто за несколько дней членов Энджумена поразила эпидемия.
    Гаджи- Мехти, «отец нации», заперся у себя и не выходил из дому.
    Все были охвачены страхом. В городе уже не было видно прежнего оживления. Обычно разгуливавшие по улицам вооруженные люди куда-то скрылись. Улицы опустели. В переполненных мечетях, как это бывало в тяжелые дни испытаний, народ совершал намаз и усердно молился…
    Окружение Саттар-хана значительно поредело, с ним остались наиболее верные и готовые ко всяким жертвам сыны революции.
    Несмотря на это, Саттар-хан не терял самообладания и не падал духом. К изменникам он относился с презрением. Даже в эти критические дни он держался победителем. Видя, что сардар не теряет надежды на победу, кавказцы верили, что он еще сыграет в революции серьезную роль.
    Вместе с четырьмя товарищами я вышел от Саттар-хана и направился к Маралану и Гей-мечети для выяснения положения. Встретившийся нам сын Тахмины-ханум, Гасан-ага, остановил нас на полпути:
    - Не ходите дальше…
    - Почему?
    - Карадагцы заняли Маралан и Гей-мечеть, и сейчас там идет погром, - сообщил он и прибавил, что Нина ищет меня по срочному делу.
    Мы пошли обратно. Я спешил к Нине.
    «Как же случилось, - думал я по дороге, - что Багир-хан, все время твердивший «мы все знаем», с такой. легкостью очистил свой фронт?» Я чувствовал, что здесь сыграла роль чужая рука.
    Перестрелка прекратилась. Это еще больше усилило мои подозрения.
    Я застал Нину в сильном волнении. Губы, ее были совершенно белы. Она бросилась ко мне и, дрожа от страха, сказала:
    - Идите скорее к Саттар-хану и позаботьтесь о своей судьбе!…
    - Что случилось?
    - Багир-хан сдается.
    - Этого не может быть, Нина!
    - Верьте мне. Сейчас купеческие старосты Гаджи-Ибрагим и Гаджи-Мухаммед с несколькими почетными лицами находятся в консульстве. Консул послал Багир-хану русский флаг в знак того, что царское правительство берет его под свое покровительство. Такой же флаг приготовлен и для Саттар-хана. Багир-хан собрал все оружие своего района и сдал в консульство.
    Я поблагодарил Нину и поспешил к Саттар-хану. Сардар не хотел верить моим словам:
    - Я не могу поверить! Салар не способен на такую, измену.
    В этот момент у ворот остановился фаэтон русского консула. Узнав, что консул хочет видеться с сардаром, мы перешли в другую комнату. Саттар-хан говорил с консулом через переводчика.
    Мы услыхали через дверь только эти слова Саттар-хана:
    - Я очень благодарен вам, но с меня достаточно и знамени революции!
    Консул уехал ни с чем.
    Во дворе штаба ожидали семь вооруженных всадников. Тут же держали оседланным белого коня сардара.
    Бывшие со мной товарищи собирались уходить, но я остановил их:
    - Не уходите… Сегодня случится нечто очень важное.
    Мы еще не кончили говорить, как увидели Саттар-хана во дворе. На нем было, как всегда, четыре патронташа; против обыкновения он навесил и шашку.
    Мы не догадывались, зачем ему понадобилась шашка.
    Саттар- хан вскочил на коня и громко сказал ожидавшим его всадникам:
    - Ломать и выбрасывать белые флаги, рубить всех, кто будет защищать белые флаги.
    Саттар- хан вынул шашку из ножен и, пришпорив коня, поскакал на улицу; за ним понеслись всадники, также обнажив шашки.

НАСТУПЛЕНИЕ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ

    Не легко нам было отбивать бесконечные атаки карадагской конницы, ослепленной первой легкой удачей. Они налетали на нас, не обращая внимания на оглушительно взрывающиеся ручные гранаты, но все же в конце концов вынуждены были отступить с большими потерями.
    Непривычные к боям лошади карадагцев пугались взрывов и в ужасе кидались в нашу сторону, неся своих седоков. Таким образом, мы получили много пленных. Положение все еще продолжало оставаться крайне тяжелым, так как массы не верили в победу революции.
    Средние слои населения, раньше поддерживавшие революцию, припрятались в своих домах и сеяли панику. Саттар-хан лично бывал на позициях и участвовал в боях, чтобы поднять настроение сторонников революции…
    Этой ночью мы были в окопах Маралан и Гей-мечети. Сообщение о восьми всадниках, ломавших белые флаги, а главное, рассказы очевидцев о Саттар-хане, скакавшем по улицам Тавриза с обнаженной шашкой, смутили Багир-хана, уже принявшего царский флаг. Со вчерашнего дня он припрятал этот флаг и снова занял свои окопы.
    Но Багир- хан, уже сдавший часть оружия в консульство, был слишком слаб, к тому же его военная организация, услыхав о его сдаче, сама собой распалась.
    Несмотря на это, он все же упрямо отказывался от помощи, говоря:
    - Я сам защищу свои позиции!
    В сегодняшнем бою отличились своим мужеством кавказцы, особенно бакинские рабочие, умевшие применять все способы защиты.
    Бои продолжались до одиннадцати часов ночи. С позиции я прямо пошел к Нине узнать, что нового в консульстве и какое впечатление произвел на консула поступок Саттар-хана.
    Она ждала меня.
    - Герой ваш - настоящий герой, - были первые ее слова. - Будь возможность, я расцеловала бы ему руки, расцеловала бы копыта его белого коня. В консульстве нет других разговоров, только и слышишь: «на белом коне, восемь всадников»… Вот еще, возьмите эту телеграмму.
    Нина передала мне телеграмму, переведенную на русский язык. Она гласила:
    «Тени аллаха на земле, великому хагану, султану, сыну султана, Шахин-шаху Ирана, Мамед-Али-шаху Каджар.
    Нижеподписавшиеся рабы вашей светлости приносят вам свою рабскую благодарность за то, что для наказания мятежников Тавриза прислали господина Рахим-хана, воодушевившего население Тавриза.
    1. Мир- Хашим.
    2. Имам- Джума Мирза-Абдул-Керим.
    3. Гаджи- Мирза-Мохсун».
    - Текст телеграммы прислали консулу сами мучтеиды, - сообщила Нина, - и в особом письме просили передать ее в Тегеран и в Петербург.
    Я поужинал, выпил чаю; был третий час ночи. Я собрался уходить. Но не успел выйти из дома, как вновь началась перестрелка. Нина остановила меня.
    - Не ходите, посидите немного. Я еще кое-что забыла сказать вам. Сегодня консул получил из Тегерана распоряжение выдать Рахим-хану тысячу винтовок и двести тысяч патронов.
    Я хотел идти, но Нина опять стала удерживать меня, говоря:
    - Теперь уже поздно, идти опасно, останьтесь…
    - Ничего опасного, Нина. Этот район далек от места боев, к тому же тут расположены все консульства.
    - Нет, нет, очень опасно. Когда вас нет здесь, каждый выстрел отдается в моем сердце.
    - Нина, жизнь сопряжена с волнениями, страхом, опасностями. Если бояться всего этого, то вовсе не нужно выходить из дому. Если все будут рассуждать так, как вы, кто же будет защищать революцию?
    - Обо всем этом я думаю, но если бы вы перестали быть загадкой, бросили бы свое «вы», глубже заглянули бы в мою душу, тогда исчезла бы часть моих беспокойных дум. Но, к сожалению, между нами нет многого, что требуется для искренних отношений. Каковы теперь наши отношения? До каких пор будет продолжаться эта неопределенность? Этого недостаточно, еще со стороны вечно раздражают меня, теребят мои чувства. Зависть Ираиды не дает мне покоя. Говоря о наших отношениях, она постоянно упрекает меня: «Для чего ты живешь с ним? Что ты для него, или он для тебя!?»
    Нина плакала. Положение мое было безвыходное: уйти было нельзя, но и остаться я не мог. Я чувствовал всю тяжесть положения девушки и был тронут ее слезами.
    Молодая девушка обеспечена сверх меры, живет в роскоши, но все это не удовлетворяет ее.
    Ей хочется жить, зная свое будущее, и поэтому ежесекундно спрашивает себя: «каков будет мой конец?»
    Перестрелка усиливалась. Нина продолжала плакать.
    Я сидел рядом, лаская кудри молодой девушки и тревожно прислушиваясь к ружейным залпам.
    - Нина, милая Нина, возьми себя в руки! - сказал я девушке. - Мы сошлись по доброй воле, нас никто не знакомил и никто не посмеет разлучить. Не надо считаться со всякой болтовней. Ты должна понять, что не одна наша жизнь, но и все вокруг находится в неопределенном положении. Прислушивайся только к голосу своего сердца, благородного и чуткого сердца. Оно приведет тебя к желанному счастливому будущему.
    Я пригладил ей волосы и, почувствовав, что ее дрожащие губы хотят приблизиться к моим, встал и, сказав ей:
    - Прелестная Нина, завтра будем обедать вместе! - вышел из комнаты.

ЖЕНЩИНЫ ТАВРИЗА.

    Не успел я сесть, как на улице поднялись крики. Я и Нина подошли к окну.
    Какой- то вооруженный воин, преградив дорогу женщине в чадре, говорил:
    - Покажи, что несешь? Не пропущу!
    Женщина, желая отвязаться от него, то ругала, то принималась умолять его.
    - Покажи, что у тебя под чадрой? - не отставал воин.
    - Это не твое дело, незаконнорожденный!
    - Нет, мое дело! Покажи, что несешь, и скажи, куда несешь?
    - Холоп, дитя блуда, разве не видишь, что это мой ребенок?
    С этими словами женщина достала из-под чадры что-то завернутое в пеленки.
    Воин вырвал сверток из рук женщины. Она пыталась убежать, но воин задержал ее. Развернув пеленки он достал бутылки с вином.
    - Сукина дочь, я сейчас потащу тебя в Энджумен! Повадились таскать из армянской части вино карадагцам и переносить сведения.
    У женщины развязался язык:
    - Отлично делаю. Возьми меня в Энджумен, я найду, что сказать. Не могу же я морить голодом своих детей? Мой муж тоже воин, уж сколько времени он не получает ни гроша…
    - Мы поговорим там, - сказал воин.
    Он хотел уже идти, как показалась другая женщина с узлом под мышкой. Воин хотел задержать и ее. Этим воспользовалась первая и пустилась бежать. Воин бросился за ней, тогда побежала вторая.
    - Бесстыжие сволочи! - выругался воин и, разбив бутылки прикладом ружья, пошел дальше.
    Взяв меня под руку, Нина усадила на диван.
    - Пусть это будет для нас уроком, - сказала она. - Когда аскеры революции не получают вовремя жалованья, то жены их опускаются до того, что продают врагам вино.
    Я стал объяснять ей, в каких тисках находится Тавриз.
    - Верно, Нина, положение очень тяжелое. Прибытие карадагцев, отход некоторых групп от революции, усиление реакции, саботаж членов Энджумена, - все это очень отразилось на экономическом положении. Уже несколько дней, как комиссия, ведущая финансовые дела по содержанию войска, приостановила свою работу. Все богачи переселились в район Кара-Мелик, объявленный нейтральной зоной, где невозможно трогать богачей и делать денежные сборы. Все это создало большие затруднения, вызвавшие задержку в выдаче жалованья революционным аскерам.
    - Выходит так, что с вами никто не считается? Об этом говорю не я одна, даже наша Зейнаб такого мнения. У вас не установлены наказания за нарушение законов революции, потому они и не проводятся в жизнь. Если будет продолжаться так, то народ вовсе перестанет подчиняться вам, а голодные аскеры разойдутся по домам. Тогда вас палками прогонят из Тавриза. Таких, как Зейнаб, в Тавризе много, и все они знают, что вы не можете собрать денег у богачей. Зейнаб часто говорит мне об этом.
    Я молчал. Зейнаб была прислугой Нины. До поступления на эту работу, она и дома не скидывала чадры, так как на ней не было даже старой кофточки. Нина несколько раз говорила мне о ее бедности.
    Только недавно Зейнаб перестала закрываться от меня чадрой, потому что Нина ее чистенько приодела.
    Четыре года тому назад она вышла замуж и имела маленького сына Меджида. Нина привязалась к ребенку и очень любила его. Мать с сыном жили и кормились у Нины.
    Видя, как Зейнаб ест и пьет вместе с Ниной и не находит ее «поганой», я вспомнил случай в доме Багир-хана, когда мой стакан, как «оскверненный армянином», не смешали с другими стаканами.
    Из этого я делал заключение, что женщины Тавриза менее фанатичны, чем мужчины.
    Чистоплотность Зейнаб, ее сообразительность и сноровка, наконец, благородство ее характера часто привлекали мое внимание. Я не раз собирался поговорить с ней и узнать о ее семейной жизни, но все не находил времени.
    Сегодня не было сражения, и я решил провести время с Ниной и с маленьким Меджидом.
    Зейнаб внесла самовар и поставила на стол. Меджид сел между мной и Ниной, болтая спущенными ножками.
    Нина спрашивала его:
    - Меджид, ты кто такой?
    - Я воин! - важно отвечал мальчик.
    Я видел, как революция вошла даже в сознание детей. Это я наблюдал не в одном Меджиде, а во многих детях, игравших на городских площадях. Часто я видел группы Мальчиков, игравших в войну. Один из мальчиков с деревянным ружьем обычно представлял Саттар-хана. Собрав вокруг себя мальчишек, он ожесточенно нападал на другого мальчика - Рахим-хана и неизменно побеждал его.
    Меджид забавлялся. Протягивая конфетку Нине, он говорил:
    - Откуси половину!…
    Зейнаб собиралась уходить.
    - Не уходи, Зейнаб, выпьем вместе чаю! - сказал я.
    Зейнаб окинула меня удивленным взором. Ее не могло не поразить, что богатый купец приглашает бедную работницу пить с ним чай. Стыдливо прикрыв рот концом головного платка, Зейнаб села около Нины и старалась оставаться в тени.
    - Чего ты стесняешься, Зейнаб, ты разве не у себя дома? - старался я подбодрить ее.
    - Это правда, брат, - ответила Зейнаб, - но обычаи у нас нехорошие. Если бы я сказала мужу, что вы мусульманин, то Джавад-ага скорее дал бы изрезать себя на куски, чем позволил бы мне работать здесь. Мне пришлось солгать ему, что и вы, и барышня иностранцы.
    - Не барышня, а сестра, - поправила Нина.
    - Ей богу, язык привык, да и неловко мне как-то. Нина-ханум на самом деле барышня. Дай бог, чтобы тень ее всегда была надо мной и моим ребенком.
    - Зейнаб, разве к тебе у нас относятся плохо? - спросил я.
    - Упаси аллах! Столько добра я не видела ни от родного отца, ни от сестры.
    - Тогда почему же муж не согласен, чтобы ты работала у мусульман?
    - Что делать, таков уж обычай. Когда живешь с народом, надо подчиняться его обычаям.
    - Зейнаб, такие обычаи к добру не ведут.
    - Знаю, брат. Я и сама против них. Но таков уж Джавад-ага. Он не позволил мне торговать даже на женском рынке
    - Чем занимается сам Джавад-ага?
    - Эх, и не спрашивай!… Сам знаешь, какая теперь работа? Из-за куска хлеба подставляй шею под тупой нож, и все же голоден…
    - Где он работает?
    - Сказать правду…
    Зейнаб вдруг смолкла и задумалась.
    - Сказать правду боюсь, - продолжала она через минуту, - вдруг опять несчастье постигнет меня, и я лишусь куска хлеба…
    - Почему? - удивился я.
    - Да боюсь, как бы ты не рассердился.
    - Что ты говоришь, Зейнаб? Зачем мне сердиться?
    - Куда я ни поступала на работу, везде оставалась до тех пор, пока не узнавали, где служит мой муж.
    - Почему? Твой муж - бандит, вор или преступник?
    - Ни то, ни другое! - сказала Зейнаб, плача. - Он тихий, скромный и очень добрый человек, но его теперешняя служба никому не нравится.
    - Почему?
    - Купцы, богачи, торговцы не берут к себе в дом работниц, мужья которых служат в войсках революции. Я боюсь, что и ты, узнав об этом, прогонишь меня…
    - Что за разговоры, Зейнаб? Во-первых, я не такой уж крупный купец, а, во-вторых, я сам люблю воинов революции. Среди них есть очень много хороших и сердечных людей.
    Зейнаб расплакалась от волнения.
    - Только по своей доброте и искренности, - продолжала она сквозь слезы, - Джавад-ага довел нас до такого состояния. Когда-то и мы были людьми, имели и дом, и достаток. И все пошло прахом. Не сойдись Джавад-ата с тем покойным кавказцем, мы не дошли бы до такого состояния.
    - Какой кавказец? Где он сошелся с ним? - невольно заинтересовался я.
    - Я боюсь наскучить тебе! - робко сказала Зейнаб.
    - Нет, Зейнаб, не наскучишь, рассказывай. Мне очень интересно послушать.
    - Покойный отец Джавад-аги был тоже человек смирный и трудолюбивый. Работал он у Гаджи-Курбана и готовил известь, а Джавад-ага таскал воду в лавку чайчи. Жил он в старом доме, который остался от дедов. Прости за нескромность, когда я вышла за Джавад-агу, отец его был еще жив. И жили мы неплохо. Когда же старик умер, и вся семья перешла на содержание Джавад-аги, долгое время нам жилось плохо. Наконец, мы решили освободить одну из комнат и сдать ее жильцу. Занял нашу комнату один кавказец. Вскоре мы подружились с ним и стали жить как бы одной семьей. Он был очень щедр, часто нес расходы по всей нашей семье и во всем помогал Джавад-аге. Они сошлись, как родные братья. Дела наши поправились…
    - А как его звали? - прервал я ее.
    - Говоря правду, покойный не называл своего настоящего имени. Каждый день он менял его.
    - Да… - продолжала Зейнаб прерванный рассказ, - кавказец уговорил Джавад-агу перестать носить воду в чайчи. Каждый вечер он занимался с ним по каким-то книгам и Джавад-ага все время проводил в его комнате. Через несколько недель Джавад-ага привел еще шесть товарищей и познакомил с ним. Он их стал обучать. У этого кавказца были свои книги и он учил их по этим книгам.
    - Он был молод?
    - Да, не старше тридцати лет.
    - К какой нации он принадлежал?
    - Он был мусульманин, но не особенно чтил намаз. Теперь послушайте, что случилось дальше. Однажды видим, Джавад-ага и его товарищи пришли вооруженные. Оказывается, они записались в революционную армию.
    - А где же был кавказец?
    - Вот послушайте, как это все случилось. Сеиды района Девечи разузнали об этом и, когда сын Рахим-хана наступал на Тавриз, напали на нас, ограбили и подожгли дом. Хорошо, что в этот момент ни Джавад-аги, ни кавказца дома не было. Не то бы их убили. Забрав Меджида, я успела скрыться. После этого тот кавказец нанял нам дом, и мы начали жить там, но судьба преследовала нас - во время боя с сыном Рахим-хана кавказец был убит…
    Зейнаб залилась слезами и, всхлипывая, продолжала:
    - И до сих пор его бумаги и несколько тетрадей Джавад-ага носит на груди.
    - Где он похоронен?
    - Снаряд попал в толпу, где находился и он. Убитых, было несколько человек и разобрать трупы не удалось. Все они похоронены вместе. По четвергам женщины Тавриза ходят на одну могилу и называют ее «братская могила». Я никогда его не забуду. У него была старая мать и сестры. Портреты двух детей он всегда носил во внутреннем кармане.
    - А вы не узнали, откуда он был?
    - Как же не знать? По бумагам узнали, что он приехал из Баку, из района Биби-Эйбат. Бедный, он часто говорил нам, что собирается и нас повезти в Баку.
    Рассказ Зейнаб сильно заинтересовал меня. О судьбе многих бакинцев не знал и сам Саттар-хан. Где и как они умерли, было неизвестно. Многие из них пропали без вести.
    - А что теперь делает Джавад-ага? - спросил я Зейнаб.
    - Что ему делать? День и ночь сидит в окопе с ружьем в руке. Вот уже целый месяц, как он не видел Меджида. Его любимое место - окоп. Он говорит: «наше спасение в этих окопах». Я ношу ему отсюда обед. Пока он кушает, я сижу в окопе, потом собираю посуду и ухожу. Бойцы всегда делятся хлебом друг с другом. Они ведь давно не получают жалованья.
    - Почему же Джавад-ага не бросит окопа и не пойдет на какую-нибудь другую работу? - спросил я Зейнаб, желая узнать ее личное мнение о революции.
    - Джавад-ага говорит: «я умру в этом окопе», - задумчиво ответила Зейнаб. - Он прав: нельзя же бросать начатое дело. Я сама пошла на работу. Но меня отовсюду гнали из-за мужа. Даже из дома «отца нации» Гаджи-Мехти меня выгнали с позором.
    - Что за Гаджи-Мехти?
    - Представитель Энджумена, Кузакунани.
    - Ведь он же хороший человек, Зейнаб. Все его хвалят…
    - Раньше и мы так думали, но, прослужив у него неделю, я поняла, что это за птица.
    Зейнаб допила свой чай и поднялась:
    - Будем живы, как-нибудь и о нем вам расскажу.

«ОТЕЦ НАЦИИ»

    Только сегодня Зейнаб могла рассказать о том, как она поступила на работу к Гаджи-Мехти и как ее выгнали оттуда. До сих пор я не имел времени послушать ее.
    Приготовив все к чаю, она поставила самовар на стол и застенчиво приступила к рассказу:
    - В дом Гаджи-Мехти меня устроила Тахмина-ханум. Она знала, что мы неделями голодали; я давно искала работы, но Джавад-ага не соглашался. «Мне стыдно будет показываться друзьям и знакомым», - говорил он, но, видя, что ребенок умрет с голоду, дал согласие. Тахмина-ханум сказала жене Гаджи-Мехти, что одна женщина ищет место домашней работницы. Та велела привести работницу к ней, чтобы сна посмотрела. На другой день, рано утром, Тахмина-ханум взяла меня с собой в дом гаджи. По дороге туда она учила меня:
    - Во-первых, не говори, что ты замужем; в богатых домах не держат замужних прислуг. Во-вторых, скрой, что у тебя ребенок - женщину с ребенком не пустят ни в один дом.
    Сердце тревожно билось. Я боялась, что меня не примут, или кто-нибудь из прислуги узнает меняй раскроет правду.
    - Не бойся, - успокаивала меня Тахмина-ханум, - тебя непременно примут, ты молода, опрятна и красива.
    Эти слова еще более усилили мою тревогу, как будто, не дай бот, Тахмина-ханум вела меня выдавать замуж. Гаджи-Мехти нас не хотели впустить. Слуги, стоявшие у ворот, приняли нас за нищих и отгоняли метлой. Наконец, впустили. Дворовые слуги оглядывали меня с ног до головы. Посыпались замечания по моему адресу. Волнение душило меня, и я не все слышала. Я еще никогда не служила в чужих домах и теперь была страшно смущена. Запомнились только слова одного из слуг:
    - Посмотри, Мамдали, какая у нее походка!
    - Да, - ответил другой, - клянусь твоей жизнью, Мешади-Гулам-Гусейн, правильно! Она ходит, как серна…
    Пройдя первый двор, мы вошли во второй, а тут была половина дома, где жила жена гаджи. Двор кишмя кишел мужской и женской прислугой. Долго просидели мы на лестнице. Горничная, ходившая докладывать о нас, вернулась и сообщила, что госпоже заплетают косы и что она примет нас после. Наконец, нас позвали к госпоже. Она была очень полная и едва дышала. Подбородок у нее свешивался на грудь, груди высились на животе, а живот лежал на коленях. Она небрежно подняла глаза на нас. Тахмина-ханум с низким поклоном сообщила, что привела прислугу. Я склонила голову еще ниже.
    - Пусть покажет лицо, я хочу посмотреть на нее, - сурово сказала ханум.
    Дрожа от страха, я подняла голову и откинула чадру. Ханум внимательно осмотрела меня, потом, обратившись к стоявшей рядом женщине, сказала:
    - Шараф-Ниса, посмотри хорошенько!
    Шараф- Ниса подошла ко мне и велела открыть рот: она проверяла, нет ли у меня запаха изо рта. Не почувствовав никакого запаха, она сказала:
    - И зубы и рот у нее чисты.
    - Скинь чадру, - приказала ханум и окинула меня всю внимательным взглядом.
    На мне все было рваное. Увидав это, ханум громко расхохоталась.
    - Откуда ты привела эту уличную нищенку? - сказала она Тахмине-ханум и приказала осмотреть мои ноги и руки.
    - Шараф-Ниса, - сказала она своей горничной, когда осмотр был окончен, - как ты думаешь? Она не похожа на порядочную женщину, иначе такая молодая и красивая женщина не была бы до сих пор без работы. Во всяком случае, у нее должен быть какой-нибудь недостаток.
    От этих слов у меня душа ушла в пятки. Я уже не сомневалась, что на работу меня не примут. Испугалась и Тахмина-ханум, но все же не растерялась и, вся побледнев, быстро ответила:
    - Она порядочная, в этом я ручаюсь. Я знаю и родителей ее, они очень благородные люди…
    - Не расхваливай, - сердито перебила ее ханум, - не учи меня! Благородные люди не идут в прислуги. Я до сих пор не встречала благородной прислуги.
    - Пусть останется на неделю, - вмешалась в разговор Шараф-Ниса, - посмотрим, какая будет. Пока еще ничего нельзя сказать.
    Ханум согласилась. Я была полна радости и не подозревала, что самое страшное впереди. Между тем, ханум приступила к новым вопросам:
    - Ты ведь не замужем?
    - Нет, муж мой умер три года назад во время холеры.
    - А как насчет детей?
    - Пусть простит меня ханум, я не рожала.
    - Есть у тебя место для ночлега?
    - Да, ханум, есть.
    - Какие у тебя болезни?
    - Никаких.
    - Шараф-Ниса, как ты думаешь? - опять обратилась ханум к горничной.
    - Посмотрим, ханум, какая будет, пусть послужит с неделю.
    - Я дам тебе смену белья. Есть и пить будешь здесь, - важно заявила ханум. - Если не захочешь кушать здесь, можешь брать с собой домой.
    Я приняла эти условия, заранее радуясь, что буду носить свой обед домой и кормить Меджида и Джавад-агу. Окончив допрос, ханум вызвала Диляру и поручила ей:
    - Отведи ее на кухню и дай ей работу. Через неделю дашь мне о ней сведения.
    Тахмина- ханум ушла. Я повесила чадру на вешалку и засучила рукава, но еще не знала, какую работу буду исполнять. Кухня была просторная. Здесь было много челяди. На огне стояли большие котлы. Я думала, что гаджи ожидает гостей, но от служащих узнала, что на кухне гаджи всегда готовится так много.
    Диляра пользовалась доверием госпожи; кухня и все обслуживающие кухню подчинялись ей.
    Налагать взыскания, прогонять со службы, распределять пищу, - все было в ее власти. Она же назначила мне работу: я должна была таскать из кладовой рис и очищать его; эту же работу выполняла старая женщина по имени Гюльсум. На нас лежала также обязанность таскать воду и чистить лук.
    Гюльсум была очень стара и не могла носить воду; поэтому мы условились, что она будет чистить лук; а я носить воду.
    В первый же день моего поступления Диляра отчитала Гюльсум: оказывается, во время обеда Гаджи-Мехти попалась в плове одно неочищенное зерно, за что Диляре было сделано замечание. Старая Гюльсум плохо видела и, перебирая рис, часто пропускала неочищенные от шелухи рисовые зерна.
    - Теперь расскажу вам немного про кладовую «отца нации» Гаджи-Мехти, - продолжала Зейнаб после небольшой передышки. - Его кладовая смело могла бы прокормить всю нашу улицу в течение целого года. Запасов риса у него было так много, что в нем завелись черви, и гаджи вынужден был пустить его в продажу, к тому же надо было очистить место для нового риса. Кладовая его была полна меду, масла, варений, маринадов и всевозможных продуктов. Для зерна и муки он имел другой амбар.
    - Чего-чего только не было в амбарах гаджи! Съестных припасов у него было запасено года на два, на три. Тут были целые мешки тмина, большие байки с шафраном и другими пряностями.
    - В первый же день, - продолжала Зейнаб, - вечером, когда убрали посуду с господского стола, на кухню, вернули очень много плова; к некоторым другим блюдам почти не прикоснулись. У кур были съедены лишь грудки и ляжки, к другим приправам и различным сортам варений даже не дотронулись.
    Больше всего было съедено цыплят. При виде всей этой снеди у меня глаза разбежались. В глубине души я надеялась накормить, наконец, ребенка и Джавада-агу и очень радовалась, но с удивлением заметила полное равнодушие других работниц, никто из них не проявлял интереса к полным вкусной еды блюдам и тарелкам. Каждый продолжал уныло заниматься своим делом, как вдруг послышались звуки пощечин. Мы обернулись, это Диляра била работницу Махтабан.
    - Негодница, дочь собаки! - ругалась Диляра. - Когда-нибудь твои предки пробовали куриную печень, жареную в лимонном соку?…
    После избиения девушка была выгнана ни с чем. Напрасно она плакала, умоляла простить ее, обещаясь больше не делать этого; Диляра была неумолима. Вся в слезах, виновница забрала свою пустую чашку и ушла домой.
    Гюльсум шепнула мне на ухо, что малейшее воровство здесь строго карается. Махтабан была четвертая работница, выгнанная за кусок пиши, взятой из остатков с господского стола.
    Я решила про себя быть осторожной.
    Диляра и две кухарки наполняли свои котелки пловом с нетронутых блюд, приправой и другими жирными кушаньями. Для варений у них были особые банки.
    Собрав остатки с тарелок, они послали это в другую комнату для мужской прислуги. Плова и после этого оставалось много. Я думала, что разделят все это между служащими кухни, но не тут-то было: все, что осталось, переложили на тарелки и послали дворовым слугам.
    Гюльсум сообщила мне, что эти слуги никакого жалованья не получают; они выносят остатки кушаний на площадь Хазрат-Сахиб, там продают их и выручку делят между собой. Из этой выручки определенная часть доставалась и Диляре.
    Для нас, работниц кухни, ничего не осталось, и я с ужасом думала, чем же накормлю я своего ребенка и мужа. Но вот принесли тарелки мужской прислуги. Кроме полуобглоданных костей и небольшого количества риса, на этих тарелках ничего не было. Собрав все это, Диляра стала делить между нами.
    Конечно, для того, чтобы получить лучшую долю даже из этих негодных крох, надо было пользоваться расположением Диляры.
    Каждый подставлял ей свою миску, принесенную из дому. У меня не было посуды, и Гюльсум дала мне свою тарелку с отбитым краем.
    - Подойди сюда, я и тебе дам немного, - сказала Диляра, Обращаясь ко мне, и переложила в мою посуду несколько обглоданных костей и горсточку собранного с тарелок рису.
    Гаджи часто заходил на кухню и давал распоряжения Диляре. Иногда он что-то шептал ей на ухо. Работницы, видя это, перемигивались. Гаджи, как-то увидя меня, стал внимательно оглядывать меня и шептаться с Дилярой. Сердце подсказало мне, что у гаджи недобрые намерения. Гюльсум уже успела предупредить меня, что со многими из работниц кухни гаджи состоял в браке «сийга», что и Диляра одно время была в связи с гаджи, а теперь сводит его с вновь поступающими работницами. Во всяком случае я была настороже. Некоторые делали вид, что не замечают меня, другие задевали меня. Я не могла понять такого отношения к себе, так как я никого из них не знала и ничем не вызывала их неприязни. Впоследствии выяснилось, что они просто ревновали меня к гаджи.
    За последние дни гаджи не спускал с меня глаз. Он стал заходить на кухню чаще, и каждый раз под разными предлогами подзывал меня к себе и заговаривал со мной. Отношение Диляры ко мне тоже изменилось, она уже не поручала мне тяжелой работы, не бранилась, не обзывала - «грязнухой», а после обеда уделяла мне лучшую порцию.
    Она стала доверчива ко мне, больше не сопровождала меня в кладовую, когда нужно было вынести рис или другие продукты, и посылала меня одну.
    - Как-то, - продолжала Зейнаб со вздохом, - спустившись в кладовую, я по обыкновению отмерила рис в мешок и, чтобы достать сушеной альбухары, прошла за мешки с рисом. Тут я заметила другую дверь, которой раньше не видела. Взяв в рот одну альбухару, я разглядывала содержимое огромной кладовой. Вдруг скрипнула дверь, и вошел гаджи. Я остолбенела и тут только поняла, почему Диляра отправила в кладовую меня одну.
    Гаджи подошел ко мне, провел рукой по моей голове и сказал, тряся бородой:
    - Я поручил тебя Диляре. Я сказал ей, чтобы относилась к тебе не так, как к другим работницам. Ты - прекрасная девушка. Ну, что ты думаешь об этом? Не хочешь ли стать госпожой. Я хочу дать тебе хорошую жизнь.
    - Что я могу сказать, гаджи, - отвечала я. - Кто станет возражать, если «отец нации» беспокоится об участи бедняков?
    Он бесцеремонно обнял меня за плечи и продолжал:
    - Я хочу, чтобы ты не была бедной. Тебе не место на кухне, ты должна жить в роскошных хоромах. Тебя нужно жалеть. Погляди, к тебе совсем не идет эта ситцевая кофта!… Все время я отодвигалась от него, но отступать дальше было некуда, дальше было самое темное место амбара. Я совсем растерялась и не знала, что делать. Кричать боялась, чтобы не опозорить себя. Я хотела пробраться к двери, но гаджи загородил мне дорогу.
    - Что вы хотите от меня? Я стану кричать, - проговорила я, задыхаясь.
    - Ничего дурного я тебе не сделаю, и тебе незачем убегать от меня. Клянусь гробом Магомета, что я никогда не совершал противного шариату дела. Ты только скажешь «да» на одно мое предложение.
    - Какое предложение? - спросила я дрожащим голосом.
    - Не откажешься от предложения, которое сделает тебе Диляра…
    Я была в безвыходном положении. Мне нужно было как-нибудь вырваться отсюда.
    - Я соглашусь на все, что она скажет, но все требует порядка и приличия. Раз гаджи имеет такое намерение и хочет осчастливить божью сироту, то и на это есть правила. Смею ли я ослушаться гаджи, но гаджи не должен опорочить меня. Если кто-нибудь зайдет сюда и увидит меня с вами, то я не смогу показаться людям на глаза.
    - Правильно, правильно! - согласился гаджи. - Вижу ты девочка сообразительная. Ты ведь знаешь, чем мне обязан народ, недаром же меня прозвали «отцом нации». Что поделаешь, каждому надо протянуть руку помощи. У тебя нет мужа. Раз ты свободна, то где найдешь более подходящего, более состоятельного и доброго человека, чем я? Разве не так? Если я говорю неправду, скажи, что - не так.
    - Конечно, так! - ответила я покорно, чтобы только гаджи отстал от меня.
    - Милая, раз так, то зачем обижаешь гаджи-агу?
    Он опять потянулся ко мне, но я отпрыгнула в сторону. Тогда гаджи стал заигрывать со мной.
    - Ах ты чертенок, ты меня надуваешь! Поди ко мне, я подарю тебе деньги. Не убегай, поди ко мне. Никто сюда не зайдет, не бойся, иди, иди ко мне…
    Он стал наступать на меня. Я вскочила на мешки с рисом.
    - Если вы будете поступать так, - вскрикнула я, - то я больше не буду спускаться сюда. Раз вы хотите сделать мне добро, то делайте согласно велению аллаха и по шариату пророка.
    - А ты согласна, ты согласна? - спросил гаджи, прекратив преследование.
    - Конечно, согласна, почему нет…
    - Если так, ты повтори свое согласие Диляре, и она все устроит.
    Он отошел. Тогда я сошла с мешков и только хотела поднять мешок с рисом на спину, как он бросился на меня и стал целовать. Я бросила мешок и влепила ему пощечину. У него свалилась шапка. Я схватила мешок и, вся красная и растрепанная, выбежала из кладовой. На кухне я села на свое место и стала перебирать рис, незаметно наблюдая за работницами. Они перешептывались между собой, указывая на меня.
    - Не обижайте новобрачную!… - сказала одна из них, и все рассмеялись.
    Я горела от стыда. Дважды собралась встать и уйти из этого дома, но голодный ребенок вставал перед глазами, и я снова опускала голову над рисом. Все у меня горело, в ушах стоял звон.
    - Бедная Зейнаб! - сказала старая Гюльсум, заметив мое состояние. - То, что хотят сделать с тобой, сделали когда-то и с моей бедной матерью. Отец этого подлого развратника, этой собаки, был еще хуже, чем он сам. Он совершил сийга с моей матерью, и я родилась от отца этого пса. Мы с ним по отцу брат и сестра. Со дня моего рождения и до самой своей смерти мать моя служила вот на этой кухне. И я, несчастная, выросла здесь. Ни отец гаджи, ни сам гаджи не пускали меня в комнаты, и я всю свою жизнь провела на кухне, питаясь остатками с их стола. Мне жаль тебя. Не продавай чести из-за куска хлеба. Бесчестье хуже смерти. Ты не слушайся этой бесстыжей Диляры. Таких девушек, как ты, она по пятьдесят в год отдает этому блудливому гаджи и выпроваживает обесчещенными. Жена гаджи еще хуже его. Она не хочет, чтобы муж имел других законных жен и потому завела у себя проституцию. Она нарочно нанимает красивых работниц для мужа, а сама содержит толстомордых слуг и живет с ними на глазах у гаджи.
    Вернувшись вечером домой, я никому ничего не могла сказать. Джавад-ага человек очень горячий, он мог пойти к гаджи и наскандалить, и вышли бы большие неприятности.
    На другой день, когда я пришла на работу, Диляра отвела меня в кладовую и сказала:
    - Ты родилась под счастливой звездой. Гаджи совсем без ума от тебя. Ни днем, ни ночью покоя не имеет, только и твердит, что о румяных щеках, чудных косах, томных очах Зейнаб… Ну, и поймала же ты его в западню! Он сделает все, что ты захочешь; скажешь, купи - купит, скажешь, умри - умрет… Теперь все зависит от тебя. Счастье улыбается человеку раз в жизни, упустишь момент - упустишь счастье и не вернешь. Подумай, как следует. Об этом будем знать только ты, я, гаджи и аллах. Все устрою я сама лично.
    Я находилась в раздумье. Отказать - выгонят, опять будем голодать; согласиться - значит потерять честь и опорочить доброе имя.
    - Хорошо, - сказала я, наконец, - но я ведь не из земли выросла, у меня есть родные. Нужно поговорить, посоветоваться с ними.
    - А если родные не согласятся, тогда что? - спросила Диляра.
    - Согласятся. Не отдадут же они меня за лучшего человека, чем Гаджи-Мехти-ага.
    - В таком случае, надо торопиться, так как гаджи пристал с ножом к горлу и не дает мне дышать.
    - Ничего, я и сама тороплюсь. До каких пор я буду голодать и холодать. Да и молодость проходит.
    Мои слова успокоили Диляру. В течение нескольких дней под тем или иным предлогом я откладывала ответ. Но тут пришла беда…
    Зейнаб сделала маленькую передышку и со вздохом продолжала:
    - Уходя на работу, я обычно поручала Меджида сестрам Джавад-аги. А те ходили в Хокмавар собирать зелень, которую, отварив, ели. Они брали с собой и Меджида. Однажды мальчик простудился, и они не могли взять его с собой. Оставить его было не на кого, и я вынуждена была взять его с собой.
    Проходя через первый двор, мы попались на глаза госпожи.
    - Послушай, чей это ребенок? - с беспокойством спросила она.
    - Племянник мой, - отвечала я со страхом, - мать его пошла в Хокмавар собирать зелень, из-за холода не взяла мальчика. Я привела его с собой. Пусть простит меня госпожа, он очень смирный ребенок.
    Госпожа промолчала. Я прошла дальше, но сердце билось, как птица в клетке.
    Я не спускала глаз с ребенка. Дома-то я научила его, как себя вести и что отвечать на вопросы, но все же боялась, что он проговорится.
    Вскоре я и Диляра отправились в кладовую и задержались там, Диляра опять завела разговор о гаджи, о его любви ко мне, о том, что он торопится кончить дело. Вы не можете себе представить, что за язык бывает у таких женщин. Не стану утомлять вас. - Диляра нанизывала слова на слова. Выйдя из кладовой с мешком на спине, я увидела Меджида на коленях Шараф-Нисы, доносчицы и приближенной прислуги жены гаджи. У меня подкосились колени. Лаская мальчика, эта бесстыжая спрашивала его:
    - Чей ты сын?
    - Джавад-аги.
    - А чем твой отец занимается?
    - Он воин революции.
    - А как зовут твою мать?
    - Зейнаб.
    - Где она?
    Меджид, указывая пальцем на меня, сказал:
    - Вот она, с мешком на спине. Она несет рис. Сварит плов, а вечером и я покушаю, и Джавад-ага покушает.
    Я окончательно растерялась. Не знала, что со мной будет, понимая, что за обман меня ждет тяжелое наказание. Этот день я кое-как проработала. На другой день, когда я пришла на кухню, Диляра даже не взглянула на меня. Она не давала мне работы и, наконец, крикнула на меня:
    - Убирайся отсюда. Ничего не делаешь, только мешаешь работать. Не стоишь и того, что несешь домой!
    Я догадалась, что дела плохи. Все работницы следили за нами и исподтишка улыбались. Я неподвижно стояла в стороне и простояла так более двух часов. Наконец, пришла Шараф-Ниса, эта гроза, этот лютый враг всей прислуги, и велела идти за ней. С дрожью в сердце я поплелась за ней. Она привела меня к госпоже. Я собиралась умолять ее, но у меня отнялся язык. Госпожа была занята туалетом; одна горничная выдергивала лишние волоски из бровей, другая пудрила ее, а третья подстригала ногти на ноге.
    - Сними кофту! - спокойно сказала госпожа. - Я знала ведь, что у прислуги не может быть порядочности. Сними кофточку. Негодную женщину я не стану держать в своей кухне.
    Ничего не ответив, я вернулась на кухню, сняла старую кофту, которую дала мне госпожа, и завернулась в свою дырявую чадру.
    Выходя из кухни, чтобы отдать госпоже кофту, я слышала злой смех одних и печальные вздохи других работниц. Однодневные жены гаджи радовались, что я ухожу, а старая сестра гаджи Гюльсум плакала, всхлипывая.
    - Бедная Зейнаб, - говорила она, - возьми свою миску, не оставляй ее здесь!…
    Старушка рукавом утирала слезы. Ведь я помогала ей, исполняя за нее всю тяжелую работу.
    Я взяла свою миску и, не оглядываясь, вышла. Отдав кофту доносчице Шараф-Нисе, я направилась к выходу.
    - Ступай, ступай, - услышала я голос госпожи. - Пусть Саттар-хан накормит и оденет тебя. Нам не нужны жены воинов революции.
    Вся в слезах я вернулась домой.

КРОВАВЫЕ СРАЖЕНИЯ

    Целых четыре дня я не видел Нины. Ни днем, ни ночью карадагцы не давали нам передышки. Снаряды, попадая в окопы, переворачивали их, унося массу людей. Разрушенным и сгоревшим домам не было счету. На нашей половине города сторонники карадагцев готовили переворот и захват Энджумена и военно-революционного совета.
    Карадагцы, привыкшие к грабежам и соблазненные ожидавшей их в городе богатой добычей, проводили ожесточенные атаки.
    Из окопов революционеров почти не слышно было выстрелов. Мы удерживали наступление неприятеля исключительно бомбами. Перед окопами грудой лежали трупы людей и лошадей, разорванных нашими бомбами.
    Для того, чтобы выйти из унизительного положения и выполнить обещание, данное им Мамед-Али-шаху о взятии Тавриза, Рахим-хан шел натиском, но мы стояли крепко, ряды революционеров пополнялись новыми людьми. Не было недостатка и в оружии - патронах, бомбах, ручных гранатах. Атаки Рахим-хана мы отбивали успешно, нанося его войскам значительный урон.
    На пятый день в девять часов вечера, наконец, наступило затишье. Карадагцы были заняты похоронами убитых в бою и набором свежей силы для своих поредевших рядов. Я воспользовался этим затишьем и пошел к Нине.
    Сложив руки и грустно опустив голову, Нина задумчиво сидела на диване. Маленький Меджид спал, прислонившись к ней.
    Я смыл с рук и лица копоть и грязь четырех дней беспрерывных боев и, приведя себя в порядок, подошел к Нине.
    - Отчего ты такая грустная, Нина? - спросил я, пожимая ее руку.
    Но вопрос был лишний, так как я знал причину ее грусти.
    - Вчера, - стала рассказывать Нина взволнованно, - в пять часов Зейнаб отнесла обед Джавад-аге и до сих пор не вернулась. Несомненно с ней случилась беда. Бедный мальчик ни на минуту не затихает и все ищет мать.
    Я был в нерешительности. Мне не хотелось сообщать Нине печальную весть, так как она очень любила Зейнаб и была привязана к ней. Однако, обдумывать и колебаться было некогда, надо было что-то отвечать Нине. Рано или поздно она должна была узнать правду и я решил подготовить ее:
    - Печалиться, горевать, размышлять не стоит. И Зейнаб, и Джавад-ага, и я сам, ежеминутно можем быть уничтожены, на то и война. Очень трудно остаться невредимым под градом снарядов.
    - Неужели с Зейнаб случилось несчастье? - быстро проговорила Нина, и на глазах ее показались слезы.
    - Жертвы неизбежны в борьбе. Их будет еще много. Вчера, в шесть часов, я видел, как в соседний окоп попал снаряд. Идти туда не было никакой возможности. Восемь новых пушек Рахим-хана обстреливали нас, создавая вокруг ад. Когда наступило затишье, мы стали выносить убитых. Я прошел в окоп, взорванный снарядом, и в общей груде человеческих тел с трудом различил трупы Зейнаб и Джавад-аги. Зейнаб можно было признать лишь по платью. Всех их похоронили в общей могиле.
    Нина горько зарыдала. На ее плач прибежала Шушаник-ханум, и голоса их смешались…
    Я старался успокоить их.
    - Не говорите ребенку, скройте от него.
    Я просидел с ними до часу ночи. Со стороны Гей-мечети слышалась канонада, от которой дрожал весь Тавриз, и я, ничего не поев, не успев выпить даже стакана чаю, поспешил на позиции…
    Придя в свой окоп, я услышал громкий голос разъяренного Саттар-хана:
    - Ребята, я с вами! Не трогайтесь из окопов!
    Это была опасная ночь…
    Саттар- хан и Багир-хан провели ее в окопах.

В ГОСТЯХ У АРИСТОКРАТА

    После решительного удара, нанесенного карадагцам, стало спокойнее. Поэтому я принял приглашение Абдулла-хана быть его гостем. К кавказцам он относился с большим уважением, но мы все хорошо знали, с какой целью примкнул к революции Абдулла-хан, проигравший в карты много имений и все же имевший их еще немало.
    Абдулла- хан верил в победу революции и надеялся вернуть проигранные владения.
    Сегодня он зашел за мной, чтобы пригласить к себе, и очень расхваливал свою коллекцию редкостей.
    Я решил взять с собой и Нину, чтобы немного развлечь ее: она все горевала и никак не могла забыть Зейнаб.
    - Друг мой, - говорил по дороге Абдулла-хан, - посмотрим, что даст ваша революция. Помочь мне может только революция. Пусть жизнь моя будет жертвой революции, какой безбожник не любит ее?
    Абдулла- хан беспрестанно говорил о своей преданности революции и революционерам.
    Пройдя по мощенной красным кирпичом аллее сада, мы вошли в комнату, убранную в восточном стиле. Сводчатый потолок, на полках фарфоровые чашки, тарелки, вазы, кувшинчики и много другой изящной посуды. На всем была надпись: где, когда и за сколько они куплены. На стенах висели художественно исполненные картины и портреты. Среди них бросались в глаза портреты Фатали-шаха с длинной бородой, Насреддин-шаха с неестественно длинными усами, Аббас-Мирзы Наибиссалтанэ в военном костюме, Магомет-шаха с бессмысленным взглядом и Керим-хана Занди с задумчивым лицом. Самая ценная картина изображала Фатали-шаха, принимающего парад у Аббас-Мирзы.
    Перед каждой картиной на тумбочках стояли старинные фигуры, красивые вазы, кувшинчики и другие редкие веши.
    Во всех домах тавризской знати, убранных в восточном стиле, чувствовалось какое-то поклонение французской моде. В страсти к картинам и скульптуре тавризцы перещеголяли даже французов.
    Если для возбуждения своей страсти французский аристократ украшает свои залы изображениями голых женщин и даже в церквах показывают Мадонну с обнаженной грудью, то и иранский аристократ не хочет отстать от него и ухитряется даже на потолках своих комнат и в амбразурах дать изображение голых женщин в виде крылатых ангелов.
    Весь салон Абдулла-хана был разрисован голыми женщинами в очень свободных позах, с пририсованными к плечам крылышками.
    Эти картины были исполнены с редким художественным мастерством. Где бы ты ни садился, казалось, что один из ангелов с потолка летит на тебя. Работа художника была настолько тонка, что выделялась каждая ресница изображаемого лица.
    Видя, с каким интересом я разглядываю картины, Абдулла-хан положил руку мне на плечо и начал рассказывать:
    - Покойный отец мой был очень стар и к концу жизни впал в меланхолию. Его уже ничто не интересовало. Причиной его болезни была преждевременная трагическая смерть моей матери, она утопилась в бассейне во дворе. Причина так и осталась невыясненной. После этого отец мой сильно загрустил. Он был очень стар. Врачи посоветовали для развлечения отца устроить этот салон. Были приглашены художники из Исфагана, Хоросана и Кирмана.
    Каждый из этих ангелов, которых вы видите на потолке, имеет свое имя. Покойный отец дал им имена и посвятил им стихи. Он был неплохой поэт и писал под псевдонимом - Хумаюн.
    Абдулла- хан показал нам рукописную книгу в кожаном переплете.
    - Это - стихи покойного. Вот этого ангела зовут Мелеки-хандан, то есть смеющийся ангел. Отец написал о нем вот это стихотворение.
    И Абдулла-хан стал читать и переводить его нам:
    «О, моя смеющаяся гурия!
    Жизнь моя принадлежит тебе.
    Отдай мне несчастному,
    Эти улыбающиеся губы,
    Похожие на раскрасневшуюся фисташку!
    Возьми мою жизнь, дай мне другую!»
    - А вот того ангела, - продолжал Абдулла-хан, - что над головой Нины-ханум, зовут Мелеки-наз, что значит ангел кокетства. Отец посвятил ему вот это стихотворение:
    «О, мой ангел кокетства,
    О, возлюбленная, покровительница сердец!
    Что за удивительное кокетство.
    Что украло бедное сердце мое?
    Не приказывай грабить!
    Приложи уста к моим устам!»
    Абдулла- хан продолжал, показывая ангелов, давать разъяснения:
    - Видите этого сонного ангела? Его зовут «Мелеки-хабалуд», что значит - сонный ангел. О нем покойный отец писал:
    «О, ангел, подыми свои сонные глаза на меня,
    Чтобы я через них мог открыть двери моих желаний».
    - А вот этого ангела мой покойный отец называл «Мелеки-Бадэ-пейма» - ангел виночерпий. Видите, ангел держит в руке чашу и протягивает ее кому-то. Отец писал о нем:
    «О, ангел, наполняющий чашу!
    О, розоволикий наш виночерпий!
    Дав чашу, требуй взамен сердце,
    Все, что возможно, - нет слов для отказа».
    - Последние дни свои покойный отец проводил в обществе этих ангелов. Теперь я вижу, насколько все это неприлично. Особенно стыдно мне делается, когда здесь бывают дамы. Но все это память покойного отца, и я не даю им портиться, расходуя большие деньги на их реставрацию.
    Оставив нас одних, Абдулла-хан вышел из комнаты, но я не успел еще перевести Нине разговор Абдулла-хана, как он снова вошел с незнакомой молодой женщиной.
    Одетая по последней парижской моде, она вполне могла бы сойти за француженку, если бы застенчивость не делала ее движения несколько неловкими, сдержанными. Зная о присутствии постороннего мужчины, она медленно шла за ханом, низко опустив голову. Взяв за руку, Абдулла-хан подвел ее к Нине.
    - Познакомьтесь с моей супругой!
    Молодая женщина протянула Нине руку и назвала себя:
    - Сахба-ханум!
    Потом, указывая на меня, Абдулла-хан, сказал:
    - А это один из моих близких товарищей, самый уважаемый из наших гостей с Кавказа.
    Молодая женщина нерешительно протянула мне руку и быстро вырвала ее из моей руки. Но и по этому мимолетному прикосновению к ее трепетным пальцам, унизанным кольцами, можно было судить о волнении молодой женщины, не знавшей общества.
    Мы еще раз обошли комнату. Нина, как умела разговаривала с Сахба-ханум на азербайджанском языке. Сахба-ханум отвечала ей едва слышным голосом. Она все еще стеснялась.
    Я не успел разглядеть ее. Чувствуя ее смущение, я старался не смотреть на нее.
    - Сахба-ханум сегодня впервые выходит к постороннему мужчине, - разъяснил Абдулла-хан растерянность своей жены.
    На одно мгновение Сахба-ханум подняла голову, и я впервые разглядел ее лицо. Это не было лицо светской француженки, пользующейся всеми тонкостями парижской косметики, а круглое, белое, лишь едва припудренное лицо тавризянки.
    Из драгоценных украшений на ней были лишь одни кольца с крупными камнями да усыпанные бриллиантами часики-браслет.
    Смущение ее постепенно проходило, и она уже начинала принимать участие в общем разговоре.
    Нина обратила внимание на ее естественную красоту.
    - Какая она красивая и изящная, - сказала она. - К сожалению, на Востоке этих живых ангелов прячут под черными покрывалами, а интересуются изображениями милых ангелов, которые значительно уступают им в красоте.
    Нина была права.
    Сахба- ханум повела Нину на свою половину, а Абдулла-хан стал показывать мне другие комнаты мужской половины.
    В этих комнатах также было много ценных и редких вещей, из которых особенное мое внимание привлекли красивый шелковый ковер времен Шах-Аббаса и красивые парчовые занавеси, сотканные в царствование Фатали-шаха.
    Потом Абдулла-хан показал мне пару маленьких женских туфель, расшитых золотом и жемчугом, на серебряных каблучках.
    - В Тавризе был известный ученый мучтеид по имени Низамуль-Улема, - рассказал мне Абдулла-хан историю этих туфель. - Народ разгромил его дом. Эти туфли принадлежали его невестке. Я купил их у погромщика за пять тысяч туманов…
    Для осмотра всех редкостей Абдулла-хана одного дня было совершенно недостаточно, так много у него было интересных вещей.
    В спальне хана я увидел еще более интересные картины.
    Все стены и потолок состояли из рисунков на сюжет любовной поэмы о Юсифе и Зюлейхе [21] .
    Потом мы перешли в библиотеку хана. Здесь также было много картин и ценных рукописей.
    Из наиболее ценных вещей здесь были: оригинал условий перемирия, заключенного между Россией и Ираном до Туркманчайского договора; рукопись о походе Аббас-Мирзы на Ганджу; купчие, подписанные Надир-шахом; указы Шах-Тахмасиба; завещание Шах-Султан-Гусейна; раскрашенный портрет Надир-шаха на коне; проект дворца «Шамсиль-Имара» на коже; портрет основателя секты шейхитов Шейх-Ахмеда Эхсаи, портреты Баба и Сеид-Кязима Решти.
    Обойдя все комнаты, мы опять вернулись в гостиную.
    Дамы уже были здесь. Под лимонными и апельсиновыми деревьями в кадках был сервирован чайный стол. Из клеток были выпущены красивые, в разноцветных перьях птички, перелетавшие с ветки на ветку. Абдулла-хан отпустил старую работницу, и за столом начала хозяйничать сама Сахба-ханум.
    Только что мы приступили к чаепитию, как к хану пришли новые гости, вызвавшие немалое наше удивление: то были четыре красивых, изящно одетых юноши. Они выстроились перед нами, как бы ожидая, чтобы их представили нам.
    Абдулла- хан стал называть их по именам.
    - Хосров-хан…
    - Фридун-хан…
    - Исфандияр-хан…
    - Парвиз-хан…
    Мы продолжали прерванное чаепитие. Молодые люди оживленно разговаривали, шутили, смеялись.
    - Что это за собрание? - улучив момент, шепнула мне Нина. - К чему было приглашать этих молодых людей? Нас ли хотят им показать, или их позвали для нас?
    - Имей терпение, посмотрим, что будет дальше, - успокоил я Нину.
    Я сам был заинтересован, но не хотел обращаться за разъяснением к Абдулла-хану, ожидая, чем все это кончится, но у меня мелькнула мысль - не мутрибы ли эти гости?
    Вскоре Абдулла-хан вышел из комнаты и через несколько минут вернулся, неся тару, кеманчу, бубен и думбек.
    Теперь я уже перестал сомневаться в том, что это мутрибы.
    - Фридун-хан, - сказал Абдулла-хан, передавая тару одному из молодых людей, - ты причеши золотые струны тара! А ты, Хосров-хан, заставь плакать ее, - докончил он, обращаясь к другому и протягивая ему кеманчу.
    - Исфандияр-хан, возьми бубен, заставь трепетать его сердце.
    Думбек же он подал Парвиз-хану со словами:
    - А он будет целовать твои колени.
    Я очень люблю восточную музыку и много раз слыхал хороших исполнителей, но такого ансамбля мне слушать не приходилось.
    - Что они играют? - спросил я у Абдулла-хана.
    - Это прелюдия к «Шур». Потом они будут петь.
    Немного спустя, Исфандияр-хан стал петь.
    - Он поет на слова из Хафиза, - сказал Абдулла-хан.
    Я никогда не слыхал такого красивого пения. Задушевный голос певца заставил прослезиться Нину; она просила перевести ей слова песни.
    - В четырнадцатом столетии в южном Иране, в городе Ширазе, жил известный поэт Хаджи-Хафиз. Слова песни написаны им. Вот их перевод:
    Я не откажусь от вина, когда распускаются весенние цветы.
    Могу ли я согласиться с глупостью, когда я сознаю себя обладателем ума.
    Где же находится мутриб? Пусть придет, посмотрит на меня.
    Пусть увидит, как трачу я плоды благочестия и науки во славу тара и нея.
    Разговоры в медресе расстроили меня,
    Теперь хочу посвятить себя вину и беседам возлюбленной.
    Сообщите недругу, что глина, из которой был сотворен я,
    была замешана на вине.
    Поэтому я никогда не должен отказываться от вина.
    Эту жизнь, которую временно поручила мне, Хафизу,
    возлюбленная,
    Я верну ей обратно при первой же встрече с ней».
    Музыканты пели и играли…
    С Ниной мы вышли на веранду. Осмотрели оранжерею. Прогуляли больше часа. Вернувшись в комнату, мы не застали ни хозяйки, ни молодых людей. Абдулла-хан был один.
    - Ваши гости уже ушли? - спросила Нина Абдулла-хана.
    - Нет, сейчас они придут с Сахба-ханум.
    Через несколько минут в комнату вошла Сахба-ханум, а за нею четверо молодых, красивых женщин; они были одеты в голубые шелковые платья, сшитые по последней парижской моде, и старались подражать парижанкам и в манерах, но это им не удавалось; их игривые взгляды и красноречиво говорящие брови составляли исключительную особенность тавризских женщин.
    В этих незнакомках нетрудно было узнать музыкантов, бывших за час до того в мужских костюмах. Они подошли к нам и, пожимая нам руки, стали представляться, называя свои имена:
    - Назенде-ханум…
    - Шикуфа-ханум…
    - Рэна-ханум…
    - Лейла-ханум…
    Эта метаморфоза поразила нас.
    Кто же они? Для чего они были переодеты мужчинами? Пригласили ли их исключительно петь и играть? Но и в разговоре, и в обращении они держали себя свободно, как члены этой семьи.
    Мы с Ниной были сильно заинтригованы.
    Молодые женщины, час тому назад так естественно державшиеся в мужских костюмах и принятые нами за мужчин, теперь разгуливали по комнате в легких шелковых нарядах, распространяя вокруг себя тонкий аромат духов и пудры. В ушах и на пальцах у них сверкали крупные бриллианты.
    Наблюдая этих женщин, усвоивших условия хорошего тона, я мысленно сравнивал их с Ниной, которая не сводила с них глаз, и чувствовал, что она ревнует.
    Особенное внимание привлекала Лейла-ханум. Она была выше ростом и красивее своих подруг.
    Женщины прохаживались по комнате. Нина же на минутку остановилась перед большим трюмо и окинула взглядом свою изящную фигуру и белокурую головку. На лице ее появилась довольная улыбка - она еще раз почувствовала свою красоту, которая не уступала красоте Лейлы-ханум.
    Отойдя от зеркала, Нина еще раз оглянулась на себя в зеркало и весело, присоединилась к женщинам.
    Нас пригласили в столовую.
    Стол был сервирован по-европейски, но кушанья были восточные.
    После обеда опять начались пение и музыка, продолжавшиеся до самого вечера.
    Прощаясь, Сахба-ханум поцеловалась с Ниной, взяла слово, что она придет еще, и в виде подарка надела ей на палец ценное кольцо.
    Увидав это, молодые женщины сняли с себя по дорогой вещичке и положили в ридикюль Нины. Та запротестовала, но Абдулла-хан сказал:
    - Нина-ханум, не обижайте их; они не чужие, это жены моих двоюродных братьев и моего брата.
    Мы вышли на улицу. Абдулла-хан пошел проводить нас.
    - Почему эти дамы были переодеты в мужское платье? - спросила Нина Абдулла-хана.
    - Таких переодеваний в Тавризе бывает немало, и это имеет свое объяснение. Говорить пришлось бы очень много, но я не хочу утомлять вас.
    По дороге и дома я разъяснил Нине интересующий ее вопрос:
    - Тавризские женщины не так отсталы, как могут казаться с первого взгляда. Они любят открытую жизнь и всеми силами стараются попасть в общество. Но семейная жизнь иранских женщин, это - сплошная трагедия, а их роль в общественной жизни совершенно ничтожна. Если в аристократических семьях их балуют, наряжают в роскошные платья и усыпают драгоценностями, то это вовсе не доказывает, что их уважают и признают за ними какие бы то ни было права. Все это делается ради удовольствия и забавы самого мужчины, развращенность которого усиливает трагедию жизни женщины. Многие мужчины, пресыщенные женской любовью и потерявшие всякое влечение даже к самым красивым женщинам, предаются извращенной страсти к мужчине. Вот почему женщина, желая удержать мужчину, одевается в мужское платье и, подражая мужчине, таким путем старается возбуждать их страсть. Как во всех странах, так и на Востоке, разврат начинается с высшего общества, а потом заражает и низшее. Начиная с Мамед-Али-шаха, вплоть до сановитых чиновников, - все ведут развратную жизнь. Вельможи и мучтеиды, имея по десяти жен, содержат при себе также и специальных мужчин. Все это толкает и женщину на путь разврата; мстя мужу, она часто отдается своему же слуге, или подобно матери Абдулла-хана топится, или вешается, отравляется, сжигает себя, чтобы покончить с позорной жизнью. Бывают случаи самоубийства на почве ревности и среди юношей, которых содержат богатые ханы и помещики. Недаром пословица говорит, что рыба портится с головы. Абдин-хан и многие другие в свое время были у Мамед-Али-шаха на положении фаворитов, а теперь вместе с царским полковником Ляховым стараются потопить в крови иранскую революцию. Ты видела, Нина, женщин, переодетых мужчинами, но здесь часто и мужчины переодеваются женщинами и танцуют в обществе. Пока трудящиеся Востока не восстанут против своих угнетателей и духовенства и не направят свою страну на новые пути развития, эти обычаи будут сохраняться во всей своей силе.
    - Правильно! - задумчиво сказала Нина.

ВЛЮБЛЕННЫЙ ПЕРЕВОДЧИК

    Багир- хан старался вернуть потерянный авторитет и при помощи Бала-Таги и Джалил-хана ему это удалось: собрав все свои силы, он повел решительное наступление на Рахим-хана, который, не выдержав натиска, бросил все в Сахиб-диван-баге и бежал. В руки революционеров попали даже котлы с горячим пловом, но самой дорогой добычей были ружья и патроны, выданные русским консулом. Они лежали еще в нераспакованных ящиках.
    После этого удара на несколько дней установилось затишье, но это не утешало нас; никто не сомневался, что будут предприняты новые атаки со стороны правительственных войск.
    За эти дни из консульства не удалось получить никаких новых сведений. Как ни старалась Нина, она не смогла выведать, что собирается предпринять Рахим-хан, и что думают в русском консульстве. Она могла узнать только, что консул хлопочет о возвращении оружия, попавшего в руки революционеров.
    Как раз в эти дни переводчик консула Мирза-Фатулла-хан прислал Нине письмо.
    Я пришел к Нине к трем часам, к тому времени, когда она возвращалась с работы.
    Перед обедом, который готовила нам Тахмина-ханум, мы пили чай, и Нина открыв ридикюль, достала оттуда письмо.
    - Опять этот негодяй Мирза-Фатулла-хан подсунул мне это письмо. Прочти его, развлечемся до обеда.
    Я стал читать:
    «Прекрасной Нине-ханум, что прекраснее ангела.
    Прекрасная Нина!
    Каждой красивой женщине принято говорить «прекрасная», но это слово, относясь и к вашей красоте, слишком слабо в применении к вам.
    Если бы я знал, что слова этого письма удостоятся чести целовать ваши уста, я счел бы себя счастливым человеком.
    Но, увы, моих писем вы не читаете, иначе, я не сомневаюсь, вы ответили бы на них. Вы должны оценить то, что сам Мирза-Фатулла-хан Бабаев, перед которым преклоняется весь Тавриз, распростерся перед вами во прахе. Меня удивляет, что вы, зная, каким уважением я пользуюсь у консула, и понимая, как искренне служу императорскому правительству, не цените моих признаний.
    Ни во что вы ставите человека, считающегося божеством Тавриза, и не отвечаете на его мольбы!
    Я могу сделать вас самой счастливой женщиной в мире.
    Я знаю, что вы свободны. Если бы вы любили кого-нибудь, то за это время вышли бы замуж. Разводясь с Аршаком, вы клялись супруге консула:
    - Я даю слово больше никогда не выходить замуж!
    Если только это правда, то я еще могу утешиться, и этого с меня будет достаточно, ибо я не хочу вас видеть в чужих объятиях.
    Я хотел воспользоваться вашей свободой и, соединив воедино два счастья, прожить с вами свою жизнь.
    Об этом я говорил вам уже давно и свою любовь доказывал на деле. Вы знали, что я готов на любую жертву и, зная все это, ни одним словом не осчастливили меня; наоборот, наши дружеские разговоры и сердечные отношения приняли официальный характер.
    И то, что вы бросили занятия с моими детьми, дало еще более нехороший результат. Ваш отказ возбудил подозрение в моей семье. Моя супруга думает, что я оскорбил вас чем-нибудь, и потому вы отказались от занятий с детьми… Во всяком случае, такое ваше отношение ко мне и моей семье невежливо.
    Прошу вас продолжать занятия с детьми, чтобы не вызывать подобных подозрений.
    Повторяю, что для вас я могу создать все условия.
    Надеюсь, что в шесть часов вы придете на урок.
    Если слова любви беспокоят вас, напишите, и я больше не стану их повторять.
    Ваш доброжелатель Фатулла».
    - Ничего, я пойду сегодня, - сказала Нина со смехом, - а может быть мне посчастливится узнать что-нибудь о Рахим-хане.

ПЕРЕД НОВЫМИ ИСПЫТАНИЯМИ

    Нине удалось подробно узнать о замыслах Рахим-хана, сообщенных им в русское консульство.
    Вот, что писал он консулу:
    «Господин генерал!
    Временное затишье было использовано нами для того, чтобы исправить ошибки и выяснить причины поражения правительственных войск.
    Из Карадага и других мест прибыли новые отряды конницы. Достойно внимания то обстоятельство, что жители Тавриза поняли вред конституции, убедились в том, что конституционалисты-бандиты, и переходят на нашу сторону. Два таких больших района, как Сурхаб и Карамелик, обещали поддержать нас. Если к ним прибавить и район Девечи, то окажется, что три большие района города находятся на нашей стороне
    Я подготовил уже вооруженную силу под руководством таких людей, как Наиб-Гасан, Наиб-Кязим и Наиб-Аскер. Но чувствуется большой недостаток в оружии.
    Наша просьба к господину консулу - тайно предупредить царских подданных и лиц, находящихся под покровительством царя, чтобы они удалились из районов, на которые нами будет предпринято наступление.
    Мы предполагаем наступать со стороны бойни, Амрахиз, Шутурбан, Лекляр, Сеид-Ибрагим, Саман-майдана, Девечи-базарча и Стамбул-капысы».
    Когда я передал это сообщение Саттар-хану, тот сказал сокрушенно:
    - Для того, чтобы сообщить об этом кому следует, потребуется много времени. Мы допустили большую ошибку, распустив войска.
    - А нельзя ли быстро собрать их? - спросил я.
    Саттар- хан покачал головой:
    - Нет. Узнав о бегстве Рахим-хана из Сахиб-Диван-бага, население Тавриза успокоилось. Одни занялись религиозными обрядами, другие отдаются веселью, третьи проводят время в игорных домах или в курильнях опиума. Прежде всего надо поднять настроение народа. Я боюсь, как бы и другие районы не последовали примеру районов Карамелик и Сурхаб.
    - Правильно, правильно! - отозвались все присутствовавшие.
    За своей подписью Саттар-хан разослал письма всем моллам-конституционалистам и агитаторам, назначив места для проведения марсии.
    - Господин сардар! - сказал я. - Марсия не есть метод агитации. Народу надо объяснить, чего хочет революция и какую цель преследует правительство в подавлении революции. Нужно воодушевить народ революционными идеями, а не занимать его марсией.
    - Правильно, товарищ! - ответил Саттар-хан. - Но враг наш выставил против нас это же оружие…
    В это время меня вызвали из комнаты. Я вышел. Гасан-ага, сын Тахмины-ханум, передал мне срочное письмо от Нины.
    Я тут же вскрыл конверт. В нем оказалась копия воззвания к народу. Оно было составлено в русском консульстве, и контрреволюционная организация «Исламие» должна была распространить его среди населения.
    Я вернулся к Саттар-хану и прочел ему содержание воззвания:
    «Мусульмане!
    Где ваша честь? Где честь ислама? Под предлогом конституции еретики хотят создать свое правительство. При революционном строе от мусульманства не останется и следа. Обязанность каждого честного мусульманина уничтожать безбожников».
    Сложив воззвание, Саттар-хан положил его в карман. Глаза его засверкали.
    - Товарищ, - сказал он, обращаясь ко мне, - все, что вы говорили, правильно, но теперь уже поздно. Это требует слишком продолжительной работы. Тех людей, о которых вы говорили, пока нет. Наши враги лучше всех знают язык этого народа. Они знают, кого каким капканом ловить надо. В этом деле предоставьте мне свободу.
    После этих слов сардар вызвал своих людей и приказал им:
    - Приготовьте два ценных знамени. Одно с именем Хазрат-Аббаса, другое - Гаим-аль-Мухаммеда [22] .
    Присутствовавшим тут же представителям районов было предложено через два часа быть в своих окопах, а к шести часам вечера собрать и расставить всю вооруженную силу и ждать приказа. Также было сделано распоряжение расставить новые пушки в тех районах, где ожидалось нападение Рахим-хана, и назначить туда бомбометчиков.
    Кроме этого были выделены вооруженные отряды, которые должны были помешать населению районов Сурхаб и Карамелик присоединиться к карадагцам.
    После этих распоряжений Саттар-хан выехал осмотреть эти районы и проверить защиту окопов. Перед выездом он позвонил Багир-хану и условился встретиться с ним в окопах у Гей-мечети.
    К пяти часам я вышел в город. По улицам невозможно было двигаться: все, умеющие держать оружие, стекались в Амрахиз, к Саттар-хану.
    Даже женщины, с криками «Да здравствует сардар-милли!», бежали среди мужчин, неся детей на своих спинах.
    Весь Тавриз был на ногах.
    Я был удивлен таким поведением тавризцев. Среди направлявшихся к дому Саттар-хана было много жителей и из районов Сурхаб и Карамелик, которые обещали примкнуть к Рахим-хану.
    Я остановил одного из идущих и спросил его:
    - Что случилось? Куда бежите?
    - Из Кербала прислали знамена Хазрат-Аббаса и Сахибеззамана. Одно водрузят над домом Саттар-хана, а, другое на крыше военно-революционного совета.
    Улицы гудели криками:
    - Йя, Хазрат-Аббас! Йя, Сахибеззаман!
    Мне с трудом удалось пробраться сквозь эту толпу к дому Саттар-хана.
    Увидав меня, он сказал со смехом:
    - Знайте, товарищ, какое бы оружие ни применяли наши враги, я выставлю против них то же оружие и выйду победителем. Что касается того, что надо вразумить народ, то пока на это у меня нет времени, об этом позаботимся после. Теперь же будьте готовы, мы поедем вместе. Через полчаса надо поднять знамена.
    Мы с Саттар-ханом вышли на улицу. Только тут я понял, каким огромным авторитетом пользуется Саттар-хан. Со всех сторон раздавались восторженные крики:
    - Да здравствует конституция!
    - Да здравствует вождь нации Саттар-хан!
    Для несения почетного караула при знаменах были выбраны двадцать человек, по одному от каждого района.
    Под звуки революционного марша и возгласы: «Йя, Али! Йя, Хазрат-Аббас! Йя, Сахибеззаман!» взвились знамена. Двумя выстрелами из пушек оповестили об этом весь город и находящихся в окопах. Из всех окопов послышался ответный салют.
    Еще издали можно было прочесть надписи на знаменах.
    На одном:
    «Йя, элемдар Кербала! Йя, Хазрат-Аббас!»
    На другом:
    «Йя, Сахибеззаман, безухурет шитаб кун [23] !». Тысячи голов вытягивались, чтобы прочесть эти надписи. Слышались всевозможные возгласы:
    - Йя, Хазрат-Аббас! Умереть бы мне под твоим знаменем!
    - Йя, Сахибеззаман! Умрем, но не отдадим конституции!
    - От знамен исходит сияние…
    - Вижу! Да славится имя аллаха и пророка его Магомета!
    - Йя, Хазрат-Аббас, пусть ослепнут непризнающие тебя…
    Воодушевление толпы дошло до высшей точки. Стихийно образовались группы, участники которых обнажили грудь и, с азартом шлепая по ней, с пением религиозных песен, направились к Энджумену.
    Живой поток переполнил двор Энджумена; здесь творилось что-то невероятное. Один из революционно настроенных марсияханов молла Кафар Черендабли, засучив рукава, поднялся на возвышенное место и стал распевать марсию о Хазрат-Аббасе.
    После окончания марсии народ поклялся на коране защищать революцию до конца. Тут же началась запись молодежи в добровольцы.

ЖЕСТОКИЕ БОИ

    Карадатцы и все контрреволюционные отряды, находившиеся под командованием Рахим-хана, начали наступление. Прорвав фронт у района Девечи, они заняли улицу Мирза-Джавада и стали подступать к революционному совету. Магазины Меджидульмулька и многие другие сооружения были в руках карадагцев.
    Однако продолжавшиеся весь день и всю ночь бои, благодаря стойкому сопротивлению Саттар-хана и ужасу, который наводили ручные гранаты, закончились победой революции.
    С обеих сторон были большие потери.
    Перед наступлением, контрреволюционеры заранее готовили себе почву. Прежде всего они распространили по Тавризу слух, будто принц Эйнуддовле назначен правителем Тавриза и во главе тридцатитысячного войска двигается к месту назначения.
    Как только эта весть распространилась по городу, самый большой район Багмета сдался Рахим-хану.
    Затем они применили тот же метод, что и революционеры. Вечером, перед самым началом наступления, контрреволюционная организация «Исламие» выпустила воззвание, в котором сообщала, что «еретики использовали в своих целях знамена святого Аббаса и Сахибеззамана, чтобы перетянуть темную массу на свою сторону и разгромить войско ислама».
    «Сегодня, - говорилось далее в воззвании, - обязанность каждого шиита постараться снять святые знамена с крыши революционного совета - гнезда еретиков». Под воззванием была надпись: «Улемы Тавриза из Исламие».
    Благодаря всему этому, многие опять перекочевали в лагерь контрреволюционеров и упорно сражались против революционных войск.
    Несмотря на беспрестанно разрывавшиеся одна за другой бомбы, карадагцы пробивались через линию фронта и занимали окопы революционеров.
    Наиболее ожесточенные схватки происходили вокруг революционного совета.
    Тут неприятель потерпел поражение, чему в значительной степени способствовало личное влияние Саттар-хана, которое нельзя было так легко поколебать; его нельзя было взвешивать на легких весах Рахим-хана.
    В девять часов утра, возвращаясь из окопов, я встретил Саттар-хана. Ни его, ни окружающих его нельзя было узнать. Проведя ночь в окопах под ядрами Рахим-хана, герои революции закоптели от дыма и пыли. Но духом Саттар-хан был бодр. Я первый раз видел его пешим. Сегодня он не был на своем знаменитом белом коне.
    Выпив утренний чай у Нины, я направился в штаб Саттар-хана.
    На улицах висели объявления:
    «Тавризцы! Потушить солнце революции невозможно. Скрыть правду, немыслимо. В ночном бою изменники веры и ислама - контрреволюционеры - обстреляли знамена Хазрат-Аббаса и Сахибеззамана. Тираны хотели завладеть знаменами, но, благодаря геройству сардар-милли Саттар-хана и силе великого ислама, враги религии не смогли унести знамена.
    Враги ислама и святого корана сожгли в магазинах Меджидульмулька больше пятисот экземпляров божьего слова».
    Одно из этих объявлений, прибитое к стене, я снял и отнес к Саттар-хану.
    Показав сардару объявление, я стал убеждать его отказаться от такого рода агитации.
    Он прочел его и, покачав головой, сказал:
    - Клянусь нашей дружбой, я ничего об этом не знаю.
    После тщательных расспросов выяснилось, что объявление было составлено Гаджи-Исмаилом, одним, из близких друзей Саттар-хана.
    - Саттар-хан рассчитывает каждый свой шаг, - сказал Саттар-хан. - Во всяком деле крайность вредит. Таким людям, как этот, хотя бы они и были моими друзьями, я постараюсь указать их место…

ВЕРБЛЮД И ПЕТУХ

    По приезде в Тавриз я попросил своего домохозяина подыскать мне работницу. Он рекомендовал мне пожилую женщину по имени Тахмина-ханум. Она была очень худа от недоедания; одета была в лохмотья.
    Когда я спросил, на каких условиях она будет работать, хозяин ответил:
    - Здесь условия таковы: работница получает стол и одну смену платья. Если от стола остается что-нибудь, то она берет домой для своей семьи.
    Я согласился.
    По распоряжению Саттар-хана, Юсиф-хазчи приобрел все, что было нужно для моей квартиры, и Тахмина-ханум стала хозяйничать.
    - Сколько туманов нужно, чтобы одеть вас? - спросил я ее на третий день ее работы.
    - Туманов? - спросила она удивленно. - Вся моя одежда обойдется не больше пяти кранов.
    Я дал ей два тумана.
    Обычно я обедал у Саттар-хана или у Нины, поэтому я выдавал Тахмине-ханум ежедневно по два крана, и она готовила обед у себя дома и ела со своей семьей.
    Когда я спросил ее о семье, она рассказала, что у нее две дочери и сын. Сын имел работу, но вот уже шесть месяцев, как его прогнали, и теперь он безработный.
    - Где он работал? - спросил я.
    - Какая работа в Тавризе? Здесь только ткацкие мастерские. Сын работал в ковровой ткацкой.
    - А долго он там работал?
    - Да… У нас условия работы в ткацкой таковы: примерно, когда Гасану было восемь лет, мы отдали его в ткацкую Гасан-аги из Ганджи сроком на пять лет. Жалованье ему было назначено шесть туманов в год. Бедный ребенок работал по одиннадцать часов в день. Обедал, не отходя от станка. Еда была своя, он брал из дому один чурек. Бывали дни, когда я не могла дать ему и этого. Несколько раз хозяин хотел расторгнуть договор и прогнать его с работы: голодный мальчик не мог осилить одиннадцатичасовой работы. Чтобы не быть уволенным, он работал до упадка сил, до обморока… Прошло пять лет и ему повысили жалованье - один кран в день. На этих условиях он проработал еще пять лет. Как только объявили конституцию, Гасан записался в революционный отряд и был выгнан с работы. Теперь он без работы. Уже шесть месяцев… Дай бог тебе здоровья, теперь нам живется хорошо: два крана в день большие деньги…
    Несколько раз Тахмина-ханум приглашала меня и Нину к себе в гости, но мне было все некогда. Сегодня она опять ходила к Нине просить ее к себе. Мы не могли отказать ей, так как Тахмина-ханум проявляла ко мне и к Нине подлинно материнскую заботу и нежность.
    Хотя время было совсем неподходящее, но мы обещали пойти. Карадагцы вместе с контрреволюционерами из Девечи вели наступление по всему фронту, а мы отбивали их ручными гранатами.
    Во время перестрелки из окопов врага неслась ругань по адресу наших воинов:
    - Ах, сукины дети, псы голодные! Сегодня курбан-байрам [24] . Мы зарезали в жертву верблюда, а вы пасетесь, как скоты, даже клевера не находите для еды…
    - Сегодня курбан-байрам, - стал рассказывать бывший в одном окопе со мной Тутунчи-оглы. - Обыкновенно в этот день Мамед-Али-мирза приносил в жертву верблюда. А теперь зарезал верблюда один из руководителей организации «Исламие» - Мир-Хашим.
    Не прошло и двух минут, как один из воинов, воспользовавшись затишьем, стал читать написанную им эпиграмму на Мир-Хашима и его верблюда. Эпиграмма была написана очень остроумно и едко. Все развеселились.
    Перестрелка, длившаяся с ночи, прекратилась.
    Контрреволюционеры разошлись по домам обедать. Я тоже ушел домой, так как дал слово Тахмине-ханум быть у нее.
    Приглашение Тахмины-ханум было тоже связано с байрамом, но я знал, что она не в состоянии отпраздновать его соответствующим жертвоприношением.
    Меня проводили в комнату, устланную старыми паласами и циновками. В ней все было старое, рваное, потрепанное, вышедшее из употребления, но всюду была образцовая чистота.
    Мне не раз приходилось бывать в бедных домах, но такого убожества я никогда не встречал.
    По словам Тахмины-ханум она вышла замуж в Систане за цирюльника-тавризца. Когда муж привез ее в Тавриз, у них ничего не было.
    Я сидел на почетном месте, на рваном бархатном тюфячке, и чувствовал себя в доме настоящего иранского рабочего.
    Сын хозяйки - Гасан-ага, стесняясь меня, не садился.
    - Садись, товарищ, садись! - уговаривал я его. - Мы с тобой единомышленники.
    Гасан- ага не понял меня, но сел.
    Он был очень разговорчивый и толковый парень, во всех его словах и поступках чувствовалась искренность.
    Тахмина- ханум куда-то скрылась. Гасан-ага попросил разрешения встать и приготовить чай и еду.
    Я стал внимательнее осматривать обстановку.
    У чашек, расставленных по полкам, были отбиты края. Между чашками, прикрывая их изъян, стояли старые коробки от папирос. На нижних полках стояли деревянные раскрашенные шкатулки, покрытые салфеточками. На стенах висели разнообразные вещицы, сплетенные из сухого колоса и соломы. Видные места комнаты были украшены пустыми французскими спичечными коробками. Все имущество этой семьи можно было бы купить за пять туманов…
    Вскоре пришла и Нина вместе с Меджидом и Тахминой-ханум.
    Тахмина- ханум, боясь, что я рассержусь на нее за лишнюю трату, начала оправдываться.
    - Сегодня у нас светлый день, ты уж не обессудь. Правда, мы бедны, и у нас нет ничего достойного гостей, но я не считаю тебя и Нину-ханум за чужих. Что же делать, не всем же быть богатыми…
    - Ничего, - Тахмина-ханум, - прервал я ее, - зато у вас семья хорошая. У вас я чувствую себя, как у родной матери.
    Нина прошла во вторую комнату знакомиться с дочерьми Тахмины-ханум.
    Когда чай был готов, позвали Нину, которая села на крошечный тюфячок. Стаканов не хватало, и мы пили чай по очереди.
    Потом разостлали залатанную в нескольких местах, но чистенькую скатерть из узорчатого исфаганского ситца «галамкар».
    Не имея средств, чтобы зарезать в виде жертвы барана, Тахмина-ханум зарезала своего единственного петуха.
    Обед состоял из традиционного и так любимого тавризцами плова. Его нужно было есть руками, но для Нины принесли деревянную ложку.
    - Тохвэ, Санубэр, - кликнула Тахмина-ханум дочерей, - идите сюда! Здесь нет чужих, все свои!
    Вошли в комнату две молоденькие девушки в зеленых ситцевых чадрах и стали в стороне. Их более чем бедный наряд произвел на меня тяжелое впечатление.
    Они стеснялись обедать при нас, и мать положила им плов в глубокую миску и разрешила уйти в другую комнату.
    Посуды было мало. Я с Ниной ел из одной тарелки, а мать с сыном - из другой.
    После обеда опять подали чай.
    - Что же ты теперь думаешь делать? - спросил я Гасан-агу.
    - Вы сами посудите, что можно теперь делать в Тавризе? Ковровые ткацкие все закрыты, да если бы и открылись, меня как неблагонадежного, туда не приняли бы. Я сам не знаю, что буду делать. Будь старое время, я не посмотрел бы на свою слабость и пошел бы в амбалы. Но теперь и амбалам нет работы.
    «Чего только нельзя было сделать, - думал я, - если бы организовать вот таких неорганизованных рабочих Тавриза?»
    - Раз ты революционер, - сказал я, - то должен быть в рядах революции. Я завтра же найду тебе работу.
    - Я пойду на любую работу. Если вы захотите дать мне работу, во всех отношениях можете быть спокойны. Хотя я и молод, но опыта у меня много. За меня вам не придется краснеть, в этом я ручаюсь. Я не позволю себе этого…
    - Гасан-ага любит военное дело, - вмешалась в разговор Тахмина-ханум, - но это очень опасно…
    - Что опасного? Как бы ни опасен был окоп, все же не опаснее сырой ткацкой.

СВАДЬБА ГАСАН-АГИ

    В эти дни муджахиды справляли свадьбы. Желая упрочить свое положение, тавризские помещики и купцы охотно шли на установление родственных связей с воинами революции, выдавая за них своих дочерей и сестер.
    Гасан ага тоже собирался жениться и выбрал себе в невесты дочь одного богача Ага-Касума. Сегодня вечером я был приглашен на свадьбу.
    Я не мог сочувствовать этим принудительным бракам и свадьбам, справлявшимся под грохот орудий.
    Вечером я зашел к Нине. Она передала мне инструкцию русского консула военачальникам правительственных войск и сообщила, что Эйнуддовле уже дошел до Ардебиля и набирает большую армию в Шатранлы.
    Передачу этих сведений куда следует я отложил на утро, так как ночью никого нельзя было найти в штабе - все были в окопах.
    Вскоре пришел за нами Гасан-ага.
    - Гасан-ага! - сказал я. - Какое время теперь для свадьбы, когда город находится под свинцовым дождем?
    Нельзя ли было отложить это на более спокойное время? Гасан-ага стыдливо опустил голову.
    - Это все Тахмина-ханум! - вступилась за Гасан-агу Нина. - Она говорит, что если, не дай бог, случится с моим сыном какое-нибудь несчастье, то пусть он хоть изведает радость брака.
    - Какая же радость может быть от насильно взятой девушки? - спросил я.
    - Не насильно, они любят друг друга. Даже во время жарких боев девушка ходит к Гасан-аге в окоп и носит ему обед. Не раз она сообщала им о готовящемся нападении неприятеля и спасала сидящих в окопе.
    Я видел, что Нину очень интересует тавризская свадьба, но одну ее я не решался отпустить, так как свадьбы муджахидов не обходились без скандалов. Я решил пойти с нею.
    Нина приготовила для молодой жены Гасан-аги дорогой шелковый головной платок.
    Я очень любил Гасан-агу. Он был первым бомбометчиком в Тавризе. Его и Тутунчи-оглы я сам научил метать бомбы. В самые критические моменты они не терялись и с точностью метали бомбы.
    Свадьба происходила в доме Гасан-аги. Я был в обществе мужчин, а Нина - с женщинами.
    Были и музыканты, которые играли поочередно, то на мужской половине, то на женской.
    Все присутствующие были ровесниками жениха. Ни вина, ни карт я не заметил, но многие из гостей были навеселе. Потом только я обратил внимание, что они по одному выходят из комнаты и возвращаются повеселевшими.
    Гасан- ага каким-то образом умудрился украсить комнату. Это была уже не та комната с убогой обстановкой, в которой принимали нас недавно, она была убрана коврами, занавесами и другими вещами.
    Гости играли, танцевали, и, наконец, группа мужчин и женщин поехала за невестой. Оставшиеся поджидали их; некоторые были пьяны. Все гости старались показать мне свою искренность и преданность.
    - Братец, - говорил один, - подлец, кто врет, если ты прикажешь - умри, я сейчас же вот тут же убью себя!
    - Нет, пока еще не время умирать, - отвечал я. - Революция нуждается в таких молодцах, как ты.
    - Братец! - приставал другой. - Клянусь головой сардара, пусть эти усы будут в могиле, скажи мне правду, кто твой враг? Я сейчас же убью его.
    - У нас у всех общий враг. Кроме контрреволюционеров у нас не может быть других врагов.
    Молодой человек, жаждавший убить моего врага, через минуту говорил другому воину, ласково трогая пальцами кончики его усов:
    - Мамед ага! Ты знаешь, что одного из этих волосков я не променяю на все богатства мира, так пусть я увижу их в гробу, если пуля моя не попадет в цель. Чтоб мне надеть траур по тебе, если я не подбираю врагов так, как курица просо.
    Он говорил, не выпуская усов своего соседа, и тянул его в разные стороны. Тот морщился от боли, поворачивая голову за его рукой, и с приподнятой губой отвечал:
    - Да не разлучит нас аллах, ты говоришь сущую правду…
    Невесту привезли с большой помпой и повели на женскую половину.
    Немного спустя, на дворе поднялся шум, раздалась брань. Слышен был и голос Гасан-аги. Поднялась суматоха. Я не стал разузнавать, в чем дело, взял Нину и поспешил увезти ее домой.
    По дороге мы слышали ружейные залпы со стороны Эхраба. Несомненно, там было серьезное дело.
    Нина стала рассказывать мне о свадьбе и о том, из-за чего поднялся переполох.
    - Когда я вошла в комнату, - говорила Нина, - Тахмина-ханум представила меня сидящим женщинам, как невесту «товарища нашего Гасан-аги». Девушки и женщины окружили меня и стали ласкать, как ребенка, осматривая мое платье. Тахмина-ханум прикрикнула на них - не мучайте, мол, девушку, - и усадила меня на сундук, подложив под меня маленькую подушку. Женщины все не отходили от меня, трогали руками не только мое платье, шарф, гребенку, но даже волосы, и, осмотрев меня, со всех сторон, заявили:
    - Дай бог и тебе испытать это, чтобы мы потанцевали на твоей свадьбе.
    - Все танцевали, - продолжала Нина, - предложили и мне танцевать, но я не знаю их танцев. Когда закончились танцы, стали собираться за невестой. Хотели и меня взять с собой. Тахмина-ханум едва вырвала меня из их рук. Сестры Гасан-аги стали приготовлять место для молодой. Привезли невесту и посадили на тюфячок. Все молодые женщины и девушки кольцом сели вокруг нее. Потом стали пересматривать приданое молодой и ругали Ага-Касума за то, что он дал такое скудное приданое. Затем пустился танцевать какой-то мальчик, и, подойдя к невесте, сорвал с нее покрывало. Голова невесты была осыпана серебряными и золотыми блестками, отчего она вся сверкала. Даже на лице ее блестели наклеенные блестки. Я с нетерпением ожидала увидеть невесту, так как Гасан-ага очень хвалил ее, говоря, что это первая красавица в Тавризе. Представь себе мое удивление, когда я увидела некрасивую девушку, слепую на один глаз и с паршой на голове.
    - Ах, мой несчастный сын! - завопила Тахмина-ханум, ударив себя по коленям.
    Поднялся невероятный шум. Женщины, переглядываясь, говорили:
    - Это не Назлы, это ее сводная сестра Сугра.
    - Девушка плакала и дрожала, - закончила Нина свое повествование. - Вошел Гасан-ага и узнав о случившемся, хотел идти убить Ага-Касума, но его не пустили. Тахмина-ханум плакала, а дочери ее били себя по голове…
    Оставив Нину дома, я поехал к Саттар-хану узнать о перестрелке в Эхрабе.
    Я сообщил ему о приезде Эйнуддовле, о подготовке Рахим-хана к решительному наступлению и об инструкции, данной консулом военачальникам правительственных войск…
    Саттар- хан передал об этом по телефону Багир-хану и поручил ему быть осторожным и дать знать, если нужна будет помощь.
    Багир- хан успокоил Саттар-хана, сказав, что он готов ко всему и ничего не нужно.
    Пальба со стороны Эхраба все усиливалась. Немного пройдясь по комнате, Саттар-хан сел и потребовал кальян.
    - Эти подлые эхрабцы, - сказал он после нескольких затяжек, - не вовремя подняли раздор. Жаль, что в это дело вмешались братья Наиб-Али и Кербалай-Мамед. Я очень ценил их, и они относились ко мне хорошо. Если бы не я, они давно пристали бы к таким негодяям, как Аскер Даваткер-оглы, и выступили бы против конституции. Они не решались идти против меня. Сколько я ни старался, сколько я ни прощал и ни делал им добра, ничего не вышло. Их свели с пути собравшиеся в Эхрабе богачи.
    - Сардар, - сказал я, - раз они хотели богатства и денег, разве нельзя было удовлетворить их?
    - Я долго увещевал этих братьев, но ничего не вышло. Они захотели создать из Эхраба самостоятельное государство. Объявив «нейтралитет», они собрали под свое крыло всех контрреволюционеров и богачей, таким образом мы лишились возможности облагать этих толстосумов на содержание войска. Кого бы мы ни посылали за деньгами, они задерживают и сажают в темницу.
    Сказав это, Сардар задумался.
    - Трудно бороться с внешним врагом, когда имеешь таких внутренних врагов, - сказал я.
    - Эхраб для нас - второе Девечи, - продолжал сардар. - Находясь вблизи русского консульства, в армянской части, он далек от линии огня. Вот почему все богачи и состоятельные контрреволюционеры переселили туда свои семейства. Собравшиеся там и покровительствующие им Кербалай-Мамеды знают, что я избегаю конфликта с русским консулом и не хочу давать ему повода вмешаться в наши дела. Поэтому они чувствуют себя в безопасности, но забывают, что имеют дело с Саттаром. Я ведь впервые выступил против правительства, имея всего восемь человек. Если бы пришлось мне пожертвовать даже свободой, я все равно не пощажу Эхраба. Я не оставлю камня на камне, хотя деньгами богачей этот район обращен в настоящую крепость…
    Сардар вновь потребовал кальян. Перестрелка все усиливалась. Вскоре прибыл нарочный муджахид Теймур Чарандабли.
    - Революционеры окружили Эхраб со стороны Лильабада и Геджильского кладбища, - начал докладывать Теймур. - Чтобы открыть ворота Раста-кюча, мы заняли ближайшую мечеть, прикладами вышибли ворота и сбили всех, сидевших на воротах стрелков. Потом окружили дом Наиб-Мамеда и Наиб-Али. После ожесточенной перестрелки, оба брата прорвались сквозь цепь у Геджильского кладбища, причем убили одного муджахида и побежали по улице Кюча-баг, прячась то за деревьями, то в домах.
    Видя, что он слишком растягивает свой рапорт, Саттар-хан прервал его нетерпеливо.
    - Говори короче! Что случилось дальше?
    - Наконец, мы их открыли и после долгой перестрелки убили.
    - Жаль!… А вы не могли поймать их живьем?
    - Клянусь головой сардара, это было невозможно. Мы кричали им, чтобы сдались, но они не захотели нас слушать.
    - Найдите их трупы и отдайте родным. Имущества их не трогать. Ступай!
    Вот в какой опасный день произошла злополучная свадьба нашего Гасан-аги. Мы не узнали, чем она кончилась и что стало с подставной невестой. Нина очень сожалела о неудаче Гасан-аги. Уже несколько дней мы не видели и Тахмины-ханум.
    Наш маленький Меджид был болен. Ребенок сильно тосковал по убитым в окопе родителям. Он не хотел верить, что мать куда-то уехала. Бедное дитя как бы чувствовало, что ее нет в живых. Нина страдала вместе с ним.
    Я был у Нины, когда неожиданно пришел Гасан-ага. На наше приглашение сесть, он отказался.
    - Почему не садишься? - спросил я.
    - Нину хотят видеть во дворе, - стыдливо промолвил он.
    Нина вышла. Гасан-ага сел и по обыкновению стал рассказывать Меджиду сказку о лисице и петухе.
    Нина вернулась с какой-то женщиной, закутанной в чадру и, весело улыбаясь, сказала:
    - Это жена Гасан-аги.
    - Какая жена?
    - Назлы… Та, которую любит Гасан-ага.
    Гасан- ага, опустив голову, молчал. Я стал расспрашивать, как все случилось.
    - Подсунув мне вместо Назлы свою падчерицу, - стал рассказывать смущенно Гасан-ага, - Ага-Касум взял Назлы, маленького сына и жену и скрылся в район Девечи. Рано утром мы повели Сугру назад. Кроме шестидесятилетней старухи в доме никого не было. Девушку мы поручили ей.
    - А как же пришла Назлы?
    - Она сама прибежала.
    Мы все были очень рады. Нина принесла Назлы купленный для нее платок, дала ей еще золотое кольцо и увела ее в свою комнату.
    Новая наша работница накрыла на стол и подала ужин.
    Тут вышла и Нина, таща за собой упирающуюся Назлы, которая была в новом платке, подаренном Ниной.
    Она стыдливо прикрывала рот. Гасан-ага увещевал ее:
    - Это дом моего брата, - говорил ей Гасан-ага. - Не стесняйся, Нина-ханум ведь такая же девушка, как и ты. Видишь, она совсем не стесняется.
    И на самом деле Назлы была красавицей. Она училась дома грамоте и умела читать и писать по-азербайджански и по-фарсидски.
    Наша работница недружелюбно поглядывала на нее, возмущаясь тем, что молодая женщина сидит с открытым лицом, а муж ей позволяет это неприличие.
    Она была настолько сердита, что отказалась от ужина.

КОРРЕСПОНДЕНТЫ ГАЗЕТ

    С целью повидать Саттар-хана и получить у него интервью, в Тавриз приехали корреспонденты центральных русских газет «Новое время» и «Русское слово» [25] и остановились в русском консульстве.
    Придя домой к обеду, Нина стала просить меня устроить гак, чтобы вместе с корреспондентами к Саттар-хану попала и она.
    - Это на редкость удобный случай, - доказывала она. - Одна я никогда не смогу пойти к нему, чтобы не вызвать подозрений консульства. Если Тардов пойдет с женой, то могу пойти и я. Недопустимо, чтобы я прожила в Тавризе и не видела главного героя тавризской революции.
    - Я не возражаю, - ответил я. - Сардар сам не раз говорил, что хотел бы познакомить тебя со своей семьей, но боится вызвать подозрение.
    - Они сегодня обратятся к Саттар-хану с просьбой дать им свидание и, если он разрешит, завтра пойдут к нему.
    Я решил помешать свиданию корреспондента «Нового времени», этой черносотенной газеты, обливавшей грязью иранское революционное движение.
    Я должен был видеться с Саттар-ханом в пять часов вечера, но я пошел раньше, чтобы успеть предупредить его о приезде корреспондентов русских газет.
    Узнав о желании Нины сопровождать корреспондентов, сардар выразил свое удовлетворение.
    - Это прекрасный случай. Мне очень неприятно, что до сих пор мне не удалось познакомить Нину-ханум с моей семьей и угостить ее хоть чашкой кофе. Она - участница наших побед. Я предупрежу наших, пусть Нина-ханум придет. Но корреспондента «Нового времени» я к себе не пущу, он постоянно оскорбляет нас, восхваляя Мамед-Али.
    Зазвонил телефон. Мирза-Мамед доложил Саттар-хану, что купеческий староста Гаджи-Мухамед-ага просит сардара принять его.
    - Если он успеет прийти до шести часов, я уделю ему десять минут.
    - Чтобы не мешать вашему свиданию, разрешите мне уйти, - попросил я.
    - Нет, сидите. У меня нет тайн от вас. Я думаю, что этот прихвостень царского консула хочет предъявить еще какое-нибудь требование консула.
    Я остался. Я рассказал сардару, что из Ардебиля в Тавриз едет мирная делегация и везет от Эйнуддовле требования для предъявления революционерам. Тут же мы обсудили целый ряд вопросов, касающихся снабжения войск.
    Наконец, сардару доложили о приходе Гаджи-Мухамед-аги.
    Войдя в комнату, Гаджи-Мухамед-ага поздоровался и хотел исполнить традиционный обряд преклонения, но сардар остановил его.
    - Здравствуйте, господин гаджи. Садитесь, но клонить голову нет нужды. У нас, несчастных иранцев, ничего не осталось кроме головы, и та как будто создана для поклонов… Так, так… Добро пожаловать!
    Сардар приказал подать гаджи кальян и продолжал обращаясь к гостю:
    - А теперь разрешите услышать ваши приказания.
    Гаджи- Мухамед-ага поперхнулся. Страх ли взял его, забыл ли он, что хотел сказать, или не знал, с чего начать, но говорил он с большим трудом.
    - Желая узнать состояние здоровья господина сардара и передать ему свой искренний привет, господин генеральный консул послал к вам вашего покорного слугу, - промямлил он кое-как.
    - Состояние моего здоровья неплохое. Мы тронуты вниманием господина генерального консула.
    - И еще, - продолжал гаджи, - в Тавриз приехали представители центральных русских газет, чтобы повидать господина сардара и побеседовать с ним. Господин консул просит, если на то будет благоволение господина сардара, разрешить им навестить вас.
    - Представители каких газет? - спросил сардар.
    - Один - «Русского слова», а другой - «Нового времени».
    Сардар открыл шкаф и, достав большую пачку газет «Новое время», показал Гаджи-Мухамеду:
    - Передайте, - сказал он сурово, - господину генеральному консулу, который так любезно справляется о моем здоровье, чтобы он еще раз прочитал эти газеты и не беспокоился присылать ко мне представителя газеты, печатающей о нас такие оскорбительные статьи. Ему нечего здесь делать. Он может и без свидания с нами писать, что взбредет на ум. И еще предупредите этого представителя, что если его поймают в зоне революции и приведут ко мне, я велю немедленно расстрелять его. Что же касается корреспондента газеты «Русское слово», то ему я разрешаю прийти. Я могу принять его завтра к двум часам.
    - «Новое время», - сказал гаджи, немного замявшись, - ежедневная газета великого русского народа. Не принять ее корреспондента равносильно тому, как если бы задеть честь нации.
    - Болтовни я не разрешаю, - рассердился сардар. - «Новое время» не есть орган русской нации. Это - орган угнетателей и душителей русского народа, орган князей, помещиков и богачей, которые позором покрывают русскую нацию перед всем миром. Вы свободны!
    Гаджи- Мухамед струсил не на шутку.
    - Слава богу, я узнал о состоянии здоровья господина сардара, о чем могу сообщить господину генеральному консулу, - пролепетал он и поспешил уйти.

ПРИЕМ У САТТАР-ХАНА

    Вот что рассказала Нина потом о свидании с Саттар-ханом и о знакомстве с его женами.
    - В дверях стояли вооруженные часовые, а бывших там вооруженных людей нельзя было и перечесть. Свои удостоверения мы передали стоявшему в дверях муджахиду, который хорошо читал по-русски. По типу и разговору он был похож на кавказца. Наши удостоверения были проверены вторично и все же нас не пропустили. Наконец, взяли их к Саттар-хану. Не прошло и минуты, как караульные получили распоряжение пропустить нас, Тардова с женой и меня. Мы прошли в приемную комнату сардара. Он сидел на тюфячке с открытой головой и курил кальян. При виде нас он накрыл голову папахой. За нами вошел Тардов. Сардар, не подымаясь с места, разрешил Тардову сесть и, когда тот садился, чуть приподнялся на месте.
    Тардов сел в кресло. Мы же продолжали стоять. Тогда сардар встал и, подойдя к нам, протянул руку. Я почувствовала жесткую и сухую, как подошва, руку с длинными костлявыми пальцами. Пожимая наши руки, сардар что-то говорил. Переводчик, взятый Тардовым, перевел:
    - Сударыни! Вы осчастливили мой ничтожный дом. Если я и не смогу оказать подобающих вам услуг, то все же вы унесете с собой воспоминание о том, как вашу руку пожимал верный солдат иранской революции. Прошу садиться.
    Сардар усадил нас в кресла и занялся Тардовым, а я принялась разглядывать комнату; не будь здесь столов и стульев, ее смело можно было бы принять за военный окоп. Во всех углах комнаты стояли ружья всевозможных систем и ящики с патронами. Сам сардар сидел вооруженный, даже прислуживающие люди были обвешаны оружием. На столе, который обслуживал специальный телефонист, стояли телефоны различных систем.
    Саттар- хан еще не перешел к официальной беседе с Тардовым и говорил ему всякие любезности. Наконец Тардов стал задавать вопросы:
    - Читали ли вы в газетах о том, что правительство присылает в Тавриз правителя?
    - Читали. Ваши и даже английские газеты читают и переводят мне. Читаем мы и ту газету, где вы работаете. Мне переводили две ваши статьи. Я получаю и «Новое время». Я отказался принять корреспондента этой газеты, которую мы рассматриваем не как выразительницу мнений русского народа, а как орган определенной группы, угнетающей широкие массы. Конечно, вы не сможете опубликовать моих слов в вашей газете, но мы хотели бы, чтобы русский народ узнал настоящую правду о том, как родилась наша революция и что вынуждает нас бороться. Пусть русский народ знает, что и мы хотим жить по-человечески, и мы хотим быть хозяевами в своем доме. Мы хотим, чтобы наши соседи - великие державы - не делили нас, как маленькое государство, между собой, а помогали нам, дали нам возможность жить спокойно и развивать свою культуру. Вот почему, сударь мой, мы стали под ружье.
    - Если Эйнуддовле двинет на Хавриз сильное войско, - предложил Тардов еще вопрос, - сможет ли революция противопоставить ему равную силу?
    - Этот вопрос я вынужден оставить без ответа, так как о вооруженной силе революции мы никому не даем сведений. Что же касается войны с Эйнуддовле, то нам она не страшна, так как и мы, и наши враги уже испытали наши силы. Для нас безразлично с чьими войсками бороться, с войсками ли Рахим-хана или Шуджай-Низама, Макинского хана или Эйнуддовле. Мы одинаково будем бить их, а не они нас.
    - А если численностью их войска будут превосходить ваши, сумеете ли вы организовать сопротивление? - спросил Тардов.
    - Пророчествовать нельзя, - ответил сардар, - но опыт показал, что имеющиеся в Тавризе силы могут защитить город, так как Тавриз, как и все восточные города, распланирован таким образом, что большую армию развернуть в нем нельзя. Поэтому, как бы ни были велики силы противника, для военных действий можно использовать только ограниченную часть их.
    - Не упускаете ли вы из виду, что правительственные войска состоят из регулярных и обученных частей, ваши же отряды состоят из добровольцев?
    - Правительственные силы - не войско. Это лисицы, собранные из тысячи долин, чтобы пограбить жителей Тавриза и опустошить богатый город. Вы, как корреспондент газеты, должны хорошо знать, что человека увлекает в войне и делает упорным бойцом идея. Правительственные войска состоят из сброда бездельных, бессознательных людей. Их единственная цель - грабеж. При первой же серьезной неудаче они обратятся в бегство и не станут сопротивляться только для того, чтобы быть убитыми или убивать нас. Эйнуддовле возьмет с нас не больше, чем его предшественник Рахим-хан.
    - Если правительство предложит мир, примет ли его Тавриз?
    - Правительство и теперь предлагает нам мир, но оно не удовлетворяет требований народа. Кроме того, мы не доверяем этим мирным предложениям.
    - Вы боретесь против системы правления или лично против Мамед-Али-шаха?
    - Мы пока не ведем борьбы против образа правления, мы требуем лишь восстановления конституции. Мамед-Али защищает реакцию, потому мы ведем борьбу и против него лично.
    - Как вы относитесь к правам царского правительства в Иране?
    - Ко всему, что устанавливается взаимным соглашением, мы относимся с уважением. Мы никогда не нарушим ничьих законных прав. Но если эти права взяты путем насилия, то нам трудно ценить и уважать их.
    - Что вы подразумеваете под правами, взятыми путем насилия?
    - У нас еще не было времени заниматься этими вопросами конкретно. Да мы и не дипломаты, в таких вопросах можем ошибиться. Я лишь солдат, обслуживающий нужды революции военной силой.
    - Не скажете ли мне что-нибудь о ваших взаимоотношениях с Багир-ханом?
    - Отношения наши вполне удовлетворительные. Для разногласий нет никаких причин, так как у каждого своя определенная функция.
    - Кому принадлежит главное руководство?
    - Фронт Багир-хана наиболее опасный. Он ежечасно находится под угрозой наступления правительственных войск и контрреволюционеров Девечинского района. Поэтому военная и руководящие организации сконцентрированы в районе, где живу я. А в общем, и Багир-хан, и Саттар-хан проводят в жизнь постановления военно-революционного совета.
    - Правда ли, что многие богачи, даже помещики, стали на сторону революции ради личных выгод?
    - Это вопрос простого расчета. Если богачи пытаются использовать наше движение ради будущих благ, то мы используем их теперь же, а не ради будущего. По-моему, такие случаи имеются и в лагере контрреволюционеров. Надо заметить, что в Иране партийная борьба не развита, поэтому политические убеждения отдельных групп еще недостаточно выяснены. В настоящее время борются два лагеря - революции и контрреволюции. Фронт не место для разрешения партийных споров. Неуместно проверять людей и их идеи под градом пуль. Поэтому мы приветствуем каждого, кто становится рядом с нами и стреляет в наших противников. Если же кто-нибудь из них повернет оружие против нас, то и мы направим в него свое оружие.
    По окончании беседы подали чай и сладости.
    - Быть может, вы пожелаете познакомиться и с моей убогой семьей? - спросил сардар, обращаясь ко мне и жене Тардова. Она посмотрела на меня.
    - Если господин сардар разрешит, - сказала я, - мы с удовольствием познакомимся с семьей сардара.
    - Проведи наших дорогих гостей в комнату ханум, приказал сардар вызванному старому слуге.
    В гареме Саттар-хана особой роскоши мы не заметили.
    Старшая жена Саттар-хана сидела на подушке и, прислонившись к завернутой в шелковую простыню постели, курила кальян. Увидев нас, она, согласно восточному обычаю, встала и, оказав нам должную встречу, усадила в кресла.
    Стол, стоявший перед нами, был уставлен всевозможными конфетами и другими сластями. Нам подали чай и предложили папиросы и сигареты.
    Жене Саттар-хана было приблизительно лет тридцать пять. Передние зубы ее от курения кальяна совсем почернели. Она не употребляла ни румян, ни белил. Это была женщина довольно красивая, с умным, добрым лицом; в глазах ее блестели искры юмора. Все ее движения были изящны.
    Мы хотя и не понимали ее, но с удовольствием слушали ее нежную музыкальную речь.
    Она не была одета, как тавризские женщины. Когда я спросила ее об этом, она ответила, что Саттар-хан не любит наряда тавризских женщин.
    Ко мне она отнеслась особенно приветливо. Я решила, что об этом просил сам Саттар-хан.
    Вторая жена Саттар-хана, одетая в европейское платье, все время стояла на ногах и в качестве хозяйки угощала нас. Саттар-хан женился на ней уже после начала революции, и поэтому она, как младшая жена, не садилась в присутствии старшей. Глаза ее были чересчур черны, видно было, что она подсурьмила их. Когда она моргала, то длинные ресницы, находя одна на другую, напоминали черный гребень.
    У обеих женщин ногти были выкрашены хной, что очень украшало их пухлые белые руки. Младшая жена звала старшую «баджи», а та ласково отвечала ей «джан». Хотя в их отношениях не было заметно соперничества, но в их взглядах можно было прочесть следы частых дум, вызванных тайной ревностью.
    После чая они проводили нас в свои комнаты. Это были скромные восточные комнаты без всякой роскоши. Обойдя все комнаты, мы вошли в спальню Саттар-хана. На стене висел большой портрет.
    - Это покойный отец Саттар-хана - Исмаил-хан, - пояснила старшая жена. - Он вел длительную борьбу с правительством пока, наконец, на берегу Аджи-чая, засев в одном доме и отстреливаясь от врагов, не был убит снарядом.
    Когда мы выходили из комнаты, старшая жена сардара открыла большой сундук и, достав оттуда два бриллиантовых кольца, одно надела мне на палец, а другое жене Тардова.
    - Это дарит вам Кичик-ханум, - сказала она при этом, - пусть это будет памятью о семье Саттар-хана.
    Мы поблагодарили и вышли из комнаты. Жена Тардова все время поглядывала на мое кольцо, которое было лучше.
    Нас позвали в приемную Саттар-хана, где хозяин и Тардов разговаривали уже стоя. И в разговоре, и в жестах, и в движениях Саттар-хана проявлялся бесстрашный борец. Когда мы прощались с Саттар-ханом, он сперва пожал руки нам, дамам, а потом Тардову.
    - Простите меня, время не терпит. В районе Хиябан началось общее наступление неприятеля, и я должен ехать туда.
    Он вышел с нами. На дворе стояло около ста всадников и несчетное число пеших людей.
    Саттар- хан вторично пожал нам руки, сел на своего белого коня и в один миг скрылся с глаз.
    Непрерывная стрельба оглашала воздух.
    Мы еще раз снаружи оглядели его дом, скромный и простой.

МИРНАЯ ДЕЛЕГАЦИЯ

    Слухи о приезде Эйнуддовле и об ожидаемой осаде города взбудоражили всех.
    Боясь бомбардировки города, богачи стали переселяться в районы контрреволюции, хозяева же хлебных складов, еще до осады заперев их, обостряли продовольственный кризис.
    Саттар- хан знал обо всем этом, несколько раз вопрос о хлебных складах подымался в Энджумене, но безрезультатно. Надо было еще раз напомнить Саттар-хану о вопросе снабжения.
    - Мы можем устоять против врага, - начал я однажды, - Эйнуддовле не сможет заставить нас сдаться, но с голодом бороться невозможно. У неорганизованной массы есть свои особенности: она пойдет на смерть, но не выдержит голода. Пока есть возможность и осада не начата, надо свезти в город весь хлеб, иначе мы не сможем обеспечить хлебом не только население города, но даже своих воинов. Необходимо взять на учет все частные зернохранилища и обязать владельцев сдавать хлеб в указанные нами места по определенной цене.
    - Вы знаете, - отвечал сардар, внимательно выслушав меня, - что этот вопрос не раз обсуждался в Энджумене и неизменно проваливался. Если мы поставим его в Энджумене снова, опять проиграем. Хозяева же складов, пронюхав об этом, еще глубже попрячут свой хлеб. Имеющегося в Тавризе хлеба хватит на целый год, об этом нечего беспокоиться…
    - В таком случае, хоть не позволяйте перевозить его в контрреволюционную часть города. Ведь ежедневно караваны с зерном направляются в Девечи, Багмеша и другие районы.
    Саттар- хан согласился с этим и обратился к телефонисту:
    - Сейчас же сообщи начальникам постов, чтобы не выпускали на сторону и полпуда хлеба. Вывозимый хлеб отбирать, а имена хозяев сообщать в особый отдел.
    Присутствующие деятели революции удовлетворились этим распоряжением и перешли к другому вопросу, который также очень беспокоил всех нас.
    - Господин сардар, хлебом теперь мы обеспечены, но ведь для того, чтобы купить этот хлеб и удовлетворить муджахидов, нужны средства, а источники их уменьшаются - все богачи выезжают из наших районов. Если будет продолжаться так, то в скором времени здесь не останется ни одного состоятельного человека. У кого мы будем брать деньги на расходы, кого будем облагать налогами?
    - Что же нам делать, дорогие товарищи? - раздраженно сказал Саттар-хан. - Что делать? Не можем же мы запереть двери и не выпускать людей из домов?
    - Нужно прекратить выезд. Этого требуют интересы революции. Всех богачей и их запасы надо взять на учет и запретить им выезд из зоны революции.
    - На что они нам? - спросил сардар. - Не на то ли, чтобы, оставшись здесь, создавать беспорядки?
    - Нет, если мы удержим их здесь, то правительственные войска, пожалуй, откажутся от бомбардировки города. Мы поставим их у себя в качестве заложников и этим заставим неприятеля пойти на многие уступки.
    - Все это правильно, - сказал сардар после некоторого раздумья. - Я не из тех людей, которые не сознаются в своих ошибках. К сожалению, условия нашей работы таковы, что мы не всегда можем проводить в жизнь свои пожелания. В руководящем совете революции рабочие и бедняки имеют незначительное число голосов.
    Нина сообщила мне, что прибывшая в Тавриз мирная делегация в первый же день посетила консула и получила от него инструкции. В делегацию входили правитель Талыша Саримуддовле, избранный населением Ардебиля представитель Векилирриая и, наконец, Саидильмульк.
    Побывав у консула, мирная делегация посетила Энджумен. Восторженный прием, оказанный ей со стороны населения, указывал на отсутствие нашей агитационно-массовой работы. Руководители тавризской революции ограничивали свою работу лишь ведением вооруженной борьбы. Революционер снабжался оружием и отправлялся на фронт. Ни революционной пропаганды, ни революционных законов не существовало. Наказания ограничивались наложением штрафа. При таком положении дел бороться с контрреволюцией было немыслимо.
    Когда я изложил Саттар-хану мои соображения, он стал крутить ус. Сардар сердился. Я умолк. Встреча сардара с делегацией была назначена в районе Эхраб, который считался нейтральным и был близок к району консульств.
    Сардар стал готовиться к выезду, и я попросил разрешения уйти.
    - Нет, я возьму вас с собой, - сказал он.
    Я остался. Меня эта встреча очень интересовала.
    Для сопровождения сардара был назначен парадный конвой. На этот раз сардар выехал не верхом, а в новом специально для него заказанном фаэтоне. Его сопровождала сотня верховых, вооруженных новыми германскими ружьями.
    Сардар был вооружен только браунингом и легким наганом. Я же захватил по поручению сардара две ручные гранаты.
    Рядом с фаэтоном сардара развевалось в руках одного из всадников знамя военно-революционного совета с вышитым лозунгом: «Да здравствует конституция».
    Улицы Эхраба были переполнены народом. С крыш домов фаэтон сардара осыпали цветами.
    Саттар- хан сидел в фаэтоне один, только на козлах рядом с кучером сидел вооруженный муджахид. Я ехал за ним в другом фаэтоне.
    Сардар сознательно опаздывал на свидание, так как в Иране не принято, чтобы вельможные люди приходили раньше других, тогда пришлось бы вставать перед каждым входящим.
    Узнав о приезде Саттар-хана, все собравшиеся на переговоры с делегацией вышли во двор и, выстроившись в ряд, ожидали его. Оркестр играл революционный марш «Зиндабад-машрута».
    Сардар был встречен с большим почетом. Окружив его, присутствовавшие здесь революционеры кричали: «Да здравствует конституция! Да здравствует сардар-милли Саттар-хан!».
    При входе Саттар-хана в зал заседания члены делегации почтительно встали с мест.
    - Садитесь, - сказал Саттар-хан, опускаясь в приготовленное для него на почетном месте кресло. - Я не хочу вас беспокоить.
    Все сели. Правитель Талыша Саримуддовле стал справляться о здоровье сардара.
    - Мы счастливы лицезреть господина сардара-милли. Слава аллаху, что мы видим великого полководца в добром здравии.
    - Я признателен за ваше внимание, - ответил Саттар-хан.
    После этого Рашидульмульк попросил у Саттар-хана разрешения изложить цели прибывшей в Тавриз делегации и, получив разрешение, начал, осторожно подбирая фразы.
    - Его высочество принц Эйнуддовле ставит себе единственной целью водворение мира и спокойствия в азербайджанских провинциях. Принц изволил прибыть с большими полномочиями покровителя вселенной для разрешения некоторых спорных вопросов. В первую очередь его высочество принц имеет приказ покровителя вселенной объявить всеобщую амнистию.
    Рашидульмульк кончил. Все взоры обратились к Саттар-хану. Его ответа ожидали с большим нетерпением, с затаенным дыханием.
    - Покровитель вселенной - наш добрый отец! - начал Саттар-хан, - и мы против него не восставали. Если принц прибыл для водворения мира, пусть прежде всего накажет Рахим-хана, поставившего Тавриз и его население в такое тяжелое положение…
    Ответ сардара был для нас, его товарищей, полной неожиданностью, так как он всегда говорил о свержении Мамед-Али-шаха, а наиболее близким друзьям говорил о том, что хорошо бы было прогнать всю династию Каджар.
    Мы не могли понять выступление Саттар-хана, принятое невежественным населением, как искреннее признание Мамед-Али-шаха добрым отцом.
    - Правильно! - говорили многие. - Сардар совершенно прав. Падишах не виноват. Всему виной - кучка проходимцев…

СЕМЕЙНАЯ СЦЕНА

    Несколько дней я не ходил к Саттар-хану. Его последнее верноподданническое выступление создало в наших отношениях большое охлаждение, но я не переставал следить за всеми действиями царского консульства, направленными против тавризской революции, и узнавал через Нину о переговорах, которые велись между Тегераном и Петербургом.
    Но вот уже четыре дня, как я не видел Нины. Когда я пришел к ней, ее еще не было. Работница выкупала и уложила Меджида в кроватку. Потеряв отца и мать, ребенок сильно привязался к нам и скучал без меня.
    Когда пришла Нина, я сидел около Меджида и забавлял его. Нина казалась обиженной. Я встал ей навстречу, но она, сердито взглянув на меня, молча прошла в спальню. Повозившись немного, она прошла в столовую, а оттуда в кухню.
    Я продолжал развлекать Меджида.
    Увидав работницу с простыней и другими купальными принадлежностями, я понял, что Нина принимает ванну.
    Ребенок заснул. Я не знал, как быть. Встать и уйти, значит еще больше рассердить Нину, которая была обижена, очевидно, моим продолжительным отсутствием. Решив выждать, я сел на балкон и взял русскую газету «Новая жизнь» [26] .
    Нина, с повязанной белым шелковым платком головой, вышла из ванной и, проходя мимо меня нарочно задела газету, которую я читал. Газета упала. Я поднял ее. Зная привычку Нины, я не заговаривал с нею. Когда она сердилась я предпочитал молчать до тех пор, пока она сама не отойдет, иначе она тотчас же начинала плакать.
    Нина несколько раз прошла мимо меня и каждый раз задевала газету, мешая мне читать; взглянув на нее краем глаза я заметил, что она уже остыла: глаза ее опять смеялись, сердитые морщины сгладились, она готова была к примирению.
    Наконец, не выдержав, она подошла ко мне и, вырвав из моих рук газету, сказала:
    - Да! «Новая жизнь!». Мы тоже должны поговорить о нашей жизни. Села рядом. - Где ты был столько дней?
    Это был первый случай, когда она так повелительно требовала отчета.
    Я не знал, что ей ответить.
    Если бы нас с Ниной связывали просто любовные отношения, а не искренняя дружба, то я, пожалуй, не стал бы отчитываться перед нею. Нехорошо поступают женщины, когда ставят мужчину в безвыходное положение, часто вынуждая их к обману и лжи.
    Сказать Нине, что я был занят на заседаниях, - она не поверит, так как знает, что уже несколько дней я не бываю у Саттар-хана, который не раз присылал к ней справляться обо мне.
    Кроме того, обманывать женщину ссылками на заседания - уж слишком устарелый метод и потерял всякое доверие у женщин, поэтому я отказался от этого.
    Сказать, что умерли товарищи и я был занят похоронами, тоже нельзя было - в эти дни не было боев, значит, не было и умерших. Да если бы за эти четыре дня я занят был похоронами мертвых, то в Тавризе надо было бы открыть новое кладбище.
    Отговариваться тем, что ездил в ближайшую деревню, в гости, на свадьбу, на похороны, - нельзя было; пришлось бы придумывать разные подробности.
    Я решил сказать Нине правду.
    - Сидел дома, иногда выходил на улицу и опять возвращался домой. Можете справиться у Тахмина-ханум.
    - Во-первых, что это за «можете»? Чтобы в другой раз я не слыхала этого. А, во-вторых, если моя дружба тебе надоела, если нам больше не о чем говорить, то ты должен честно сказать мне об этом. Я это пойму. Ты начинаешь избегать меня, не приходишь по пять, по шесть дней подряд… Такое поведение недостойно по отношению к женщине, которая тесно связана с тобой. Разве я не человек? Разве ты не знаешь, как тяжело жить в этом неопределенном положении, в этой неизвестности? Оставим меня, хотя бы ты считался с этим бедным ребенком. Когда тебя нет, он страдает еще сильнее, при тебе же он забывает свое горе.
    - Могу я теперь отвечать? - спросил я, терпеливо выслушав все ее упреки.
    - Отвечай, но ответ твой должен быть так же искренен, как до сих пор.
    - Эти дни я не бываю у Саттар-хана. Я знал, что меня будут искать здесь, поэтому и не приходил сюда.
    - Это не все, - лукаво улыбаясь, сказала Нина, - припомни еще.
    - Я сидел дома и от безделья делал некоторые заметки о тавризской революции. Клянусь тобой и Меджидом, что я говорю правду.
    После этих слов, она склонила голову ко мне на плечо и стала жаловаться на свою неопределенную жизнь. Немного успокоившись, она взяла меня за руку и повела к кроватке Меджида. Он спал, обняв свою маленькую кошечку Тарлан. Мы сели возле и долго смотрели на него.
    - Меня связывают две цепи, - сказала Нина. - Одна вот эта неопределенная жизнь, а другая - этот ребенок, которого я не променяю на все богатства мира. Ты - господин и его, и моего счастья, но ты не злоупотребляй этим положением…
    Нина наклонилась и поцеловала Меджида и его кошечку Тарлан.
    Когда мы перешли в другую комнату, Нина передала мне копию телеграммы, посланной Мамед-Али-шахом принцу Эйнуддовле. Нина успела записать только краткое содержание телеграммы:
    «Господин принц! Благодарю аллаха, что вы находитесь в добром здравии и хорошем расположении духа. Телеграмму вашу об общей амнистии и мире я получил. В ответ на это приказываю: если бандиты не сдадутся, не оставить в Тавризе камня на камне.
    Мамед- Али Каджар».

ЭЙНУДДОВЛЕ В ТАВРИЗЕ

    Принц Эйнуддовле торжественно вступил в Тавриз и поселился в Сахиб-Диван баге.
    Последствия допущенных революционерами ошибок стали сказываться - прекратился подвоз хлеба из сел. Не подвозили хлеба и из Софиана, Эльвара, Сердере и Васминча. Макинская конница отрезала сообщение Тавриза с Хоем, Марандом, Самед-хан - с Марагой, а конница Эйнуддовле - с Васминчем.
    Саттар- хан убедился в своей ошибке и сознавался в ней.
    Эйнуддовле еще не начинал военных действий, ожидая прибытия подкреплений из Шатранлы. В Васминче расположена была незначительная часть правительственных войск, высланных из Тегерана. Желая выгадать время, Эйнуддовле продолжал обманывать народ разговорами о мире и всеобщей амнистии, объявленной шахом. Его обещаниям верили не только моллы и купцы, сидевшие в Энджумене, но и Саттар-хан.
    Была пятница. Покончив с утренним завтраком, я собирался идти к учителю русско-иранской школы Акберову Акберу, как в комнату вошел Гасан-ага с другим муджахидом и передал мне записку от Саттар-хана.
    «Прошу дорогого товарища пообедать со мной», - писал кратко сардар.
    Не идти было неудобно. Нельзя было требовать многого от Саттар-хана, который не был теоретически подготовленным вождем революции. И без того, он проявил больше героизма, чем от него можно было ожидать. Во всяком случае, мы не имели права из-за допущенной им ошибки вовсе покинуть его одного. И Саттар-хан, и мы служили интересам иранской революции.
    К трем часам я пошел к сардару.
    Он знал о моем недовольстве. Не имея возможности открыто критиковать его действия, мы, его ближайшие друзья, обычно выражали свое недовольство тем, что переставали бывать в его обществе.
    - Уважаемый товарищ! - сказал Саттар-хан, - желая задобрить меня. - Если бы дело было в одном Мамед-Али, то сговориться с ним было бы нетрудно. Однако этому мешают те, которые его окружают.
    Сардар повторял прежние свои высказывания. Видно, было, что он верит в лживые обещания о всеобщей амнистии.
    Ничего ему не отвечая, я достал из кармана копию телеграммы шаха к Эйнуддовле и положил перед ним.
    - Прочтите, посмотрим, что он там говорит? - попросил сардар.
    Я прочитал.
    - Откуда попала к вам эта телеграмма? - спросил он.
    - Все телеграммы, поступающие из Тегерана на имя Эйнуддовле или других иранских учреждений, прежде всего попадают в руки царских шпионов на иранской почте. Они передают их консулу, который по своему усмотрению или уничтожает их, или передает по назначению. Таким же путем была доставлена в консульство и эта телеграмма. Она попала в руки главного переводчика Мирза-Али-Акбер-хана, для перевода на русский язык. Нина же успела записать содержание ее до того, как она была передана консулу.
    Саттар- хан смотрел на меня с восхищенным удивлением.
    - Если бы все наши организации работали так, - сказал он, - я мог бы поклясться, что мы победим!
    Сардар выкурил кальян и продолжал:
    - Я не знаю, каково положение этой девушки?
    - Какой девушки?
    - Нины! - ответил сардар.
    - Очень хорошо. Она ни в чем не нуждается. Я вполне ее обеспечил.
    - Я не сомневаюсь в этом, но я очень прошу вас, не давайте ей повода обидеться на нас.
    В это время вошел в комнату один из караульных и доложил, что «изволил прибыть господин салар».
    Оказалось, что Саттар-хан пригласил к обеду и Багир-хана.
    Я был очень доволен этим, думая разрешить здесь некоторые вопросы.
    Вошел Багир-хан. Увидав меня, он тоже выразил удовольствие.
    Еще до обеда завязался разговор об Эйнуддовле.
    Попросив разрешения у Саттар-хана и Багир-хана, я стал излагать свое мнение об Эйнуддовле. Я старался доказать им, что, мобилизовав свою разбросанную армию и стянув ее к Тавризу, Эйнуддовле прекратит переговоры о мире и предъявит нам ультиматум о сдаче.
    - Поэтому, - говорил я, - мы должны начать наступление прежде, чем он соберет свою армию и приведет ее в боевую готовность. Неожиданно напав на него, мы нанесем ему поражение и отодвинем бомбардировку Тавриза месяца на два, на три. В противном же случае, он сам в ближайшие дни перейдет в наступление на нас при более выгодных для него условиях.
    Багир- хан согласился со мной и сообщил Саттар-хану, что готов к этому наступлению.
    Но Саттар-хан не был согласен с нами:
    - Если мы пойдем на это, моллы скажут, что мы выступили против Эйнуддовле, прибывшего с мирными намерениями, что мы - виновники гибели мусульман. К тому же Эйнуддовле ведет себя вовсе не как человек, замышляющий нападение. Если же он и выступит, то не застанет нас врасплох. Пусть лучше первым начинает он.

МАСКА СБРОШЕНА

    Закончив подготовку и сконцентрировав свою армию у Тавриза, Эйнуддовле сбросил с себя маску миролюбия. Он послал царскому консулу следующее письмо:
    «Правительство шахин-шаха послало меня в Азербайджан для установления порядка и ликвидации мятежного движения в Тавризе.
    С сегодняшнего дня я вступаю в управление делами Азербайджана. Мои неоднократные предложения тавризским мятежникам о сдаче оружия не приняты, почему я решил осадить Тавриз и силой оружия заставить бунтарей сдаться.
    Сообщая об этом, заверяю, что жизни и имуществу подданных российской империи и лиц, находящихся под ее покровительством, не будет причинено никакого ущерба.
    Прошу господина генерального консула на время бомбардировки города принять меры к переселению всех русских подданных в Лильабад и Эхраб.
    Суббота, 21 - раджаб.
    Принц Эйнуддовле».
    Это письмо, написанное по-фарсидски, было переведено в консульстве на русский язык и передано начальнику секретного отдела для зашифровки и отправки в Петербург в министерство и в Тегеран русскому посольству.
    Нина умудрилась снять копию и с этого письма.
    . Было под вечер, когда я направился к Саттар-хану. Он был сильно болен. События последних дней подействовали на его и без того расшатанные нервы.
    В то время как Эйнуддовле готовился к решительному удару, революционеры создавали беспорядок и дезорганизацию. Убийство в Тавризе муджахидом депутата города Маранда Гаджи-Джалила явилось причиной разрыва отношений не только с контрреволюционерами Маранда, но и со всеми марандцами.
    Мне не хотелось показывать сардару письмо Эйнуддовле и еще больше расстраивать его, но в то же время не делать этого было бы худшей изменой.
    - Сардар! - начал я. - Мы переживаем ответственные дни. Вожди революции не должны расстраиваться из-за всякой мелочи. Надо лихорадочно готовиться. Эйнуддовле уже готов, это видно из письма, посланного им консулу.
    - Разве есть что-нибудь? - спросил сардар.
    - Есть, господин сардар!
    Я передал ему письмо. Прочитав его, он наконец-то понял, что все заверения Эйнуддовле о мире были ложью.
    Саттар- хан приказал созвать экстренное совещание на завтра в девять часов утра.
    Когда я вышел от Саттар-хана, было уже темно. Я пошел к Нине.
    Едва я вошел, как Нина заговорила о смерти Гаджи-Джалила.
    - Это убийство было организовано консулом. Теперь он очень доволен, что обвиняют в этом только муджахида. К сожалению, мы не узнали об этом вовремя, чтобы предотвратить это убийство, но такие дела обычно не доверяют бумаге. В этом деле большую роль сыграли отсутствие руководства и неорганизованность революционеров. Я не сомневаюсь, что убийца скроется и дело будет замято, но если бы убийца был задержан и выяснилось бы, кто его подослал, то была бы разоблачена коварная политика консула. Но дело сделано, и теперь поздно что-нибудь предпринимать. Эйнуддовле уже приступил к работе. Сегодня в консульстве обсуждается его план осады города. Осада начнется с Амрахиза. Для обстрела резиденции Саттар-хана выставляются крупные орудия. Отдан приказ приготовить место для пушек за садом Гаджи-Мир-Багира Саррафа. Такие же приготовления идут и за баней Гаджи-Казим Наиба. Надо спасать революцию. В этот решающий момент нужно прежде всего произвести чистку среди лиц, примкнувших к революции. Сегодня в консульстве высмеивали сторонников революции. Многие мелкие помещики, торговцы, духовенство, даже люди с большим состоянием припрятались под сенью революции, спасая свое имущество и положение. Возьми для примера Ага-Ризу из Ганджи. Мы же его хорошо знаем. Мы встретились с ним в первый же день нашего приезда в Джульфу. Это крупный помещик, убийца героя аграрного восстания Хакверди. Не он ли со своими приспешниками разграбил села Гергер и Бахшаиш, а теперь хочет захватить Алемдар. Конечно, будут смеяться над революцией, в лагере которой укрываются такие убийцы. По-моему, до тех пор, пока ряды революционеров не будут очищены от подобных субъектов, нечего и помышлять о победе. С другой стороны, решительная чистка может привести к тому, что Саттар-хан останется с кучкой преданных людей. Народ невежествен, его главари не образованы, ленивы, не умеют отличить худа от добра! На что вы надеетесь с такими силами?
    Я выслушал Нину молча. Она уже достаточно ознакомилась со средой и хорошо в ней ориентировалась. Что можно было сказать ей? Она была права.
    Темные круги под глазами выдавали ее усталость. И. на самом деле, выпавшая на ее долю работа была очень тяжелой и весьма опасной. Люди, с которыми приходилось ей бороться, не были простаками. Молодой девушке приходилось иметь дело с такими дипломатами, как Мирза-Фатулла-хан и Мирза-Алекбер-хан, прошедшими солидную школу шпионажа. Брать у таких людей секретные документы, относящиеся к двум государствам, было делом большой ответственности и большого риска.
    Выдавая все тайны революционерам, Нина одновременно должна была укреплять доверие, с которым относились к ней в консульстве.
    В этой крайне напряженной атмосфере Нине приходилось еще защищать себя от приставаний развращенных ловеласов из консульства. Я знал, что, начиная с ответственных работников и кончая мелкими чиновниками, все приставали к ней с непрошенными любезностями, суля ей золотые горы.
    Вся эта обстановка сильно действовала на Нину, лишая ее покоя.
    - Не знаю, что будет с нами, - часто шептала она, склоняясь головой на мое плечо.
    Сегодня у нас было много тем для разговоров, но я не хотел больше тревожить Нину. Было уже за полночь. Я собрался уходить.
    - Завтра я весь день дома, - ласково сказала Нина, провожая меня. - Приходи обедать.

В КУРИЛЬНЕ ОПИУМА

    Выйдя от Нины, я решил повидать Тутунчи-оглы, которого уже два дня не видел. Я пошел через Эхраб.
    На стук вышла его мать и, узнав меня, взволнованно схватила меня за руку.
    - Дай мне моего сына! - вскричала она.
    - Что случилось? - спросил я с удивлением.
    - Его взял с собой Саллах-Сулейман. Я боюсь, как бы с ним не случилось несчастье, - и она зарыдала.
    Надо было найти и защитить Тутунчи-оглы. Он и Гасан-ага были лучшими бомбометчиками среди революционеров Тавриза. Кроме того, испытав всю тяжесть фабричной жизни, они были истинными революционерами. Надо было во что бы то ни стало отыскать Тутунчи-оглы, но как!…
    Тавриз большой город. Ночь, темень, узкие улицы, фонаря нет, тревожное время, полное всякой неожиданности.
    Где я найду в эту пору, во втором часу ночи, Тутунчи-оглы?
    - Я найду его! - успокоил я женщину и двинулся в сторону Кюча-бага. Я встретил Фарханг-заде, одного из близких друзей Тутунчи-оглы. Оказалось, что и он ищет его.
    - Если он пошел с Саллах-Сулейманом, то я знаю, где они развлекаются, - сказал он и повел меня за собой.
    Мы прошли в узкий переулок. Фарханг-заде постучался в низкую одностворчатую дверь.
    На стук вышел бритый полный мужчина лет пятидесяти. Он узнал Фарханг-заде и на его вопрос, не здесь ли Тутунчи-оглы, ответил:
    - Здесь, здесь, милый, здесь! Пожалуйте! Будьте гостями, и ты, и твой товарищ…
    - Нет, спасибо, мы торопимся. Только нам нужно видеть Тутунчи-оглы.
    Мужчина ушел, Фарханг-заде объяснил мне, что это содержатель притона с мутрибами.
    Мы решили в дом не входить, а забрать с собой Тутунчи-оглы и уйти. Тут надо было остерегаться всяких случайностей. Тем более, я знал, что Саллах-Сулейман жулик и аферист; после смерти Наиб-Мамеда и его брата, он претендовал занять в Эхрабе их место. Нам передавали его слова: «Я один выйду против тысячи муджахидов». Зная все это, я не хотел встречаться с ним здесь.
    Дверь вновь открылась. К нам вышел Саллах-Сулейман, а за ним Тутунчи-оглы и другие. Увидав меня, Тутунчи-оглы растерялся и стал извиняться.
    - Теперь не место, потом! - успел я шепнуть ему на ухо.
    Вышедшие стали уговаривать нас войти в дом, но мы отказывались.
    - Свет очей моих, - сказал, наконец, Саллах-Сулейман, обращаясь ко мне, - пожалуйте в комнату, проведем время. Не беспокойтесь, с головы вашей и волосок не упадет, за это отвечает Саллах-Сулейман.
    - Мы сами можем ответить за себя, - сказал я и переступил порог.
    Саллах- Сулейман посмотрел на меня. Он понял, что я хотел сказать, и объяснил товарищам.
    Я знал, что Фарханг-заде вооружен, а у меня был русский наган и две ручные гранаты.
    На Фарханг-заде можно было вполне надеяться. В случае чего и Тутунчи-оглы стал бы на нашу сторону.
    Пройдя узкий коридор, мы вышли на небольшой дворик, оттуда попали во второй коридор, освещенный маленькой лампой. Встретивший нас хозяин дома Самед-даи тепло приветствовал нас:
    - Пожалуйте, дети мои, повеселитесь!
    Мы вошли в просторную комнату, освещенную большой лампой, где застали картину разнузданного веселья. Здесь было около десяти муджахидов и столько же женщин, лица которых были закрыты густой белой вуалью.
    В одном углу комнаты стояла жаровня, и были приспособления для курения опиума, а в другом - спиртные напитки и сладости.
    Были и музыканты с двумя мутрибами - красивыми юношами в женских платьях.
    Я и Фарханг-заде сели у окна и стали осматриваться.
    Один из мутрибов начал танцевать. Содержатель притона Самед-даи рассказал нам краткую биографию своих мутрибов.
    - Это один из известных мутрибов города Урмии Гасан-Али-хан. Его в Урмии называют «Юсиф-шикен», что значит «победивший Юсиф», а Юсиф-хан из Урмии был мутрибом покровителя вселенной Мамед-Али-шаха. Теперь он начальник арсенала в Тегеране. Что же касается второго мутриба, то он - младший брат известного Урмийского мутриба Гейдар-хана, Гулам-Гусейн-хан.
    Перед тем, как мутрибы начали танцевать, Саллах-Сулейман подозвал их к себе и что-то шепнул им на ухо. Я не понял, в чем дело, но Фахранг-заде объяснил, что по здешним обычаям мутриб после окончания танца садится перед гостем и кладет голову к нему на колено, а гость, поцеловав его, дарит деньги.
    Саллах- Сулейман из особого уважения к нам поручил мутрибам этого не делать.
    Мутрибы кончили танцевать и, сев посреди комнаты, начали петь:
    «Глаза мои чернее очей девушки,
    ай балам, ай гюлюм [27] .
    Юбка моя из шелковой парчи,
    ай балам, ай гюлюм.
    Не прикасайся к груди моей, она ранена,
    ай балам, ай гюлюм.
    Скажи, где место мое,
    ай балам, ай гюлюм».
    Они пели хорошо, но слова песни и все поведение мутрибов напомнили мне другую картину - дом Абдулла-хана и переодетых в мужское платье молодых женщин.
    Когда мутрибы кончили петь Саллах-Сулейман достал из кармана полную горсть кранов и, высыпав их в бубен, сказал:
    - Это вам за здоровье дорогого гостя!
    Подали чай, но пили его только я, Фарханг-заде и одна из женщин; остальные курили опиум и пили водку.
    Каждый из мужчин подымал рюмку и передавал рядом сидящей женщине, а та, не открывая руки, брала рюмку и пила под покрывалом, после чего щелкала жареные тыквенные семечки.
    Женщины, курившие опиум, держали трубку, а любовники подавали им огня с жаровни.
    Оружие муджахидов было снято и сложено в свободном углу комнаты.
    Когда чаепитие кончилось, в комнату вошли четыре женщины в золотых и серебряных украшениях с бриллиантами.
    Это были певица и музыкантши из Тегерана. Они не знали по-азербайджански, только певица кое-как, коверкая слова, по-азербайджански объяснялась гостям в любви. Это была рябая, но красивая женщина с прекрасным голосом. Пела она на слова Хафиза, Баба-Фагани и Туей [28] и, видимо, была грамотна.
    Послушав пение, гости снова начали пить. Они старались соблюдать приличие, но хмель делал свое дело.
    Молодой муджахид по имени Мамед-ага сидел между двумя закутанными в чадру женщинами. Он был сильно пьян, болтал много лишнего и вел себя беспокойно. Вдруг он протянул руку и сорвал с одной из женщин покрывало.
    Из- под покрывала выглянуло белое лицо тавризянки, похожее на залитое лучами заходящего солнца белое облако.
    Женщина была пьяна и, нисколько не смущаясь, смеялась.
    Взглянув на лицо женщины, Мамед-ага выхватил кинжал.
    - Ах, ты… твою!… Тути! Это ты?
    Он замахнулся кинжалом, но не успел опустить его, Саллах-Сулейман, ловко выхватил у него кинжал и стал избивать его.
    Выяснилось, что жена Мамед-ага Тути пришла развлекаться с Саллах-Сулейманом, а Мамед-ага ничего не подозревая, привел с собой другую женщину.
    Некоторые муджахиды, вскочив с мест, поспешили на помощь Мамед-аге, и началась общая свалка.
    Я встал, чтобы вмешаться в дело и прекратить драку, но, увидя, как Саллах-Сулейман бросился к тому углу, где было сложено оружие, я одним ударом распахнул окно и, встав перед ним с гранатами в руках, крикнул:
    - Руки вверх! Не то взорву весь дом.
    Все замерли на местах.
    - Вы сами можете защитить себя, не так ли? - пробормотал Саллах-Сулейман, повторяя слова, сказанные мною у ворот.
    Фарханг- заде обезоружил всех. У Саллах-Сулеймана оказались австрийская винтовка и револьвер маузер. Забрав все оружие, мы понесли его в мою квартиру.
    Муджахиды, до самого дома провожали нас, умоляя вернуть им оружие, но все было безрезультатно. Даже слова Саллах-Сулеймана: «Герой так не поступает с героем» не оказали никакого воздействия.

ПОРАЖЕНИЕ ЭЙНУДДОВЛЕ

    Нина ехала в фаэтоне. Ее сопровождал один из слуг консульства. Я почувствовал недоброе, так как Нину без причины не стали бы сопровождать.
    Я пошел за фаэтоном.
    Не успел я войти за ней в комнату, как она взволнованно бросилась ко мне.
    - Сегодня всему конец! Эйнуддовле вступает в Тавриз!
    - Не волнуйся, - сказал я. - Расскажи спокойно, в чем дело?
    - Дело в том, что Эйнуддовле вступает в Тавриз! - повторила она.
    - Ну, что же? Пусть попробует. Революция еще живет. Не бойся, милая, бомбы наши готовы заговорить снова.
    - Как? Вы приготовились? Ведь сегодня начнется общее наступление. Девечинские контрреволюционеры, и те, кому покровительствует русское консульство, устраивают в честь Эйнуддовле банкет. В консульстве составляли список приглашаемых гостей.
    Выслушав Нину, я попросил ее пойти к Мирза-Алекбер-хану и узнать последние новости, а сам поспешил в военно-революционный совет, чтобы рассказать о случившемся.
    Саттар- хан тотчас же затребовал сведения о расположении наших сил, еще раз проверил по телефону, где и как расставлены военные отряды. От Хиябана и Гей-мечети до Амрахиза на протяжении семи километров были устроены окопы и траншеи.
    Вокруг Стамбул-дарвазаси были установлены шесть крупных и мелких орудий. У сада Гаджи-Мир-Багира были поставлены две пушки последней системы, а далеко впереди еще два легких орудия.
    Чтобы обеспечить свой фронт, Багир-хан выставил пять орудий на линии Маралан и Гей-мечети.
    На башне арсенала также были поставлены тяжелые и легкие орудия. Таким образом, все пути наступления Эйнуддовле были поставлены под обстрел из орудий.
    Проверка сил еще продолжалась, когда зазвонил телефон.
    Говорил Багир-хан. Кончив с ним беседу, Саттар-хан повесил трубку и обратился ко мне:
    - Не будь серьезной опасности Багир-хан не просил бы бомбометчика. Вы знаете, дорогой товарищ, что фронт Багир-хана самое опасное и уязвимое для нас место. Туда надо послать самого опытного товарища-бомбометчика.
    Саттар- хан не решался прямо предложить мне идти к Багир-хану; в опасные моменты я сам без приглашений ходил на передовые позиции и участвовал в сражениях. Саттар-хан не раз говорил:
    - Мы не хотим, чтобы вы подвергали себя риску. Вы нужны нам в более серьезных делах.
    Сегодня же он явно хотел, чтобы я пошел на позиции к Багир-хану, но стеснялся прямо сказать мне об этом.
    - Как-то я был в сражении вместе с господином сардаром и видел его героизм. Теперь же я хочу повоевать вместе с господином Багир-ханом. Если господин сардар не будет возражать, я пойду сам.
    Сардар был растроган.
    - Да не разлучит нас аллах! - сказал он, целуя меня.
    - Это лучше русской винтовки, - продолжал он, передавая мне австрийское ружье, стоявшее в углу. - Если нужно взять ружье - берите это.
    Я взял ружье и пояс с патронами.
    - А кто будет с вами из бомбометчиков? - спросил сардар.
    - Никого не надо, я возьму своих учеников.
    - Кто ваши ученики?
    - Гасан-ага и Тутунчи-оглы.
    - Как, они умеют метать бомбы? - спросил сардар с удивлением. - Смогут ли они усидеть в окопе, пока неприятель подойдет достаточно близко?
    - Они искусные бомбометчики и очень славные ребята.
    - Тогда их надо взять, - сказал сардар и тихо добавил - это понравится Багир-хану.
    Когда мы прибыли на фронт, Багир-хан находился на позициях между Мараланом и Гей-мечетью. Резервные части были расположены слишком близко к окопам. Я обратил на это внимание Багир-хана и посоветовал отодвинуть их подальше, чтобы перелетающие через окопы неприятельские снаряды не попадали в них.
    Затем мы вместе обошли все близлежащие бойницы и решили установить между ними телефонную связь. Багир-хан дал распоряжение, и через час все бойницы имели телефонную связь. Кроме того, между ними стали рыть траншеи.
    Тутунчи- оглы я посадил в бойнице Маралан и сказал ему на прощание:
    - Следи, чтобы никто из муджахидов при приближении врага не оставлял своего места. Если увидишь, что не слушают тебя и хотят бежать, бросай бомбу и взрывай их без разговоров.
    Услыхав мои слова, Багир-хан подозвал одного из своих испытанных героев - садовника Гусейна и назначил его в бойницу Тутунчи-оглы.
    - Теперь можете быть покойны! - сказал он мне.
    Гасан- Ага с запасом бомб поместился в бойнице между Мараланом и Гей-мечетью. Тут сидела исключительно молодежь, из них пятнадцать человек были рабочие-ковроткачи, поэтому я был спокоен за участок Гасан-аги.
    Я с Багир-ханом заняли свои места. Он закурил кальян и сознался, что не может никак отвыкнуть от него.
    Был четвертый час, когда начался артиллерийский обстрел наших позиций. Тавриз дрожал от грохота орудий. Вся линия революционного фронта в семь километров от Хиябана до Амрахиза была охвачена огнем орудий Эйнуддовле.
    В окопах Саттар-хана и Багир-хана молчали все орудия. Об этом мы договорились еще раньше, так как некоторые наши пушки во время стрельбы так дымили, что неприятель легко мог определить их местонахождение. Кроме того, недостаток в снарядах заставлял нас быть экономными.
    После получасовой бомбардировки показалась конница, причем были видны одни лошади, всадники же, защищая себя от пуль, припали к брюху своих коней.
    По телефону был отдан приказ открыть ружейный и орудийный огонь. В черном тумане и пыли задрожал теперь контрреволюционный лагерь, пылая в огне.
    Я и Багир-хан, не отрываясь от биноклей, следили за наступающими. Снаряды, выпущенные из наших орудий, разрывались у самых копыт лошадей шатранлинской конницы. Лошади валились десятками.
    Атакующая конница приближалась к нашим окопам, и неприятельские орудия замолкли.
    Семь тысяч муджахидов, защищавших революционные окопы, осыпали атакующего неприятеля градом пуль, но и шатранлинцы, искусные наездники, показывали чудеса храбрости. Мы с интересом наблюдали, как они с изумительной ловкостью соскакивали со своих раненых коней и, вскочив на коней убитых товарищей, вихрем неслись на нас.
    Около Багир-хана лежало четыре ружья; когда нагревалось одно, он брал другое. Но, казалось, ничто не может остановить лавины шатранлинцев, быстро двигавшихся на нас с шакалиным воем. Они были уже настолько близко, что можно было различать молодых всадников от старых. Сидевшие в бойнице со мной то и дело поглядывали на меня; их умоляющие взоры как бы говорили:
    - Пора начинать!…
    Но было еще рано.
    - Товарищ, не пора ли? - спрашивал Багир-хан, не переставая стрелять.
    - Нет, сударь! Наступление идет врассыпную, еще есть возможность обстреливать из ружей. Бомбы пустим в следующие за ними густые ряды конницы. Тогда потеря врага будет больше, и испуганные кони внесут беспорядок в их ряды.
    Салар больше не говорил. Я вызвал к телефону Тутунчи-оглы. Он сказал мне то же, что я говорил Багир-хану.
    Я вызвал Гасан-агу и сказал, чтобы пока воздерживался от метания бомб.
    - Пусть пока стреляют из ружей. Одной бомбой ты можешь испортить дело, неприятель не подойдет близко.
    Услышав мои распоряжения, Багир-хан с удивлением спросил:
    - Неужели вы экономите бомбы? Ведь они могут причинить неприятелю большой урон.
    - Господин салар, прошу вас иметь немного терпения. Пусть враг смелее двинет вперед все свои силы, и тогда мы пустим бомбы в самую гущу их. Если мы поспешим, враг насторожится и оттянет свои силы.
    Перестрелка продолжалась. Густые отряды конницы неслись к нашим окопам.
    Зазвонил телефон; то был Тутунчи-оглы.
    - Всадники подошли на прицел бомбы. Товарищи волнуются. Я начинаю.
    Отложив бинокль, я вскочил на ноги, так как неприятель уже не стрелял, видимо, желая взять нас живьем.
    - На, получай! - крикнул я, бросая бомбу.
    При взрыве бомбы поднялись дикие крики и стоны людей, ржание лошадей.
    Я метал бомбу за бомбой.
    Перед нашими окопами все смешалось: обезумевшие кони в беспорядке неслись во все стороны, многие из них вместе с седоками влетали прямо в наши окопы.
    Из других окопов также слышались взрывы бомб. Достаточно было мне выпустить девять бомб, чтобы отогнать шатранлинскую конницу, упорно старавшуюся взять нашу позицию.
    Когда свежий тавризский ветер разогнал пороховой дым и пыль, из окопов революционеров неслись вслед убегающему врагу одинокие пули.
    Я сел и вытер пот со лба. Оглянувшись вокруг, я увидел лишь Багир-хана и еще одного муджахида. Все остальные, думая, что окоп будет взят неприятелем, перебежали по траншеям в тыл.
    Я вызвал к телефону Тутунчи-оглы и Гасан-агу. Они передали, что сидевшие в их окопах муджахиды чуть не напали на них, говоря: «Вы хотите погубить нас…»
    Похоронив большую часть своих сил в вырытых бомбами воронках, неприятель совершенно очистил фронты Маралан и Хиябан.
    Во время сражения, продолжавшегося два часа, я дважды видел Саттар-хаиа, объезжавшего на белом коне фронт и отдававшего приказания.
    Неизгладимое впечатление произвел на меня и Багир-хан. Несмотря на близость атакующих, он стоял, как непоколебимая скала, не сдвинувшись с места и не изменив своей гордой осанки.
    Хиябанский бой прекратился, но у Стамбульских ворот шла ожесточенная орудийная пальба. Весь район Амрахиза был окутан пороховым дымом.
    Оставив в окопах Тутунчи-оглы и Гасан-агу, я поспешил к линии Амрахиза. За это время товарищи грузины уже свели счеты с карадагской и марандской конницами.
    До двух часов ночи мы не оставляли позиций; мы и не предполагали, что это поражение парализует силы Эйнуддовле, который готовился к наступлению целый месяц.
    В конце концов, не видя признаков наступления, мы оставили в окопах охрану и разошлись по домам.
    Ночь я провел у Багир-хана, так как идти домой было поздно, и занялся перевязкой раненого пальца.
    На другой день с раннего утра мы были заняты распределением раненых по больницам, перетаскиванием убитых во дворы ближайших мечетей и другими, обычными после боя, делами. Трупы неприятелей уносили девечинцы, чтобы похоронить в своем районе.
    Только к одиннадцати часам ночи я получил возможность пойти к Нине и нашел ее в крайнем волнении.
    Она имела основание волноваться, так как вчерашний бой был решительный и очень кровопролитный; с обеих сторон было много жертв.
    Нина сильно беспокоилась за меня, хотя Гасан-ага успел уже сообщить ей, что я невредим, но она не поверила ему, и теперь, увидав меня, вся засияла от радости.
    После первых минут радостной встречи она стала рассказывать новости из консульства:
    - Расставшись с тобой, я пошла к Мирза-Алекбер-хану. Он был в полной парадной форме и собирался в консульство, чтобы оттуда поехать с визитом в ставку Эйнуддовле. С ним вместе поехала в консульство и я. Там было большое оживление. Парадно одетые представители других держав собрались здесь, чтобы приветствовать Эйнуддовле, когда он въедет в город. На столе консула стоял серебряный поднос. На подносе орден и тут же приказ, написанный крупными буквами:
    «Его императорское величество преподносит этот орден его высочеству принцу Эйнуддовле за самоотверженность, проявленную им при водворении в Азербайджане тишины и спокойствия».
    Представители проявляли нетерпение, так как назначенное для общего наступления время уже истекло. Собравшиеся на плоской крыше консульского дома, вооружившись биноклями, смотрели в сторону Маралана, Хиябана, Амрахиза и других позиций. Вдруг раздался потрясающий гул орудий. Русский консул перекрестился. Все обратились к богу, призывая его благословение на Эйнуддовле. Военный атташе консульства Дьяков удивленно заметил:
    - Странно, огонь односторонний. Мятежники не отвечают на выстрелы Эйнуддовле…
    - И отлично, и хорошо! - радовался консул.
    - Нет, радоваться нечему, - ответил офицер. - Их молчание имеет свои расчеты. Они обороняются, а наступление ведет Эйнуддовле, который вынужден для подготовки конной атаки взорвать окопы неприятеля. Мятежники не стреляют, чтобы до поры до времени не открыть своего местонахождения и сэкономить снаряды. Когда Эйнуддовле перейдет в атаку, мятежники, пожалуй, не будут молчать.
    Орудийный огонь все усиливался. Вдруг загремели орудия с другой половины Тавриза.
    - Вот заговорили орудия мятежников, - сказал офицер. - Видимо, наступление началось.
    Вскоре консулу подали телефонограмму. Все его обступили.
    «Шатраилинцы наступают со стороны Хиябана и Маралана на Багир-хана, карадагцы и другие - со стороны Амрахиза и Стамбульских ворот стремятся занять резиденцию Саттар-хана».
    - Господа, - сказал консул, - будьте готовы; не пройдет и получаса, как они будут здесь.
    Немного спустя, орудия Эйнуддовле замолкли.
    - Наступающие приблизились к окопам неприятеля, - взволнованно объяснил офицер, - вот почему прекратилась стрельба из орудий.
    - Так и надо! - сказал консул.
    - Нет, - возразил офицер, - надо было передвинуть пушки вперед и обстреливать тыл противника, чтобы создать смятение.
    Когда от взрыва бомб задрожали дома Тавриза, консул начал нервно кусать губы.
    - Наши главные враги не мятежники, а эти бомбометчики, - говорил он, считая взрывы бомб и каждый раз ругая бомбометчиков.
    Наконец и бомбы перестали взрываться. Наш консул и другие представители радостно потирали руки, но австрийский офицер и русский атташе напряженно прислушивались к ружейной пальбе, доносившейся со стороны революционеров.
    - Господа, - сказали они, наконец, - ждать больше нечего. Мы можем заняться своим делом.
    Все были в восторге. Русский консул снова перекрестился. Мирза-Алекбер-хан, взяв в руки серебряный поднос, приготовился.
    - В этом уже нет надобности, - сказал ему Дьяков. - Войска Эйнуддовле потерпели поражение. Мятежники стреляют по беспорядочно бегущим его отрядам.
    Многие не поверили этому. Спустившись с крыши, все собрались в большой приемной консула, где просидели до полуночи, ожидая сообщений о результатах сражения. Наконец, было получено письмо от Эйнуддовле, которое все разъяснило.
    Эйнуддовле сообщал «его превосходительству, господину консулу великой российской империи», что первое наступление носило характер пробных маневров и преследовало цель проверить боеспособность стянутых к Тавризу правительственных войск, а также мятежников. Эти маневры доказали никудышность правительственных войск, осаждавших город.
    Эйнуддовле не упускал случая просить консула об избавлении Иранского государства от кавказских бомбометчиков. О подготовке нового наступления Эйнуддовле писал, что по прибытии в Тавриз отрядов из Шахсевана, Маку, Хоя, Тегерана, Бахтияра, Дорана, Кейкавенда, Хемса, Сараба количество правительственных войск дойдет до сорока тысяч, тогда и начнется решительное наступление.
    «Надеюсь, - писал Эйнуддовле в заключение, - что господин консул примет решительные меры к очистке Тавриза от кавказских бунтовщиков, вмешивающихся во внутренние дела Ирана».
    В самом конце письма сообщалось о том, что военная ставка переходит с сегодняшнего дня в Неймет-абад.

ИСПОВЕДЬ НИНЫ

    Ночь была темная. Не слышно было ни одного выстрела. Глинобитные и кирпичные дома Тавриза, укрытые густым туманным покровом, спокойно спали. Ничто не напоминало вчерашнего Тавриза, сотрясавшегося от взрывов исторических беев.
    Тишина. Усталые герои вчерашних сражений предавались сладкому покою, заслуженному отдыху, а побежденные контрреволюционеры удрученно дремали… Нина, радостно ликующая Нина, не могла сомкнуть глаз. Не спал и маленький Меджид, слушавший сказку о лисице и петухе, которую рассказывала ему няня Сельтенет.
    Стрелки часов обнялись на двенадцати. Ресницы Меджида тоже незаметно находили одна на другую. Наконец, они сомкнулись, и он заснул на руках няни.
    Взглянув на ребенка, Нина вздохнула.
    - Не знаю, что будет с нами, - произнесла сна свою обычную фразу и склонилась ко мне на плечо.
    - Не бойся, мы идем по верному и славному пути, - сказал я.
    Нина ждала не этих слов. Ей хотелось услышать о наших личных отношениях, но, как всегда, она стеснялась открыто говорить об этом.
    В сущности она была права. Я не имел времени ни приласкать ее, ни заниматься ею. Эта девушка, столько времени знавшая меня и работавшая со мной, как товарищ, до сих пор не знала даже, как меня зовут и откуда я? Мое настоящее имя ей не было известно. Вся ее жизнь проходила в выведывании секретов в консульстве и в занятиях с Меджидом, а между тем влюбленные в нее иранские богачи могли предоставить ей все радости светской жизни с ее балами, вечерами и выездами в общество.
    Мирза- Фатулла-хан, Мирза-Алекбер-хан и другие влюблено подбирали бумажки, оброненные ею, стелили ей под ноги шелковые ковры, я же не имел досуга, чтобы поговорить с ней, расспросить о ее сомнениях, разделить ее горе.
    Эта неопределенность беспокоила и мучила ее.
    В последние дни она совершенно не находила себе места: то ходила по комнате, то, открыв шкаф, переставляла в нем вещи с места на место, то вздыхала, то задумчиво смотрела вдаль, как бы желая заглянуть в неизвестное будущее.
    В этот вечер она была в таком же состоянии.
    Усевшись рядом, она заговорила задумчиво и тревожно.
    - Я ни от чего не устаю, но думы подавляют меня.
    - О чем же ты думаешь? Чего тебе не хватает? - спросил я.
    - Мне не хватает многого, - раздраженно отвечала она. - Все, что есть у меня, есть у каждого. Есть все, и в то же время нет ничего.
    - Почему нет?
    - Ты спроси об этом себя, а не меня… С каждой минутой ее волнение росло. Лицо ее то бледнело, то покрывалось густой краской. Я был в том же состоянии нервного напряжения и, загляни я в этот момент в зеркало, увидел бы эту смену красок и на своем лице: и я был захвачен мыслями о Нине.
    «Кто такая эта красивая девушка? - спрашивал я себя. С чего она так привязалась ко мне? Кто ее родные, откуда она? Не любовь ли ко мне так тесно связала ее с революцией? Да, наконец, любит ли она меня?»
    Я начинал сердиться на себя: «Зачем я признавался ей в своей любви, если теперь не могу утешить ее? Какое я имел право лишать ее душевного равновесия, лишать ее удовольствий молодости? Разве не смогла бы она устроить свою жизнь с любимым человеком? Разве не нашлись бы сотни мужчин, готовые связать свою жизнь с нею?»
    Я думал обо всем этом, и мне становилось стыдно за свое отношение к Нине, за то, что я злоупотребил ее любовью.
    Почему- то Нина напоминала мне пленницу или порабощенную женщину Востока; она была похожа на женщину, не сумевшую устроить свою жизнь и лишившуюся всего.
    Печальные мысли проносились в моей голове. Я машинально перелистывал лежавший на столе альбом, к которому я никогда еще не притрагивался.
    В альбоме я заметил карточку Нины, еще школьницы. Она невинно улыбалась. Тут были и другие ее карточки в разных позах, снятые в разные годы. На многих из них у Нины было обиженное или задумчиво-грустное лицо.
    Перелистав альбом до половины, я увидел портрет преждевременно состарившегося, истощенного человека в потрепанном костюме.
    Ставя передо мной стакан чаю, Нина увидела карточку.
    - Этот бедняк, этот оборванный рабочий - мой отец, глава несчастной семьи, которая никогда не была счастлива, не имела ни одного светлого дня. И я не буду счастлива. Видно, несчастье досталось в удел всем членам нашей семьи.
    Глаза Нины затуманились безнадежной грустью.
    Она нервно вздрагивала. У меня больно защемило сердце. Мне было стыдно за мою подозрительность, за недоверие к ней. И это открытие сильно смутило и в то же время обрадовало меня - Нина была дочерью рабочего.
    Нина достала из шкафа коробку и, вынув из нее кипу карточек, стала показывать мне снимки отца, матери, сестры и теток.
    Сопровождая эти карточки краткими справками, она как будто перелистывала передо мной грустные страницы своей жизни.
    Я начинал убеждаться в том, что она происходит не только из простой, бедной семьи, но из семьи много пережившей, не мало перестрадавшей.
    - Нина, а отец твой жив? - спросил я.
    - Мы не знаем, жив он или умер.
    - Почему? Расскажи мне о нем, - попросил я.
    - Он работал в Риге на текстильных фабриках и был зачинщиком и организатором всех забастовок. Он был чахоточный и большую часть года лежал больным, когда же бывал здоров, сидел по тюрьмам. Жизнь наша проходила в тяжелых условиях. Редко мы имели горячий обед, а о новой одежде и не мечтали. Директора фабрик ненавидели отца за его упорство в защите рабочих и часто выгоняли его с фабрики. У отца были две сестры, очень красивые. Им удалось очень удачно выйти замуж. Младшая тетка вышла замуж за судебного пристава, а старшая - за морского капитана.
    - Они не помогали вам?
    - У капитана не было детей, и он удочерил меня с сестрой. Отец не соглашался отдавать нас, но мать настояла на своем, - «не стану я губить детей», говорила она. А муж младшей тетки нас и на порог свой не пускал. Он нас терпеть не мог и даже тетке не позволял посещать своего брата. Несколько раз на этой почве у них бывали скандалы, и он даже хотел разойтись с теткой. Он часто говорил, что не будь у него детей, то и дня не стал бы жить с нею, сестрой такого низкого изменника. Но капитан не был такой. Он нас очень любил. Иногда, сердясь на отца, он уговаривал его «бросить эти дела, от них не будет проку». Капитан питал страсть к музыке и отдал нас в музыкальную школу. Мы отлично окончили ее. Учебу свою мы кончили в страшном 1905 году. Отец принимал в революции активное участие. После поражения революции отца арестовали. И что с ним стало, так мы и не узнали. Вот почему я так боялась революции и очень жалела революционеров. Мы видели все, что переносил отец. Капитан постоянно предостерегал нас от участи отца и даже не позволял нам читать газеты. Мы занимались в школе музыкой и читали книги. Я находила в библиотеке капитана приключенческие романы и увлекалась их героями. Капитан сам любил такие романы и всегда, отправляясь в плавание, набирал с собой целый чемодан их.
    - Жив теперь капитан?
    - Нет, он умер. Уже после того, как отец пропал без вести, капитан отравился рыбой и умер в Данциге. Мы могли бы работать и содержать его жену, но не находили работы. Нас никуда не хотели принимать из-за отца. Жить на ничтожную пенсию тетки было невозможно. Мать работала поденщицей на железной дороге, выгружала каменный уголь и получала гроши. Мы совсем обносились, дошли почти до нищенства. Тогда обратились к мужу младшей тетки с просьбой помочь нам в приискании работы, но он прогнал нас, боясь за свое собственное благополучие.
    - Нельзя было найти частные уроки?
    - Да и уроков нам не давали. Мы имели такой ободранный вид, что никто не хотел впускать нас в свой дом. Мы готовы были идти в няни, в горничные, в прачки, лишь бы получить кусок хлеба. Наконец, нам удалось найти такую работу, но не надолго…
    - Почему?
    - Часто красота является несчастьем для женщины. Наши хозяйки ревновали нас к своим мужьям и выгоняли из дому. Или же самим приходилось спасаться бегством от приставаний и гнусных предложений хозяина дома или его сына. Таким образом, мы переменили много мест. И вот однажды вызывает нас к себе муж младшей тетки, судебный пристав. Он показал нам газету и сказал, что русскому консулу в Тавризе нужны две учительницы для детей, но видимо никто не решается ехать туда из-за дальности расстояния, и к тому же боятся. Народ там очень дикий. Это объявление повторялось в газете уже несколько раз, значит желающих не было. Муж тетки обещал помочь нам устроиться на это место, если мы захотим. Он, видимо, хотел избавиться от нас. Признаться, я боялась ехать, но Ираида уговорила меня. На другой день нам выдали двести рублей, мы купили себе подходящие костюмы, оделись и, оставив немного денег матери и тетке, с маленькой суммой двинулись в путь. На границе Ирана мы уже были без денег, нечем было заплатить даже за фаэтон или автомобиль. Мы были в безвыходном положении. Когда встретили тебя, мы не знали, что нам делать. Уезжая из Риги, мы все старались представить себе Иран. Нам он казался страной дикарей; кругом горы, леса, пещеры, полные страшных разбойников. Ты был первым жителем Востока, которого я узнала, и ты первый познакомил меня с Ираном. Я никогда не предполагала, что примкну к революции, но, видимо, кровь отца потянула меня на его путь. В этом, конечно, и ты сыграл роль.
    - Какую роль?
    - Какою бы ни была женщина, любовь господствует над всеми ее мыслями. Я не могу представить себе женщину, которая способна была бы освободиться от этого господства. С первого же дня я старалась бороться с этим господством. Не смогла. Твоя революционная деятельность еще больше привязала меня к тебе. Но ты…
    Нина не закончила своей мысли, но я понял ее и без слов.
    …но ты любишь меня не так, как я тебя, - хотела сказать она.
    Нина не могла не знать, что я искренне люблю ее, но, кто знает, быть может, она любила сильнее.
    Как бы то ни было, Нина предстала передо мной в новом свете, она не была уже вчерашней неизвестной, загадочной девушкой с туманным прошлым. Путь, на который стала эта Нина, не чуждый, а родной ей путь, унаследованный от отца-революционера.
    Беседа наша затянулась. Петухи пропели, когда я позвал Сельтенет запереть за мной ворота и расстался с Ниной.

БЛЕСТЯЩАЯ ПОБЕДА

    Оправившись после поражения, Эйнуддовле стал готовить новое наступление.
    Уже несколько дней мы с Саттар-ханом и Багир-ханом обсуждали вопрос о том, как отразить это наступление, которое по нашим расчетам должно было быть грозным и для города опасным; мы думали о необходимости выбить неприятеля из его позиций, и перенести поле военных действий за город.
    Это надо было для того, чтобы оградить город от разрушения бомбардировкой неприятеля и не вызывать недовольства населения и беспорядка в городе.
    Кроме того, отогнав неприятеля от города, мы могли бы открыть дорогу к близким селам и упорядочить подвоз снабжения.
    Наконец, мы остановили бы усилившееся за последнее время бегство населения из города.
    Этим мы не дали бы повода и русскому консулу поднимать целую историю за причиненный войной копеечный убыток русским подданным.
    Саттар- хан, Багир-хан и другие согласились с этим планом. Мы уже привели наши силы в полную готовность, но по многим соображениям не хотели начинать наступления первыми, чтобы оградить себя от провокаций контрреволюционеров.
    Что же касается Эйнуддовле, то он, избегая вторичного поражения, рыл окопы и, по всей видимости, не думал прибегать к открытой конной атаке.
    Пятого числа месяца шабана, к вечеру, неприятель начал обстрел наших окопов. Это было подготовкой к большому бою.
    Стрельба продолжалась до самого рассвета. Революционеры все время находились под ружьем, никто не сомкнул глаз, тавризские женщины бесстрашно разгуливали в окопах, разнося пищу своим мужьям, сыновьям, братьям.
    Бомбометчики были расставлены в определенных местах.
    Когда рассвело, на Хиябан к резиденции Багир-хана двинулся полк неприятельской кавалерии и полк пехоты, одновременно полк неприятельской пехоты ворвался в лагерь революционеров со стороны Пурхасан и Мирза-даланы.
    Такого ожесточенного боя не видали не только тавризские революционеры, но и весь Иран.
    Бросалось в глаза организованное движение пехоты Эйнуддовле, прошедшей военное обучение.
    К полудню победа была на стороне правительственных войск, занявших некоторые важные пункты.
    Воины революции должны были пройти испытание сегодня впервые; до сих пор они только оборонялись, сегодня же надо было идти в наступление.
    Движение неприятеля приостановилось. Эйнуддовле пополнял свои поредевшие ряды из резервных частей. Во главе неприятельской кавалерии шли Рахим-хан и другие.
    Ровно в полдень телефонные провода разнесли по окопам боевой приказ:
    - Выходить из окопов! В атаку!
    Расставленные в разных пунктах сорок пять орудий, очищая дорогу революционным аскерам, открыли беспрерывный огонь по густым рядам наступающей неприятельской конницы.
    Неприятель вынужден был отодвинуть свою конницу и вместо нее двинуть вперед пехоту.
    Рассыпая свинцовый град, аскеры революции без передышки двигались вперед. Орудия, передвинутые вперед, теперь ожесточенно обстреливали тыл неприятеля.
    Навстречу революционным аскерам двигались части неприятеля. Расстояние между ними быстро сокращалось, Эйнуддовле надеялся, что вооруженные разносистемными ружьями муджахиды, состоящие исключительно из добровольцев, не решатся пойти в рукопашный бой с регулярной пехотой правительства.
    Это было близко к правде, но Эйнуддовле не учел одного.
    Войска двух лагерей уже сходились, когда революционным войскам был дан сигнал отступления и они пошли назад.
    Думая, что революционеры отступают, испугавшись боя, неприятель отозвал пехоту и двинул в атаку кавалерию.
    Вот когда наступила очередь бомбометчиков.
    Правительственная конница неслась густой массой.
    Не успевал умолкнуть огненный хохот одной бомбы, как начинала хохотать другая…
    Я слышал, как один всадник, увидав в воздухе летевшую на него бомбу, крикнул: «ой, матушка!»
    Конница в панике повернула обратно, давя свою пехоту.
    Достойно было внимания, что и бежавшие, и преследовавшие ругали Мамед-Али-шаха.
    Правительственные войска остановились у Сарбаз-ханэ и пытались перейти в контратаку, но без всякого успеха. С большими потерями они очистили все пространство до линии Магазалар, Топхана-мейданы и Ала-гапы.
    Велика была наша победа, но и жертвы были многочисленны.
    Меня сильно беспокоило отношение к этой победе английского и русского консулов.
    После кровопролитных боев был взят и Шешгилян, что вызвало большую радость.
    Во время этих боев я четыре раза видел непосредственно в бою Саттар-хана и три раза Багир-хана. Каждый из них проявлял чудеса героизма и самоотверженности. Их появление среди своих аскеров наполняло бойцов бодростью и поднимало боевой дух.
    Я находился в отряде, который наступал со стороны Гаремханэ. Мы должны были занять улицу Мучтеид и ее окрестности. На этой улице жили Мирза-Керим-ага Имам-Джума, его брат Ага-Мирза-Али и много других богатых мучтеидов и контрреволюционеров, поэтому для защиты этого района были выставлены лучшие силы контрреволюции.
    После непродолжительного боя, засыпав неприятеля бомбами, мы заняли район мучтеидов. Защитники района, конные и пешие части, вынуждены были отступить. Благодаря удобному для нас расположению улиц, потери наши не были велики, но одно обстоятельство значительно отравило радость нашей победы.

МАРОДЕРЫ

    Когда мы заняли район, населенный мучтеидами, местное население, воспользовавшись этим, ворвалось в дома и начало грабить имущество мучтеида Мирза-Керим-аги и его брата Мирза-Али. И тут произошло то, что испортило наше торжество: к грабителям присоединились и многие муджахиды.
    Не закрепив за собой победы и позабыв о военном фронте, эти муджахиды занялись мародерством.
    Мы пытались остановить их призывами, упреками, мольбами, но ничего не помогло; остановить их от грабежа было уже невозможно. Боясь вызвать вооруженное столкновение в среде своих войск, мы вынуждены были отказаться от серьезных мер.
    Грабители ни на что не обращали внимания. Никто не хотел замечать валяющихся под ногами трупов, каждый стремился войти в дом и вытащить что-нибудь.
    С бомбой в руке я вынужден был стоять в стороне и смотреть на грабителей.
    Из дома мучтеида вытаскивали ценные и редкие вещи. Самое удивительное было то, что в погроме участвовало больше женщин, чем мужчин.
    Среди ценных вещей, вынесенных из дома мучтеида, я заметил красивый коврик с вытканными на нем героями любовной легенды «Фархад и Ширин». Коврик не поддавался никакой оценке.
    За него ухватились двое, и каждый тянул к себе. Коврик был раскрыт, словно для показа, и я успел прочесть на кайме его следующую надпись:
    «Ковер соткан по приказу Мирза-Керим-аги Имам Джумы на ковровой фабрике ганджинцев».
    Вид ковра заставил меня глубоко задуматься, и мысли мои унеслись далеко. Я думал не о тех, кто его заказывал, и не о тех, на чьей фабрике его ткали. Я думал о тех, кто, не разгибая спины, своими руками создавал это бесценное произведение искусства.
    Как- то я бывал на фабрике ганджинцев и вид ковра, вынесенного грабителями, оживил мои невеселые воспоминания об этой фабрике. Я представил себе длинный, узкий, душный подвал, в котором сидят работницы -девушки от пятнадцати до двадцати лет. Тысячи зубьев чесальных гребней впиваются в их сухие со вздутыми голубыми жилками пальцы, на которые склонились изнуренные голодом и тяжелой работой чахоточные лица; эти лица глядели теперь на меня с портрета очаровательной Ширин. А вытканный на ковре юноша Фархад напомнил мне участь юношей Тавриза, которые начинали трудовую жизнь с восьми лет и, харкая кровью, с трясущимися от голода руками выводили узоры на этих коврах. Вся жизнь угнетенной и эксплуатируемой молодежи приносилась в жертву прихоти самодуров, ожиревших от безделья господ и мучтеидов.
    Я содрогнулся от жутких воспоминаний и, оглянувшись, увидел Гасан-агу.
    - Этот ковер ткали мы в 1320 году [29] , - сказал он.
    Драка за ковер все еще продолжалась. Наконец, один из спорщиков вытащил кинжал и, ударив другого по руке, унес ковер.
    Раненый, не унывая, зажал рану здоровой рукой и побежал в дом за новой добычей.
    В грабеже принимали участие и дети лет десяти-двенадцати, таща подушки, одеяла и другие легкие вещи.
    Из дома, давя друг друга, вышла группа нищих; они несли глиняные банки с маслом и медом и жадно облизывали пальцы. Дотащив свою добычу до камня, они разбили банки и стали тут же облизывать черепки.
    Из дома доносились крики и выстрелы. Это дрались из-за ценных вещей.
    Многие выходили из дома с разбитыми и окровавленными лицами, но с добычей. Некоторые выходили с пустыми руками, но одетые в дорогие наряды.
    Многие из вооруженных грабителей, устроившись у входа, отнимали понравившиеся им вещи у выходивших из дому.
    Вот вышла из дома группа пьяных, видимо, побывавших в винном погребе мучтеида. Забрав тару, кеманчу и бубен мучтеидовских жен, они шли весело играя и танцуя. Вслед за ними пробирался амбал с большим ящиком на спине. У выхода на него напали и сбросили ношу. Ящик разлетелся, и из него высыпались бутылки с коньяком. Подбежавшие мужчины и женщины в один миг расхватали их и рассовали по карманам.
    В это время вышла из дома высокая стройная женщина в белом покрывале. В руках у нее ничего не было. Она шла быстро, но какой-то мужчина, уцепившись за чадру, пытался удержать ее. Женщина повернулась и толкнула его. Тот упал, но быстро вскочил и опять ухватился за ее чадру. Я не мог понять причины их драки.
    Увидав, что мужчина не отстает от нее, женщина вышла из себя. Она скинула чадру, открыв лицо, и, словно тигрица, набросилась на мужчину и принялась колотить его.
    Эта женщина с перевязанным белым платком лбом, наклеенными к щекам подрезанными локонами, болтающимися в ушах крупными серьгами, была воплощением красоты и мужества. Избив своего преследователя, она опять накинула на себя чадру, еще раз повернулась к мужчине, уже не закрывая лица, и пригрозила пальцем:
    - Сукин сын, сегодня же я прикажу отрезать тебе уши!
    С этими словами она повернулась уходить.
    - Дильбар, - завопил вслед ей мужчина, поднимая шапку с земли, - прости меня, ради праха Гани, я не узнал тебя.
    Выяснилось, что женщина взяла дорогую шаль-тирме и обвязалась ею под чадрой, а мужчина хотел отнять добычу.
    - Эта женщина известная Дильбар с улицы Лилавы, - начал объяснять мне Гасан-ага. - Она распоряжается судьбой всех женщин легкого поведения. Всевозможные плутни проходят через ее руки. У нее был любовник Гани, который был убит во время перестрелки с полицией Мамед-Али-шаха.
    Ценные вещи были уже расхищены. Теперь выносили дрова, пустые банки и бутылки, хлеб, веники, детские игрушки и всякую мелочь.
    Рядом с нами стоял какой-то мужчина. Он сам не участвовал в погроме, но все время повторял:
    - Громите, громите этих безбожных, подлых сукиных детей!
    - Кто это? - спросил я Гасан-агу.
    - Это - известный Келляпез-оглы. Будучи мальчиком, он приглянулся главарю этого района Аскеру Даваткер-оглы, который всячески старался взять его к себе. Наконец, защищая свою честь от Аскера, он убежал к Мирза-Керим-аге. Но в ту же ночь сам мучтеид его обесчестил. Об этом известно всему Тавризу.
    Пока Гасан-ага рассказывал мне эту позорную историю, Келляпез-оглы руководил уже погромом дома брата мучтеида, Мирза-Али.
    Итак, мы оказались бессильны в прекращении мародерства. Вызвать новые воинские силы мы не могли; мы боялись, что вызванные части присоединятся к грабителям.
    Около Стамбульских ворот ожесточенные бои продолжались. Нам передавали о больших успехах наших частей, овладевших многими районами.
    Мы опасались, как бы и там муджахиды не увлеклись погромом жилищ контрреволюционеров.
    Узнав о погромах в районе мучтеидов, неприятель поспешно пополнил свои ряды и начал наступление, чтобы вытеснить нас отсюда. Положение наше было серьезное; многие муджахиды разошлись по домам, унося награбленные вещи, а оставшиеся совершенно растерялись от неожиданного появления врага.
    Враг наступал упорно. Остановить его было невозможно, Приходилось отступать, так как в революционных войсках конницы не было, и неприятельская конница в открытом бою могла растоптать нашу пехоту или захватить ее в плен.
    Кончились и бомбы. Остались только две у меня и одна у Гасана-аги. Перед неожиданно появившимся врагом мы спрятались за дверьми ближайшего дома. Гасан-ага бросил свою бомбу, и под прикрытием пыли и дыма муджахиды бежали; за ними побежали и мы. Когда дым рассеялся, конница опять пустилась за нами, и когда она уже нагоняла нас, я вбежал в ворота какого-то дома. Гасан-ага, бывший уже безоружным, присоединился к бегущим муджахидам. Я бросил одну из своих бомб, которая разорвалась в самой гуще наступавших и нанесла им большой урон.
    Я выскочил, побежал вперед и снова спрятался в воротах, так как дальнейшее бегство было невозможно, меня все равно бы настигли. У меня оставалась последняя бомба, которую я и собирался бросить, а затем оставался наган с десятью патронами.
    Когда оправившаяся от взрыва неприятельская конница вновь поравнялась со мною, я бросил последнюю бомбу и, скрывшись за дымом, побежал вперед. Преследователи остановились, думая, что за каждой дверью спрятаны бомбометчики.
    Таким образом мы совершенно очистили занятые у неприятеля места. В революционном лагере чувствовался упадок настроения, как если бы мы потерпели поражение, или готовились к постыдной сдаче.
    Я встретил Тутунчи-оглы, который искал меня. Он был весь черный.
    - Мы все проиграли, - сказал он. - У Стамбульских ворот тоже все рухнуло…
    - Как рухнуло? - спросил я встревожено.
    Тутунчи- оглы рассказал, что и там начался погром и в то время, когда громили дом Гаджи-Мир-Багнр-Саррафа, контрреволюционеры вновь перешли в наступление и выбили нас оттуда.
    На другой день на улицах Тавриза были расклеены краткие, но вразумительные объявления:
    «Каждый муджахид, замеченный в грабеже, будет расстрелян на месте преступления»

О БОЛЬШЕВИКАХ

    - Несмотря на неорганизованность революционных войск, Эйнуддовле все еще не верит в свою победу, - говорила Нина. - Он решительно настаивает на выселении кавказцев из Тавриза. Открытое участие кавказцев в войне он приписывает хладнокровному отношению консула к интересам государства шахин-шаха. Поэтому сейчас в консульстве составляются списки кавказцев, проживающих в Тавризе. Особенно строго относятся к тем, кто прибыл недавно. Кстати, я давно собиралась спросить тебя…
    - О чем?
    - Не кавказец ли ты?
    Я стал отшучиваться:
    - Я еще не знаю своей родины.
    - Как так? Почему?
    - Потому что я еще не женат.
    - Что это значит? - спросила Нина с недоумением.
    - У тюрок есть поговорка: «Родина жены станет твоей родиной». А я еще не женат и, следовательно, не знаю своей родины.
    Нина рассмеялась, а потом серьезно спросила:
    - Неужели тюрки придают женщине такое значение?
    - А почему нет?
    - Если бы так, и я была бы довольна.
    Сказав это, Нина опять перешла к прерванному вопросу.
    - Мне интересно, откуда ты, так как они будут штрафовать, арестовывать, высылать…
    Нина достала блокнот и стала читать список кавказцев:
    - Мешади-Гаджи Кавказлы, Ага-Али Карабаглы, Гасан-ага, Мешади-Гасан, Мамед-Али, Фарадж-ага, Мирза-Алекбер [30] , Абдулла Кавказлы и другие. Я боюсь, что в этом списке имеется и твое имя.
    - Нет, - ответил я смеясь. - Моего имени в списке нет, а если бы и было, ты не бойся - консул не посмеет арестовать нас, еще не настало то время. Что касается перечисленных тобой людей, то за малым исключением они все родились и постоянно живут здесь.
    - Консул, - продолжала Нина, - разыскивает членов революционной партии, приехавших из Тбилиси и из Баку. Ты знаком с ними?
    - Я много о них слышал, но лично с ними не знаком. Говорят, они очень интересные люди, закаленные в революционном движении. Не зная устали, они борются за рабочих и крестьян, против помещиков и капиталистов. Их лозунг - земля крестьянам, фабрики и заводы рабочим.
    - Как интересно их увидеть! - сказала Нина, вызывая меня на более откровенные разговоры.
    - К сожалению, я и сам их не видел. Их трудно узнать, они никому не доверяют своих тайн. Пока они не узнают человека, не изучат его со всех сторон - не назовут его своим товарищем.
    - И отец мой был такой же, - с грустью вздохнула Нина. - Душа его была, что железный сундук под тремя замками. Никому не выдавал своих тайн. Дома от него ничего нельзя было выведать или услышать.
    - Ты права, Нина! Что-нибудь у них выведать невозможно, условия сделали их очень недоверчивыми. Смерть не страшит их. Они верят в свою партию и революционное дело ставят выше всего на свете.
    Глаза Нины заискрились радостью.
    - Поэтому-то Саттар-хан поручает им ответственные дела! - сказала она.
    - А ты откуда знаешь об этом?
    Нина подошла к печке и достала из нее какой-то лист бумаги.
    - На, смотри, - сказала она, передавая мне лист, - вот этот список, присланный Эйнуддовле в русское консульство.
    Я просмотрел список, в котором значилось:
    1. В окопах Нобер - Гасан-ага Кавказлы.
    2.В окопах Хиябан - Мешади-Гаджи и Гасан.
    3. Во главе революционного совета и защиты базара - Мамед-Али Кавказлы.
    4. Контроль всех фронтов - Али-Мусье, Фарадж-ага, Мирза-Алекбер, Абдулла и другие кавказцы.
    - Все написанное здесь, правда, - сказал я, - но здесь нет приехавших из Баку и из Тбилиси. Они не такими делами занимаются. Ни Эйнуддовле, ни консул, ни lругие не могут их найти, не сумеют узнать их. Если ты хочешь, Нина, узнать большевиков, то не старайся узнавать их со слов их врагов. Враги ничего положительного о них не скажут. Изучить большевиков можно только одним способом, это - стать самому большевиком и войти в их среду.
    - Где мне изучать их, когда я за это время не изучила своего дома, не смогла изучить человека, столько месяцев живущего бок-о-бок со мной и владеющего всеми моими мыслями и тайнами?
    - Это меня-то?
    - Да, тебя!
    - Неужели тебе неясно, кто я? Неужели до сих пор ты еще не определила, кто я?
    - Если и определила, то все-таки неуверенно. Ты такой же, как мой отец, железный человек с сильной волей. Он был большевиком и никакая сила не могла сломить его волю. Я не знаю, у всех ли большевиков такая воля?
    - Не знаю, - ответил я, - я не встречался с большевиками.
    - Как знать? Может, все эти месяцы я жила рядом с большевиком? Девушки больше всего ценят мужчин с сильной волей; такие мужчины и в любви, и в семейной жизни бывают постоянны. Скажи правду, ты не большевик?
    - Будь я большевиком, то счел бы себя счастливым человеком. По-моему, такие люди, как я, не могут быть большевиками. Да и не всякий достоин носить это имя, так как большевик берет на себя управление большой массой людей, он играет роль руководителя и создает новую жизнь. Конечно, это не всякий может. Большевику мало иметь сильную волю; для того, чтобы выполнить порученное ему дело, он должен иметь и много знаний. От большевика требуется не только сильная воля, искренность, преданность, но и умение руководить. Каждый большевик обязан уметь самостоятельно управлять, чтобы не быть обузой для другого большевика. Исполнение партийного долга, это первое для большевика, остальные же дела занимают второстепенное место.
    - Этого не может быть, - возмутилась Нина. - Неужели у большевиков, как у всех людей, любовь и семья не занимают первого места?
    - Любовь и семья занимают у большевиков первое место в их личной жизни. А мы говорим об общественных обязанностях, которые для большевика выше личной жизни.
    - Признают ли большевики любовь?
    - Как не признать! У большевиков это чувство еще сильнее, еще искреннее, так как без любви не может быть ни прогресса, ни культурного развития…
    - Я знаю, перебила меня Нина, - что во всякой работе, во всяком ремесле требуется любовь. Знаю и то, что когда человек не любит своей работы, то она не дает никаких результатов. Но я говорю не о том. Я говорю о любви к женщине, ты отвечай на мой вопрос: может большевик любить женщину?
    - Я об этой любви и говорю. Любовь большевика самая искренняя, самая нежная любовь. Между любовью большевика и обыкновенного человека есть большая разница.
    - Разве мужчина, не будучи большевиком, не может жить для любимой женщины?
    - Недостаточно только жить для любимой женщины. Есть еще нечто другое, что можно встретить у большевика, или у человека с характером большевика.
    - А что это?
    - Для женщины и для ее любви нужно создать такие условия, чтобы она могла жить самостоятельно и независимо. Женщина должна отвечать мужчине не только взаимностью, но принимать участие во всем, что может обеспечить условия для ее любви. Женщина должна вместе с мужчиной участвовать в борьбе за новую жизнь, за новый мир. Такая женщина - большевичка. Такая женщина должна придавать своим общественным обязанностям то же значение, что и своей любви, так как личная жизнь большевика неотделима от общественной, эти две жизни тесно связаны у большевика друг с другом.
    - Значит, и женщина должна делать то же, что и мужчина?
    - Безусловно, все, что знает, умеет и делает мужчина, должна знать, уметь и делать женщина.
    - Что же женственного останется тогда у такой женщины?!
    - Большевики предоставляют женщине быть женственной как ей угодно, но требуют лишь одного…
    - Чего же? - сделав большие глаза, спросила Нина.
    - Чтобы женщина не была прихотью и игрушкой для утоления мужской страсти, чтобы не была она бесправным существом.
    Нина не задавала больше вопросов. О чем-то напряженно думая, она играла блестящим камнем своего кольца.
    - Сколько ни думаю, - проговорила, наконец, она, подняв голову; - ничего не выходит. Большевики все кажутся мне какими-то фантастическими героями романов, и я не могу представить себе их живыми людьми.
    - Я тоже раньше думал так, но книжка, которую я достал как-то у одного знакомого, хоть и немного, но все же разъяснила мне их образ.
    - Ты можешь найти мне эту книгу? - обрадовано сказала Нина.
    - Если я найду того товарища, то обещаю взять ее и принести тебе.
    - Пожалуйста! - попросила она.
    - Будь покойна! Постараюсь найти.

В ЭНДЖУМЕНЕ

    Из телеграммы русского консула на имя русского посла в Тегеране и министра иностранных дел в Петербурге о событиях последних дней было видно, что надо ожидать решительных боев.
    «Правительственная армия оправилась, - писал консул. - Тегеранская армия собралась в местечке Васминч. По донесению военных работников консульства, армия эта выглядит хорошо.
    Макинская армия в составе пяти тысяч конных и двух тысяч пеших солдат при пяти новых австрийских и нескольких старых орудиях подходит к Аджи-керпи. Командует армией Иззетулла-хан, двоюродный брат макинского сардара Икбалус-салтанэ. Кроме него в числе командиров имеются Гейдар-хан из Аваджага и Насрулла-хан; Марандские ханы - Заргам-Низам, Гаджи-Муса-хан, Мамед-Али-хан и Гусейн-хан со своими конными отрядами находятся под Тавризом.
    Заняв после незначительного боя мятежное село Сехлан, макинская армия предала его огню. Убив двадцать восемь человек, макинская армия всех остальных противников взяла в плен.
    Сгорели большие хлебные амбары, что еще более обострит продовольственный кризис в Тавризе. Все запасы хлеба, находившиеся в близких селах и невывезенные мятежниками в Тавриз, попали в руки правительственных войск.
    Все это дает нам возможность в скором времени ликвидировать беспорядки в Тавризе, голодное население которого, несомненно, восстанет против власти мятежников.
    Правительственная армия количественно превышает силы мятежников. Деятельность на стороне мятежников опытных бомбометчиков в предыдущих боях испугала впервые участвовавших в сражениях правительственных солдат. Ввиду этого надо оказать содействие правительственным войскам.
    Эйнуддовле не придает значения советам наших офицеров, считая это вмешательством в его дела. Если возможно, надо повлиять через его величество шаха на Эйнуддовле, так как в тавризских боях военная тактика должна занимать одно из важных мест».
    Эту телеграмму я передал в военно-революционный совет еще накануне.
    Сегодня, по предложению Саттар-хана, я и некоторые другие товарищи пошли в Энджумен, где с участием Саттар-хана обсуждались вопросы об осаде города, прибытии войск из Тегерана, Маку и Маранда, взятии села Сехлан и поджоге зерновых складов. Каждый старался свалить вину во всех неудачах на другого, и никто не хотел разобраться в создавшейся обстановке.
    Гаджи- Мехти Кузакунани ругал других, а те его. Но заниматься этим было не время, так как положение было крайне серьезно и опасно.
    Я объяснил Саттар-хану, что есть новые вопросы, требующие обсуждения, и что теперь поздно искать виновных и оплакивать умерших.
    Собственно говоря, Энджумен уже давно изжил себя. Здесь сидели сторонники семи держав, и каждый старался защищать интересы того государства, которому сочувствовал, не забывая при этом и о своих личных выгодах.
    Наиболее вредными и одновременно наглыми были сторонники царской России, действовавшие по инструкции консульства. Цель их была создать в Тавризе голод и этим подготовить победу осадившим город шахским войскам. Вследствие трусости, проявленной другими членами, им удалось в свое время провалить вопрос о перевозке запасов хлеба из близких сел в Тавриз.
    Я счел излишним вступать в спор с членами Энджумена и давать им какие-либо советы.
    Будь я уверен в стойкости революционной организации и не бойся последствий, не долго думая, арестовал бы многих членов Энджумена, даже уничтожил бы их. Заседавшие здесь депутаты местного купечества и богатеев в большинстве были на стороне контрреволюции, а Энджумен - тайной организацией врага в революционном лагере. Но среди членов Энджумена были и такие, которые искренне воображали, что все действия Энджумена направлены на пользу революции.
    Как мы ни старались перенести все дела в военно-революционный совет, предоставив Энджумену всевозможные словопрения, чаепитие и курение кальянов, нам это не удавалось.
    Я еще раз намекнул Саттар-хану, что надо покинуть Энджумен и пойти в военно-революционный совет, чтобы обсудить там вопрос большой важности.
    Он может быть и не захотел бы еще встать, но одно обстоятельство заставило его немедленно подняться.
    С минарета мечети Сахибеззамана раздался азан, призывавший к молитве Тавриз, в грудь которого готовы были вонзиться сорок тысяч штыков контрреволюционной армии.
    Для заседавших в Энджумене членов, старавшихся ради своих интересов, настало время просить аллаха о помощи, настало время молитвы.
    При первых же звуках азана один из сидевших на почетном месте чалмоносцев, торжественно провозгласив:
    - Аллаху-экбер! Кебирен кебира [31] , - встал на ноги.
    Теперь все они с кувшинами в руках потянутся освобождать в желудке место для плова; затем, как белые утки, присядут на корточках у бассейна совершать омовение, после чего, выстроившись за старшим моллой, станут класть земные поклоны, прикладывая лоб к круглому кусочку глины.
    Со словами «мы решаем судьбу революции», эти «руководители» будут умолять невидимого аллаха помочь им получить у семи держав, в услужении которых они находятся, ожидаемое ими вознаграждение.
    Вот почему Саттар-хан вынужден был встать, иначе ему пришлось бы участвовать в общей молитве.

РЕШАЮЩИЕ БОИ

    Среди всех материалов, которые нам удавалось получать из консульства, самым значительным был план, который Нина принесла вчера вечером. В этом плане подробно указывались все пункты наступления Эйнуддовле и состав наступающих сил.
    Эйнуддовле сообщал консулу, что тегеранская армия привезла с собой двенадцать новых орудий.
    Салар- Эрфэ, Сейфулла-хан и Эйваз-Али-хан должны были наступать со стороны Карамелика, а макинская конница и пехота, разместившая свои орудия вокруг Аджи-чая, -со стороны Гамышвана и Аджи-Чая; одновременно с этим тысяча марандских всадников во главе с Заргам-Низамом, Гаджи-Муса-ханом, Мамед-Али-ханом и Гусейн-ханом должны были занять район Айранчилар, со стороны гробницы Сеид-Ибрагима.
    Одна рота пехоты должна занять Лекляр, а другая, наступая со стороны Саман-мейданы, взять Стамбульские ворота.
    Для того, чтобы взорвать резиденцию Саттар-хана - Амрахиз - и уничтожить военные силы Саттар-хана, был дан специальный приказ двенадцати орудиям, размещенным у подножья горы Сурхаб.
    Шатранлинские и тегеранские полки, а также кейкавендцы должны были разбить Багир-хана. Им приказано было наступать на районы Хиябан и Маралан; тут должна была орудовать и карадагская конница.
    Сообщая эти сведения в Тегеран русскому послу и в Петербург министру иностранных дел, консул добавлял от себя:
    «Отдан секретный приказ о переселении русско-подданных и находящихся под русским покровительством на нейтральную зону, но консульства других держав не знают об этом. Нам неизвестно, поставил ли Эйнуддовле в известность и их.
    Завтра или через несколько дней Тавриз будет взят. Жду ваших дальнейших распоряжений».
    Ознакомившись с содержанием донесения, Саттар-хан снял папаху, пригладил волосы и по обыкновению почесал выбритую середину головы.
    На лбу его вздулись жилы. Видно было, что Саттар-хан понимает всю серьезность положения и напряженно думает.
    Мы стали подсчитывать наши силы.
    Находящихся под ружьем было не больше десяти тысяч. Снарядов было достаточно, после отступления Рахим-хана из Сахиб-диван-баги нам досталось пятьсот снарядов.
    В ружьях, в патронах и в других средствах тоже не была недостатка.
    - Опять нам грозит беда со стороны Хиябана и Маралана, - сказал сардар. - За Карамелик, гробницу Сеид-Ибрагима, Аджи-чай и Гамышван я спокоен, там буду руководить боем я сам. Господин салар может взять для защиты Хиябана и Маралана любую силу по своему усмотрению.
    Саттар- хан кончил.
    - Мы многим обязаны товарищу, - отвечал Багир-хан, важно приподняв брови и посмотрев в мою сторону. - Хотя и неприлично утруждать его, но защита революции вынуждает нас к этому.
    - Что прикажет товарищ? - спросил, улыбаясь Саттар-хан.
    - Я не возражаю, - сказал я. - Я готов положить свою судьбу на одну чашку весов с судьбой господина салара. Но с одним условием…
    Саттар- хан и Багир-хан взглянули на меня с таким страхом и удивлением, как будто я собирался сказать нечто ужасное, но я сразу понял причину их удивления. Во-первых, Багир-хан не привык в своих делах принимать условия и до сих пор никто не ставил ему их, а, во-вторых Саттар-хан боялся, как бы я не поставил Багир-хану тяжелого условия и не вызвал недоразумения.
    - В чем заключается условие товарища? - спросил Багир-хан, вперив глаза в неопределенную точку.
    - Условия мои касаются не господина салара, а господина сардара.
    После этих слов лица моих собеседников совершенно изменились.
    - Пожалуйства! Пожалуйста! - сказал сардар, с радостью в голосе.
    - Господин сардар должен разрешить нам пользоваться всеми взрывчатыми веществами.
    - Кто же запрещает вам пользоваться бомбами? - спросил сардар.
    - Одних бомб недостаточно. Нам нужно использовать динамит и адские машины.
    - Ради аллаха, не посылайте эту беду на людей! Этого не приемлет ни совесть, ни человечность, ни революция.
    Сардар повторял старые слова, но нужно было выбить эту мысль из его головы, так как положение было крайне тяжелое. Тавризу угрожала очень большая опасность.
    - Если человечность и совесть и не приемлют адских машин, то интересы революции требуют этого, - твердо сказал я. - Ради будущих благ бедняков и крестьян Ирана я беру на себя весь грех за эту жестокость.
    Багир- хан поддержал меня. Саттар-хан больше не возражал.
    - Еще что хотите? - спросил он.
    - Я возьму с собой Гасан-агу и Тутунчи-оглы.
    - Пусть контрреволюционеры не упрекают нас, - сказал, рассмеявшись, Саттар-хан, - пусть не говорят, что Саттар-хан и Багир-хан убивают их бомбами грузин и армян!
    - Даю слово господину салару и господину сардару, что перед взрывом каждой адской машины я буду произносить «бисмиллах»! [32] - ответил я шуткой на шутку сардара.
    Они рассмеялись.
    Мы с Багир-ханом направились к Хиябану и Маралану, а Саттар-хан - к Аджи-керпи и другим фронтам.
    Наступление началось с мелких перестрелок.
    Как только Салар-Эфре, Сейфулла-хан и Эйваз-Али-хан собрались в Карамелике, макинские войска перешли в наступление со стороны Аджи-чая и Гамышвана с целью занять Шеб-газан и Кара-Агач.
    Заргам- Низам, Гаджи-Муса-хан, Мамед-Али-хан и Гусейн-хан с тысячей всадников, пройдя гробницу Сеид-Ибрагима заняли район Айранчилар.
    Заняв Лекляр и Саман-мейданы, неприятель перешел в наступление на Стамбульские ворота.
    Разместившийся на Сурхабских холмах неприятель угрожал Амрахизу. Наступление на Маралан и Хиябан еще не было начато, но по всем данным неприятель усиленно готовился к нему.
    Бои у Аджи-чая и Гамышвана все более усиливались и неприятель захватывал все лучшие позиции.
    В девять часов вечера Саттар-хан позвонил к Багир-хану и сообщил, что он решил заманить макинцев в город и устроить им здесь ловушку; предупреждая об этом салара, он просил его не беспокоиться.
    Этим своим маневром Саттар-хан спасал от бомбардировки Хокмавар, Кара-Агач и Шеб-газан. Саттар-хан знал, что, получив возможность войти в город, неприятель прекратит бомбардировку.
    Не прошло и часа, как Саттар-хан позвонил вторично и сообщил Багир-хану, что неприятель уже в городе и занял Эмир-Карвансарасы.
    Бои на нашем фронте усиливались. То и дело перед нашими окопами взрывались ядра, засыпая нас землей. Конница и пехота правительственной армии без всякой команды неслись на Хиябан, как селевой поток.
    Смерть витала над нашими головами, благо еще по неопытности артиллеристов неприятеля снаряды не попадали в окопы.
    Вступили в бой и наши орудия. До десяти часов вечера весь Тавриз сотрясался от беспрерывной орудийной и ружейной пальбы…
    Окопы и фронты сообщались меж собой только телефонами. Беспрерывно поступали сообщения, что неприятель продвигается вперед, что наши части вынуждены переходить на некоторых фронтах во вторые окопы, а в других - и в третьи.
    После десяти часов вечера до самого рассвета перестрелка несколько утихла; отдельные выстрелы давали знать, что окопы не спят и готовы к бою.
    С рассветом Маралан и Хиябан, как и другие позиции, вновь были объяты огнем.
    Прорвав сильным напором фронт у Гуру-чая, неприятель ворвался в Хиябан. Его орудия, быстро перевезенные на холм, начали ожесточенный обстрел наших окопов.
    Положение было безвыходное, надо было оставлять окопы, но Багир-хан на это не соглашался.
    - Раз уж нас победили, - говорил он, - то лучше умереть тут же!
    - Господин салар! - сказал я. - Нас еще не победили, но окоп, не подающий надежды на нашу победу, должен быть оставлен. Вы согласитесь и увидите, как неприятель будет побежден в этих же самых окопах.
    Багир- хан перешел в задние окопы.
    Нам предстояло заложить мины в трех больших окопах, оставленных нашими частями.
    В одном из них орудовал Тутунчи-оглы, в другом Гасан-ага. Далее, нам удалось в разных местах разместить и адские машины.
    Когда все было кончено, мы достали ручные бомбы.
    Мы не хотели сдавать неприятелю окопов, не причинив ему большого урона. Не обращая внимания на град сыпавшихся на них пуль из задних окопов, неприятельские всадники, надвинув папахи на лоб, подгоняли лошадей. Они думали, что окопы полны защитниками и хотели взять всех живьем.
    Когда они были близко, заработали бомбы. Убитых было много, лошади шарахались назад, но всадники поворачивали их и продолжали наступление. Бомбами мы отбили четыре атаки, но дальше оставаться, в окопе было уже нельзя. Тогда я позвонил Гасан-аге и Тутунчи-оглы.
    - Бросайте дымовые бомбы, чтобы скрыться от врага, - приказал я, - забирайте с собой телефонные аппараты! Будьте готовы! Бросаю последнюю бомбу!…
    Я бросил бомбу. Кругом все застлало дымом. Захватив телефонный аппарат, я по траншеям перешел во второй окоп.
    Неприятель занял минированные окопы. В этот момент три пальца нажали кнопки трех адских машин и заложенных в окопах мин.
    - Бисмиллах! - проговорил я, нажимая кнопку.
    - Подальше от глаз Саттар-хана! - смеясь сказал Багир-хан.
    Раздался ужасающий взрыв и площадь на протяжении пятисот метров как будто перевернулась вверх дном. Кроме пыли, земли, камней ничего нельзя было видеть. С воздуха летели войлочные шапки, руки, ноги, головы, ружья, даже кишки лошадей и дождем осыпали наших людей. От этого взрыва притихли бои не только в районе Хиябан, но и на всех остальных фронтах, так как иранская армия впервые слышала грохот адских машин.
    Когда солнце, поднявшись, выглянуло из-за разваленных стен исторической Гей-мечети, памятника господства Джахан-шаха, Багир-хан высунул голову из окопа. Он не узнавал этой местности, которую знал в продолжении сорока лет, которую он видел всего две минуты назад. Перед ним расстилалось кладбище, покрытое свежими, еще теплыми трупами. Этот вид разрушения и смерти, видимо, навел его на грустные размышления, и он задумчиво проговорил:
    - Кто они? Наши? Зачем умирают эти сотни людей? Зачем мы убиваем их?
    В его голосе послышалась нотка жалости и отчаяния, и я поспешил разогнать это, ободрить его.
    - Мы умираем и убиваем, - сказал я твердо, - ради благамиллионов бедных и угнетенных людей, а они умирают и убивают ради счастья одного угнетателя. Мы не должны сожалеть о смерти сотни людей, когда эта жертва дает свободу миллионам трудящихся. Убивая одного, мы создаем счастье тысячам других. Садитесь, салар, начинается новая атака врага.
    Багир- хан, очень удрученный, сел на свое место и, достав обойму с патронами, стал заряжать ружье.
    - Прав был сардар!… - сказал он, беря на прицел показавшегося из-за холма первого неприятеля.
    Сражение продолжалось круглые сутки. У Маралана и Хиябана с неприятелем уже было покончено.
    Орудийная стрельба в Амрахизе к четырем часам дня приняла угрожающий характер, и я, оставив Тутунчи-оглы в Маралане, направился с Гасан-агой в Амрахиз.
    Здесь упорно наступали Мамед-Али-хан, Муса-хан и Гусейн-хан. Видимо, они хотели любой ценой овладеть Амрахизом и уничтожить резиденцию Саттар-хана.
    На этом фронте в боях участвовали закавказские рабочие, благодаря которым каждый угол дома становился могилой десятков всадников. Среди этих революционеров также были ощутительные потери, я увидел трупы двух товарищей грузин, бомбометчиков, убитых ударившейся об стену бомбой, осколок которой ослепил также и наступавшего Гусейн-хана, одного из командиров неприятельской армии.
    К пяти часам нам удалось отбросить неприятеля и от Амрахиза. В городе наступила тишина, и тотчас же началось движение.
    Я не знал, как обстоят дела у Аджи-чая и Гамышвана. Но, узнав, что Саттар-хан вернулся, я успокоился, решив, что и там с неприятелем покончено.
    Когда я вошел к Саттар-хану, он уже привел себя в порядок и был в приемной. Поздоровались. Он был очень оживлен и весел. Я рассказал ему о бое в Маралане и Хиябане.
    - Много ли потерь? - поспешно спросил Саттар-хан, - Уж наверное не мало, ведь битва продолжалась целые сутки.
    - Да, сардар, много. Мы потеряли около сотни хороших товарищей.
    Сардар встал и заходил по комнате.
    - Я так и знал, но мы должны были принести эти жертвы. Я догадался об этом, как только увидел вас.
    Весь мой костюм, даже волосы были облеплены кровавой грязью. Не имея возможности выносить из окопов своих раненых, мы тут же делали им перевязки. Их кровь мочила платье, а пыль, поднятая неприятельскими снарядами, обсыпала сверху.
    - А потери врага каковы? - спросил Саттар-хан.
    - Много. При взятии наших трех окопов неприятель оставил до пятисот человек убитыми. А сколько раненых и убитых он забрал с собой, отступая, нам неизвестно.
    - Я кончил свою операцию без особых потерь, - начал рассказывать сардар. - Как я сообщил вам по телефону, после недолгой перестрелки я отвел свой отряд и заманил неприятельские части в город. Они въехали, словно к себе домой, и расположились в Эмир-Карвансарасы и в других местах. Ввезли с собой и весь свой обоз. Тогда я приказал разрушить стены и провел к Эмир-Карвансарасы двести человек и нескольких бомбометчиков. Хотя макинцы бились до самого вечера, но ничего не смогли сделать и, наконец, оставив весь свой обоз, обратились в бегство. Вы можете быть спокойны: знамя революции опять развивается на мосту.
    - А что случилось с войсками Салар-Эрфе и Эйваз-Али-хана в Карамелике? - спросил я.
    - После отступления макинцев отошли и они. Нам досталась большая добыча. Мы выиграли и это сражение. Ожидания царского консула не оправдались. Посмотрим, что он теперь скажет. Но я все же боюсь. Царское правительство не простит нам этой победы.
    Целые сутки мы ничего не брали в рот. Бои, начавшиеся с пяти часов вечера, закончились в пять часов следующего вечера.
    До десяти часов ночи мы заняты были перетаскиванием из окопов трупов убитых товарищей и распределением раненых по больницам.
    Трупы неприятелей были снесены во дворы мечетей.
    Придя к себе в десять часов, я умылся, переоделся и к одиннадцати часам, в поисках еды, пошел к Нине.
    Увидав меня, она расплакалась, но при работнице ничего не спросила. Я взял Меджида на руки. Ребенку хотелось, чтобы я поиграл с ним, но я не был в силах забавлять его.
    Я не мог забыть кровавых сцен, луж крови, взрывов, огненного хохота бомб, оглушительного грохота адских машин; особенно памятными остались умиравшие на наших руках товарищи и их последние поручения. Можно ли было забыть эти окровавленные губы, завещавшие до конца защищать революцию?
    Не мало встревожили меня и слова Саттар-хана: «Царское правительство не простит нам нашей победы». Я все время повторял эти слова и начинал понимать, что царское правительство вмешается в это дело. Это волновало меня больше всего.
    Нина ни о чем не спрашивала. Она чувствовала мое состояние и, взяв Меджида, поцеловала его и отнесла в спальню.
    Сельтенет подала чай, который сейчас был мне нужнее всего, так как пересохшее горло, надышавшись пороховым дымом, было грязнее папиросного мундштука.
    Я выпил чаю и стал постепенно приходить в себя. Сельтенет подала ужин, и Нина отпустила ее спать.
    - Как прошли бои? - спросила Нина за ужином.
    - Как могли пройти? Мы потеряли сотни товарищей и убили сотни людей неприятеля. В конце концов победили мы, но еще неизвестно, сумеем ли мы удержать в руках эту победу, стоившую нам так дорого.
    Нина опять расплакалась.
    - Я потеряла всякую надежду увидеть тебя живым. В консульстве были уверены в победе правительственных войск. Ведь они и числом превышали вас и подготовкой. Там говорили: «Правительственное войско перебьет революционеров всех до единого». Консул даже просил Эйнуддовле не разрешать всеобщего избиения, чтобы не было несчастных случайностей с русскими подданными и с покровительствуемыми иранцами. И я не была уверена, что ты вернешься с фронта.
    Успокоившись немного, Нина стала рассказывать, как в консульстве встретили результаты сегодняшнего сражения.
    - Прежде всего я расскажу тебе, как консул принял известие о вашей победе.
    Нина вскочила с места и, схватившись обеими руками за голову, зашагала по комнате и стала передразнивать консула:
    - Мерзавцы, бараны, подлая свора собачья, не могли справиться с кучкой голодранцев. Я обманул и посла, и министра, послав им телеграмму, что Тавриз накануне падения…
    Мы весело смеялись. Сев около меня, Нина продолжала рассказывать:
    - Победа ваша большая, но консул все же не теряет надежды и поражение правительственных войск не считает окончательным поражением. Сегодня будут вести переговоры с представителями Эйнуддовле. Консул потребует от Эйнуддовле защиты интересов России и скорейшей ликвидации мятежа.
    Мы еще не успели отужинать, как город задрожал от нового грохота орудий.
    Я наспех передал Нине захваченные для нее книги и побежал в революционный совет.
    Саттар- хан был уже на месте бея. Оказалось, что конный полк Эйнуддовле, неожиданно напав на наших, занял Мешкмейданы.
    Бой продолжался до рассвета. Кто кого убил, кто победил, кто был побежден, стало известно лишь после того, как из-за стен крепости выглянуло солнце и осветило лица мертвецов. Вместе с темной ночью убегали и разбитые части неприятеля, унося с собой горечь поражения и несбывшихся надежд.

НОВЫЕ ВЕЯНИЯ

    Незначительные перестрелки происходили каждый день, но серьезных боев уже не было, да и не могло быть, так как правительственная армия была разбита, а макинские войска вовсе оставили Тавриз.
    Обращения русского и английского консулов к руководителям правительственной армии о скорейшей ликвидации «тавризских беспорядков» не имели результата. Поэтому в телеграмме, посланной Мамед-Али-шаху, Супехдар советовал «согласиться на мир с мятежниками, начать областные выборы и созвать парламент».
    Нине удалось списать содержание этой телеграммы, попавшей к Мирзе-Алекбер-хану через консульских шпионов на почте:

«Ваше Величество!

    Консулы великих держав советуют созвать парламент и скорее начать областные выборы, дабы этим усмирить мятежников. Если покровитель вселенной окажет милость согласиться на областные выборы, то и народ успокоится, и царство Вашего Величества будет крепко и нерушимо из рода в род.
    Ничтожный раб Вашего Величества Супехдар.
    21 числа месяца шабана».
    Эта телеграмма нисколько не обрадовала нас. Мы знали, что выборы в парламент являются новым оружием против революции.
    Саттар- хан и Багир-хан были в нерешительности. Сардар все не переставал твердить: «надо уменьшить человеческие жертвы». Саттар-хан не мог знать, что Мамед-Али-шах простая игрушка в руках русских и английских империалистов, пешка, которую два искусных игрока передвигают по шахматной доске.
    Он не сознавал того, что Мамед-Али-шах не сможет дать конституцию и успокоить страну. Сардар заставлял прочитывать себе газеты всего мира и собирал сведения, но не умел делать из них выводы, не мог определить политическую физиономию империалистов.
    Саттар- хан не знал, что ни царской России, ни англичанам невыгодно, чтобы Иран был самостоятельной, конституционной, мирно и спокойно управляемой страной. Он плохо понимал политику двух империалистических держав, старавшихся еще более ослабить иранское государство беспорядками и создать опасность для престола и короны шаха, чтобы заставить шаха ради своего спасения и спасения своей династии прибегнуть к их помощи, которая будет оплачена впоследствии выгодными концессиями.
    Всего этого военный борец и полководец Саттар-хан не понимал, но телеграфный ответ Мамед-Али-шаха на имя Супехдара произвел решающий поворот в настроении Саттар-хана.
    Через два дня после телеграммы Супехдара Нина принесла краткое содержание ответной телеграммы шаха:
    «Господин Супехдар! Я не ожидал от вас, что вы, не сумев наказать десяток бунтовщиков, предложите мне провести в Тавризе областные выборы. Как я дал угодную шариату конституцию, так же будет существовать и Энджумен.
    С божьей милостью Тегеран очищен от бандитов, еретики понесли должное наказание.
    Пока Азербайджан не успокоится, я не разрешу выборов в Энджумен. Примите строгие меры к возвращению бежавшей из-под Тавриза макинской армии.
    Мамед- Али-Каджар.
    23 числа месяца шабана».
    Телеграмма эта сильно подействовала на Саттар-хана. Выслушав ее, он глубоко задумался.
    - Я обращаюсь ко всем тут сидящим, - сказал он, наконец, твердо, - пусть они будут свидетелями и запомнят мои слова. Быть может, я скоро умру. Быть может, настанет время, когда заговорят о нас, несчастных, и вспомнят наши дни. Пусть же все знают мое решение. После этого я не признаю конституцию, данную Мамед-Али-шахом и ему подобными. Я теперь понял, что конституции и всякие свободы, дарованные падишахами, не более, как один из способов защиты короны и престола. До сих пор я думал, что Мамед-Али-шаха обманывают его окружающие. Оказалось не так. Пусть слышат это и наши товарищи, сторонники конституции: я проливаю кровь за их идеи, но если после нашей победы я увижу, что они довольствуются одной конституцией и одного Каджара заменяют другим, я отделяюсь и от них. Как знать, быть может я паду как раз от их руки.
    После этих слов Саттар-хана, Багир-хан вынул изо рта мундштук кальяна.
    - Господин сардар прав, - сказал он, - и я того же мнения.
    Я готов был кричать от радости. Теперь я чувствовал, что вижу перед собой разумного, идейного, здравомыслящего вождя, а не первобытного героя, лезущего в огонь и воду, не понимая, ради чего.

УРОКИ ПОЛИТГРАМОТЫ

    Неожиданно войдя в комнату, я заметил, как Нина торопливо что-то спрятала. Она старалась казаться спокойной, но по тому, как пульсировала кровь в жилах, выступивших на ее белой шее, чувствовалось учащенное биение ее сердца. Она держала в руках книгу.
    Нина сильно увлеклась принесенными мною книгами. Особенно ее интересовали вопросы классовой борьбы, и она усердно изучала методы этой борьбы.
    Нина по обыкновению начала обсуждать со мной прочитанное.
    - Меня очень интересуют основы классовой борьбы. Вот я читаю эту книгу и совершенно ясно понимаю историю русской революции, значение политической борьбы для завоевания диктатуры пролетариата и причины поражения революции пятого года. Но я не могу разобраться в основных причинах Иранской революции и в ее классовых противоречиях.
    - Конечно, тебе трудно будет разобраться в этом, так как это не промышленная страна. Здесь на стороне революции выступают городская беднота, разорившиеся переселенцы-крестьяне, мелкие торговцы, кустари, хозяева мелких промышленных предприятий и мелкая буржуазия. Против же революции борются крупные помещики, мелкие феодалы и аристократия. Сравнивать эту борьбу с борьбой в России в пятом году нельзя, так как в иранской революции не участвует основной элемент революции - промышленный пролетариат. Эти два вида борьбы как по своей форме, так и по содержанию, совершенно различны. В соседстве с Ираном нет крупных промышленных стран; это же имеет немалое значение для характера революционного движения. Именно потому, что руководители иранской революции не связаны с революционными организациями промышленных стран, теперешнее движение приняло форму первобытного, неорганизованного восстания.
    Каждый раз, как я приходил к Нине, она наряду с устаревшими рассуждениями о любви, заводила разговор и о политике, о методах классовой борьбы.
    Последние дни я часто не заставал ее дома. Она говорила, что ходит к Тахмине-ханум провести время с ее дочерьми и невесткой Назлы-ханум.
    Такие отлучки Нины стали обычным явлением, и я решил проследить, куда она ходит.
    Однажды, когда Тахмина-ханум пришла убрать мою комнату, я завел с ней разговор о Нине и между прочим сказал, что она каждый день бывает у них и очень любит ее семью. Тахмина-ханум подняла голову и сердито взглянула на меня.
    - Да, очень часто бывает, - сказала она сурово и опять продолжала свою работу.
    Краткий ответ Тахмины-ханум, похожий на намек, еще больше усилил мое подозрение.
    «Женщина что-то знает», - подумал я и решил выведать у нее тайну. Я имел основания подозревать Нину, так как выследил, что к Тахмине-ханум ходят еще какие-то молодые люди, и именно в то время, когда там находится Нина.
    Меня беспокоила не ревность - я не признавал односторонней любви. Но я должен был знать любит ли девушка кого-нибудь другого, и причину ее измены. Больше всего меня огорчало участие Тахмины-ханум в этой измене.
    Прежде всего я решил разузнать о молодых людях, посещающих этот дом. Я вызвал Тутунчи-оглы и поручил ему собрать сведения о молодежи, посещающей дом Тахмины-ханум, причем строго запретил ему говорить об этом Гасан-аге. Через несколько дней Тутунчи-оглы принес мне список семи молодых людей. Все они оказались старыми товарищами Гасан-аги по ковровой фабрике.
    Нина держала в своих руках нити всех наших тайн и могла причинить нам непоправимый ущерб. В случае чего, надо было немедленно принять меры, чтобы обезвредить ее.
    Я решил задобрить Тахмину-ханум и заставить ее выболтать тайну этих сборищ.
    По дороге домой я купил на платья ей и ее дочерям, ходившим в лохмотьях.
    При виде подарков Тахмина-ханум растерялась от радости.
    - Сын мой, дай бог нам одеть эти платья на твою свадьбу! - сказала она со вздохом.
    Эти ее слова дали мне возможность тотчас же приступить к выполнению моего замысла.
    - Тахмина-ханум, я уж не жду для себя этого, - сказал я с деланной грустью.
    - Почему, мой сын?
    - На ком я могу теперь жениться? Какой девушке можно доверить, чтобы связать с ней свою жизнь? Характеры их изменились, а сердца, что зеркало, сегодня отражают одного, а завтра - другого.
    - Я думаю, что Нина-ханум не из таких девушек, - сказала Тахмина-ханум серьезно, - она прекрасная девушка. Таких девушек я мало встречала среди чужеземок. И тебя она любит всем сердцем.
    - Это правда, Тахмина-ханум, но то, что вы говорите, было раньше, теперь же… - и я многозначительно замолчал.
    - Как это «теперь»?! - удивленно спросила Тахмина-ханум. - Что случилось теперь? Ты ли состарился, или Нина-ханум состарилась? Слава аллаху, вы оба молоды и как нельзя лучше подходите друг к другу.
    Зная ее любовь к Нине, я решил еще больше разжечь ее.
    - Нину никогда нельзя найти дома, - сказала я, - целыми днями она пропадает у вас в компании молодежи.
    Я попал в цель. Спичка была брошена в порох. Тахмина-ханум швырнула веник и, вплотную подойдя ко мне, устремила на меня возмущенные глаза.
    - Если ты еще раз повторишь эти слова, то ноги моей не будет в этом доме. Думать о Нине-ханум плохое, не верить в ее чистоту, честность и в ее верную любовь - бессовестно. Особенно не подобает это тебе. Ты отлично знаешь ее. В моем доме ничего плохого не может быть, у меня свои дочери. Я не хотела говорить тебе, я дала клятву, но я не хочу, чтобы расстраивалась ваша жизнь, и вынуждена сказать все. Только ты должен поклясться, что никому, даже самой Нине-ханум, ничего об этом не скажешь. Если Нина-ханум узнает, что я выдала ее тайну другому, она перестанет разговаривать со мной.
    - Я не скажу никому, - ответил я равнодушно. - Какое мне дело? Раз девушка любит другого, а не меня, что я могу поделать?
    Тахмина- ханум рассердилась еще больше.
    - Пусть я увижу смерть своего единственного сына Гасан-аги, если говорю неправду: здесь нет никакой любви и измены. Раз ты не веришь, я скажу правду. Только скажи, что поверишь.
    - Конечно, поверю! - успокоил я ее.
    Она придвинулась ко мне и зашептала:
    - Уже несколько дней, как Нина-ханум, собрав товарищей Гасан-аги, занимается с ними. Раньше она занималась с Гасан-агой, а потом позвала и его товарищей. Она учит их.
    - Чему она их учит?
    - Этого я не знаю. Они держат в секрете. У нее две книжки.
    После этих слов Тахмины-ханум я понял, что Нина открыла кружок для рабочих ковровой фабрики и ведет с ними политические занятия.
    Теперь уже я сам стал просить Тахмину-ханум:
    - Раз это так, то никому не открывайте этой тайны, даже дочерям не говорите.
    - И дочери, и невестка учатся, - сообщила Тахмина-ханум.
    Нина усиленно занималась политикой, читала книги, задавала вопросы.
    Как- то разговор зашел о Саттар-хане и Нина спросила о его «классовой физиономии».
    Я понял, что ей хотелось знать. Очевидно, Нина хотела разъяснить этот вопрос в своем политкружке, поэтому надо было серьезно задуматься над ответом.
    - Я давно хотел поговорить с тобой относительно Саттар-хана и Багир-хана, - сказал я, - но прежде чем познакомиться с ними, надо познакомиться с некоторыми обычаями феодального Востока. В восточных городах каждый район имеет своего главаря, который имеет большое влияние на население района. Все жители этого района, даже аферисты и воры, должны считаться с этим главарем, который участвует во всех добрых и худых начинаниях района. Он должен защищать права и честь жителей своего района не только внутри района, но и вне его. Когда району угрожает опасность извне, главарь собирает вокруг себя молодых людей и выступает с ними на защиту своего района. Каждый район Тавриза имеет таких главарей, например, Саттар-хан в Амрахизе, Багир-хан в Хиябане, Наиб-Магомет в Карамелике, Аскер Даваткер-оглы в Девечи и так далее. На Востоке с этими главарями считаются не только жители района, но и правительственные власти. Примерно, если в районе неспокойно, происходят грабежи, воровство, то правительство поручает главарю навести порядок в своем районе. Это практикуется, пожалуй, не только на Востоке, но и во всех феодальных странах. В тавризской революции создались два основных лагеря. В одном лагере очутился район Девечи, где живут сеиды, помещики-мучтеиды, банкиры, чиновники и все контрреволюционные элементы. Во второй же лагерь вошли крестьяне, бедняки, кустари, мелкие торговцы, считающие феодальный строй невыгодным для себя, а также лица, недовольные правительством, и прогрессивно настроенные мучтеиды. Во главе контрреволюционного лагеря стало организованное реакционным духовенством общество «Исламие». А лагерь революционеров возглавил Энджумен. Общество «Исламие» пыталось перетянуть на свою сторону всех районных главарей, особенно же известного во всем Тавризе Саттар-хана. Но Саттар-хан отказался примкнуть к контрреволюционной организации, поддерживающей правительство. Саттар-хан происходит из крестьян. Отец его Исмаил-хан, всю жизнь вел борьбу с правительством и, наконец, был убит по приказу губернатора Тавриза Гасан-Али-хана. Саттар-хану трудно было бы примириться с правительством, так как и сам он выступал против правительства и большую часть своей жизни провел в тюрьмах и ссылке. Это одно. Вторая причина более интересная. Здесь ты познакомишься с очень важной традицией народных героев. Район Саттар-хана - Амрахиз - стал на сторону революции, и Саттар-хан, как глава района, не мог пойти против воли района, так как по старым традициям Востока воля народа обязательна для его главы. Вот еще почему Саттар-хану пришлось стать во главе революции. Третья причина имеет личный характер. В Тавризе имеются четыре наиболее известных и влиятельных районных героя. Один из них Саттар-хан, другой Багир-хан, третий Наиб-Магомет, а четвертый Аскер Даваткер-оглы. Наиб-Магомет и Аскер Даваткер-оглы все время соперничали за первенство с Саттар-ханом и Багир-ханом, но не могли добиться успеха. Опираясь на контрреволюционную организацию, они оба хотели свести счеты со своими старыми врагами Саттар-ханом и Багир-ханом, а те подошли к вопросу иначе. Они заявили - «Мы уничтожим не только вас, но и ту организацию, за которой вы прячетесь». После этих объяснений тебе легче будет разобраться в движущих силах иранской революции, в причинах, вызвавших ее и в антагонизме разных политических группировок.
    Классовая борьба в иранской революции крайне сложна. Тут мелкие помещики ведут борьбу с крупными помещиками, возглавляющими контрреволюционный лагерь. Берется и мелкое купечество, не умеющее защитить себя от нажима крупных капиталистов. Ведут борьбу также иранские капиталисты, не имеющие, возможности а условиях феодального строя эксплуатировать свой капитал в желаемой форме и доведенные до крайности взяточником шахом и его ставленниками. Все эти группы стараются свергнуть шаха и создать выгодное для себя правительство. В иранской революции участвуют и настоящие революционеры. Крестьяне, бедняки и мелкие торговцы, начавшие борьбу против шаха, не сумели выдвинуть руководителя из своей среды. Здесь играют роль два обстоятельства, но они требуют подробного разъяснения, и потому оставим это до следующего раза.
    - Нет, расскажи! - стала просить Нина. - Я первый раз слышу от тебя такой подробный анализ иранской революции.
    Чувствуя, что Нина нуждается в материале для своего кружка, я продолжал:
    - В иранской революции и вообще в политической и экономической жизни Ирана очень важную роль играют Россия и Англия. Находясь под вечным страхом направленных на нее английских штыков с юга и русских с северо-востока и запада, Иран не в состоянии направить свою революцию так, как ему самому хочется.
    - Если это так, - взволнованно спросила Нина, - то зачем вы проливаете столько крови и помогаете революции, которая выгодна одной буржуазии?
    - Пусть результаты этой революции будут выгодны для буржуазии и аристократии Ирана. Революционные крестьяне и бедняки Ирана тоже немало выиграли в революции.
    Глаза Нины заискрились.
    - А что они выиграли? - спросила она.
    - Бедняки Ирана, поняли, что можно пойти против шаха и помещиков, можно воевать, умирать, убивать и с оружием в руках требовать и защищать свои права. Если сегодня иранские революционеры свергнут одного и возведут на престол другого шаха, т.е. Мамед-Али-шаха заменят его сыном Ахмедом, то завтра они прогонят их обоих и поведут борьбу по новому пути.
    - Значит, - прервала меня Нина с досадой, - эта революция погибнет, и все труды пропадут совершенно даром?
    Чувствуя, что Нина начинает терять надежду на революцию, я стал разъяснять ей:
    - Еще одной из особенностей революционного движения является то, что оно непрерывно растет и развивается, несмотря на временные поражения, несмотря ни на какие репрессии. Наоборот, чем сильнее репрессии, тем быстрее идет нарастание революции. Смерть существует только для отдельных участников революции, но когда гибнет один революционер, на его место встают несколько, и таким образом идея революции живет вечно, пока не победит.
    Был час ночи. Редкая перестрелка на фронтах сменилась непрерывными залпами и орудийной канонадой.
    Когда, попрощавшись с Ниной, я вышел на улицу, все говорили о сильных боях в Хиябане и Маралане.

ТЯЖЕЛЫЕ СОМНЕНИЯ

    Когда я вошел в комнату, глаза Нины были заплаканы. Она быстро отвернулась, чтобы скрыть свои слезы. Я понял, что у нее какое-то горе, которого я не знаю. Она старалась всячески отвлечь мое внимание, принуждая себя улыбаться и казаться веселой, но это ей плохо удавалось.
    Нина была уже не прежняя веселая и жизнерадостная девушка. Она часто говорила невпопад, забывала конец начатой фразы.
    Темно- синее платье соответствовало ее настроению.
    Я не стал расспрашивать ее о причине слез: как весеннее облако, она готова была от малейшего дуновения разразиться дождем слез.
    Тем более, что и сам я, только что вернувшись с фронта, был сильно утомлен и находился под впечатлением наспех просмотренных английских и русских газет, из которых было видно, что русское и английское правительства ищут повода для вмешательства в дела Ирана. Мысля мои были так же путаны и сложны, как пути иранской революции. Мы потеряли сотни достойных товарищей, погубили тысячи людей, завоевали победу, и вдруг Англия и Россия сговариваются о том, как бы задушить наше движение. Эти мысли не давали мне покоя. Я так хотел отдохнуть, что отказался даже от обеда.
    Меджид спал. Работница Нины сегодня не вышла на работу.
    - Если ты хочешь отдохнуть, - попросила меня Нина, - то я выйду в город, у меня есть маленькое дело. Я не могла оставить ребенка одного.
    - Иди, я буду здесь, - сказал я.
    Она вошла в свою комнату, переоделась во все черное и, попрощавшись со мной, ушла.
    Опять подозрения стали одолевать меня. Что это за печаль у нее, по ком она одевает траур? Неужели оплакивает проведенные со мной дни юности? И тут же я начинал успокаивать себя. Можно ли сомневаться в девушке, которая соединила свою судьбу с моей и вся отдалась моему делу?
    Чего только я не передумал!
    А не потому ли она удручена, что видит приближение наших последних дней? Ведь все-таки мы не сумели прогнать из Тавриза правительственные войска, не смогли восстановить в крае спокойствие, а теперь еще готовится вмешательство других государств, которые просто-напросто разгонят нас. Не оттого ли ее печаль и раскаяние, что она связалась с человеком, не имеющим определенного положения. Быть может, она постеснялась прямо сказать мне об этом и решила дать понять слезами, траурным костюмом и печалью.
    Я был в большой тревоге. Старался заснуть, но ресницы иглами впивались в глаза, постель, как колючий кустарник, колола меня, дом, в котором я проводил радостные, счастливые дни, словно обратился в гнездо змей.
    Это вечный удел людей, отравленных ревностью или завистью. Эти два чувства грызут человека, терзают душу и тело, отнимают покой, часто доводят до трагедии.
    Я всячески старался отогнать сомнения в верности Нины, но не мог. Стоило мне закрыть глаза, как я представлял себе ласки Нины, и мысль о том, что эти ласки принадлежат теперь другому, сводила меня с ума.
    В этих размышлениях я провел не более получаса, но как тяжелы, невыносимы были эти тридцать минут!
    Только теперь я понял, что я еще не установившийся, слабый человек, не способный освободить себя от ненужного, вредного чувства ревности. Значит, все мои разговоры о революции исходили не из глубины души, а были простой болтовней.
    Я стал размышлять о том, как бы мне избавиться от этого недостойного революционера чувства.
    «Никто не может любить, не ревнуя: не ревнует лишь тот, кто неспособен любить», - говорил я себе, в то же время думая: «самый счастливый человек на свете тот, кто смотрит на любовь, как на обыкновенное, скоропреходящее событие в жизни. А таким может быть только настоящий революционер».
    Раздираемый сомнениями, я встал, оделся, приготовил чай и стал искать что-нибудь почитать, чтобы отвлечь свои мысли.
    Я начал перебирать любимые книги Нины, которые она показывала мне по дороге в Тавриз.
    Вот «Три мушкетера». Перелистывая книгу и просматривая иллюстрации, я незаметно углубился в чтение смелых похождений героев. «Нина любила этих героев, восторгалась их похождениями», - вспомнил я и почувствовал, что я начинаю их любить.
    «Что за странное чувство? - подумал я. - Как могут нравиться мне эти выдуманные автором фантастические герои?»
    И тут же отвечал себе: «потому что они нравятся любимой девушке».
    Выходило так, что я собственного мнения не имею, что друзья моей возлюбленной, кто бы они ни были, должны стать моими друзьями, а ее враги - моими врагами. Так думать может только беспринципный человек, обыватель, мещанин.
    Но что делать? Всякий, кто отдает сердце любви, неизбежно приходит к этому. Порою любовь лишает слабохарактерных людей принципов, идей, даже самолюбия. Любовь упряма и требовательна. Она - причина многих бед, часто приводящих даже к смерти. Она сладка и ядовита…
    Я терялся в этих размышлениях.
    Зачем она оставила меня дома? Куда она ушла? Зачем ушла? Я начинал подозревать, что Тахмина-ханум познакомила ее с кем-нибудь другим.
    «Брось подозрения!» - сказал я себе твердо и продолжал перелистывать книгу. Вдруг выпало из нее чье-то письмо. Все мои мысли сплотились вокруг него. Вот где я найду разгадку тайн Нины.
    Я знал, что девушки часто доверяют свои тайны письмам, а письма прячут в любимых книгах.
    Я поднял письмо. Оно было прислано из Риги в адрес консульства. Письмо было от матери на имя «сотрудницы консульства Розины».
    Возбуждение мое достигло высшей точки.
    Значит любимая мною девушка не Нина, а Розина?! Итак, я был обманут, как мальчишка?! Все эти месяцы, без конца повторяя «прекрасная Нина», я называл вымышленное, чужое имя!
    «А разве любовь не есть обман сердца?!» - подумал я с тяжелым вздохом.
    Девушка, казалось, любившая меня, жившая для меня, жертвовавшая ради меня собой, до сих пор не открыла мне своего настоящего имени. Значит, ее наивность, простота, быть может, и любовь были игрой, притворством, чтобы скрыть свою тайну, не показать своего настоящего лица.
    Но кто же эта девушка? Несомненно одно - она не контрреволюционерка и в любви своей не лгала. Будь она контрреволюционеркой, не выдала бы нам столько важных тайн. Будь она лжива в своей любви, до сих пор хоть раз дала бы почувствовать неискренность, фальшивость своих чувств. Этого не было.
    «Нет, она революционерка, - решил я, наконец. - Она стойкая революционерка, проявлявшая себя с самой лучшей стороны. Не я ли всегда говорил ей, что большевик не должен быть доверчивым, не должен выдавать свою тайну ни одному человеку, пока не изучит его до конца? Не по этой ли моей директиве она действует, желая еще глубже изучить меня. Я не имею права обижаться на нее за то, что она скрыла от меня свое настоящее имя, ведь я сам скрываю от нее свое имя. Несомненно, она любит меня и любит искренне. Но как? Может быть, она любит меня, как революционерка? Если это так, то я прав был, говоря, что очень часто наивная во всем, даже в своей любви, непостоянная женщина бывает очень стойким, очень выдержанным и верным революционером. Эти мои утверждения всегда вызывали смех товарищей. Но Нина оправдывала мою точку зрения. Она быстро изучила меня, а я до сих пор еще не смог ее узнать.
    «Что делать, - думал я, - если она не постоянна в любви, то в революции будет постоянной».
    Я перелистываю книгу дальше в надежде найти еще что-нибудь. В книге было еще несколько бумажек. Из них меня больше всего заинтересовал «список членов политкружка».
    Список начинался именем Розины Никитиной.
    Скрыв свое имя от любимого человека, она не скрыла его от своей партии и в списке написала свое настоящее имя. Девушка, организовавшая в Иране первый политический кружок, еще больше заинтересовала меня.
    Я стал читать список:
    1. Розина Никитина.
    2. Гасан- ага Гейдар-оглы.
    3. Шафи Шабан-оглы.
    4. Али- Акбер Кязим-оглы.
    5. Багир Гаджи-оглы.
    6. Салех Мусеиб-оглы.
    7. Явер Халил-оглы.
    8. Гаджи- Ага Аваз-оглы.
    9. Дадаш Гулу-оглы.
    Обнаруженный мною список был копией того, который принес мне, по моему поручению, Тутунчи-оглы. Вся эта молодежь собиралась у Тахмины-ханум. Узнав, зачем Нина ходила к Тахмине-ханум, я совершенно успокоился, но одно обстоятельство заставило меня призадуматься. Имена Гаджи-Ага Аваз-оглы и Дадаш Гулу-оглы были зачеркнуты.
    Почему они вышли из кружка? Или сама Нина прогнала их? Не оказались ли они предателями? Если так, то они могут выдать тайну кружка и погубить Нину, а вместе с ней и членов кружка.
    Я решил поговорить с Ниной и кое-что сказать ей об этом, но потом раздумал, решив, что она достаточно умна, чтобы выйти из затруднительного положения.
    Я положил книгу на место, налил себе стакан чаю и только собирался пить, как проснулся Меджид.
    - Тетя! Тетя! - позвал он Нину.
    Я поднял его, одел, умыл и посадил за стол. В это время пришла и Нина. Она была очень задумчива, но, увидав нас, невольно рассмеялась.
    - Если бы я знала, что ты проснешься так скоро, я пришла бы раньше, - сказала она.
    - Я не мог заснуть. Мешали всевозможные мысли. Да и Меджид проснулся.
    Меджид бросился обнимать Нину.
    - Куда ты уходила, зачем оставила нас здесь? - приставал он к ней с расспросами.
    - Я ходила по делу, - сказала она и отвернулась.
    Приласкав ребенка, Нина прошла в свою комнату переодеться и вышла в другом, тоже черном платье.
    Мы молчали. Даже забавный лепет Меджида не мог вывести нас из состояния тяжелой задумчивости.
    - Почему ты в черном платье? - прервал я, наконец, молчание.
    - Сегодня Сельтенет не было, и мне пришлось заняться хозяйством. Белое платье очень маркое, а на черном не видно пятен.
    Я уже был на ногах, собираясь уходить. Надо было сказать ей что-нибудь такое, чтобы она поняла мои сомнения, мое недовольство. Я вовсе не хотел оскорблять ее, но не мог сдержать себя.
    - Дело не в черном платье, но нехорошо все то, что скрывает пятна, - бросил я ей в ответ.
    Оскорбленная Нина взглянула на меня полными недоумения глазами и, закрыв лицо руками, убежала в свою комнату.
    Без сомнения, пошла плакать…
    - Нет, этого не может быть! - сказал я громко, входя в свою комнату.
    - Сын мой, с кем ты говоришь? - вдруг окликнула меня Тахмина-ханум, которой я не заметил.
    Я вздрогнул от неожиданности. Не зная, что ей сказать, сел на кровать.
    - С кем ты говорил? - вторично спросила Тахмина-ханум.
    - От долгих размышлений человек делается мечтателем. Он думает о том, что все непостоянно, что никому нельзя верить… Я не пессимист, не люблю пессимистов, не терплю и ревнивцев. Расставаясь с любимым человеком, я не чувствую тяжести, но человек, отказывающий мне в своей любви, должен заявить мне об этом открыто, а не проявлять это всевозможными фокусами.
    Тахмина- ханум слушала поток отрывистых слов и понимала меня столько же, сколько тюрок понимает коран, написанный на арабском языке.
    - Слава аллаху, тебя никто не бросил и другого не полюбил. Нина-ханум скорее умрет, чем расстанется с тобой, - сказала она, отвечая на дошедший до нее смысл моей бредовой речи.
    Я решил, что настал удобный момент для откровенных расспросов.
    - Тахмина-ханум, старой Нины уже нет. Она совершенно изменилась. О прошлых днях остались одни воспоминания. Я не нахожу ее дома. А сегодня она оставила меня с ребенком и ушла куда-то. Все время плачет и ходит в черном… Разве все это не говорит о ее новом любовном приключении?
    - Теперь я поняла в чем дело, - сказала Тахмина-ханум. Все мужчины таковы: своей тени боятся, всегда стараются создать дело из ничего. Мой муж, покойник, был точно такой же. Другого такого ревнивца, я думаю, бог не создавал. Вот, послушай. Доходило до того, что он подслушивал меня во сне. Как-то он будит меня среди ночи и давай допрашивать: «Скажи правду, с кем ты говорила?» Я клялась, божилась, что не знаю, не помню. Но разве его уверишь? «Нет, - говорит, - ты заснула с мыслью об этом мужчине, потому он и приснился тебе. Ты должна сказать, кто он? Не скажешь, убью». - И он стал бить меня. Дети проснулись, начали плакать, на голоса собрались соседи, стали упрекать его. И вот после того он до смерти уже не любил меня, даже видеть меня не хотел. Все мужчины таковы… Сын мой, теперь времена не те. С тех пор прошло много лет. Все изменилось, и люди изменились. Ты тоже должен измениться. Не стыдно ли тебе сомневаться в такой чистой девушке, как Нина-ханум. Рассказ этой простой, темной женщины словно пробудил меня от тяжелого сна. «Какая же разница между мной и невежественным мужем этой женщины?» - подумал я возмущенно, но все же не хотел поддаться первому впечатлению и, как бы оправдываясь перед собой, сказал:
    - Повод к подозрениям дает мне поведение Нины.
    - Ты не должен думать так, - сказала Тахмина-ханум, качая головой, - если хочешь жениться на Нине-ханум. Ты ничего у нее не спрашивай. Женщина ничего не скроет от мужа. То, чего не скажет сегодня, скажет завтра. А придирки мужчин ко всякой мелочи толкают женщин на обман. Теперь послушай, я расскажу тебе, почему она изменилась за эту неделю и почему одела черное платье. Двое из ее учеников, кажется Гаджи-Ага Аваз-оглы и Дадаш Гулу-оглы убиты в Мараланской битве. Сегодня четверг. Со дня смерти их прошла неделя. Смерть их сильно огорчила Гасан-агу и Нину-ханум. Сегодня по восточному обычаю Нина-ханум приготовила халву и, одев черное, вместе с нашими девочками пошла на могилу этих несчастных. Вот и все.
    Тахмина- ханум принялась за прерванную работу. Подозрения мои, словно дым, разлетелись, не оставив и следа. Я был смущен, и перед глазами возник список членов кружка Нины с двумя вычеркнутыми именами. То были честные юноши, геройски павшие под Мараланом.
    Затем предстала предо мной картина смерти двух юношей в окопе. Один из них умирал на руках Багир-хана, другой - на моих. Оставляя окоп, мы унесли их трупы с собой, так как должны были взорвать окопы.
    Я вспомнил теперь, что забыл свой товарищеский долг перед ними и до сих пор не передал их завещания родным.
    Сев за стол, я стал по памяти записывать их предсмертные пожелания, вновь переживая эту сцену и как бы вновь слыша эти слова:
    «Скажите матери, что сын ее ничего не хотел, только бы увидеть ее, поцеловать и умереть спокойно. Дом наш перед кладбищем Геджиль. Похороните меня в моей одежде и в общей товарищеской могиле. Я горжусь тем, что умираю на ваших руках в окопе революции. Передайте матери, что сын ее Гаджи умер без единого вздоха и стона… Я вырос среди бедняков Тавриза и, отдавая свою жизнь за них, умираю довольный!».

ЦАРЬ НЕ ПРОСТИЛ ТАВРИЗСКОЙ ПОБЕДЫ

    Во взгляде, которым меня встретила Нина, я прочитал беспокойство, она не сомневалась, что я продолжаю сердиться на нее.
    Я поздоровался с нею и по обыкновению сел на диван, но она не решалась, как всегда это делала, подойти и сесть рядом со мной.
    Я был уверен, что Тахмина-ханум ничего ей не говорила. Инстинктивно почувствовав что-то неладное, Меджид стал тащить Нину за юбку к дивану и, посадив ее около меня, сел между нами.
    Сегодня Нина была в обычном наряде. Я заговорил о черном платье, чтобы разъяснить вопрос и покончить все миром. Починку каждой вещи надо начинать со сломанного места.
    - Зачем ты сняла черное платье? - спросил я.
    - А что это за слова были сказаны вчера тобой? - в свою очередь спросила она, бросив на меня недовольный взгляд.
    - Какие слова?
    - Те слова.
    - Какие те слова? Нельзя ли яснее?
    - Разве не помнишь? Ты сказал: «дело не в черном платье, а нехорошо все то, что скрывает пятна». Что это значит? Мне думается, что мы уже пережили период мечтаний и должны учиться всему из опыта нашей жизни. В личных отношениях нужно отказаться от мелочности. Согласная жизнь может строиться только на доверии и для сохранения этого согласия надо верить. Когда есть это основное условие - доверие друг к другу, то заниматься мелочами и разбираться в деталях нет никакой надобности. Сейчас мы переживаем такой серьезный момент, что копаться в личных переживаниях нельзя. Дело революции приняло чрезвычайно серьезный оборот.
    - А что? Есть новые вести? - спросил я, забыв обо всем остальном.
    - Да, есть! Мамед-Али-шах в конце концов согласился, чтобы русские солдаты заняли Тавриз. Послы Англии и России передали правительству Мамед-Али-шаха ноту; они указывают на опасность, угрожающую европейцам в Тавризе, и требуют пропуска в Тавриз русских войск, которые восстановят порядок, после чего снова уйдут из города.
    Нина кончила и посмотрела на меня, но я не изменился в лице, так как я давно был подготовлен к этому.
    - Я знал об этом и тебе неоднократно говорил. Даже Саттар-хан боялся. «Царская Россия не простит нам этой победы», - говорил он. Это последняя ставка царя, чтобы подавить революцию.
    - Почему же до сих пор он не вмешивался? - спросила Нина.
    - Как не вмешивался? А все действия консула, разве это не было вмешательством? До последней минуты царь не верил в победу иранской революции, считая ее вспышкой бунта. Он надеялся, что мелкие интриги погубят тавризское движение. А теперь он хочет занять город победивших революционеров, которые добились разгрома правительственных войск. Это доказывает, что русский царь понял значение этой революции и боится ее. Царь потерял свою последнюю опору в Тавризе. «Исламие», организованное духовенством, уничтожено. Мы уничтожили это гнездо шпионов в чалмах, и они разбежались во все стороны. Район Девечи, защитник этой организации, побежден и взят нами. Мы открыли дороги для подвоза хлеба. В городе восстановилась нормальная жизнь. Царю не удалось придушить Тавриз голодом, теперь он решил испытать последнее средство - вооруженное вмешательство. Он хочет занять весь Иранский Азербайджан, чтобы обеспечить свои права и интересы. Не надо забывать, что мы начали это движение не в самостоятельной стране, а в царской полуколонии. Царь пытался добиться своих целей всевозможными дипломатическими интригами, но иранская беднота и ее любимцы Саттар-хан и Багир-хан расстроили все его начинания. Нина вздохнула.
    - Как жаль, что все эти труды будут растоптаны под копытами коней царских казаков, - сказала она.
    - Я не боюсь этого. После передышки иранская революция вновь возродится, но более оформившаяся, более организованная. Чувствуя эту грядущую опасность, Россия спешит поскорее занять Тавриз. Она знает, что не сегодня-завтра Тегеран будет взят революционерами и тогда некому будет подписывать требование о занятии Тавриза, так как Мамед-Али-шаха уже не будет.
    - В таком случае, надо принять меры, - сказала Нина. - Если падение Тегерана - вопрос нескольких дней, нельзя ли немного задержать вступление царских войск в Тавриз?
    - Оружием тут ничего не сделаешь, это было бы царю на руку. Есть только одна возможность, которая находится за пределами Ирана, и воспользоваться ею очень трудно, уж слишком сильна реакция в России. Для того, чтобы оттянуть занятие Тавриза русскими, надо разрушить мосты и разобрать железнодорожные пути.
    - Царское правительство, заняв Тавриз, никогда больше не выйдет из Ирана, - сказала Нина. - Этой страной, не имеющей хозяина, интересуются все государства.
    - Царское правительство из Ирана выйдет, но его приговорят к смерти не иранские бедняки, а рабочие самой России. Иранская революция будет жить. Я же говорил тебе, Нина, что идея революции бессмертна.
    - Я не увижу этого. Это так далеко…
    - Почему?
    - Потому, что я не останусь в Иране.
    - А почему ты не останешься?
    - Для чего и для кого мне оставаться здесь? Не для того ли, чтобы видеть разгром революции, ряды виселиц и трупы повешенных революционеров? Кто захочет видеть вождей революции в плену? Нет революции - нет и меня! - решительно сказала Нина и с тихой грустью добавила, - да и тебя здесь не будет.
    - Разве ты не сможешь вернуться в старый мир, Нина?
    - Очень трудно, я слишком далеко отошла от него. Я вошла в новый мир, прониклась новыми мыслями. В этих мыслях и ты имеешь свое место. Кроме того, я уже привыкла к борьбе.
    - Борьба всегда возможна!
    - Нет, есть и другие элементы, двигающие жизнь и связывающие ее с борьбой! Каждое движение имеет свой двигатель. В моей личной, хотя и незначительной, революционной жизни двигателем явился ты. Я знала этот путь и раньше, но не шла по нему, а теперь я бесстрашно иду на борьбу и готова с улыбкой встретить смерть.
    - Я верю, что мы, снова встретимся и вспомним дни, проведенные под густыми туманами Тавриза.
    Нина с рыданиями убежала в свою комнату. Я поцеловал на прощание Меджида и пошел в военно-революционный совет.

ПОСЛЕДНЕЕ ЗАСЕДАНИЕ

    По дороге в революционный совет я зашел домой. Меня ждала телеграмма от одного из членов джульфинского революционного комитета Насруллы Шейхова.
    «Сегодня отправили пять тысяч мешков. Мешки переправлены за границу. Заберешь товар в Тавризе и привезешь с собой».
    Это означало, что пять тысяч русских солдат перешли границу и направляются в Тавриз.
    Я взял телеграмму и пошел к Саттар-хану, но его не было, он уехал, оставив мне маленькую записку о том, что он в Энджумене и ждет меня там.
    Когда я вошел в Энджумен, шум кальянов уже начинал стихать. Собрание было многолюдное, многие члены, боявшиеся до сих пор показываться в Энджумене, теперь выползли из своих домов и пришли на заседание, так как опасность уже миновала. Гаджи-Мехти-ага все также говорил о революции и также клялся до смерти служить ей.
    Обсуждался вопрос об отзыве правительственных войск из-под Тавриза и о дальнейших шагах в связи с этим. Некоторые революционеры предлагали перебросить часть тавризских сил на помощь отрядам, идущим на Тегеран с северного Ирана.
    Лично я был против этого, так как в Тавризе конницы не было, а пехота состояла исключительно из добровольцев. Для того, чтобы подготовить их к походу, нужно было хотя бы месяц времени и очень много денег. О транспорте говорить не приходилось.
    Выслушав мои соображения, Саттар-хан поддержал меня.
    - Мы должны отказаться от этой мысли, так как наша помощь будет только обузой коннице, - сказал он. - Кроме того, пока наша пехота дойдет до Казвина, вопрос о Тегеране так или иначе уже будет решен.
    Представители купцов и помещики вносили свои предложения. С напыщенной речью от их имени выступил Гаджи-Мехти.
    - Слава всевышнему, мы, благодаря усердию и мудрости его светлости сардара, избавили Тавриз от беды. Правительственные войска сняли осаду и ушли. Восстановилась нормальная, свободная жизнь.
    Тут он задумался, как бы припоминая что-то, и продолжал:
    - Что же теперь нам остается делать? Прежде всего надо сказать муджахидам: вы помогли революции, раздавили деспотизм, спасибо вам за это. А теперь сдайте ваше оружие в арсенал правительства и ступайте по домам. Это раз! Во-вторых, принеся глубокую благодарность некоторым господам, я должен сказать: тавризские революционеры очень вам благодарны и не могут согласиться на ваше дальнейшее беспокойство. Это два! В-третьих же, по моему мнению, надо распустить военно-революционный совет и передать все дела правительству и Энджумену, так как его светлость сардар и его светлость салар чрезмерно устали и нуждаются в отдыхе.
    Я уже догадывался, что предложение Гаджи-Мехти будет принято без голосования; так как во время его речи все члены Энджумена отпускали одобрительные реплики: «Правильно… Гаджи говорит правду… Действительно так… Мы все согласны с этим…»
    Саттар- хан сидел черный, как туча. Наконец, он поднял руку; это означало, что сардар хочет говорить сам и прекращает дальнейшие разговоры. Гаджи-Мехти тотчас же умолк. Сардар был невероятно разгневан, но сдерживал себя. Он начал говорить медленно и твердо, под тон гаджи.
    - И мы также не можем согласиться на дальнейшее беспокойство гаджи и разрешить ему разглагольствования. Мы не нуждаемся ни в советах гаджи, ни в его планах на счет дальнейших мероприятий. Во-первых, муджахиды собирались не вокруг гаджи и распустить их по домам могут только те, кто их призвал и организовал. Это раз! Во-вторых, приехавшие к нам на помощь не господа, а рабочие и наши товарищи. Я думаю, что они также не нуждаются в благодарности гаджи, так как они приехали сюда не ради гаджи, а ради революции. Это два! Что же касается предложения о роспуске военно-революционного совета и о предоставлении отдыха сардару и салару, то это не что иное, как бесстыдство и горлодерство; это называется - совать нос не в свое дело… Пока что сила в моих руках, и я могу за одну только ночь очистить Тавриз от всех и всяких двуличников!
    В Энджумене наступила мертвая тишина, которую нарушало только тяжелое и взволнованное дыхание Гаджи-Мехти.
    - Настоящее положение таково, - начал я, взяв слово, - что многие вопросы разрешаются самостоятельным ходом событий. Что будет завтра, предвидеть нельзя. Поэтому оставим в стороне поднятые гаджи вопросы и перейдем к настоящему делу. Опасность приближается. Через день на улицах свободного города вы услышите голоса царских казаков, так как Мамед-Али-шах дал согласие на занятие Тавриза царскими войсками…
    Члены Энджумена переглянулись, но никто не решался говорить. Некоторые молча вставали и оставляли собрание.
    Каждый дрожал за свою шкуру. На всех лицах был написан страх за себя и желание спастись какой угодно ценой. Некоторые шептались со своими соседями.
    После минутного молчания заговорили все разом.
    - Господа, чем же все это кончится?…
    Мундштуки кальянов выпали из рук. Люди заволновались в страхе. Саттар-хан, Багир-хан, кавказцы и верные революционеры Тавриза выслушали мое сообщение с полным спокойствием.
    Началось обсуждение новой обстановки в связи с ожидаемым прибытием русских войск, но большинство выступавших выражало пустые надежды, боясь прямо взглянуть в глаза надвинувшейся опасности. Слышались неуверенные голоса:
    - Великие державы не согласятся на это.
    - Мы обратимся ко всему миру.
    - Второй интернационал поможет нам.
    Потом обратились ко мне:
    - А вы что предлагаете?
    - Царская армия находится на пути к Тавризу, -сказал я. - Она будет преследовать руководителей революции. Если генерал Снарский, идущий во главе царской армии, и не будет лично делать это, то преследование революционеров будет осуществляться руками того, кто будет назначен правителем Тавриза. Поэтому мы должны в первую очередь позаботиться о безопасности руководителей революции. Сегодняшнее наше заседание - последнее и историческое. Пусть господа, предлагающие сдать бразды правления Энджумену, не ждут почета со стороны царской армии. Будем откровенны, первый акт тавризской революции закончился… За это время мы узнали и достойных и недостойных. Видели и тех, кто в дни опасности прятался по домам, а в дни удач кричал о своей верности революции и бросал шапки вверх!…
    - Не надо переходить на личности, - прервали меня с мест.
    - Я не буду переходить на личности, только скажу, что порою отдельные личности и в революции и в контрреволюции играли важную роль. Не будем удаляться в сторону. В то время, когда Тавриз горел в революционном пламени и революция торжествовала победу, не так уж трудно было говорить: «я - революционер!». Значительно труднее оставаться революционером в тяжелые для революции дни, когда она переходит в подполье. Тогда она требует еще большей искренности. К сожалению, среди нас есть такие, что стоят одной ногой в Энджумене, а другой - в царском консульстве!
    - Не переходить на личности! - опять раздались голоса.
    - Мы выражаем пожелание, чтобы те, кто говорил «Красное знамя революции мы понесем по всему Востоку» - не стали под трехцветное знамя русского царя и не продали своих вождей. Если случится такая измена, ее не забудет история иранской революции. Такие люди не должны забывать, что иранские бедняки отомстят за это. Кто хочет уйти, пусть уходит, я не возражаю, но пусть они не выдают своих старых единомышленников и товарищей по оружию. Революция не кончена, она только переносит место своих действий в центр…
    Когда я кончил говорить, многих уже не было. В зале остались только верные и непоколебимые сыны революции.
    Все целовались, трогательно прощаясь. Некоторые плакали…
    Мы направились в военно-революционный совет обсуждать дальнейшие действия.

КНИГА ВТОРАЯ

ТАВРИЗ В РУКАХ ЦАРСКИХ КАЗАКОВ

    Через Амрахиз, где помещался штаб Саттар-хана, мне надо было пройти в район Лилава. На улицах попадались совершенно новые лица. Сегодня в Тавриз должны были вступить пехотные части царской армии. Двери домов русско-подданных были разукрашены трехцветными флагами. Семьи, бежавшие из охваченных революцией районов, возвращались.
    Аристократия с чемоданами, узлами и саквояжами перебиралась из армянской части города в свои жилища.
    Скрывшиеся от революции и спасавшие свою жизнь в русском, английском, австрийском консульствах, словно проснувшиеся от зимней спячки черепахи, осторожно высовывали головы из своих нор.
    То и дело слышались различные и в то же время похожие друг на друга фразы:
    - Да укрепит аллах мощь императорского оружия!
    - Да сохранит нам всевышний его единственного сына! Избавились-таки от этих голодранцев!
    - Да, мы не этого хотели! Такая конституция нам не нужна!
    - Все они еретики, подонки, шайка проходимцев с Кавказа.
    - Сударь, где видано, чтобы кавказец ни с того ни с сего стал помогать тавризцу!
    - Клянусь вашей головой, все это сплошной обман. Все это было сделано с целью привести в страну русских.
    Несмотря на наступившие сумерки, на улицах попадались иностранки. Разодетые в легкие нарядные платья, женщины спешили навстречу царской армии.
    На улице я встретил Тутунчи-оглы. Он был бледен и взволнован.
    - Где ты был? - спросил я.
    - Был у русского консульства. Наблюдал суматоху. Масса народа.
    - Кого там видел?
    - Кого? Тех, кто восседал в Исламие, контрреволюционных вождей в чалмах, шпионов-сеидов, продавшихся Петербургу. Видел в тех, кто еще вчера стоял с нами плечом к плечу и кричал: «Да здравствует конституция!». Эти-то мерзавцы возмутили меня больше всего.
    Мне надо было пройти мимо ворот консульства. Я не хотел расставаться с Тутунчи-оглы, не хотел лишать себя возможности провести лишний час в обществе этого серьезного юноши, одного из самых упорных, суровых и решительных бойцов революции.
    - Пойдем, пойдем, проведем вместе последние часы, - сказал я, беря его под руку. - Я никогда не забуду ни тебя, ни Гасан-агу, вас будет помнить и история революции Ирана. У меня осталось одно желание: еще раз услышать взрыв бомб, брошенных вами в контрреволюцию.
    Тутунчи- оглы обнял меня. Мы расцеловались. На его глазах сверкали слезы.
    Пройти мимо консульства не представляло большой опасности, мы были переодеты в костюмы английских должностных лиц, к тому же было уже достаточно темно.
    На прилегающих к консульству улицах было необычайно оживленно. Здесь была открыта даже специальная лавочка для продажи царских флажков, за которыми стояла длинная очередь.
    - Подходите, досточтимые, покупайте, уважаемые! - громким голосом тянул нараспев продавец. - Это флаги императора! Лучшее украшение дверей! Доблесть, краса мужей! Берите, торопитесь! Последние, на завтра ни одного не останется!
    Я внимательно посмотрел на продавца, который казался мне знакомым.
    - У этого мерзавца, - сказал Тутунчи-оглы, - при входе в медные ряды есть лавка, где он торгует косметикой, побрякушками и прочей мелочью. Сам же он числится в списках добровольцев революционной армии.
    Мы прошли дальше. У ворот консульства толпились вожди контрреволюции, лазутчики, лицемеры, все те, кто, приняв царское подданство, обирал иранский народ, все сеиды и моллы.
    Они стояли группами; в каждой группе, при свете фонаря, составлялись какие-то списки.
    Всяк спешил протиснуться вперед, чтобы занести свое имя в списки. То и дело слышались голоса:
    - Сударь, запишите и меня, вашего покорного слугу!
    В одной группе составлением списка был занят Гаджи-Мир-Магомет, известный контрреволюционер, шпион царского консульства, занимавшийся гашением извести. Лицо его было мокро от пота. Один из стоявших рядом, услужливо сняв с его головы чалму, почтительно держал ее в руке.
    В другой группе составлял список его брат Мир-Курбан.
    - Сударь, да стану я жертвой твоих святых предков, запиши и меня в эту бумажку, - подобострастно просили его те, кто спешил перейти в царское подданство.
    - Подождешь еще!
    - Почему же? Чтоб погибнуть мне у твоих, ног, ведь сам знаешь, отцы и деды наши служили при консульстве в нукерах.
    - Господин мой, запиши и Мешади-Неймата Казвини.
    - Записал.
    - Запиши и Исфаганских.
    - Младший брат не будет записан.
    - Зачем, ага, да перейдут на меня все твои недуги?
    - Всякий, кто во дворе Энджумена бил себя в грудь и ратовал за конституцию, в списки не попадет!
    - Сударь, что за клевета! Тебе отлично известно, что туда я пошел не по своей воле! Меня послали, и я подчинился.
    - Об этом мы поговорим после…
    - Запишите господ Васминчи.
    - Сию мунуту!
    - Гаджи-Саттар-Агу из Хамене…
    - Записан.
    - Гэвгани…
    - Сейчас.
    - Хиябани и братьев…
    - С удовольствием!
    - Фишенгчиляров…
    - Нельзя!
    - Почему?
    - Все, кто продавал порох добровольцам, - враги ислама.
    - Пусть будет оплевано лицо святых предков лжеца.
    - Молчи, подлец!
    - От подлеца слышу.
    - Убирайся, банщик ты эдакий!
    - Эй, малый, кого ты назвал банщиком?
    - Тебя!
    - Меня?!
    - А то кого же еще!
    Лица, попадавшие в список, торопливо доставали из кармана именные печати и скрепляли ими свои имена в списке.
    Многие, обшарив карманы и не найдя при себе печати, в глубоком волнении окликали в толпе сыновей или братьев:
    - Мамед-ага! - кричали они. - Беги скорей домой. Печать осталась в «гелэмдане», а «гелэмдан» в чемодане. Если и там не окажется, посмотри в стенном шкафу, а если и в стенном шкафу не найдешь, поищи за шкатулкой, что на полке, рядом с окном. Живей же, мой удалый, не мешкай… Не такие теперь времена… Умри, но выручи!…
    Пройдя дальше, мы наткнулись на новую группу, которою руководил Мирза-Ага, сын Гаджи-Фараджа. Наконец, мы подошли к дверям консульства. Тут, в ожидании седоков, стояли сотни ослов, покрытых белыми попонами. Было очевидно, что в здании консульства собрались все вожди контрреволюции.
    Немного спустя из консульства показался штаб контрреволюции - «герои» Исламие.
    Оправляя белые чалмы, моллы садились на белых ослов.
    Сын аптекаря Кязим, пройдоха из района Девечи - кебабчи Гасан, безухий Алескер и другие придерживали стремена, почтительно подсаживая священнослужителей. Моллы тронулись под звуки «салавата», а за ними последовала толпа поклонников.
    С такой торжественностью они шли навстречу царской армии, спешили вручить судьбы революционного Тавриза в руки царского генерала Снарского.
    Став в стороне, мы молча наблюдали это шествие. Толпа скрылась, но издали все еще доносились звуки «салавата».
    Мы пошли обратно и встретили новую толпу, двигавшуюся по направлению к мосту Аджикерпи.
    Мы были задумчивы. Внезапно во мне созрело решение, и я, обратившись к Тутунчи-оглы, сказал о своем намерении покинуть Тавриз.
    - Обнимемся, дорогой товарищ. Кто знает, быть может, больше не увидимся. Мы покидаем Тавриз. Он теперь не наш, в руках контрреволюции.
    Мы горячо поцеловались и разошлись.
    Ночь…
    Иду по тихим улицам, вспоминая героические подвиги Тутунчи-оглы. Кругом ни души. Улицы, кишевшие в дни революции подобно муравейнику, безмолвствуют, как руины после землетрясения. Этот город, привыкший к грохоту орудийных залпов и свисту пуль, сейчас погружен в дремотное забытье.
    Тишина… Лишь при поворотах с улицы на улицу до меня доносится легкий шорох. То - прохладный ветерок, дующий с гор «Ичан», струится по улицам, обнимая верхушки деревьев и нежно лобзая едва распустившуюся листву; то - ласкающий душу шелест шелковистой одежды природы.
    Этой ночью Тавриз таинственен и страшен. Одетый в непроницаемую броню политических туманов, город этот, дремлющий, словно курильщик опиума, охваченный дурманом грез, находится в руках тысяч царских шпионов и местных агентов сыскной полиции.
    Погруженный в размышления, я подошел к дому Нины. Меня встретил хозяин дома Минасян и сообщил о болезни Нины. Глубокое волнение охватило меня при этом известии: я должен был выехать во что бы то ни стало, а болезнь Нины могла осложнить положение.
    Минасян говорил о своей боязни выйти наружу, о бегстве дашнаков в Урмию и Хой и их намерении поселиться там в армянских селах. Он рассказал также об обращении армянского духовенства к своей пастве с призывом выйти встречать генерала Снарского.
    При входе в комнату, мне, прежде всего, бросилась в глаза кровать. Намочив платок, маленький Меджид собирался приложить его к голове Нины.
    - В этом ребенке теперь вся моя надежда, - проговорила Нина, приподнявшись и сев на постели.
    Время шло.
    Я должен был без всяких обиняков сообщить Нине о нашем уходе из Тавриза.
    - Нина, первый этап революции завершен, - сказал я, приложив руку к ее лбу. - Действующая революционная часть временно приостановила здесь свою работу и переходит в центр. Военно-революционный совет распущен. Постановлено перейти на подпольную работу.
    Нина погрузилась в глубокое раздумье.
    - Не знаю, чем все это кончится, - проговорила она, наконец, прислонясь головой к моему плечу.
    - Потерпи, - принялся я утешать ее. - Пусть твое сердце будет сердцем революционера. Ты ведь - Нина, Нина, прошедшая через тысячи опасностей, не отступавшая ни перед какими преградами. И сейчас, перед этой временной неудачей, ты не должна проявлять малодушие и терять достоинство революционера. Пусть это - последние минуты нашего свидания, но я надеюсь, что революция вновь соединит нас.
    - Да, но разве завтра мы больше не увидимся? - воскликнула девушка в страшном волнении.
    - Я пришел проститься с тобой, Нина.
    - Ты не останешься в Тавризе?
    - Нет, сегодня мы должны покинуть город. Все товарищи уходят.
    - Куда?
    - Туда, куда требует революция. Я вернусь, Нина, но до того я напишу тебе. Мы должны присоединиться к наступающим на Тегеран частям.
    - Ты член партии? - спросила она, испытующе взглянув на меня.
    - Да, - ответил я.
    Нина обняла меня. Незабываемый огонь поцелуя обжег мои губы.
    Не помню, как я покинул дом Нины. Помню только, как, сунув в руки Меджида пачку русских кредиток, я бросился к дверям.
    Этой ночью Саттар-хан давал прощальный ужин, на который были приглашены кавказцы и члены иранской социал-демократической организации.
    Саттар- хан был крайне взволнован и грустен. Он беспрерывно курил кальян. Его густые изогнутые брови то и дело вздрагивали. Дугообразно поднятые ряды морщин на лбу говорили об обуревавших его тяжелых думах. Этот мужественный человек, свободно преодолевавший любое препятствие, теперь был в почти безвыходном положении. В комнате царило молчание, прерываемое частыми вздохами потерпевших поражение революционеров. Густые клубы дыма подымались к потолку.
    - Выступить против русских, - при всеобщем молчании заговорил Саттар-хан, - и отстоять Тавриз не так трудно. Будь я уверен, что наше выступление против русской армии спасет революцию, будь я уверен, что восседавшие в Исламие негодяи - сеиды и мучтеиды - не используют нашего конфликта с русскими, я бы выступил и дрался.
    - Друзья мои! - продолжал он через минуту. - Дорогие товарищи по оружию! Наше выступление бесполезно, им воспользуется контрреволюция. Вот что вынуждает нас сдать победивший в революции Тавриз, но это не умаляет значения одержанных нами побед. Мы никогда не забудем помощи, оказанной нам товарищами кавказцами и особенно бакинскими рабочими. Товарищи кавказцы, передайте мой привет бакинским и тифлисским рабочим. Передайте от моего имени: Саттар никогда не изменит революции, он твердо стоит на своем пути! Верьте, что мы вырастим детище революции пятого года.
    Эти искренние слова Саттар-хана произвели глубокое впечатление. За недостатком времени, я не мог ответить сардару пространной речью и ограничился несколькими словами.
    - Мы покидаем Тавриз с неизгладимыми воспоминаниями в душе, - сказал я. - Мы даем слово поделиться этими воспоминаниями и особенно впечатлениями от героических действий Сардара с кавказскими рабочими. Рабочие Кавказа, особенно рабочие города Баку, питают чувство бесконечной симпатии и глубокого сочувствия к иранской революции и ее вождю Саттар-хану. Братские чувства, связывающие нас, кавказских рабочих, с иранским крестьянством и беднотой, будут вечны и неизменны. Пока существует в мире идея революции, друг угнетенных Ирана Сатар-хан будет жить в сердцах и памяти человечества.
    После моих слов сардар еще раз оглядел присутствующих.
    - Друзья, собравшиеся сегодня, - испытанные борцы революции, - сказал он. - Обманщики не явились. Льстецы и подхалимы, еще вчера считавшие за честь лизать порог жилища Саттар-хана, сегодня стучатся в иные двери.
    Ужин закончился в час ночи. Мы простились, расцеловались и дали друг другу необходимые поручения. Все нужные для дороги приготовления были сделаны заранее. Явились и четверо товарищей, назначенных сопровождать нас до города Хоя.
    Из дома Саттар-хана мы захватили с собой маленькие наганы русского образца и ручные гранаты.
    Саттар- хан проводил нас до самых ворот.
    - Я расстаюсь с истинными героями революции! - сказал он нам на прощание.
    Выйдя от сардара, я направился к себе. Меня ожидали Тахмина-ханум и ее сын Гасан-ага. Узнав каким-то образом, что я собираюсь выехать из Тавриза, они пришли попрощаться со мной. Я подарил им все бывшие в моей комнате вещи и попросил Тахмину-ханум переселиться к Нине. Мать и сын были очень огорчены участью девушки.
    Я поручил Гасан-аге регулярно заниматься с членами кружка, стараться расширить их число и не разглашать их тайны.
    - Не бойтесь! - добавил я. - Вы снова победите. Ваши идеи - идеи пролетариата всего мира. Наступит день, когда ваши имена, имена участников первых политических кружков, будут занесены на страницы истории. Ты и Тутунчи-оглы - первые иранцы, бомбившие контрреволюцию. Не расставайтесь друг с другом.
    Нине я оставил коротенькую записку:
    «Дорогой друг! Сейчас я уезжаю. На мою просьбу перебраться к тебе, Тахмина-ханум ответила согласием. Ты не должна покидать Тавриз. Мы спишемся. Возможно, положение изменится. На это много надежд. Тогда мы снова увидимся в Тавризе. Целую твоего маленького Меджида и утешаю себя надеждой, что мое имя не будет им забыто. Я уезжаю без тебя, но с тобой. Будьте счастливы! До свидания!».
    Наш путь лежал через город Хой, а дальше - через реку Аракс и селение Шахтахты мы должны были проследовать в Тифлис и Баку.
    Неразлучные товарищи, подобно неразрывным звеньям одной цепи, мы шли один за другим по безлюдным улицам Тавриза.
    Мы шли…
    Мы шли, молчаливо прощаясь с безвестными могилами многих товарищей кавказцев.
    Несколько месяцев тому назад нас было много. Немало мы сделали и многих потеряли. Мы шли, не досчитывая в своих рядах многих бойцов, неутомимых, храбрых, беззаветно преданных революции.
    На окраине города мы остановились. Обнажили головы. И еще раз простившись с погребенными в тавризских окопах друзьями, двинулись дальше…
    «Тавриз!? думал каждый из нас, охваченный скорбью. - Знай, что при первом же зове покоящихся в твоих объятиях героев мы вновь придем к тебе на помощь. Грохот бомб, брошенных ими в горы Эйнали и Зейнали, будет раздаваться в ушах иранской контрреволюции до того дня, когда она будет раздавлена и развеяна по ветру. Хорошенько же охраняй их! Это первые жертвы молодой революции Тавриза!».
    Тавриз спит… Спит погруженная во временное молчание грозная революция. Но есть и бодрствующие, лишенные сна. И Саттар-хан, потрясший Иран до самого основания, и Нина, скрывающаяся от царских наемников и шпионов, лежат с сомкнутыми глазами, но без сна…
    Обернувшись, я в последний раз взглянул на Тавриз. Города не было видно. Подобно мрачной грезе, он вновь покоился в объятиях непроницаемо таинственных туманов.
    - Ура!… Ура!… - донеслось до нашего слуха…
    Это кричали входившие в сад Шахзаде части русской царской армии.

ПИСЬМО К НИНЕ

    «Дорогой друг Нина!
    Сегодня мы достигли города Хоя. По узким улицам города нас сопровождал оркестр. Губернатор вместе с иранскими социал-демократами проводил нас до здания ратуши.
    Улицы были полны народу. До нас долетали трогательные слова женщин, закутанных в чадры или вышедших с открытыми лицами.
    - Это кавказские добровольцы…
    - Среди них есть и мусульмане…
    - Это друзья Саттар-хана…
    - Ведь и у них есть семьи, и у них есть матери, сестры, невесты…
    - Стреляй хоть в упор, они не струсят!…
    - Они приехали из тех мест, откуда прибыл и Гейдар-Ами-оглы…
    - Интересно, зачем они приехали?…
    - Они приехали познакомиться со здешними добровольцами…
    Моя дорогая Нина! В этом городе, где мы сейчас находимся, авторитет царя пока не утвержден. Здесь еще не подозревают о занятии Тавриза царскими казаками. После банкета мы отправились осматривать город.
    Прежде всего нам показали крепость. Крепость довольно прочная, хотя ее стены возведены из глины. Город со всех сторон омывается каналами. На крепостных бойницах установлены старинные иранские орудия. Мы отправились в арсенал. В арсенале много старинных иранских пушек и ружей, русского, английского, немецкого и французского образцов.
    Мы инструктировали местных социал-демократов в отношении хранения оружия.
    Город довольно красив и живописен. Благодаря проведенным от Готурчая канавам, по всем улицам протекают ручейки.
    И все же, несмотря на обилие воды и зелени, город грязен; поверхность воды ничем не ограждена, и весь выносимый из домов мусор сметается прямо в канавы.
    Дорога из крепости в Урмию представляет собой длинную, широкую аллею, но из-за полного отсутствия надзора деревья вырубают.
    Часть города, называемая Шивен, расположена в стороне от крепости. Несмотря на здоровый климат здешних мест, зловоние, идущее от расположенных тут кожевенных предприятий, лишает возможности не только жить, но и проходить по этой местности.
    Здесь, как и в Тавризе, есть «бест», в котором скрываются преступники, обанкротившиеся купцы или люди, бежавшие от тирании и преследуемые законом. Мы осмотрели «бест». Моллы, в ведении которых он находится, любезно приняли нас.
    Закончив это письмо, я тронусь дальше. Предстоящий путь небезопасен. Мы должны из Маку тайно перейти Аракс и направиться в расположенное на русской границе селение Шахтахты, а оттуда по железной дороге проехать в Тифлис и Баку.
    Нина, я поручил Мешади-Кязим-аге помогать тебе. В случае нужды, обратись к нему.
    Старайся избегать подлецов из консульства. Слушайся Тахмины-ханум. Если Гасан-Ага и Тутунчи-оглы будут нуждаться в деньгах, поддержи их.
    Не следуй по стопам твоей сестры Ираиды и не слушайся ее советов, старайся, сколько можешь, влиять на нее. Консульство хочет использовать ее в своих целях, но на этом пути ее ждут позор и гибель. Если тебе не удастся избавить ее, береги себя от несчастья. Царский консул старается завербовать ее, как свою помощницу в грязных делах. Привет всем. Целую маленького Меджида».

АРАБЛЯРСКИЙ ХАН

    К западу от Нахичевани на иранском берегу Аракса расположено селение Арабляр.
    В сумерках мы дошли до этого села, где обнаружили обилие чайханэ.
    Остановившись тут, мы, при содействии контрабандистов из Шахтахты, Норашена, Ховека и Гывраха, должны были перебраться в Шахтахты.
    Шли проливные дожди. Аракс, выйдя из берегов, затопил окрестные поля. Контрабандисты посоветовали нам переждать сутки в селении Арабляр, и мы разошлись по разным чайханам, чтобы, в случае чего, не попасться всем сразу.
    Я остановился у старика по имени Гулам-Али. Его чайханэ представляла собой донельзя тесную, грязную и закопченную хату с глиняными нарами у стен, покрытыми рогожей.
    Рядом со мной устроился молодой контрабандист по имени Муслим.
    - Вы тоже контрабандист? - обратился он ко мне.
    - Нет! - ответил я.
    - Да не бойтесь, здесь у всех одно ремесло.
    - Возможно, но я не контрабандист.
    - Ты на меня не обижайся, я сказал это потому, что встречаю тебя впервые и хотел предупредить тебя.
    - О чем?
    - Тут каждый контрабандист обязан прежде всего явиться к здешнему хану за разрешением, иначе не разрешают переправляться через реку и перевозить свои товары.
    - Кто же хан? - спросил я.
    - Хан селения Арабляр - Шукюр-паша, двоюродный брат макинского хана Муртуза-Кули-хана Икбалуссалтанэ.
    - А он богат?
    - Очень. Кроме селения Арабляр, у него немало и других сел. Только он не в ладах с Муртуза-Кули-ханом. Они на ножах. Люди макинского хана не смеют показываться в здешних краях.
    После этих объяснений я немного успокоился и принялся за свой чай, но не успел отпить и полстакана, как в чайхану вошел незнакомец лет за пятьдесят.
    - Дядя Гулам-Али, новых постояльцев много? - спросил он хозяина.
    - Только один, остальных ты знаешь.
    - А кто новый?
    - Вот этот, братец, - ответил хозяин, указывая на меня.
    Незнакомец подошел ко мне. В руках он держал большую суковатую палку и фонарь.
    - Пожалуйте, племянничек, хан вас к себе требует.
    Мной овладело какое-то оцепенение.
    «Что нужно от меня этому бездельнику?» - подумал я.
    - Не беспокойся, - нагнувшись, зашептал мне на ухо Муслим, - ничего дурного быть не может. Он думает, что ты контрабандист. В случае чего, мы здесь; пойдем к хану и переговорим с ним.
    Не возразив ни слова, я поднялся и следом за пожилым мужчиной направился к жилищу хана.
    При тусклом свете фонаря, осторожно ступая с камня на камень, я пошел по грязной улице.
    Время от времени проводник указывал мне дорогу:
    - Пожалуйте сюда, племянничек.
    Улицы, прилегавшие к дому хана, были вымощены. Двор хана кишел слугами, выполнявшими самые разнообразные обязанности. Мы переходили со двора во двор. По дороге, тускло мерцая желтоватыми огоньками, поблескивали небольшие фонари. Наконец, мы взошли на террасу. У дверей ярко освещенной передней мне приказано было остановиться.
    - Этого племянничка хан потребовал к себе, - сказал сопровождавший меня мужчина часовому, стоявшему у входа, и, сдав меня, удалился.
    - Доложи хану, что требуемый человек доставлен, - сказал часовой молодому слуге и, повернувшись ко мне, добавил:
    - Кажется, вам придется немного обождать. Хан пирует.
    - Это канцелярия хана, - сказал часовой, немного погодя. - Хан лично разбирает дела преступников.
    - А какие у вас тут преступники? - спросил я.
    - Да разные бывают.
    И, понизив голос, сказал с лукавой улыбкой:
    - Вот скажет кто-нибудь ханской кошке или собачке, «брысь», или зашикает на цыплят, - значит, преступник. Это все ханские крестьяне.
    Вошел молодой слуга и с поклоном пригласил меня к хану.
    - Пожалуйте, сударь. Хан просит вас к себе.
    Мы вошли, в устланную коврами переднюю. Заметив в углу сложенную рядами обувь, разулся и я, и мы перешли в огромный зал. У окна на шелковом тюфячке сидел сам хан. Рядом с ханом на другом тюфячке сидел мужчина в тонкой черной абе, оказавшийся ханским визирем. У входа, в ожидании приказаний, стояли с почтительно сложенными на груди руками слуги.
    Оглядев меня быстрым взглядом, хан пригласил сесть.
    Я присел у окна по другую сторону хана.
    Хан приказал всем, кроме визиря и двух вооруженных слуг, покинуть зал и обратился ко мне с приветствием:
    - Добро пожаловать! Рад вас видеть! Не расскажите ли, откуда изволили прибыть в наши края?
    - Глубокочтимый хан, я еду из Хоя, - быстро ответил я.
    - А туда без сомнения изволили прибыть из Тавриза?
    Вопрос хана заставил меня насторожиться. Я решил, что он знает нас, и, не скрываясь, открыл ему правду.
    - Да, вы правы, в Хой я приехал из Тавриза.
    - Великолепно, - проговорил хан. - Нет нужды спрашивать, чем вы занимались в Тавризе. Без крайней необходимости вы, конечно, не стали бы удлинять и усложнять свой путь. Ведь расстояние между Тавризом и Джульфой не так уж велико!
    Я чувствовал, что мы угодили в западню, и с недоумением смотрел в лицо хану. Это был бритый, с тонкими усами, небольшого роста, бледный, худощавый мужчина лет тридцати - тридцати пяти.
    Прервав минутное молчание, он заговорил опять:
    - Я не враг кавказцам, вы не беспокойтесь. Мне известно, кто вы. Мой тесть Эмир Туман, бывший правитель города Хоя, известный враг революции, но я лично не противник освободительного движения, ибо оно направлено против моих кровных врагов.
    - Все во власти хана! - пробормотал я в ответ на признания хана.
    - Будьте покойны, здесь вам не угрожает никакая опасность. Разбойники макинского хана также не посмеют явиться сюда; и вы, и ваши друзья можете быть на этот счет совершенно спокойны. Однако я не хотел бы, чтобы вы переходили Аракс в ближайшие ночи, сейчас Аракс многоводен… Ну, прекрасно, а теперь пожалуйте к ужину.
    После ужина хан прислонился к подложенной под локоть парчовой подушке. В комнату внесли две жаровни с раскаленными углями. Затем два красивых мальчика принесли подносы с осыпанными бирюзой трубками для опиума и щипчиками.
    - Приготовьте трубки! - приказал хан.
    Взяв опиум изящными щипчиками, мальчики поднесли его к раскаленным уголькам, чтобы отогреть и смягчить опийные шарики; затем вложили их в трубки и проткнули серебряными иголочками маленькое отверстие.
    Одну из трубок подали Шукюр-Паша-хану, а другую визирю Мирза-Джавад-хану, затем взяв теми же щипчиками угольки, мальчики поднесли их к опийным шарикам.
    Курильщики принялись с наслаждением втягивать в себя и клубами выпускать из ноздрей дым. Сверкавшие сквозь этот опьяняющий дым глаза обоих мужчин были устремлены на раскрасневшиеся от огня лица мальчиков.
    Переводя взгляд с курильщиков на детей, я припомнил увеличенные фотографии этих мальчиков, висевшие в приемной комнате хана, и понял, что это - обычные во всех восточных дворцах ханские фавориты. Одного из них звали Гудратулла-хан, а другого Насрулла-хан.
    Еще до начала курения хан был в состоянии опьянения. Мальчики подносили одной рукой угольки к трубкам, а другой кормили курильщиков всевозможными сластями, разложенными на скатерти.
    Мне также предложили трубку, но я, поблагодарив, отказался.
    Немного спустя, в комнату вошел третий мальчик с тарой в руках.
    - Гусейн-Али-хан, начинай! - приказал хан.
    Настроив тару, Гусейн-Али-хан повернулся лицом к обслуживавшему хана Гудратулла-хану и запел.
    Пропев четыре куплета, он обратился к свечам, горевшим в канделябрах, и продолжал пение.
    Окончив пение, молодой музыкант стал переводить спетые на фарсидском языке стихи на азербайджанский язык.
    «Я пленен красотой юного мальчика.
    Силою усердных молитв я достиг цели и беседую с ним;
    Я не скрываю, что влюблен в радость созерцания юного красавца,
    Ты должен понять, какой мощью я обладаю.
    О свеча, гори же ярче, если ты горишь от горя,
    Ибо и я сегодня решил сгореть дотла».
    Гусейн- Али-хан пел и аккомпанировал себе. Хан и его визирь Мирза-Джавад заказывали певцу любимые мелодии и газели.
    Опьянение достигло своей высшей точки. Глаза хана были полузакрыты. Блуждая на грани бытия и небытия, полураскрыв веки и указывая пальцем в потолок, он запел сам:
    «Если колесо мира не будет двигаться по моему капризу, я
    поверну его вспять…
    Я не принадлежу к тем, кто страшится превратностей судьбы».
    Когда курильщики говорили, в словах их нельзя было найти ни связи, ни смысла.
    - Быть может, гостю угодно отдохнуть? - сказал вдруг хан, открыв глаза, и снова впал в полудрему.
    К опиуму больше не прикасались; опьяненные, они предавались теперь сладким грезам.
    От одуряющего дыма опиума мне хотелось поскорей вырваться на свежий воздух. Мальчики сидели в ожидании приказаний.
    Музыкант молчал. Малейшее движение, нарушая покой и лишая курильщиков радости опьянения, могло свести на нет затраченную энергию и время.
    Так просидели мы несколько часов. Мирза-Джавад очнулся первым. Распрощавшись, он поднялся и вышел. Скатерть с остатками ужина, - мангалы с потухшими углями и трубки были вынесены.
    Поднявшись с места и отойдя от продолжавшего плавать в мире грез хана, Гудратулла-хан подошел ко мне.
    - Сударь, пожалуйте, я провожу вас, - сказал он и, проводив меня в богато убранную комнату с роскошной постелью, помог раздеться.
    - Не будет ли у вас каких-нибудь приказаний вашему слуге? - спросил он и, получив отрицательный ответ, вышел.
    Я поднялся очень рано. Дождя уже не было. Небо было чисто и ясно. Слуги хана доложили, что Аракс угомонился.
    Хан тоже встал рано. За завтраком он сообщил, что будет сегодня занят судебными делами. Суд хана интересовал меня, и я попросил разрешения присутствовать на нем.
    - Пожалуйста, вам не бесполезно было бы ознакомиться с нашим судопроизводством, - заметил хан, любезно приглашая меня следовать за ним…
    Мы вошли во двор судилища. На балконе толпились крестьяне. При виде хана, они низко склонились в поклоне.
    Войдя в приемную, хан сел на свое обычное место; визирь, заняв вчерашнее место, достал из ящика кипу бумаг.
    Я уселся по другую сторону окна.
    - Гафур Дурсун-оглы! - позвал Мирза-Джавад.
    В комнату ввели молодого курда. Мирза-Джавад читал обвинительный акт. Хан слушал.
    «Гафур Дурсун-оглы, житель Дизеджика. Похитил дочь Джафар-аги. Во время перестрелки был убит Осман, один из слуг Джафар-аги».
    - Правда ли это? - спросил хан Гафура.
    - Правда, да будет все мое состояние принесено в жертву хану!
    - А как велико его состояние? - обратился хан к Мирза-Джаваду.
    Снова взглянув в бумажку, Мирза-Джавад ответил:
    - Пятьсот баранов, восемь коров, четыре лошади, одиннадцать быков.
    - Двадцать баранов и одну корову отдать детям убитого Османа, пятьдесят овец, одну лошадь и две коровы взять в уплату штрафа. Заприте его в амбаре и объявите собравшимся волю хана.
    - Второй обвиняемый, курд по имени Лелов, - продолжал Мирза-Джавад.
    «Во вторник вечером, когда стада хана возвращались с водопоя, пестрая телушка хана, отделившись от стада, вбежала в огород Лелова. Схватив дубину, Лелов так избил телку, что она тут же околела, так что не удалось ее зарезать даже на мясо»,
    Я взглянул на хана и, не заметив на его лице признаков раздражения и гнева, успокоился за участь несчастного старика.
    - За телку привести мне быка, за дерзость дать ему сто палочных ударов, - проговорил хан с полным спокойствием.
    После вынесения приговора хан поднялся с места и вышел поглядеть на исполнение его. Мирза-Джавад последовал за ним.
    На дворе лежал вытянутый ничком крестьянин без рубахи и со спущенными до колен штанами. Один из слуг хана сел у его ног, а другой у головы.
    Заработали розги.
    На теле крестьянина после первых же ударов на местах рубцов показалась кровь. Крестьянин, не имея возможности двигаться, душераздирающим голосом молил о пощаде.
    Не в силах выдержать картину этой дикой расправы, я сначала отвернулся, но, чувствуя, что силы мне изменяют, попросил у хана разрешения и ушел.

НА РУССКОЙ ГРАНИЦЕ

    Плавно несся Аракс в своих берегах; бежавшие друг за другом волны напоминали неразлучных друзей, идущих, держась за полы друг друга.
    Спокойно, без приключений мы перешли реку. Проводники вывели нас через железнодорожное полотно к селению Шахтахты.
    Нам предстояло провести ночь в чайхане Керим-аги, так как пассажирский поезд из Джульфы в Тифлис должен был быть на станции Шахтахты лишь к трем часам ночи.
    Пока мы находились в Шахтахты, через нашу станцию проследовал на Джульфу воинский поезд с последними эшелонами генерала Снарского.
    Мы пили чай и в то же время внимательно прислушивались к разговорам посетителей чайханы, говоривших о Саттар-хане и о Тавризской революции.
    - Я слышал сегодня, что Мамед-Али-шаха заставили собрать свои пожитки и удрать из Ирана, - сказал один из присутствующих, Уста-Бахшали.
    Слова его заинтересовали меня.
    - Где вы это слышали? - спросил я.
    - Мешади-Али-бек получил газету из Баку.
    Послали за газетой. Это была издававшаяся в Баку газета «Каспий».
    «…Тегеран. По сообщению агентства Рейтер, находящийся в русском посольстве Магомет-Али-шах чувствует себя превосходно. Бахтияры заняли все правительственные учреждения». Это сообщение изменило все наши планы. Ехать в Решт, чтобы присоединиться к революционным войскам, не имело теперь смысла.
    По обсуждении вопроса с товарищами, было решено, что я вернусь в Тавриз.
    Я распростился с друзьями. В три часа ночи они должны были уехать по направлению к Тифлису, я же с семичасовым вечерним поездом проследовать через Нахичевань в Джульфу.
    Когда мой поезд тронулся по направлению к востоку, солнце, обогнув Макинские горы, клонилось к западу.
    Оставляя далеко позади сверкавший Арарат, мы приближались к горе Иланлы, возвышавшейся словно черная статуя древней Нахичевани. Памятники завоевательных походов Тамерлана - глиняные крепостные стены и выглядывавшие из-за них полуразрушенные минареты, окутанные багряными лучами заходящего солнца, выступали навстречу нашему поезду.
    Ветер, взметавший с вершин песок и пыль, как бы перелистывал последние страницы осужденной на смерть книги завоеваний.
    Разрушенные крепостные бойницы, минареты мечетей и расположенные на вершине холма ханские дворцы, в ожидании чинов и медалей устремившие взоры на север, словно рассказывали эпическую повесть о Нахичевани времен Эхсан-хана.
    На станции Нахичевань мы задержались ненадолго. Часть пассажиров сошла; поезд двинулся дальше и через несколько минут, извиваясь змеей, глотая рельсы, тяжело пыхтя на подъеме, шел по берегу Аракса.
    Обогнув Ванкский собор, хранящий в своем полусгнившем остове историю прошлых веков, мы подъехали к погруженным в спячку невзрачным постройкам Джульфы.
    Справа, с иранского берега, наш поезд обозревали развалины древнего католического монастыря, с оконными нишами, напоминавшими глазные впадины человеческого черепа.
    Было одиннадцать часов ночи. На станции царило большое оживление. Жители Джульфы, прячущиеся днем от зноя и пыли, толпились на станции, отдыхая от дневной жары. Служители гостиниц, встречая пассажиров, расхваливали им достоинства своих «чистых, комфортабельно обставленных» комнат.
    Я направился в гостиницу «Франция» считавшуюся одной из лучших в Джульфе.
    В гостинице было шумно и многолюдно.
    Большинство номеров было занято офицерами генерала Снарского. Мне отвели небольшую комнату. Переодевшись, я отправился в летнюю столовую при гостинице, расположенную на террасе.
    Столики были заняты офицерами, путешественниками, местными купцами и правительственными чиновниками, приехавшими из Иранской Джульфы. Я уселся за столик перед окном моей комнаты. Ко мне подошел низенький, плотный, чисто выбритый армянин с отвислыми усами - то был хозяин гостиницы Григор-ага.
    - Что прикажете? - спросил он по-азербайджански.
    Я заказал ужин. Вдруг в коридоре раздался шум, официант ссорился с каким-то иранцем. Потом оказалось, что правитель Алемдара Икбали-Низам кутил в одном из кабинетов с женщинами легкого поведения и после кутежа отказывался платить по счету; самое же скандальное было то, что вместе с брюками правитель нечаянно прихватил и полотенце, принадлежавшее гостинице. Выдернув полотенце, официант издевался над Икбали-Низамом, что и послужило поводом к ссоре.
    Столик, расположенный рядом с моим, занимали четыре человека. Из доносившихся до меня фраз я понял, что они купцы. В Джульфе я должен был встретиться с несколькими лицами, которых знал заочно. Без их содействия я не мог получить иранского паспорта и переехать границу. Мне показалось, что незнакомые купцы и есть те самые лица, которых я разыскивал, и, весь превратившись в слух, не заметил, как мне подали ужин.
    Вызвав хозяина гостиницы, я заказал свежие огурцы и справился у него о сидящих за столом.
    - Это джульфинские купцы, - ответил он, - Насрулла Шейхов, Бахшали-ага Шахтахтинский, Ага-Мохаммед Гусейн Гаджиев и Саттар Зейналабдинов.
    Я был очень доволен. Случай этот был счастливом совпадением, и, чтобы знать, о чем они беседуют, я стал внимательно прислушиваться к их разговору.
    - Что мы могли поделать, когда в Тавризе начались беспорядки, народ, хлынув потоком, стал принимать русское подданство, а революционный Тавриз оказался бессильным защитить себя, своих вождей и даже горсточку кавказских революционеров? Какую помощь могли бы оказать мы в подобной обстановке?
    Не было сомнений, что то был Шейхов. В свое время Нина встречалась с ним и описывала его, как здорового, крепкого брюнета. Второй, худощавый и чуть-чуть сутулый мужчина с мягкими чертами лица, осушив бокал, тихо запел:
    «О смерть, явись ко мне на помощь.
    Эта жизнь хочет погубить меня».
    То безусловно был Гаджиев.
    Третий - высокий, краснощекий, представительный мужчина, был, вероятно, Бахшали-ага Шахтахтинский. Он не пил, но беспрестанно курил.
    Четвертый из сидевших за столом - Саттар Зейналабдинов - был высокий, худощавый мужчина с небольшими глазами.
    Помощь Тавризу с Кавказа могла осуществляться лишь при содействии этих людей.
    По- видимому, они сидели здесь уже давно и собирались уходить. Мне надо было воспользоваться счастливым случаем, так как потом разыскать их было бы трудно.
    Я послал Шейхову коротенькую записку.
    «Мне надо повидать господина Джумшуда».
    Прочитав имя Джумшуда, Шейхов удивленно поднял брови; под этим именем он был известен в подполье. Бросив в мою сторону задумчивый взгляд, он прислал ответ:
    «Мой дом - за зданием клуба. Клуб вам укажут. Завтра, в два часа дня».
    После записки я почувствовал облегчение и принялся за еду. Сидевшие за столом о чем-то тихо заговорили меж собой. Несомненно разговор шел обо мне.
    Попрощавшись со мной легким кивком головы, они вскоре встали и вышли. Был второй час ночи. Мне подали кусок только что появившейся на рынке дыни, но я не успел прикоснуться к ней, как в коридоре послышались невероятные крики и шум. То буянили царские офицеры.
    Многие иранцы и местные жители поспешили удалиться. Женщины тоже выбежали, спасаясь в других гостиницах.
    Оказалось, что офицеры, напившись, набросились на служащих гостиницы с кулаками, требуя женщин, но приведенных женщин оказалось недостаточно, и тогда заварилась каша.
    Собранные с разных концов Джульфы пятнадцать женщин толпились в конце коридора. Офицеры, обнажив шашки, требовали, новых.
    - Подай баб! - угрожающе кричали они служителям. Перепуганные женщины не знали, куда деваться. Хозяин гостиницы забрал жену и поспешно исчез.
    - Здесь живет женщина, - орал один из офицеров, колотя шашкой в дверь четвертой комнаты.
    - Это барышня, член американского благотворительного общества. Она направляется в Тавриз, - уверял служитель, но разошедшийся офицер ударом ноги выбил дверь.
    Из комнаты послышались испуганный крик, и, немного спустя, в коридор была вытащена молодая девушка в ночном халате. Волосы ее в беспорядке рассыпались по плечам. Дрожа мелкой дрожью, девушка обращалась к окружающим с трогательной мольбой то на немецком, то на английском языке, но никто не обращал внимания на ее призывы.
    В головах царских офицеров нераздельно царили два начала: вино и похоть.
    Один из офицеров начал держать перед несчастной жертвой, честь которой находилась в руках озверелых дикарей, длинную речь:
    - Ради нашего царя мы идем на Восток. Кто знает, быть может, не вернемся. Мадмуазель, вы - культурная девица и должны понять, что мы забираем вас не навсегда. Проведем с вами только одну ночь и уедем. Не волнуйтесь, пожалуйста. Вы имеете дело с интеллигентными, воспитанными людьми. Мы офицеры его величества!…
    Нужно было помочь девушке, но я не решался заступиться за нее; хоть у меня и был паспорт, я не хотел рисковать жизнью; обнаженные шашки и пустые бутылки ждали только повода, чтобы обрушиться на чью-нибудь голову.
    Среди офицеров было несколько трезвых, но и они вторили пьяным, требуя женщин. Завидев среди военных облеченного высоким чином пожилого офицера, я решил обратиться к нему.
    Окинув меня высокомерным взглядом и решив, что перед ним стоит европеец, офицер холодно спросил:
    - Что вам угодно?
    - Я хотел бы сказать вам пару слов, - ответил я.
    - Пожалуйста.
    - Вы идете на Восток, - начал я. - Здесь его преддверие. Вы вступаете в Иран, как носители культуры великой России, чтобы водворить в нем мир и спокойствие. Вот с какими намерениями вы вступаете в чужую страну. Согласитесь, что поведение ваших офицеров резко противоречит целям мирной политики, которые ставит перед вами император. Приняли ли вы это во внимание?
    - Вы иранец? - спросил офицер.
    - Нет, я - кавказец. Я русский подданный и потому мне стыдно видеть поступки, пятнающие честь русского оружия.
    При этих словах офицер положил руку мне на плечо.
    - Верно! Приветствую ваше благородство и честность, но… девушка так молода и прелестна, что они едва ли захотят от нее отказаться. Я попробую уговорить их, а вы постарайтесь тем временем удалить девушку. Очень вам признателен.
    Заметя наши переговоры, девушка заплакала сильней и снова заговорила на незнакомом мне языке.
    Не понимая ее слов, я чувствовал, как она молит о помощи. Быстро схватив ее за руку, я увлек ее в свою комнату. Забрав ручной чемодан, я вместе с девушкой пробрался через окно на террасу и оттуда через черный ход на улицу.
    Усевшись в стоявший у входа фаэтон, мы поехали прямо в гостиницу «Ориант». Здесь я встретил товарища Алекбера и крайне обрадовался. И он, в свою очередь, узнав, что мне и моим товарищам удалось благополучно выбраться из Тавриза и ускользнуть из рук царских чиновников, был очень доволен.
    Девушка была в одном халате. Я распорядился доставить ее багаж из «Франции».
    Не зная языка, я не мог говорить с девушкой и успокоить ее; я только чувствовал, что она благодарит меня на различных европейских языках, однако, ни понять, ни сказать в ответ хотя бы одно слово я не умел.
    - Говорите ли вы по-фарсидски? - спросила, наконец, девушка на чистейшем фарсидском языке.
    Я удивленно взглянул на нее.
    - Немного объясняюсь! - ответил я.
    Как и где могла эта молодая девушка научиться в таком совершенстве фарсидскому языку?
    Кто она? Откуда? Куда она едет?
    Возможность объясняться с девушкой облегчило мое довольно затруднительное положение.
    - Прежде всего, где вы научились фарсидскому языку? - спросил я.
    - Я окончила факультет восточных языков в Нью-Йорке. Мой отец - востоковед. Четыре года я работала в американских благотворительных обществах в Тегеране, Южном Ираке, Хорасане и Кирмане.
    - Вы англичанка?
    - Нет, я немка из Америки.
    Девушка снова поблагодарила меня.
    Я знал, что не сумею уснуть. Нервы были натянуты до крайности.
    Алекбер, заказав ужин, сидел за маленьким столиком на балконе.
    - Пожалуйте поужинать с нами, - предложили мы девушке.
    - С большим удовольствием, - охотно согласилась она. - По правде говоря, сегодня весь вечер я не решалась даже открыть дверь и сидела без ужина, - рассказывала она, присаживаясь к столику.
    - Зачем вы едете в Иран? - спросил я, пока нам подавали ужин.
    - Нашу миссию и культурно-просветительное общество перебросили из южного Ирана в Тавриз. И я в качестве секретаря следую из Америки в Тавриз.
    - А что делает ваше общество в Иране?
    - Изучает обычаи и секты, оказывает помощь больным и нуждающимся.
    - Наряду с этим будете ли вы изучать политические вопросы?
    - Нет, вмешательство в политические дела не входит в круг наших обязанностей и целей. Мы преследуем узко научные и благотворительные цели.
    - Великолепно… Как вы себя чувствуете после перенесенного потрясения? Я очень сожалею, что из-за распущенности офицеров вы пережили такие тяжелые минуты.
    - О, правду сказать, эту ночь я со страха не сомкнули глаз. Конечно, я никогда не сумею отблагодарить вас за вашу помощь, но вы можете быть уверены, что до конца жизни я не забуду этого случая.
    - Я не сделал ничего особенного. Долг каждого порядочного человека защитить беспомощную девушку от пьяной, озверевшей толпы.
    - Вы кавказец? - спросила она, с благодарностью и интересом глядя на меня.
    - Нет, я иранец, - ответил я, не желая открывать ей правду.
    - Чем вы занимаетесь?
    - Я разорившийся купец. Что поделаешь? В стране, где революция, нельзя обойтись без убытков.
    - Вы едете в Тавриз?
    - Да, в Тавриз.
    - Ну, что же, наживете снова, - стала утешать меня она. - Я познакомлю вас с американскими торговыми фирмами… Однако, мы сидим за общим столом и до сих пор еще не знакомы, - проговорила она с улыбкой.
    Я встал, чтобы представиться. Она протянула мне свою тонкую руку и, крепко пожав мою, назвала себя:
    - Мисс Ганна…
    Мисс Ганна все еще не могла оправиться от пережитого волнения. Я почувствовал легкий трепет ее холодной руки. Она снова поблагодарила меня за избавление от грозившей ей позорной участи.
    Беседа наша затянулась до четырех часов утра.
    После ужина девушка отправилась в свой новый номер, а мы с Алекбером устроились в его комнате.
    В восемь часов утра в коридоре разыгрался громкий скандал.
    Одевшись, мы вышли на голоса. Какой-то офицер в одном белье что-то кричал и требовал к себе хозяина. Несколько других офицеров, окружив его, старались узнать, в чем дело. Когда на шум прибежал хозяин, офицер схватил его за ворот и, пересыпая речь бранью и пощечинами, закричал:
    - Эта женщина ограбила меня, сию же минуту подай ее сюда.
    Хозяин гостиницы, грузин Димитрий, оттолкнув офицера, вырвался из его рук. Офицер, не устояв на ногах, ударился о стену узкого коридора и замер.
    - Эй ты! - раздались угрожающие окрики офицеров. - Не смей давать рукам волю!
    - Ведь я же предупредил вас, - оправдывался хозяин, - что приводить в гостиницу неизвестных женщин не годится! Со всех концов они съехались в Джульфу, чтобы обобрать таких простаков, как вы. Но вы твердили: «Я сам отвечаю за все» - и не пожелали слушать меня. А теперь требуете от меня эту женщину. Не мог же я до утра стеречь ее для вас?
    В ответ на эти слова офицер ударил его по щеке. Тогда Димитрий дал знак собравшимся на шум железнодорожным рабочим и своим служащим, и те, собравшись в группу, заняли угрожающую позицию, всем своим видом давая понять офицерам, что дальнейшее хулиганство встретит дружное сопротивление. Офицеры притихли и сразу переменили тон. После водворения мира решено было обыскать и проверить все номера. Когда очередь дошла до номера мисс Ганны, перепуганная девушка отказалась открыть дверь. И только после моих слов:
    - Мисс, не бойтесь, откройте, я здесь, - она осторожно приоткрыла дверь.
    Не протрезвившийся офицер со вспухшими, налитыми кровью глазами, с похожим на пустой бурдюк лицом и трясущейся головой, взглянул на перепуганную девушку и со словами: «Не она! - отошел от двери.
    - Ничего страшного нет. Успокойтесь! - сказал я девушке.
    - Теперь уже все равно я больше не усну. Ах, если б я могла поскорее уехать в Иран и избавиться от этих кошмаров, - воскликнула мисс Ганна в сильнейшем волнении.
    - Успокойтесь, никакой опасности нет. Пока мы с вами, вам ничего не угрожает. Что каса