Низами Гянджеви

ИСКЕНДЕР-НАМЕ

В ДВУХ КНИГАХ

 

 

Copyright – «Художественная литература», 1986, пятитомн.

 

Copyright – Азернешр, 1989, с сокр.

 

Перевод с фарси – К. Липскерова

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.

 

 

К Н И Г А I

ШАРАФ-НАМЕ

(КНИГА О СЛАВЕ)

 

НАЧАЛО РАССКАЗА И ИЗЛОЖЕНИЕ ИСТИНЫ О РОЖДЕНИИ ИСКЕНДЕРА

 

Воду жизни, о кравчий, лей в чашу мою!

Искендера благого я счастье пою.

 

Пусть в душе моей крепнет великая вера

В то, что дам сей напиток сынам Искендера!

 

***

 

Тот, кто царственной книгой порадует вас,

Так, свой стих воскрешая, свой начал рассказ:

 

Был властитель румийский. Вседневное счастье

К венценосцу свое проявляло участье.

 

Это был всеми славимый царь Филикус.

Услужал ему Рум и покорствовал Рус.

 

Ионийских земель неустанный хранитель,

В Македонии жил этот славный властитель.

 

Он был правнук Исхака, который рожден

Был Якубом. Края завоевывал он.

 

Чтил все новое, думал о всем справедливом, —

И с овцой дружный волк был в те годы не дивом.

 

Так он злых притеснял, что их рот был закрыт,

Что повернул он Дария в зависть и в стыд.

 

Дарий первенства жаждал, и много преданий

Есть о том, как с царя он потребовал дани,

 

Но румиец, правленья державший бразды,

Предпочел примиренье невзгодам вражды:

 

С тем, которому счастье прислуживать радо,

В пререканье вступать неразумно, не надо.

 

Он послал ему дань, чтоб от гнева отвлечь, —

И отвел от себя злоумышленный меч.

 

Дарий — был ублажен изобилием дара.

Царь — укрыл нежный воск от палящего жара

 

Но когда Искендера година пришла,

По-иному судьба повернула дела.

 

Он ударил копьем, — и, не ждавший напасти,

Дарий тотчас утратил всю мощь своей власти

 

Старцы Рума составили книгу свою

Про отшельницу, жившую в этом краю.

 

В день, когда материнства был час ей назначен

Муж был ею потерян и город утрачен.

 

Подошел разрешиться от бремени срок,

И мученьям ужасным обрек ее рок.

 

И дитя родилось. И, в глуши умирая,

Мать стонала. Тоски ее не было края:

 

«Как с тобой свое горе измерим, о сын?

И каким будешь съеден ты зверем, о сын?»

 

Но забыла б она о слезах и о стоне,

Если б знала, что сын в божьем выкормится лоне

 

И что сможет он власти безмерной достичь

И, царя, обрести тьму бесценных добыч.

 

И ушла она в мир, непричастный заботам,

А дитяти помог нисходящий к сиротам. 

 

Тот ребенок, что был и бессилен и сир,    

Победил силой мысли все страны, весь мир.

 

Румский царь на охоте был вмиг опечален,

Увидав бедный прах возле пыльных развалив

 

О беспомощность! К женщине мертвой припав,

Тихий никнет младенец меж высохших трав,

 

Молока не нашедший, сосал он свой палец,

Иль, в тоске по ушедшей, кусал он свой палец..

 

И рабами царя — как о том говорят —

Был свершен над усопшей печальный обряд.

 

А ребенка взял на руки царь, — и высоко

Приподняв, удивлялся жестокости рока.

 

Взял его он с собой, полюбил, воспитал, —

И наследником трона сей найденный стал.

 

Все же в древнем дихкане была еще вера

В то, писал он, что Дарий — отец Искендера.

 

Но сличил эту запись дихкана я с той,

Что составил  приверженец веры святой, —

 

И открыл, к должной правде пылая любовью,

Что к пустому склонялись они баснословью.

 

И постиг я, собрав все известное встарь:

Искендера отец — Рума праведный царь.

 

Все напрасное снова отвергнув и снова,

Выбирал я меж слов полновесное слово.

 

Повествует проживший столь множество дней,

Излагая деянья древнейших царей:

 

Во дворце Филикуса, на царственном пире

Появилась невеста всех сладостней в мире.

 

Был красив ее шаг и пленителен стан,

Бровь — натянутый лук, косы — черный арка!

 

Словно встал кипарис посреди луговины.

Кудри девы — фиалки, ланиты — жасмины.

 

Жарких полдней пылала она горячей...

Под покровом ресниц мрело пламя очей.

 

Ароматом кудрей, с их приманкою властной, Переполнился пир, словно амброю страстной.

 

Царь свой взор от нее был не в силах отвлечь,

Об одной только дивной была его речь.

 

И в одну из ночей взял ее он в объятья,

И настал в жаркой мгле миг благого зачатья.

 

Словно тучей весенней повеяла мгла

И жемчужину в глуби морской зачала.

 

Девять лун протекло по стезям небосклона,

Плод оставил в свой час материнское лоно.

 

В ночь родин царь велел, чтоб созвал звездочет Звездочетов, — узнать, как судьба потечет,

 

Чтоб открыл ему тайну, чтоб в звездном теченье Распознал звездных знаков любое значенье.

 

И пришел предсказателей опытных ряд,

Чтоб вглядеться в тот мир, где созвездья горят.

 

И, держа пред собой чертежи и приборы,

На движенья светил старцы подняли взоры.

 

В высшей точке горело созвездие Льва,

На предельный свой блеск обретая права.

 

Многозвездный Овен, вечно мчащийся к знанью, Запылав, устремился от знанья к деянью,

 

Близнецы и Меркурий сошлись, и, ясна,

Близ Тельца и Венеры катилась луна.

 

Плыл Юпитер к Стрельцу. Высь была не безбурна. Колебало Весы приближенье Сатурна.

 

Но воинственный Марс шел и шел на подъем

И вступил в свой шестой, полный славою, дом.

 

Что ж мы скажем на то, что явили созвездья?

Небу — «Слава!» Завистникам — «Ждите возмездья

 

Не дивись же, что звездным велениям в лад

Из ростка распустился невиданный сад.

 

Звездный ход был разгадан по древним примерам,—

И пришедшего в мир царь назвал Искендером.

 

Ясно старцам седым семь вещали планет,

Что возьмет он весь мир, что преград ему нет.

 

Все сказал звездочет обладателю Рума,

Чтоб ушла от владыки тревожная дума.

 

В предвкушении благ, славой сына прельщен

Казначея призвав, сел владыка на трон.

 

В светлом сердце царевом тревоги не стало,

И просящим он роздал сокровищ немало.

 

Славя Месяц душистый, надежд не тая,

Пил он сладкие вина в саду у ручья.

 

ОБУЧЕНИЕ ИСКЕНДЕРА

 

Дай мне, кравчий, с вином сок целительных трав:

Хоть стремился я в рай, пил я горечь отрав!

 

Иль всплывет мой челнок, верный путь выбирая,

Иль пойду я на дно и достигну я рая.

 

И подрос кипарис, и негаданно рано

Встал на ножки, ступая красивей фазана..

 

Он из люлечки к луку тянулся; к коню
Он с постельки бросался, подобный огню.

 

У кормилицы стрел он просил, и в бумагу  

Или в шелк он стрелял. Проявляя отвагу,

 

Вырос крепким, и, отроком ставши едва,

Выходил он с мечом на огромного льва.

 

И в седле властно правил он, будто заране

Он бразды всего мира сжимал в своей длани.

 

Отвергающий алчности шумный базар,

Принимает весь мир, как живительный дар.

 

Он достаток найдет, — нет блаженней удела,

Чем нести мерный труд ежедневного дела.

 

Будет радость ему долгим веком дана,

Если сдержит он ход своего скакуна.

 

Он добро расточать не желает без счета

И не ведает скупости вечного гнета.

 

Все жалеть — это жить в тесноте и с трудом.

Ничего не жалеть — бросить в печку весь дом.

 

Делай благо себе и родимому дому

Только так, чтоб не делать плохого другому.

 

Летописец дихканов из книги о них

Взял рассказ, — и его я влагаю в свой стих.

 

Филикус, осененный судьбою удачной,

Разодевший все царство в наряд новобрачный,

 

Мудрым сыном был горд; был обрадован он

Тем, что честью владык Искендер наделен,

 

Что в очах Искендера сиянье блистало

То, которым блистать его сану пристало.

 

Всех достойных отцов тем гордятся сердца,

Что достоинства сына достойны отца.

 

«За науки, мой сын! Высшей ценности камень

Только после граненья проявит свой пламень».

 

Никумаджис премудрый — а был он отцом

Аристотеля — начал занятья с юнцом.

 

Сердце отрока речи премудрой внимало,

И наук изучаемых было немало.

 

Строй всех царственных дел, изощренность искусств, — Все для силы ума, для подвижности чувств.

 

Царский сын привыкал к тем наукам служенью, Размышленье над коими — путь к постиженью.

 

Мудрый старец жемчужину мира повел

В полный славы всезвездной возвышенный дол.

 

Он открыл ему высшее. Много ли встретим

Тех, кому довелось открывать это детям?

 

Целый год достославный царевич свой слух

Лишь к наукам склонял; был он к прочему глух.

 

Острым разумом в глуби наук проникая,

Он блистал, острословьем людей увлекая.

 

Аристотель, с царевичем вместе учась,

Помогал ему; крепла их братская связь.

 

Были знанья отца не к его ли услугам?

И делился он ими с внимательным другом.

 

Никумаджис-наставник увидеть был рад,

Что рассудок царевича — блещущий клад,

 

И усилил старанье он в деле науки,—

Ведь сокровища клада дались ему в руки!

 

Видя небом царевичу данный указ,

Он проник в него зоркостью пристальных глаз.

 

Пожелав, чтоб и сын упомянут был тоже

В том указе, который всех кладов дороже, —

 

Вместе с сыном вступил он под царственный кров

С речью важной и полной пророческих слов:

 

«Ты взрастешь до небес и тебе станет ведом

Путь на быстром коне от ученья к победам.

 

Всех неправых мечом ты заставишь молчать,

Ты свою в целый мир скоро вдавишь печать.

 

О державе твоей будут сонмы преданий,

Семь кишверов тебе вышлют пышные дани.

 

Все державы земли сделав царством одним,

Применшь в руки весь мир, вечным счастьем храним.

 

Вот тогда-то припомни былые уроки,

Жадность брось — от нее все иные пороки.

 

Почитая меня, с моим сыном дружи,

Ты почтенье свое и ему окажи.

 

Согласуй с его мненьем дела своей славы,

Ибо мудрый советник дороже державы.

 

Ты — счастливый, а в нем — верных знаний полет.

Для счастливого знающий — лучший оплот.

 

Там, где ценится знанье, — недремное счастье

Тотчас в звездах правителя примет участье.

 

И удача, сверкая, умножит свой свет,

Если примет от мудрости должный совет.

 

Чтоб достигнуть луны многославным престолом,

По ступеням науки всходи ты над долом».

 

И царевич дал руку учителю в знак,

Что он выполнит все. И он вымолвил так:

 

«Верь, лишь только свой трон я воздвигну над миром Сын твой будет моим неизменным везиром.

 

Я советов его не отвергну, о нет!

Размышляя, приму его каждый совет».

 

Да! Когда для него стало царство готово,

Искендер, воцарившись, сдержал свое слово.

 

Разгадал Никумаджис — глава мудрецов, —

Что дитя это сломит любых гордецов,

 

И чертеж ему дал, — тот, в котором для взора

Были явственны знаки побед и позора.

 

«Все, — сказал он, — исчисля, вот в эти лучи

Имя вражье и также свое заключи.

 

В дни войны ты все линии строго исследуя,

Узнавая, чей круг обозначен победой. 

 

Увидав, что врагу служат эти черты,— 

Устрашайся того, кто сильнее, чем ты».

 

Мудрый труд почитая услугой большою,

Взял чертеж Искендер, с благодарной душою.

 

И в грядущем, средь бурных и радостных дней,

Он заранее знал о победе своей.

 

Так он жил, преисполнен огня и терпенья,

И котлы всех наук доводил до кипенья.

 

И затем, что он к мудрости был устремлен,

О всех старцах премудрых заботился он.

 

В деле каждом считался он с мастером дела, — Потому-то удач и достиг он предела.

 

А царевича сверстник, наперсник и друг

Изучал всех искусств обольстительный круг.

 

Очень ласковым был он всегда с Искендером,

В дружелюбье служа ему должным примером.

 

И не мог без него Искендер повелеть

Даже слугам на вертел насаживать снедь.

 

К Аристотелю шел он всегда за советом,

Все дела озарял его разума светом,

 

И над высями гор продолжал небосвод

Свой извечный, крутящийся, медленный ход,

 

И ушел Филикус из пристанища праха,

И наследного свет заблистал шахиншаха.

 

Что есть мир? Ты не чти его смертных путей.

Уходи от его кровожадных когтей.

 

Это древо с шестью сторонами четыре

Держат корня. Мы, пленники, распяты в мире.

 

Веют вихри, и листья на дереве том

Увядают, — и падают лист за листом.

 

Любование садом земным скоротечно.

Нет людей, что в саду оставались бы вечно.

 

И взрастают посевы своею чредой.

Всходит к небу один, смотрит в землю другой.

 

Ты желаешь иль нет, — здесь не будешь ты доле,

Чем другие. Не думай о собственной воле!

 

У людей своевольных — так было досель —

На базаре воры вырезают кошель.

 

Ты у мира в долгу — всех гнетет он сурово.

Что ж! Отдай ему долг и уйди от скупого.

 

Шорник шел с кузнецом. Их задача была

Получить старый долг от больного осла.

 

Сбросил серый седло со спины своей хилой,

С ног подковы стряхнул с неожиданной силой.

 

И, свободно дыша, все отдавши долги,

Отдохнул. Смертный! Так же себе помоги!

 

Пылен путь бытия. Без печали и страха

Кинь свой долг и уйди от пылящего праха.

 

ИСКЕНДЕР ВОСХОДИТ НА ТРОН ОТЦА

 

Вновь забвенья хочу! Дай мне, кравчий, вина,

Чтоб сверканьем была эта чаша полна!

 

Дай вина, что играет, с невзгодами споря,

Что врачует сердца изнуренных от горя!

 

Тот, кто смел на слова налагать свой запрет,

Разломил на базаре немало монет.

 

Подбирать их, поверь, мне была неохота,

Я ведь знал: это — медь, хоть на ней позолота.

 

Если б вел я свой перст по ошибкам других,

Все бы знали, что им не покорствует стих.

 

Но моя так прочна и надежна опора,

Что не хочет мой перст ни укоров, ни спора.

 

Хоть моих зложелателей знаю дела,

Никому не желаю ни горя, ни зла.

 

Чашу с ядом я пью и в томленье глубоком

Я ищу добродетели, спорю с пороком.

 

По пути своему, что был труден и благ,

Я ступал, и всегда был уверен мой шаг.

 

Я дубил эту кожу, трудясь без обмана,

Чтоб на ней ни следа не осталось изъяна.

 

И всечасно молюсь я на этом пути,

Чтоб господь не позволил с него мне сойти.

 

Тот, кто чертит рисунок, достойный черченья

(Только точный рисунок исполнен значенья),

 

Так намерен свой новый рисунок начать:

На весь мир налегла Искендера печать,

 

Вновь румийский венец засверкал, — и повсюду Правосудье царя стало ведомо люду.

 

Все, что было отцом установлено, он,

Обсуждая, вводил в обновленный закон.

 

Соблюдая незыблемо все договоры,

Не расширил границ и не вызвал он ссоры.

 

Все цари, Филикусу подвластные, с ним

Не хотели войны; мир был всюду храним.

 

То же золото Дарию слал он, что встаре

Получал от отца его сумрачный Дарий.

 

И быстрей, чем отец, привлекал он сердца,

И бросал всех он в трепет быстрее отца.

 

И хоть в силе достиг наивысшей он грани,

Не с кем было померяться силою длани.

 

Мощь руки Искендера была такова,

Что вязал он узлом ухо мощного льва.

 

Веселясь, вскинув лук, предназначенный к бою,

Сотни стрел сн метал с быстротою любою.

 

Лишь охоту на львов себе ставил он в честь,

Хоть им сбитых онагров нельзя было счесть.

 

Он храбрейших дивил и — вещают сказанья —

Что мудрейших сражал он обилием знанья.

 

И чертой своей черною первый пушок,

Словно мускусом, щеки его обволок.

 

И сей мускус, владыку чертой своей теша,

Зачеркнул все черты очертаний Хабеша.

 

Да! Когда всех границ рассечет он черты,

Чертежей всего мира порвутся листы.

 

Был могуч его стан, сердце знаньем блистало.

Лишь подобным ему быть на троне пристало!

 

Все, чего он искал, все, чего он хотел,

Дивной помощью звезд получал он в удел.

 

Стал курильницей Рум, полный блеска и славы.

Будто бросили в Рум ароматные травы.

 

В каждом доме изваянный был Искендер.

О румийском царе ведал каждый кишвер.

 

То свои он являл для собрания тайны,

То один проникал в мироздания тайны.

 

На пирах пил вино меж веселых юнцов,

В одиночестве помнил слова мудрецов.

 

Столько дел милосердья свершил он, что людям Вспомнить все не дано; исчислять их не будем.

 

Он решал только то, что другим не во вред.

Он в решениях шел правосудию вслед.

 

Снял он додать с купцов; в довершенье помоги

С горожан приказал снять повсюду налоги.

 

Все поборы с дихканов сложил, и дары

Нес он бедным, не знавшим счастливой поры.

 

Тратя денег на зданья за грудою груду,

Он все терны подсек, — розы были повсюду.

 

Снял он подать с купцов; в довершенье помоги

Внес в Хабеш и Египет благой аромат.

 

Были руки его, словно молнии в туче.

Та — с венцом, эта — меч поднимает летучий.

 

Руки — чаши весов, та и эта нужна:

Эта — золотом, та — вся железом полна.

 

На престоле своем он, внимающий многим,

То как злато сиял, то железом был строгим.

 

Он был столь справедлив, столь сиял его ум,

Что весь мир восклицал: «Как блаженствует Рум!»

 

Аристотель, придворный советник, о друге

Ведал все: о делах его знал, о досуге.

 

Искендер слушал мудрого каждый совет,

Потому-то так скоро прошел он весь свет,

 

Если властный велик и советник на славу,-

Весь последует мир их благому уставу.

 

 

 

ДАРИЙ   ТРЕБУЕТ   ОТ   ИСКЕНДЕРА   ДАНЬ ОТВЕТ   ИСКЕНДЕРА

 

Кравчий! Чашу, как яркое зеркало, дай!

Ее место в руке! Как блестит ее край!

 

Выпью чашу, — и стану властней Кей-Хосрова!

И увижу весь мир, если выпью я снова.

 

*  *  * 

Поспеши! От неправды ладони омой!

Будь правдив, чтоб указ этот выполнить мой!

 

Для чего у земли твоя служба радива?

Это — гулей дорога, пристанище дива.

 

Мир отнимет, что дал мне за много годин,

Он давал — по глоткам, а отнимет — кувшин.

 

Так вода дождевая сберется, и вскоре

Обратится в поток, убегающий в море.

 

Так пойдем, будем веселы, друг мой! Зачем

За дирхемом беречь каждый новый дирхем?

 

Смерть предстанет в пути... с ней не сыщется слада, Что ж не сыпать нам золото нашего клада!

 

Ведь Карун, все сокровища мира собрав,

Все же скрылся в земле под покровами трав.

 

В сад Шеддада внесли кирпичи золотые.

Но пресек смертный час его грезы пустые.

 

Нет деревьев на свете, которых вовек

Топором не ударит седой дровосек.

 

 

*  *  * 

Описавший престол, и венцы и уборы,

Начал так: славный царь, все прельщающий взоры,

 

В некий день, полный неги, среди опахал

От превратностей рока в тиши отдыхал.

 

То с пустой был он чашей, то, лалом играя,

Наполнялась та чаша до самого края.

 

Был он мудрости друг. Был он знанью сродни.

Мудрецы были с ним. Не хмелели они.

 

И, внимая звучанью различного лада,

Разрешать все вопросы была их услада.

 

Искендеру, сидевшему с чашей вина,

Толковал звездочет всех светил письмена.

 

И сверкали все чаши, как в молнийном блеске.

В винах сладость была, и веселье — в их плеске

 

У внимающих струнам кружились умы

И от песен полны были сладостной тьмы.

 

Слезы чаш воскрешали печали, и стона

Был исполнен сладчайший напев органон;

 

О смычки! От их сладких ударов смогло

Переполниться влагой сухое русло.

 

И в чертоге, который от края до края

Был в цветах, словно сад благодатного рая,

 

Искендер-повелитель, хранимый судьбой,

Возвышался, как месяц в ночи голубой.

 

Появился гонец, послан Дарием. Словом

Он владел, был он знатен, казался готовым

 

На почтительность. Выполнив рабский поклон, Восхвалил Искендера и Дария он.

 

И румийца прославив и блеск его сана,

Начал он излагать пожеланья Ирана.

 

«Дарий шлет свой привет, — он промолвил, — и царь Просит дани, ему посылавшейся встарь.

 

Почему ожерелья, венцы и каменья

К нам отправить опять не дал ты повеленья?

 

Или немощь увидел ты в наших делах,

Что оставил тебя твой почтительный страх?

 

Ты к былому вернись. Наш указ тебе ведом.

Приведет тебя спесь к неожиданным бедам».

 

Запылал Искендер... И, внезапен и яр,

Пламень сердца словам да неистовый жар.

 

Так царя Искендера нахмурились брови,

Что посланец запнулся на прерванном слове, —

 

И, увидев такой непредвиденный гнев,

Он с трепещущим сердцем стоял, побледнев.

 

Лютым жаром охвачен был царь, и досаду

Изливая, рассудка забыл он преграду.

 

Много слов он сказал, устрашивших гонца,

Как порой говорит обладатель венца.

 

У кого есть решенья благая основа, —

Тот, забывшись, не скажет излишнего слова

 

Если можешь ты в ярости сдерживать речь, —

От врагов ты сумеешь себя уберечь.

 

Хоть бы в речь свою вплел ты слова величанья,

Все же речь твоя будет опасней молчанья.

 

Ведь «язык твой из мяса, — я слышал слова, —

Из железа — клинок». Поговорка права.

 

Коль не прячешь ты гнева, горящего в жилах,

То себя самого охранять ты не в силах.

 

Некий муж, что от Кея вел славный свой род,

Описал всех событий стремительный ход:

 

В дни, когда драгоценности, шлемы, престолы

Посылались из Рума в иранские долы,

 

Золотое яйцо, это ведал посол,

Меж даров жадный Дарий однажды нашел.

 

И ковер, шитый золотом, послан был тоже, —

Тот ковер, что казался всех кладов дороже.

 

И лишь поднял гонец слов настойчивых меч

И о дани былой вновь повел свою речь,

 

Закричал повелитель всех смертных созданий:

«У всеславного льва ты потребовал дани!

 

Все иначе пошло! Дней не стало былых!

Нет уж более в гнездах яиц золотых!

 

И ковры эти древние свернуты роком!

Не мечтай, что былое вернешь ненароком!

 

Не всегда из горы добывают рубин,

Мир — то в мире, то — в громе военных годин.

 

Длить заносчивой речи тебе не пристало!
Иль желаешь, чтоб снова железо блистало?

 

Счастлив будь, что мечом я железным твой трон

И не тронул, — что все еще держится он!

 

Если, выйдя на Зинджей поспешным походом,

Не подверг твое царство я бранным невзгодам, —

 

Ты, довольно сокровищ приняв от меня,

Должен дать мне покой! Или с этого дня

 

Буду мыслить о схватке вседневно, всечасно.

Не влеки меня к этому! Это опасно.

 

Я отрину любовь! Узришь ты, побледнев,

Мою грозную власть, мой играющий гнев!

 

Иль забыто тобою, безумным владыкой,

Что за головы снес я в пустыне великой,

 

И в какие пределы водил я войска,

И каких силачей бьет вот эта рука?

 

Тот, кто слал тебе в дар и венцы и каменья,

Не пошлет тебе дани, как знак униженья.

 

Меч египетский мой ты увидишь, — не дань!

Ты о золоте, царь, говорить перестань.

 

В неоглядную даль я простер свои длани,

Только равный с меня мог бы требовать дани!

 

Грозной смуты не сей, своей спеси не дли, —

Или станешь бедой для иранской земли.

 

Тебе мир и покой и достаток подарен, —

Так не будь за блага эти неблагодарен.

 

Сохрани свой Иран, пожалей свои дни,

Мысли праздные быстрым пером зачеркни.

 

Ты за данью послал, — труд свершил ты напрасный,

С властным ты говоришь, — будь почтителен, властный»

 

Это выслушав слово, иранский посол

Позабыл пожеланье, с которым пришел.

 

В своем сердце почувствовав тяжкую рану,

Он сейчас же помчался к родному Ирану.

 

И когда у престола отчет был им дан,

Он увидел: высокий сгибается стан.

 

И гонца устрашил своим яростным криком

Грозный Дарий, вскипевший во гневе великом1.

 

«Он мне равен! Он Дарию равен? О нет!

С его именем нету на свете монет».

 

Столько злости и жгло и терзало владыку,

Что желтело лицо у внимавшего крику.

 

Но со смехом внезапным царь вымолвил ;«Вот

Что решился творить голубой небосвод:

 

Дел, подобных сему, свет не видывал встаре.

Искендер захотел, чтоб унизился Дарий!

 

Искендер!.. Хоть бы Кафские встали хребты!

Кто взнесется, скажи, до моей высоты?

 

Хочет мошка с орлом состязаться! На горе!

Он — мельчайшая капля, я — мощное море!»

 

И немедля посла вновь отправивши в Рум,

Стал ответа он ждать, был он тих и угрюм.

 

Он и мяч и човган дал в дорогу вельможе,

Хмурясь, мерку кунжута послал он с ним тоже.

 

Тайну этого дара открыл он послу,

И зажгла злая радость очей его мглу.

 

И посол вновь помчался знакомой дорогой,

Чтоб исполнить, что следует, с точностью строгой.

 

Но когда пред румийским предстал он царем,

Весь он вспыхнул в смущенье нежданным огнем..

 

И, чело опустив, он склонился с поклоном

И простерся, как раб, перед блещущим троном.

 

И затем стал плести он словесную нить,

Чтоб сладчайшею речью слух царский пленить:

 

«Повелители мира дают повеленья,

Посылают послов лишь для их выполненья.

 

Что исполнить велишь, повелитель земли?

Все твой выполнит раб, распростертый в пыли...»

 

Но постиг Искендер: что-то скрыто за лестью.

И явился посол с неотрадною вестью.

 

Закричал он послу: «С чем ко мне ты пришел?»

И словесную нить вмиг распутал посол.

 

Привезенные вещи под пристальным взглядом

Он достал и с собой положил он их рядом.

 

Открывая подарок для царственных глаз,

Выполнять он стал Дария строгий наказ.

 

О човгане с мячом речь повел он сначала:

«Ты — дитя, а дитяти забава пристала.

             :

Ну, а если ты все же затеешь войну, —

Лишь тревогу ты сыщешь, тревогу одну!»

 

И рассыпав кунжут, он промолвил проворно:

«Чтоб войска мои счесть, — сосчитай эти зерна».

 

Но увенчанный славой властитель царей

Разгадал предвещанье победы своей.

 

«Так, — промолвил он, — притча могла бы начаться: Ловит ловкий човган то, что может умчаться.

 

Может статься, затем он послал мне човган,

Чтобы я у него взял човганом Иран.

 

Мне дарованный мяч не сочту за обиду, —

Скажет каждый мудрец: схож с землей он по виду.

 

Если в руки земной мне вручается шар,

Значит первенство в мире мне послано в дар».

 

Так он понял значенье игры, — потому-то

Стало ясно ему и значенье кунжута.

 

Он сказал, разбросать повелевши кунжут:

«Пусть ко мне во дворец тотчас птиц принесут».   

 

И хоть всюду кунжутом был пол разузорен,

Во мгновенье не стало разбросанных зерен.

 

Царь сказал: «Это знаменье мне не во зло.

Из кунжута, как масло, оно истекло.

 

Коль войска твои — этот кунжут, вереницы

Моих войск исклюют их, как эти вот птицы».

 

Дал он мерку зерна мелкой руты тому,

Кто доставил кунжут, и промолвил ему:

 

«Если множество войска у Дария, — ведай,

Сколько войск я сберу, чтоб вернуться с победой».

 

И посол, увидав, что сгущается мгла.

Вмиг навьючил поклажу свою на осла.

 

Вновь опасность над ним свою руку простерла.

Стала речь его ядом, сжимающим горло. 

 

Тяжко Дарий смущен был ответом: гласил   
Он о мощном обилии вражеских сил.                             

 

И поддержки иранцев потребовал Дарий,      

Чтоб всю мощь проявить в своем крепком ударе.

 

И от Гура, Китая, Хорезма, Газны

Стали конниц железных подковы слышны.

 

Крепче Кафской горы взял он рати: могли бы

Мять железо они, скал раскалывать глыбы. 

 

Пожелавшие войско прикинуть на счет,

Увидали, что войско течет и течет.

 

Лишь одних легкоконных, идущих отрядом,

Девятьсот было тысяч. Под сумрачным взглядом

 

Полновластного Дария, — словно волна

За волною текла; вся бурлила страна.

 

Шел он в Рум. Шел по странам путем он суровым, Оставляя развалины, годные совам.

 

Мча в Армению тьмы войсковых своих сил,

Ноги ветру он взвихренным прахом скрутил.

 

За страною страну проходил он, и вскоре

Вся земля затряслась, все запенилось море.

 

Злак полег перетоптанный: стал он таков

От подбитых шипами железных подков.

 

Хоть стремленье владык благотворно, но все же

Не оно ли порой с разорением схоже?

 

ИСКЕНДЕР   ГОТОВИТ   ВОЙСКО ДЛЯ   ВОЙНЫ   С   ДАРИЕМ

 

Кравчий, дух мой взнеси! Животворно вино!

Оживлюсь, если выпито будет оно,

 

А поглотит меня его пламя живое, —

Плоть недужную примет вино огневое.

 

*  *  * 

Нам дороже всего нужных сведений свет,

В мире трудно ступать, если знания нет.

 

Тот высокого в мире достигнет удела,

Кто разумно взирает на каждое дело,

 

Кто с расчетом свои измеряет пути

И умеет поклажу от вора спасти.

 

Он того не отбросит от клади дорожной,

Что послужит в скитаниях службы надежной.

 

Полустертую шкуру, — и ту сохрани:

Ведь она пригодится в холодные дни.

 

В ледниках некий смертный сомкнул свои вежды,

Ибо теплой с собою не взял он одежды.

 

*  *  *

Говоривший о шахе, исполненном сил,

Так ответил тому, кто его вопросил:

 

Лишь в Армению ввел войско страшное Дарий,

Судный день наступил; все дымилось в пожаре.

 

Но не знал Искендер, что армяне в плену

И что полчища Дарий повел на войну.

 

Толпы скорбных росли, все стонали от горя

И вопили: «Иранцы у самого моря!»

 

Каждый путь, каждый горный грохочущий скат

Почернел от пришельцев, одетых в булат.

 

«Близок враг, — Искендеру сказал соглядатай, —

Но в пути опьянен он добычей богатой.

 

Если б царь захотел, то набегом ночным

Он сумел бы мгновенно разделаться с ним».

 

Царь ответил. Его изреченье гласило:

«Побеждает не тайно дневное светило.

 

Воровского пути не должно быть следа,

Если царственный вождь натянул повода».

 

И лазутчик второй так промолвил: «По странам

Столько ратей собрал тот, кто правит Ираном,

 

Что недаром знакомые с делом войны,

Сосчитать их желая, весьма смущены».

 

И реченье владыки опять прозвучало:

«Тот же нож ста быков не кромсает ли сало?!

 

И когда лютый волк разъярится вконец,

Не один ли он ринется в стадо овец?»

 

Смелым словом он вновь утвердил свою славу,

И ответ его войску пришелся по нраву.

 

Царь внимал возраставшим тревогам. Дракон

На румийской земле. К Руму движется он.

 

И когда сумрак тучи наполнился громом

И мечи в нем сверкнули сверканьем знакомым, —

 

Царь к дворцовым вратам созывать повелел

Всех владевших мечом, всех носителей стрел.

 

Из Египта, Руси и от франкской границы

Вслед румийцам отрядов текли вереницы.

 

И когда для их счета уж не было мер,

О храбрейших узнать пожелал Искендер.

 

Их шестьсот было тысяч, — мечтавших о бое

В одиночку и знавших оружье любое.

 

И когда общий сбор завершили сполна,

Царь собранье созвал без певцов и вина.

 

Собрались мудрецы из придворных и знати,

Чтоб на воск воспринять знаки царской печати.

 

И о Дарии речь и о деле войны

Начал дивный воитель среди тишины.

 

«Мощный царь, — он сказал, — столь достойный

служенья,

Сжал в руке свой меч и возжаждал сраженья.

 

Что нам должно свершить? Примириться ли с ним

Иль сразиться? Ведь мы перед схваткой стоим.

 

Если смело свой меч мы не вынем из ножен,

Тотчас будет конец нашей славе положен.

 

Если ж я с венценосного скину венец,

Может быть, правосудью настанет конец.

 

Как из царства мне гнать порождение Кеев?

Мне ль желать, чтоб свершилось падение Кеев?

 

За такую заносчивость ждать я могу,

Что судьбою победа вручится врагу.

 

В чем решенье? Какою ступая дорогой,

Мы не будем судьбою наказаны строгой?

 

 

Вы, на мудрость простершие ваши права,     

Дайте нужный ответ мне на эти слова».  :

 

Те, чье знанье весь мир было взвесить готово,

Со вниманьем прослушали царское слово,

 

И когда для ответа настала пора,

Властелину земли пожелали добра:

 

«Да цветет это царское древо, чья сила

Велика и о мощи своей возгласила!

 

Пусть держава твоя будет вечно жива,

Пусть врага твоего упадет голова!

 

Все слова твои — свет. Весь исполнен ты света,

Для чего тебе светоч людского совета?

 

Но коль нам на совет повелел ты прийти,

Мы пришли. Ослушанье у нас не в чести.

 

Вот что в мысли приходит носителям знанья

И мужам хитроумным, достойным признанья:

 

Если ненависть жжет злое сердце врага

И ему только гибель твоя дорога,

 

Злость и ты разожги! К неизменным удачам

На коне нашей злости мы яростно скачем.

 

Юный ты кипарис, ива старая — он.

Кипарис ведь не может быть с ивой сравнен!

 

Сад зарос, и садовнику ведь не впервые

Подрубать в старых зарослях ветви кривые.

 

В шелк прекрасного царства, как блещущий день

Мир — благую невесту — о светлый, одень!

 

Враг — насильник. Низвергнуть насильника злого, —

Нет у подданных Дария в сердце иного!

 

Что страшиться врага, если враг твой таков

Что и в доме своем он имеет врагов!

 

Зачеркни ты каламом правление злое,

Чтоб народ позабыл все насилье былое.

 

Коль пресытилось царство врагом твоим, — в бой Выходи, и да будет он сброшен тобой!

 

Печь готова, сажай в нее противни с хлебом.

Мчать коня на врага тебе велено небом.

 

Мы к стопам твоим мысли сложили. Меж нас; Несогласия нет. Наш ты выслушал глас.

 

Кто к желанью царя здесь не сделал бы шага?

В чьем бы сердце сыскалась такая отвага?»

 

Но сказали мужи, все решив меж собой,.
Что владыке нельзя первым ринуться в бой.

 

Должно вызова ждать, уваженье имея

К достославному трону великого Кея. 

 

И тогда, руководствуясь мудростью слов      Многодумных наставников и мудрецов,

 

Царь, в согласии с ними свой замысел строя,

Порешил выйти с войском, готовясь для боя.

 

В некий день, от крутящихся в небе времен

Получив предвещанье счастливое, он,

 

Под знаменами встав, своим царским указом

Повелел всем войскам своим выступить разом.

 

И воссел на коня всеми славимый шах,

Неизменной победой владевший в боях.

 

Этот лев был с мечом... не с ключом ли, которым

Он весь мир отмыкал своим натиском скорым?

 

Все войска были — пчелы с их множеством жал. Столько пчел все же в ульях никто не держал,

 

Создавая свой знак, чтоб явить свое пламя,

Вспомнил он Феридуна победное знамя.

 

И когда звездный ход открывается нам,

В час, когда небосвод ласков к верным сынам,

 

Выше Кеева стяга, прельщавшие око,

Волны синей парчи укрепил он высоко.

 

Пятьдесят было в древке аришей; оно

Из сосны было стругано?: сотворено.

 

И дракон был на стяге сапфировом вышит,

И казалось взиравшим: он пламенем пышет.

 

Выше — черные кисти, как грозную тьму,

Опускали по древку свою бахрому.

 

За фарсанги могли видеть все без усилья:

Черный реет орел, вскинув яркие крылья.

 

Вел войска полыхавший в отваге дракон.

Пред войсками вздымался на стяге дракон.

 

Клубы пыли сей смуты весь мир затемнили.

Что принудило к распре? Лишь пригоршня пыли!

 

Но на землю — на серую кошку —- права

Не возьмешь ни по-волчьи, ни с храбростью льва.

 

Мир — неверная снедь: есть в ней сладость, но рядом Вкусишь печени горечь, столь схожую с ядом.

 

Свод простерт над землей, нам погибель суля. Небосвод — чаша с кровью, а с прахом — земля.

 

Гибель шлют они всем, тело смертное руша,

Ведь на них запеклась даже кровь Сиавуша.

 

Коль земля все, что скрыла, явила бы вновь,—

Все просторы земли затопила бы кровь.

 

Ты — беспомощен; области смертные — строги:

В их предел для помощника нету дороги.

 

Но коль помощь не внидет в сей замкнутый край,

Что напрасно взывать? Примирись. Не взывай.

 

Сделай угол свой крепостью. Помощь другая

Лишь в молчанье. Молчи, сам себе помогая.

 

БОИ   ДАРИЯ   С   ИСКАНДЕРОМ ПРИ   МОСУЛЕ

 

Подойди, виночерпий! Вино ты подашь

И отмеришь сегодня мне несколько чаш!

 

Я возжаждал вина наилучшего, чтобы

Хоть на час избежать этой жалкой трущобы.

 

*  *  *  

И лазурный, над нами крутящийся свод,

И небесных светил предназначенный ход, —

 

Не пустая игра. Сей завесы узоры

Не затем, чтобы тешить беспечные взоры.

 

В ней с премудрым значением каждая нить,

Но откуда они, — кто б помог разъяснить?

 

Как нам ведать, на что вскинем завтра мы веки?

Кто от наших очей удалится навеки?

 

Кто на кладбище из дому будет снесен?

Кто увидит, что светлый сбывается сон?

 

*  *  * 

О добре и о зле повествующий снова

О великих царях начал мерное слово:

 

Когда принял фагфур день пришедший, а ночь,

Взяв динар, жемчуга свои бросила прочь, —

 

Оба войска сошлись и, как два полукруга,

Словно Кафский хребет, встали друг против друга.

 

И железных шипов на ристалище зла

Разбросали для конных врагов без числа.

 

Крик начальников слышался. Передовые

Продвигались ряды. Все сердца боевые

 

Позабыли покой. Так столпились войска.

Что у сжатых бойцов затрещали бока.

 

И примолкли два войска, отряды построя

Не пустив еще в бой ни единого строя, —

 

Верно, думали все: будет мир заключен.

И мечи не покинут спокойных ножон.

 

Но кичливы и молоды недруги были.

Пламень с влагой сошлись и о мире забыли.

 

Был нарушен покой, и возникла беда,

И жестокому бою пришла череда:

 

Устремляясь на зла огневую дорогу,

Не стремились цари к миролюбья порогу.

 

Барабаны забили. Литавры в уста

Стало небо лобзать. И небес высота

 

Звоном сотен зеркал огласилась; в их звоне

Свирепел каждый слон, несший их на попоне.

 

С воплем тем, что вздымал тюркский воющий най, Вопли тюркских бойцов огласили весь край.

 

Стали рыканьем львов пробужденные трубы,

Зовы звонких рогов в мозг вонзались, как зубы.

 

Непрестанно свистел звук змеистых плетей, Возлетавший в пределы небесных полей.

 

Кто слыхал о неистовстве столь же великом?

Горячили друг друга все воины криком.

 

Будто рушились горы, и сам Исрафил,

Страшный суд возвещая, в трубу затрубил.

 

Пыль объяла весь воздух. Весь мир в этой буре, Потеряв повода, позабыл о лазури.

 

Чепраки и шеломы окутывал прах.

Высь была на земле, а земля в небесах.

 

Мгла над смертными стонами руки простерла,

И арканы сжимали хрипящие горла.

 

Подымал испаренья дыхания жар.

От мечей, как от молний, рождался пожар.

 

Так чихали мечи от крутящейся пыли,

Что несчастные души над полем поплыли.

 

Полководец иранский поставил с утра

Все войска в должный строй. Начиналась игра.

 

И о правом крыле он подумал: урона

Не могла понести эта лапа дракона.

 

Вслед за этим он левое создал крыло.

Словно море железа в порядок пришло.

 

Так стремился он к мощному их единенью,

Что свет солнца не справился с плотною тенью.

 

Сердцевины рядов. Всех спасла бы она

В миг смятенья, булатная эта стена.

 

Но и царь Искендер, словно воск уминая,

Создал пальму из войск. Он от края до края

 

Подготовил свои подкрепленья. Потом,

Дав мечи и кольчуги просившим о том,

 

Роздал шлемы бойцам, — так вот щедрые грозы

Льют сверкающий деждь на румяные розы.

 

Все ряды его войск были, словно скала.

Середина рядов неприступна была.

 

Мерный строй всех бойцов увидав, не дивитесь

Что в рядах не один жаждал подвига витязь.

 

И внезапная смерть черный взвихрила прах,

И у светлых небес свет померкнул в очах.

 

Всюду кровь потекла, — где ей сыщется мера!

Запылала земля, словно красная сера.

 

Из засад крепких луков, и гибель и стоны

Породив, друг за другом летели драконы.

 

Вился в кольцах аркан, словно алчный дракон, Пожирать вражий клад стал с поспешностью он.

 

Так свирепо рычали слоны боевые,

Что все львы пригибали от ужаса выи.

 

И бойцы поднимать не жалели чела:

Меч над каждым сверкал, полон гнева и зла.

 

Состраданье пропало. Тут ждал бы удара

Даже сын от отца. Битва сделалась яра.

 

И от мира далек был спасенья шатер,

И по древкам знамен плыл кровавый узор.

 

Столько стрел прорвалось сквозь пробитые брони

Что горячих стрелков покраснели ладони.

 

Так огнем ратоборства весь край был покрыт,

Что взлетали огни из-под конских копыт.

 

Посреди своих войск, в этом яром пожаре,

Черным львом всем казался озлобленный Дарий.

 

В жажде недруга стиснуть и к праху пригнуть

Он расправил свою многомощную грудь.

 

Там, где руку вздымал он в свирепом запале,

Сотни вражьих голов возле ног его пали.

 

Налетев на врага, — он лишал его сил,

Ударяя, — он голову вражью сносил.

 

И покрыл всю окрестность в бою своем страстном

Он атласом румийским разодранным, красным.

 

Но и царь Искендер, не жалея себя,

Начал страшный свой суд, нападавших рубя.

 

Тотчас руки в сраженье пустил он умело,

И в руках у него два меча заблестело.

 

И мечам, чьи лучи так сверкали в пыли,

Отказать в своей жизни враги не могли.

 

Если в череп слона бил он жалом кинжала,

Миг — и туша слона черным прахом лежала.

 

Если б в реку он бросил свой пламенный гнев,

То зажег бы и реку палящий посев.

 

В гневе был он, что лев, разъяренный в погоне,

И от этого льва мчались в ужасе кони.

 

И смутившийся Дарий услышал слова:

«Наши львы устрашились румийского льва.

 

Да минует его, о владыка, пощада!

Даже нашим слонам с ним бы не было слада.

 

Прикажи всему войску — скорее, скорей! —

На царя Искендера направить коней!»

 

Тотчас Дарий велел, с мощным недругом споря,

Устремиться войскам, словно бурное море,

 

Всею силой, всем прошлым боям не в пример,

К тем рядам, пред которыми сам Искендер.

 

В битву мигом иранцев помчались отряды.

Каждый скачущий всадник, не зная пощады.

 

Крепко в обе руки взял сверкающий меч,

Чтобы встречному недругу шею рассечь.

 

Искендер, увидав страшный натиск и зная,

Что грозит ему смертью напасть эта злая,

 

Дал приказ, чтоб немедленно ринулись в бой

Все войска, чтоб отряды ценою любой

 

Путь врагу пресекли, чтоб властитель Ирана

Вмиг постиг: в его сердце смертельная рана.

 

И, сомкнувшись, все воины, как саранча,

В мире подняли бой, мир в сраженье топча

 

Вновь посыпались дроты. Мечи заблестели.

Муравью между стрелами не было щели:

 

Словно пчелы гилянские, тысячью жал

Рой неистовых стрел черный прах поражал.

 

К Искендеру враги все теснились упорней,

Но стоял он, как ствол, чьи незыблемы корни.

 

Некий мощный иранец, свой выпрямив стан,

Налетел на царя, словно сам Ариман.

 

Молодой кипарис покачнулся. Ударом

Потрясен был он быстрым: соперником ярым

 

Был разрублен кафтан и кольчуга была

Прорвана. Так булат ощутила скала.

 

Уцелела рука повелителя света,

Хоть была она все же булатом задета, —

 

И хоть раны глубокой избег он едва,

Но была у врага снесена голова.

 

Искендер устрашен был врагом этим смелым

И победу свою счел он тягостным делом.

 

И в нежданном смущении он захотел

Дать груди своей отдых от вражеских стрел.

 

Но, на счастье свое в неизменной надежде,

Вновь стоять он решил так же твердо, как прежде.

 

И узрев свой победный, сверкающий стяг

И постигнув: падет им настигнутый враг, —

 

Вновь сверкнул он мечами своими, и снова

Его мощная грудь к новой схватке готова.

 

И бойцы проливали без устали кровь,

Никли наземь, вставали и падали вновь.

 

Утомленных румийцев тесня понемному,

Им повсюду иранцы закрыли дорогу, —

 

И когда меж румийцев послышался стон,

Смертный час захотел взять их тотчас в полон.

 

Но румийцы, внезапно воспрянувши снова,

Отразили напор, их сжимавший сурово,

 

И вкруг яркого стяга сомкнули свой круг,

И не стал он добычею вражеских рук.

 

Зиндж каменья собрал, чтоб венец сделать новый,

А фагфур бросил трон свой из кости слоновой.

 

И, себя украшая, лазурная мгла

Вместо зеркала в небо луну подняла.

 

Все бойцы возвратились к стоянкам устало,

Прекратили вражду. Время дремы настало.

 

Смыли кровь с жарких тел. Пыль омыли с лица.

Но покоем неполным дышали сердца.

 

Не промедлят созвездья на своде высоком.

День взойдет. Что назавтра задумано роком?

 

*  *  *

Засверкал апельсин, будто из-за угла

Продавец его поднял. Растаяла мгла.

 

Все войска поднялись. Их ряды заблистали.

Львы опять на охоту готовиться стали.

 

И мечом, и копьем, и тугой тетивой

Мир явил много силы своей боевой.

 

Всюду стон поднялся. Повод выпал у многих.

Из стремян выскользали наездников ноги.

 

Были два полководца у Дария. Жив

Был в них жар услуженья, но был он и лжив.

 

Эти двое измучились гнетом царевым, —

Он не раз оскорблял их несдержанным словом.

 

И взалкали они его крови, свой гнев

Утолить пожелали, его одолев.

 

К Искендеру явясь, злому замыслу рады,

У румийца они попросили пощады:

 

«Мы у Дария служим, встречаемся с ним,

Он доступнее нам, чем вельможам иным.

 

Всех он жалит неправдою и поношеньем.

И вонзить в него меч стало нашим решеньем.

 

Мы намерены завтра пролить его кровь,

Чтоб великий Иран сделать праведным вновь.

 

Продержись этот вечер на этом же месте,

Завтра враг твой падет, он узнает о мести.

 

Водрузит он свой стяг, но не сможет пресечь

Он удара. Готов наш отточенный меч.

 

А за помощь великую, — слуг своих верных

Наградишь ты ключом от сокровищ безмерных.

 

Мы богатства хотим. Нам богатства вручишь.

Золотое деянье ты златом почтишь».

 

Обещал Искендер их исполнить желанье;

Руку дал он предателям в знак обещанья,

 

Хоть не верил им царь, — как же статься могло,

Что проникло в их ум столь ужасное зло!

 

Но ведь каждый любое предпринял бы дело,

Лишь бы только несчастье врагов одолело.

 

Правосудием стала расправа, — и царь

Вспомнил мудрость пословицы, сложенной встарь:

 

«Зайца в каждом краю — это ведает всякий —

Только этого края поймают собаки».

 

И когда молвил тот, чей рассудок велик,

Тем, в чьем разуме умысел черный возник,

 

Что вручит он им ключ от сокровищ, что может

Их порыв оценить, что их делу поможет, —

 

И для низких ничем стали верности дни,

И к убийству готовиться стали они.

 

В час, когда жаркий лал взял безвестный грабитель

И желали дознаться, кто сей похититель, —

 

Заподозрив луну и узрев ее свет,

Все сказали: «Все ясно, сомнения нет».

 

Два враждебные войска, уставши от боя,

И в тиши распоясавшись, ждали покоя.

 

Но уж много неробких во мгле голубой

Начинали назавтра готовиться в бой.

 

ПОБЕДА   ИСКАНДЕРА   НАД   ДАРИЕМ И   СМЕРТЬ   ДАРИЯ

 

Круговой своей чаши, о кравчий, огнем

Дай сиянье всему. Я мечтаю о нем:

 

Этот пламень сжигает в рубиновой чаше

Все печали, что в сердце мы приняли наше.

 

*  *  * 

Хоть на этой земле нам отраден привал,

К торопливости все же нас кто-то призвал.

 

Две калитки в саду, столь отрадном для взора,

Но железного нет на калитках затвора.

 

Ты, в калитку войдя, оглядись. Впереди

Есть другая калитка. Побудь — и уйди.

 

Не безмерно люби ароматную розу,

Неизбежной разлуки припомни угрозу.

 

Береги свой счастливый, свой нынешний день.

Все былое — ничто. Все грядущее — тень.

 

Этот путь не для радости нам назначали,

А, быть может, для горести и для печали.

 

Пригласили на свадебку ослика — он

И воды натаскал и мешком нагружен.

 

*  *  * 

Вот что этому вслед стихотворцем радивым

Было явлено всем в его слове правдивом:

 

Светлый день отснял и покровом густым

Скрыл его полыханье полуночный дым,

 

И луною, чтоб радовать смертные очи,

Приукрасился сумрак спустившейся ночи.

 

На переднем краю всех частей войсковых

До утра были зорки глаза часовых.

 

Караулы кружили, как жерновы. В скалах

Куропатки кричали. Немало усталых,

 

В тяжкой дреме узрев боевого слона,

Застонав, пробуждались от страшного сна.

 

Отдыхало бойца распростертое тело,

Но забвенье к нему все ж прийти не хотело.

 

И молились в тиши все войска, чтоб текла,

Бесконечно текла полуночная мгла,

 

Чтобы день заслонила она им собою,

Чтобы долго не звал он их к новому бою.

 

А цари размышляли, томительный гнев

Друг на друга в безмолвии преодолев:

 

«День взойдет, о своем вспомнив светлом начале,

Чтоб от черного белое мы отличали, —

 

И мы рядом поедем.. На кратком пути

К примерению путь мы сумеем найти.

 

Повод к поводу, между войсками по лугу

Проезжая, мы дружбу изъявим друг другу».

 

Но советники Дарию дали совет,

Угасивший благого намеренья свет.

 

Не воспринял никто столь возможного блага.

Царь услышал: «Сражайся! Победна отвага!

 

Ведь румиец поранен. В борении с ним

Превосходство бесспорное мы сохраним.

 

Выйдем завтра на бой. И в сраженье упорном

Всех уложим румийцев на поле просторном».

 

Так сказали одни, а другие мужи

Предлагали дорогу уловок и лжи.

 

Два злодея за битву свой подали голос:

«Не падет ни один с повелителя волос!»

 

Но и царь Искендер под луной, в тишине,

По-иному подумал о завтрашнем дне.

 

Может статься, что двух полководцев дорога

Его храбрости — все ж неплохая помога.

 

И открыл он соратникам душу свою:

«День взойдет, и мы завтра в Мосульском краю,

 

Вновь приступим к достойному славному бою,

Мышцы нашей души укрепляя борьбою.

 

Если мы победим — мы над миром царим.

Если Дарий — то царство возглавится им.

 

Судный день всем живущим неведом грядущий,

Все ж на завтра его нам назначил всесущий»,

 

И лежали бойцы, видя страшные сны,

Предвещаньем и ужасом темным полны.

 

Двери света раскрылись над ближней горою,

И блеснула вселенная новой игрою:

 

Просо звезд замесив, мир украсивши наш,

Испекла она в небе горячий лаваш.

 

И войска задрожали, что тяжкие горы,

И в смятенье пришли все земные просторы.

 

Царь из рода Бахмана, восстав ото сна,

 Чтоб удача была ему в руки дана,

 

Чтоб для боя ни в чем не сыскалось помехи, —

Осмотрел все колчаны, щиты и доспехи.

 

Сотни гор из булата воздвиг он, и клад

Он решил сохранить между этих оград.

 

Кончив с правым крылом, озаботился левым:

И оно для врага станет смерти посевом.

 

Крылья в землю вросли. Был придержан их пыл. Недвижим был железный, незыблемый тыл.

 

Царин стал в сердцевине отряда, и, вся,

Возвышалось над ним знамя древнего Кея.

 

Искендер взял на бой свой нетронутый меч;

К смертной схватке сумел он его приберечь.

 

Всем храбрейшим, овеянным воинской славой, Приказал он идти у руки своей правой.

 

Многим лучникам, левой стрелявшим рукой,

Быть он слева велел. И порядок такой

 

Он назначил для тех, кто и службой примерной

И всей силой — охраною был ему верной:

 

Вкруг него встать стеною, — не то, что вчера.

Был он — словно булат, был он — словно гора

 

Огласился простор несмолкаемым криком.

Небеса возвестили о гневе великом.

 

Зарычала труба, как встревоженный лев.

Смелый змей заплясал. И заплакал напев

 

Исступленно вопящего тюркского ная,

Все сердца страшной дрожью дрожать заставляя.

 

На слонах загремели литавры, — и в Нил

Не один, ужаснувшись, нырнул крокодил.

 

Завопила труба, — и у лучников многих

На бегу подкосились от ужаса ноги.

 

Грозный треск от пустых барабанов пошел,

И качнулись все горы, зазыблился дол.

 

Копья были в жару, — и, как будто в недуге,

Чтобы воздух глотнуть, пробивали кольчуги.

 

Ливень стрел стал неистов и был он таков,

Что про дождь свой забыла гряда облаков.

 

Два кровавые моря взыграли. Повсюду

Видел воин тюльпанов багряную груду.

 

О циновке своей многоцветной земля

Позабыла, по ветру ее распыля.

 

Ртуть мечей засверкала в клубящейся мути, Разбегались бойцы с торопливостью ртути.

 

Столько копий булатных вонзилось в тела,

Что в горах за скалою дрожала скала.

 

Так, врубаясь, мечи скрежетали от злости,

Что рассыпались гор загремевшие кости.

 

Столько стрел в колесо небосвода вошло,

Что оно быть поспешным уже не могло.

 

Так стремились к устам остроклювые дроты,

Что устам и дышать уж не стало охоты.

 

Стали копья шипами запретных оград.

А щиты — словно тесный тюльпановый сад.

 

Всех настиг Судный день, страшный День воскресенья! И не стало исхода, не стало спасенья.

 

Столько всадники яростных бросили стрел,

Что швыряли колчан: он уже опустел.

 

И тела громоздились потомков Адама,

И работала смерть, и быстра и упряма.

 

О себе на побоище каждый радел.

Кто подумал о том, сколько брошенных тел!

 

Кто в одежде печали готовится к бою?

Только синий кафтан под кольчугой иною.

 

Речь прекрасная, помню, была мне слышна, —

Кто-то мудрый сказал: «Смерть на людях красна».

 

Смерть убьет одного, а заплачет весь город.

Разорвет на себе он в отчаянье ворот.

 

А весь город умрет где-то там вдалеке, —

И никто не заплачет в глубокой тоске.

 

Столько мертвых простерлось на горестном лоне,

Что пред страшной преградою пятились кони.

 

И на Тигре кровавом, как желтый цветок,

Отраженного солнца качался челнок.

 

Но румийские копья в сраженье сверкали

Горячей, чем заката багряные дали.

 

Меч иранский, сражаясь, так жарко сверкал,

Что согрел сердцевину насупленных скал.

 

Так враги развернули меж грома и гула

Судный день на прекрасной равнине Мосула!

 

Рассыпались отряды иранцев, и прах

Всю равнину покрыл. Был один шахиншах.

 

Позабыло о нем его войско. Упорно

Продолжалась борьба. В поле стало просторно.

 

Нелюбим был придворными Дарий — и он

Их заботою не был в бою окружен.

 

И внезапно, мечами ударив с размаху,

Нанесли двое низких ранение шаху.

 

Наземь Дарий повергся. Его не спасут,

Над смятенной землей Страшный начался суд.

 

Сотрясая простор, пало дерево Кея.

Тело, корчась, лежало, в крови багровея.

 

Тело мучилось в горе, в нежданной беде.

Светоч с ветром не в дружбе, — они во вражде.

 

Поспешили убийцы к царю Искендеру

И сказали: «Мы приняли должную меру.

 

Мы зажгли наше пламя, не хмурь свою бровь,

Для тебя мы властителя пролили кровь.

 

Лишь удар нанесли, — и прошло его время.

Он целует теперь твое царское стремя.

 

На него погляди, больше нет в нем огня,

Омочи его кровью копыта коня.

 

Мы исполнили все, что тебе обещали,

Ты нам повода также не дай для печали:

 

Передай в наши руки обещанный клад,

Мы стоим в ожидании щедрых наград».

 

Искендер, увидав, что два эти злодея

На убийство владыки пошли, не робея,

 

Что при них и ему безопасности нет, —

Пожалел, что он дал им свой царский обет.

 

Каждый мощный, узрев, что с ним равный во прахе, Неизбежно пребудет в печали и в страхе.

 

И спросил Искендер: «Изнемогший от ран,

Где простерт покровитель народов и стран?»

 

И злодеи туда привели государя,

Где ударом злодейским повержен был Дарий.

 

Искендер не увидел, взглянувши вокруг,

Ни толпы царедворцев, ни стражи, ни слуг.

 

Что пришел шахиншаху конец, — он увидел,

Что во прахе был кейский венец, — он увидел.

 

Муравьем был великий убит Соломон!

Перед мошкой простерся поверженный слои!

 

Стал подвластен Бахман змея гибельным чарам.

Мрак над медным раскинулся Исфендиаром.

 

Феридуна весна и Джемшида цветник

Уничтожены: ветер осенний возник!

 

Где наследная грамота, род Кей-Кобада!

Лист летит за листом, — нету с бурею слада!

 

И спешит Искендер,: вмиг покинув,седло,

К исполину во прахе и хмурит чело,

 

И кричит он толпе подбежавших придворных:

«Заточить полководцев, предателей черных,

 

Нечестивцев, кичливых приспешников зла,

Поразивших венчанного из-за угла!»

 

И склонился к царю, как склоняются к другу,

Расстегнул он его боевую кольчугу,

 

Головы его мрак на колен своих свет

Положил, — и такому участью в ответ

 

Молвил Дарий, открыть своих глаз уж не в силах: «Встань из крови и праха. Не чувствую в жилах

 

Животворного пламени. Пробил мой час.

Весь огонь мой иссяк. Мой светильник погас.

 

Так ударил мне в бок свод небесный недобрый,

Что глубоко вдавил и разбил мои ребра.

 

О неведомый витязь, свой бок отстрани

От кровавого бока. Ушли мои? дни,

 

И разодран мой бок наподобие тучи»

Все ж припомни мой меч смертоносный, могучий...

 

Ты властителя голову трогать не смей

И не смейся: судьба: насмеялась над ней.

 

Чья рука протянулась, дотронуться смея,

До венца, — до наследья великого Кея?

 

Береги свою длань. Еще светится день,

Погляди: это — Дарий... не призрак, не тень.

 

Небосвод мой померк, день мой бледный недолог,

Так набрось на меня ты лазоревый полог.

 

Не гляди: кипарис распростертый ослаб.

Не взирай на царя, — он бессильней, чем раб.

 

Не томи состраданьем: я в узах. Я пленный.

Лишь в молитве меня поминай неизменной.

 

Я — венец всей земли. Смертной муки не множь:

Если я задрожу, — мир повергнется в дрожь.

 

Уходи! И, заснув, я все связи нарушу.

Праху — тело отдам, небесам — свою душу.

 

Смерть близка. Не снимай меня с трона, — взревет Страшной бурей вращающийся небосвод.

 

Истекает мой день... Уходи! Хоть мгновенье Одиночества дай... Мне желанно забвенье.

 

Если вздумал венец мой, себе на беду,

Ты похитить, — помедли! Ведь я отойду.

 

А когда отрешусь я от мира, — ну что же!

Унесешь мой венец, мою голову — тоже».

 

Искендер застонал: «О великий! О шах!

Близ тебя — Искендер. Пал зачем ты во прах?

 

Почему к твоему я припал изголовью

И забрызган твой лик твоей царскою кровью?

 

Но к чему эти жалобы? Все свершено!

Что стенанье? Тебе не поможет оно!

 

Если б к звездам поднялся челом ты венчанным,

Я служеньем служил бы тебе неустанным.

 

Но у моря — ко мне снисходительным будь! —

Я стою в волнах крови, в крови моя грудь.

 

Если б я заблудился иль было б разбито

На пути роковом Вороного копыто, —

 

Может статься, твой вздох не терзал бы меня.

И такого не знал бы я страшного дня...

 

Я клянусь! Я творцу открывал свою душу.

Я сказал, что я смерть на тебя не обрушу.

 

Но ведь камень внезапный упал на стекло.

Нет ключа от спасенья. Несчастье пришло.

 

Ведь остался из отпрысков Исфендиара

Ты один! О, когда бы мгновенна и яра

 

Смерть меня сокрушила, и я бы притих

С побледневшим челом на коленях твоих!

 

Но напрасны моления! Ранее срока

Мы не вымолим смерти у грозного Рока.

 

Каждый волос главы наклоненной твоей

Сотен тысяч венцов мне милей и ценней.

 

Если б снадобье было от гибельной раны,

Я нашел бы его, — все объехал бы страны.

 

Да исчезнут все царства! Да меркнет их свет,

Если Дария больше над царствами нет!

 

В кровь себя истерзай над престолом, который

Опустел, над венцом, что не радует взоры!

 

Да исчезнет навек смертоносный цветник!

Весь в шипах садовод. Он в крови, он поник!

 

Грозен мир. Ниспровергнут безжалостно Дарий

Подавая нам дар, яд скрывает он в даре.

 

Нету силы помочь кипарису. И плач

Я вздымаю. Заплачь, мое сердце, заплачь!

 

В чем желанье твое? Подними ко мне вежды.

Что пугает тебя? Что дарует надежды?

 

Прикажи мне любое! Обет я даю,

Что с покорностью выполню волю твою».

 

Слышал стон этот сладостный тот, кто навеки

Уходил, и просительно поднял он веки

 

И промолвил: «О ты, чей так сладок удел,

О преемник благой моих царственных дел!

 

Что отвечу? Ведь я уже в мире угрюмом,

Я безвольнее розы, несомой самумом.

 

Ждал от мира шербета со льдом, — но в ответ

Он на тающем льду написал про шербет.

 

От бесславья горит моя грудь. И в покрове

Я простерт. Но покров мой — из пурпурной крови.

 

И у молний, укрытых обильным дождем,

Иссыхают уста и пылают огнем.

 

Ведь сосуд наш из глины. Сломался, — жалеем,

Но ни воском его не починим, ни клеем.

 

Все бесчинствует мир. Он еще не притих.

Он приносит одних и уносит других.

 

Он опасен живущим своею игрою,

Но и спасшихся прах он тревожит порою.

 

Видишь день мой последний... Вглядись: Впереди

День такой же ты встретишь. Так правду блюди!

 

Если будешь ей верен всегда, то в пучину

Не падешь и отрадную встретишь кончину.

 

Я подобен Бахману: сдавил его змей

Так, что он и не вскрикнул пред смертью своей.

 

Я — ничто перед силою Исфендиара,

А постигла его столь же лютая кара.

 

Все в роду моем были убиты. О чем

Горевать? Утвержден я в наследстве мечом.

 

Царствуй радостно! Горькой покорствуя доле,

Я не думаю больше о царском престоле.

 

Но желаешь ты ведать, чего б я хотел,

Если плач надо мной мне пошлется в удел?

 

Три имею желанья. Простер свою длань я

К миродержцу. Так выполни эти желанья!

 

За невинную кровь — вот желанье одно —

Быть возмездью вели. Да свершится оно!

 

Сев на кейский престол — вот желанье второе, — Милосердье яви в государственном строе.

 

Семя гнева из царской исторгнув груди,

Мое семя, сынов моих, ты пощади.

 

Слушай третье: будь хладным и сдержанным с теми, Что мой тешили взор в моем царском гареме.

 

Но прекрасную дочь мою Роушенек,

Мной взращенную нежно для счастья и нег,

 

Ты возвысь, осчастливь своим царственным ложем.

Мы услады пиров нежноликими множим.

 

В ее имени светлом — сиянья печать;

Надо Солнцу со Светом себя сочетать».

 

Внял словам Искендер. Все сказал говоривший.

Встал внимавший. Навек засыпал говоривший...

 

Мрак покрыл небосвод, покоривший Багдад,

Скрывший царский дворец и весь царственный .сад,

 

Сбивший плод с древа Кеев и сшивший для дара

Синий саван — огромнее Исфендиара.

 

День отвел от земли свой приветливый взгляд.

Стал невидим рубин. Появился агат, —

 

И всю ночь Искендер сокрушался, взирая

На того, кто был славен от края до края.

 

Он взирал на царя, но рыдал о себе:

Тот же выпьет он яд, шел он к той же судьбе.

 

И рассвет на коне своем пегом встревожил

Все вокруг и коня разнуздал и стреножил.

 

Приказал Искендер, чтоб обряжен был шах,

Чтобы прах опустили в родной ему прах,

 

И под каменным сводом к его новоселью

Чтоб воздвигли дворец с золотой колыбелью.

 

И когда сей чертог был усопшему дан,

Мир забыл, кто виновник бесчисленных ран.

 

Обладателей тел почитают, покуда

В их телах есть душа, что чудеснее чуда.

 

Но когда их тела покидает душа,

Все отводят свой взор, удалиться спеша.

 

Если светоч погас, — безразлично для ока,

На земле он стоял иль висел он высоко.

 

По земле ты бродил иль витал в небесах,

Если сам ты из праха, сойдешь ты во прах.

 

Много рыб, что расстались с волнами родными, Поедаются вмиг муравьями земными.

 

Вот обычай земли! На поспешном пути

Все идут, чтобы идти и куда-то уйти.

 

Одному в должный срок он стоянку укажет,

А другому «вставай» раньше времени скажет.

 

Ты под синим ковром, кратким счастьем горя,

Не ликуй, хоть весь мир — яркий блеск янтаря.

 

Как янтарь, станет желтым твой лик. И пустыней

Станет мир. И пойдешь за одеждою синей.

 

Если в львином урочище бродит олень,

Его срок предуказан, мелькнет его день.

 

Словно птица, сбирайся в отлет свой отрадный,

Не пленяйся вином в этой пристани смрадной.

 

Жги, как молния, мир! Не жалей ничего!

Мир избавь от себя! А себя — от него!

 

Мотылек — легкокрыл. Саламандра — хромая,

Все ж их манит огонь, чтобы сжечь, обнимая.

 

Будь владыки слугой иль владыкою будь, —

Это горесть в пути, или горести путь.

 

Вечный кружится прах. И, охвачены страхом,

Мы не знаем, что скрыто крутящимся прахом.

 

Это старый кошель, полный складок, и он

Затаил свои клады; не слышен их звон.

 

Только новый кошель будет звонок. А влага

Зашипит, если с влагой впервые баклага.

 

Кто б узнать в этой «Башне молчанья» сумел

Всю былую чреду злых и праведных дел?

 

Столько мудрых томил в своих тленных пределах

Этот мир! Умертвил столько воинов смелых!

 

Свод небесный — двухцветен. Кляня и любя,

Он двойною каймою коснулся тебя:

 

То ты ангелом станешь всем людям на диво,

То тебя он придавит, как злобного дива.

 

Он, что хлеба тебе дать под вечер не смог,

Утром в небо поднимет свой круглый пирог.

 

Для чего в звездной мельнице, нам на потребу

Давшей это ничто, — быть признательным небу?

 

Ключ живой обретя, пост воспримешь легко.

Будь, как Хызр. Что нам финики и молоко!

 

Уходи от того, в ком есть сходство со зверем,

Люди — дивы, а дивам мы души не вверим.

 

Мчатся в страхе онагры, — их короток век: Человечность свою позабыл человек.

 

От людей и олень, перепуган без меры,

Мчится в горы, на скалы, в глухие пещеры.

 

В темной роще, листву с легким шумом задев, Вероломства людей опасается лев.

 

Благородства расколот сверкающий камень!

Человек! Человечности где же твой пламень?

 

«Человек» или «смерть»? Ты на буквы взгляни, —

И поймешь: эти двое друг другу сродни.

 

Мрачен дух человека и в злобе упорен,

Как зрачок человека, он сделался черен.

 

Но молчи и значенье молчанья пойми!

Говорить о сокрытом нельзя, Низами!

 

Ты меж спящих иль нет! Мертвецов они глуше!

Ты усни иль заткни хлопком тотчас же уши.

 

У лазурного свода учись: небосклон

С желтым — желт, с красным — красным становится он.

 

По ночам, когда звезды сплетают узоры,

Многоцветным сияньем он радует взоры;

 

Светлым днем, когда светит великий алмаз,

Он приятен всем людям, хоть он — одноглаз.

 

 

ИСКЕНДЕР   ВОСХОДИТ   НА   ПРЕСТОЛ В   СТОЛИЦЕ   ИСТАХРЕ

 

Кравчий! Магов полночный светильник мне дай!

Он — прозренье мое. Надо мной не стенай!

 

Из него в свою душу вбираю я масло,

Чтобы сердце мое пламенело, не гасло.

 

Ты скажи мне, о слово, алхимиков клад,

Как ты сделалось камнем волшебных услад?

 

Из тебя создавались дворцы и палаты,

Но в тебе ни крупицы не видно утраты.

 

Где у нас ты рождаешься? Где? Не скрывай!

Если ты издалека, тогде же твой край?

 

Ты исходишь от нас, но ты нами незримо.

Создавая рисунки, ты неуловимо.

 

В мастерской наших душ лишь тобой мы живем.

Наш язык — он служитель в приказе твоем.

 

Если ты будешь виться, волшебная птица,

То и память о нас на земле сохранится.

 

Как возвышен познавший весь круг твоих чар!

Да раскупит народ его звучный товар!

 

Да вручает он всем драгоценное слово,

Огорчая удачей завистника злого!

 

Приходи, обладатель сверкающих слов,

Изложи все законы словесных основ.

 

И о витязях пой и, владеющий знаньем,

Вызывай отошедших своим заклинаньем.

 

*  *  * 

Излагающий мудро былые дела,

Тот, пред кем проясняется древняя мгла,

 

Молвил так: под безмерным шатром бирюзовым, Указующим путь к устремлениям новым.

 

Искендер снова поднял свой воинский стан

И оставил прельщавший его Исфахан.

 

И в Истахре, в приюте царя Каюмерса,

Перед ним весь Иран покоренный отверзся.

 

На главу возложил он венец, и на трон

Он воссел, и стране дал могущество он.

 

И вельможи, царя почитавшие твердой

Государству опорой, с осанкою гордой

 

Приходили к царю: приносили они

Подношенья тому, кто возвысил их дни.

 

От истоков и Нила и Ганга, из края

Черных Зинджей, из желтых просторов Китая

 

С изобильною данью примчались послы

И, вручая дары, возносили хвалы.

 

И на троне, под сенью дворцового крова,

Искендер снял печать с драгоценного слова:

 

«Восхваляю того, кто в мой разум вселил

Для хвалы постиженье божественных сил,

 

Кто чело мое поднял из праха, вздымая

До горящего звездами светлого края,

 

Кто из Рума привел меня в дальний Иран,

Воском сделав хребты мне дарованных стран,

 

Кто возвысил меня своим словом единым,

Чтоб небесный шатер стал моим паланкином,

 

Кто мне также вручил свой суровый наказ,

Чтоб не смел отводить я от истины глаз,

 

Чтоб чинил правосудье, чтоб скорбным и бедным Светлой сделалась ночь в моем царстве победном.

 

Указует мне разум дорогу к творцу,

Правосудьем дарую сиянье венцу.

 

Избираю сегодня прямую дорогу,

Ибо к страшному завтра приду я порогу.

 

К дню отчета приду по такому пути,

Потому с спасеньем хочу я идти.

 

Ни слона, ни сверчка, дав сияние трону,

Я рукою насилья отныне не трону.

 

Серебра не желаю и золота я

Отнимать у других. В этом правда моя.

 

Не хочу, хоть насилья увижу немало,

Чтоб насилье мое целый мир донимало.

 

Снял с больших я и малых селений налог.

Дань снимаю со стран: я к подвластным не строг.

 

Если в руки дается мне благо мирское, —

Им делюсь я с людьми, чтоб остаться в покое.

 

И ключи от богатства, и помощь свою,

И опору житейскую всем я даю.

 

Вознесу всех искусных. Не дам я помоги

Лишь безумным, — цепями стяну я их ноги.

 

Тех не чту, кто живет на чужой только счет,

Но беспомощный люд пусть ко мне притечет.

 

У здоровых и дельных не будет заботы:

Не позволю оставить я их без работы.

 

Если примется кто-то за труд и притом

Все ж не сможет прожить ежедневным трудом,

 

Облегчу я ему трудовую дорогу

И, казну раскрывая, приду на помогу.

 

Знанье с верой призвал я. Мне служат они. Справедливости дам я базарные дни.

 

Сея благо, страшусь при свершенье посева

Лишь одних — устрашившихся божьего гнева.

 

Всех преступников злых раздробят жернова,

Но иным — на прощенье вручу я права.

 

Мир украшу я щедростью. Мне ведь не ново

Золотою казною поддерживать слово.

 

Подчиню я рассудку свой огненный нрав.

Угнетенных спасу, угнетателей сжав.

 

Злом отвечу на зло злодеяний стократных.

За добро — сто деяний свершу благодатных.

 

Накажу за неправду деяний былых,

Обласкаю всех тех, кто раскается в них.

 

Если враг зашумит, — быстро смолкнет он снова;

Если ж он промолчит, — не скажу я ни слова.

 

Лишь основа добра для меня дорога,

Если явится зло, то оно — от врага.

 

Все просеять хочу через разума сито,

Чтоб одно только благо мной было добыто.

 

Колесо водяное боится ль труда?

Им чистейшая людям дается вода.

 

Все, что меч мой нашел, все, что взял он на свете, Настигает удар моей хлещущей плети.

 

Не успел еще меч всю страну одолеть,

Как уже ударяет разумная плеть.

 

Для того я взошел на престола ступени,

Чтоб упавших поднять, их заслышавши пени.

 

Я и солнце и туча. Таков я всегда.

В левой длани — огонь, в правой длани — вода.

 

Вражьи скалы прожгу: было так не однажды.

Если ж встречу посевы, — спасу их от жажды.

 

Я не сам к вам из Рума явился в Иран, —

Был мне должный указ вседержателем дан,

 

Чтоб ключи подобрал я к познанию, чтобы

Отделил я от истины плевелы злобы,

 

Чтоб соратникам правды я поднял чело,

На приспешников лжи чтоб обрушил я зло.

 

Нищету я смету. Отгоню от лазури,

Чтоб не гасли светильники, лютые бури,

 

Я восставлю дома, их от бед оградив.

Станет ангелом каждый мной встреченный див.

 

Справедливость взнесу кипарисом. Охрана

Будет всем. Дерзкий сокол не схватит фазана.

 

Волк уснет меж ягнят, свою злость одолев,

И не тронет онагров смирившийся лев.

 

Злых к добру устремлю. От деяния злого

Отведу в темный час человека благого.

 

Тех людей, что поднять столь высоко я смог,

Не склоню уже больше у чьих-либо ног.

 

Если сердце терзаю я недругу злому, —

Все ж его на терзанье не дам я другому.

 

Никого не извел я, подсыпавши яд.

Бью открыто. Цари ничего не таят.

 

Никого не учил я неистовству гнева.

Без нужды ничьего не сжигал я посева

 

Если сам я кого-то сломлю, то и сам

Исцелю. Мною найден целебный бальзам.

 

Если боль я вселю в чье-то смертное око,

То лечебный состав у меня недалеко.

 

Да поможет создатель мне в трудных делах!

Да вселит в дурноглазых смиренье и страх!»

 

 

ПОВЕСТВОВАНИЕ   О   НУШАБЕ

 

Дай мне, кравчий, вина, что во мраке ночей

Укрепляет наш дух, словно чистый ручей!

 

Я сгораю, ведь скорби во мне преизбыток.

Научился я пить твой отрадный напиток.

 

*  *  * 

Так прекрасна Берда, что январь, как и май,

Для пределов ее — расцветающий рай.

 

Там на взгорьях в июле раздолье для лилий.

Там весну ветерки даже осенью длили.

 

Там меж рощ благовонных снует ветерок,

Их Кура огибает, как райский поток.

 

Там земля плодородней долины Эдема.

«Белый сад» переполнен цветами Ирема.

 

Там кишащий фазанами дивно красив

Темный строй кипарисов и мускусных ив.

 

Там земля пеленою зеленой и чистой

Призывает к покою под зеленью мглистой.

 

Там в богатых лугах и под сенью дубрав

Круглый год благовонье живительных трав.

 

Там все птицы краев этих теплых. Ну, что же...

Молока хочешь птичьего? Там оно — тоже.

 

Там дождем золотым нивам зреющим дан

Отблеск золота, блещут они, как шафран.

 

Кто бродил там с отрадой по благостным травам,

Тот печален земных не поддастся отравам.

 

Но Берда ниспровергнута. Ветра рука

Унесла из нее и парчу и шелка.

 

В ней осыпались розы, пылавшие ало,

В ней не стало нарциссов, гранатов не стало.

 

Устремись к ее рощам, войдя в ее дол,

Ты бы только щепу да потоки нашел.

 

Или травы, что здесь в златоцветах блистали,

Из зерна справедливости древле взрастали?

 

Если правда здесь вновь утвердится, — красив

Снова станет узор здешних пастбищ и нив.

 

Да, коль шах обратит взор свой к этому лону,

Вновь он даст украшения древнему трону.

 

Этот край прозывался Харумом, потом.

Был Бердою учителем назван, и в нем,

 

Породившем прославленных мощное племя,

Много кладов укрыло поспешное время.

 

Где цвело столько роз, взор людской утоля?

Где еще столько кладов укрыла земля?

 

*  *  * 

Там поведал мудрец, клады слов разбирая,

Воцарилась в стране, что прекраснее рая,

 

Нушабе. За отрадною чашей вина

Круглый год, веселясь, проводила она.

 

Непорочной газелью бродя по долинам,

Красотою была она схожа с павлином.

 

И была она, славой сияя большой,

Что мудрец, — благонравъем, что ангел — душой.

 

Ровно тысяча дев с ней была. И их лица

Окружали ее, словно лун вереница.

 

Тридцать тысяч гулямов служило при ней,

Все имели они быстроногих коней.

 

Но мужам был заказан предел ее крова:

В свой дворец не впустила б она и родного.

 

Только жены вели ее царства дела,

И к мужам благосклонной она не была.

 

Все советницы были разумны, — к чему же

Было им помышлять о каком-либо муже?

 

А гулямы, которыми край был храним,

Проживали в уделах, назначенных им.

 

Даже к тени дворца иль дворцовой ограды

Не посмели б они устремить свои взгляды.

 

Но приказ Нушабе исполняя любой,

За нее они всюду вступили бы в бой.

 

Царь, приведший войска к этим нивам и водам, Воздвигая шатер, что был схож с небосводом,

 

Увидал и луга и безмерный посев,

И спросил, всю окрестность сию оглядев:

 

«Кто в раю этом правит? Каким властелином Безмятежность дана этим светлым долинам?»

 

Отвечали царю: «Все, что в этой стране,

Вручено небесами прекрасной жене.

 

Разум зоркой владычицы с мудростью дружен.

А по крови она чище лучших жемчужин.

 

Сердце чистой — прозрачный, благой водоем.

И печется она о народе своем.

 

Много мужества в ней. Древней былью повеяв,

Говорит ее храбрость о доблести Кеев.

 

Венценосна она, но не носит венца.

И войска не видали царицы лица.

 

Есть гулямы у ней. Но ни днем и ни ночью

Не видали жены они этой воочью.

 

Много дивных, чья грудь, словно нежный жасмин,

Ей во всем помогает. Лишь сахар один

 

Равен сладостью с этими женами. Люди

Не видали гранатов круглей, чем их груди.

 

Горностай и шелка в вечной дрожи на них:

Посрамятся, — не ведали нежных таких!

 

Если б с неба взглянули на них серафимы, —

Тотчас пали бы наземь, любовью палимы.

 

Блещет каждая в роще и светит в дому,

Как светильник иль солнце, спугнувшее тьму,

 

Так сияют они, что опасно для ока

Поглядеть на красавиц хотя б издалека.

 

Кто б их голос услышал в их райском краю, —

Их бы прихоти отдал всю душу свою.

 

Их в жемчужинах шеи, а уши их в лалах.

Их из лалов уста, жемчуг в ротиках алых.

 

Чье заклятье над ними — не знаем, но страсть

Не простерла на них свою жаркую власть.

 

Их приятель — напев, их забвение — в чаше.

Ничего им на свете не кажется краше.

 

Это воля премудрой и чистой жены

Отгоняет от них сладострастные сны.

 

И чертоги ее с пышным капищем схожи,

И туда беспрепятственно дивные вхожи.

 

И она, хоть мужчинам к ней доступа нет,

Каждый день созывает свой царский совет.

 

У нее во дворце есть большая палата,

Что не только ковром златотканым богата:

 

Там хрустальный поставлен блистающий трон,

И рядами жемчужин он весь окаймлен.

 

Весь дворец ее блещет каменьев лучами

И, как светоч иль месяц, сияет ночами.

 

Каждым утром, взойдя на высокий престол,

Взор царица возносит в заоблачный дол.

 

Всем, кто в этой палате, невестою мнится

Меж невест услужающих эта царица.

 

И все жены цветут. В созерцанье они

И в веселье проводят счастливые дни.

 

Но в дремоте своей и за радостным пиром

Они помнят того, кто сияет над миром.

 

И жена, чье чело так пристало венцу,

Не жалеет себя в поклоненье творцу.

 

И не спит во дворце, схожем с божеским раем,

В прозорливости мудрой. О доме мы знаем,

 

Что из мраморных глыб. Ночью, словно луна,

Одинокая, в дом этот входит она.

 

Там за тихим, для всех недоступным порогом,

До утра она страждет, склоняясь пред богом.

 

Лишь ко сну она голову склонит, — и вот

Вскинет снова, как птичка, которая пьет.

 

И затем в окруженье пери она снова

Пьет вино и внимать милым песням готова.

 

Так она управляет стремлений конем:

В ночь — сюда повернет, а туда — светлым днем.

 

В ночь молитвам она предана, а с рассветом

Хочет радостной быть — видит благо лишь в этом.

 

Так ведет меж подруг она круг своих дней.

Пребывают гулямы в заботах о ней».

 

Искендер, обольщенный такими речами,

Все хотел бы увидеть своими очами.

 

Вся окрестность цвела, воды мчались по ней,

Дол казался алхимиков камня ценней...

 

За вином, в изобилье таком небывалом,

Искендер отдыхал, наслаждаясь привалом.

 

Но уже к Нушабе весть пришла во дворец,

Что блестит недалеко румийский венец.

 

И готовиться стала она к услуженью,

Ибо знала: весь мир — под румийскою сенью.

 

И, румийцу служа, как царю своему,

Наилучшие яства послала ему.

 

Кроме птиц для стола и животных отборных,

И коней под седло многоценных, проворных —

 

Злаки, блеском своим привлекавшие взгляд,

Ароматную снедь и приправы, и ряд

 

Златокованых чаш, чтоб свершать омовевья,

И плоды и вино, что дарует забвенье,

 

Мускус, травы, чей дух полон сладостных чар,

За харварами сахара новый харвар,—

 

Для того, кто царил так премудро и мощно,

От нее привозили и денно и нощно.

 

Искендеру подарки и яства даря,

Не забыла она и придворных царя.

 

И, ее благородством пленясь и делами,

Все царицу Берды осыпали хвалами.

 

Искендер еще больше направить свой путь

К Нушабе захотел, чтоб хоть глазом взглянуть,---

 

Так ли скрытен дворец в ее райской столице,

Так ли дело правленья покорно царице,

 

Так ли властна она, так ли облик пригож,

Правда ль слухи о ней, или все это ложь?

 

*  *  * 

 

Сумрак ночи — Шебдиз над горами большими

Был подкован подковами дня золотыми.

 

Сел в седло Искендер. Путь он хитрый нашел:

К Нушабе он отправился, словно посол.

 

И с коня соскочив у дворцового входа,

Государь отдохнул. До небесного свода

 

Поднимался дворец, и казалось: пред ним

Все склонилось и был он лазурью храним.

 

Увидав, что гонец на дворцовом пороге,

Всполошились рабыни и в царском чертоге

 

Доложили царице о дивном после

От Владыки, что блеск даровал их земле:

 

«Этот светлый гонец схож с крылатым Сурушем,

Что с благим предвещаньем спускается к душам;

 

В нем великого разума светится свет,

И сияньем божественным весь он одет>.

 

И свой тронный покой Нушабе осветила,

Путь запретный она в золотой обратила.

 

Луноликих она разместила в ряды.

С двух сторон расцвели золотые сады.

 

Мускус тягостных кос оплетя жемчугами,

Вся она в жемчугах заблистала шелками.

 

И прекрасным павлином казалась она,

И сияла она, и смеялась она,

 

И воссела в венце на сверкающем троне

С апельсином, наполненным амброй, в ладони.

 

Повелела она, чтоб гонца к ней ввели,

Соблюдая весь чин ей подвластной земли.

 

Но посланец, как лев, отстранивший препону,

Появился в дверях и направился к трону.

 

И меча он не снял и, как должно гонцу,

Он земного поклона не отдал венцу.

 

Быстролетно окинул он огненным взором

Весь чертог, полный блеска и света, в котором

 

Райских гурий за рядом увидел он ряд

И который был райским дыханьем объят.

 

Столько светлых на девах сверкало жемчужин.

Что, взглянув, ты бы пролил немало жемчужин.

 

И узоры ковра, словно лалы горя,

Разогрели подковки сапожек царя.

 

Словно россыпи гор и сокровища моря

Воедино слились, весь чертог разузоря.

 

Поглядев ни посла — и медлителен он,

И пред ней не свершил он великий поклон,

 

Как пристало послу пред царицей иль шахом —

Нушабе была смутным охвачена страхом.

 

«Расспросить его должно, — решила она, —

Что-то кроется здесь! В нем угроза видна!»

 

Но окинув гонца взором быстрым, как пламень. —

Так менялы динары бросают на камень, —

 

Лишь мгновенье она колебалась. Посол

Приглашен был воссесть рядом с ней на престол.

 

Был достоин сидеть он с царицею рядом.

Узнан был Искендер ее пристальным взглядом.

 

Семь небес голубых восхвалила жена

И восславила вслед Миродержца она,

 

Но догадки своей не открыла, нескромной

Не явилась и, взор свой потупивши томный,

 

Не сказала тому, кто смышлен и могуч,

Что в руке ее к тайне имеется ключ.

 

Искендер, по законам посольского чина,

Как почетный гонец своего господина,

 

Восхваливши царицу прекрасной страны

И сказав, что ему полномочья даны

 

Тем царем, что велик и чья праведна вера, —

Начал так излагать ей «слова Искендера»:

 

«О царица, чья слава сияет светло,

Чье величье— величье всего превзошло,

 

Почему, хоть на день свои  бросив угодья,

Ты ко мне повернуть не желаешь поводья?

 

Иль я слабость явил, что презрен я тобой?

Иль нанес тебе вред, что полна ты враждой?

 

Где отыщешь ты меч и тяжелый и смелый,

Где отыщешь ты метко разящие стрелы,

 

Что спасли бы тебя от меча моего?

Путь ко мне обрети. Он вернее всего.

 

На пути в мой шатер запыли свои ноги.

Устрашись! Мне подобные могут быть строги.

 

Если я по путям твоим вздумал идти,

Бросив тень своей мощи на эти пути, —

 

Почему к моему не пришла ты престолу?

Почему не склонила главы своей долу?

 

Ты, царица, подумала лишь об одном:

Ублажить меня снедью, плодами, вином,

 

Блеском утвари ценной, — я принял все это,

Но и ты не отвергни благого совета.

 

Сладко видеть тебя с твоим блеском ума.

Всем даруешь ты счастье, как птица Хума.

 

Размышлений дорога премудрой знакома,

К нам ты завтра явись в час большого приема».

 

Замолчал Искендер, и склонил он чело

В ожиданье ответа. Мгновенье прошло,

 

И раскрыла тогда Нушабе для ответа

Свой прелестный замочек пурпурного цвета:

 

«Славен царь, у которого мужество есть

Самому доставлять свою царскую весть.

 

Я подумала тотчас о шахе великом,

Лишь вошел ты, блистая пленительным ликом.

 

Ты не вестник — в тебе шахиншаха черты.

Ты — не посланный, нет! Посылающий — ты.

 

Твое слово, как меч, шею рубящий смело,

Ты, грозя мне мечом, изложил свое дело.

 

Но меча твоего столь высоким был взмах,

Что постигла я мигом, что ты шахиншах.

 

Искендер! Что твердишь о мече Искендера?

Как же ныне тобой будет принята мера

 

Для спасенья? Зовешь меня — сам же в силок

Ты попал. Поразмысли, беспечный ездок!

 

Залучило тебя в мой дворец мое счастье.

Я звезду свою славлю за это участье!»

 

Молвил царь: «О жена, чей прекрасен престол!

К подозреньям напрасным твой разум пришел.

 

Искендер — океан, я — ручей, и под сенью

Лучезарной ты солнце не смешивай с тенью.

 

На того не похож я, царица моя,

У кого много стражей таких же, как я.

 

Не влекись, госпожа, к размышленью дурному

И Владыку себе представляй по-иному.

 

Без гонцов неужели обходится он

И посланья свои сам возить принужден?

 

У царя Искандера придворных немало.

Утруждать свои ноги ему не пристало».

 

И опять Нушабе разомкнула уста:

«Вся надежда твоя, Миродержец, пуста.

 

Не обманешь меня: Искендера величья

Ты не скрыл, своего не скрывая обличья.

 

Величавый! Твои величавы слова.

Шкурой волка не скроешь всевластного льва.

 

И послам под сиянием царского крова

Не дано так надменно держать свое слово.

 

Не смягчай своей спеси — столь явной, увы!—

Не склонив перед нами своей головы

 

Кровожадно вошел бы сюда, и спесиво

Только царь, для которого властность не диво.

 

Есть еще кое-что у меня про запас,

Чтобы тайну свою от меня ты не спас».

 

Молвил царь: «О цветущая дивной красою!

Речи льва искажаться не могут лисою.

 

Пусть тебе я кажусь именитым, но все ж

Я — гонец и с царем Искендером не схож.

 

Что могу я сказать о веленье Владыки?

Повторил я лишь то, что промолвил Великий.

 

Ты надменным считаешь послание, но

Разрешать ваши споры послу не дано.

 

Если резкой тебе речь посредника мнится, —

Вспомни: львом, не лисою я послан, царица.

 

Есть устав Кеянидов: по царским делам

Ни обид, ни вреда не бывает послам.

 

Я лишь ключ от замка государственной речи,

Так не бей по ключу, будь от гнева далече.

 

Поручи передать мне твой чинный ответ.

Я отбуду, мне дела здесь более нет».

 

Нушабе рассердилась: с отвагою львиной

Вздумал солнечный свет он замазывать глиной!

 

Загорелась, вскипела и, гневом полна,

В нетерпенье великом сказала она:

 

«Для чего предался нескончаемым спорам?

Глиной солнце не мажь!» И, блеснув своим взором,

 

Приказала она принести поскорей

Шелк, на коем начертаны лики царей.

 

Угол свитка вручив Искендеру, сказала

Нушабе: «Не глядит ли вот тут, из овала

 

Некий лик? Не подобен ли он твоему?

Почему же начертан он здесь, почему?

 

Это — ты. Иль предашься ты вновь пустословью? Тщетно! Своды небес не прикроешь ты бровью».

 

По приказу жены развернули весь шелк,

Многославный воитель невольно умолк:

 

Он увидел себя, он узрел — о коварство! —

В хитрых дланях врага свое славное царство.

 

И, в нежданный рисунок вперяя свой взор,

Он застыл: тут бесплодным окажется спор!

 

Желтизной его лик мог напомнить солому,

Да не даст его бог ухищрению злому!

 

Нушабе, увидав, что смущен этот лев,

Стала мягкой, всю гневность свою одолев.

 

И сказала она: «О возлюбленный славы!

У судьбы ведь нередки такие забавы.

 

Ты звездою благою ко мне был ведом,

Так считай своим домом сей царственный дом.

 

И тебе я покорною буду рабыней.

Здесь ли, там ли — я буду повсюду рабыней.

 

Для того показала тебе я твой лик,

Чтобы в сущность мою ты душою проник.

 

Я — жена, но мой круг размышления шире,

Чем у женщин иных. Много знаю о мире.

 

Пред тобою о лев, я ведь львицей стою,

И тебе я всегда буду равной в бою.

 

Если я, словно туча, нахмурюсь, — то с громом

Будет мир ознакомлен и с молний изломом.

 

Львам я ставлю тавро, знаю силу свою.

Крокодиловый жир я в светильники лью.

 

От любви увлекать меня к бою не надо.

Укорять ту, что вся пред тобою, — не надо.

 

Ты шипы не разбрасывай — сам упадешь.

Дай свободу другим — сам свободу найдешь.

 

Коль меня победишь, — не добудешь ты славы.

В этом люди увидят бесчинство расправы.

 

Если ж я, поведя ратоборства игру,

Одолею тебя, я ведь шаха запру.

 

Пусть меня ты сильней, бой наш будет упорен.

Я прославлена буду, а ты опозорен.

 

Говорил постигавший всех распрей судьбу:

«Никогда не вступай с неимущим в борьбу.

 

Так он будет стремиться к добыче, что, ведай,

Не тебе, а ему породниться с победой».

 

Знай, хоть край мой в границы свои заключен,

Я слежу за владыками наших времен.

 

Знай, от Инда до Рума, от скудной пустыни

До пространства, что божьей полно благостыни, —

 

Разослала повсюду художников я

И мужей, проникающих в тьму бытия,

 

Чтоб, воззрев и прислушавшись к общему толку

Мне подобья царей начертали по шелку.

 

Так из каждого края, что мал иль велик,

Мне везут рисовальщики царственный лик.

 

И гляжу я в раздумье на эти обличья.

И, чтоб тоньше постичь царских ликов различья,

 

Я о тех, по которым я взор свой веду,

От мужей многоопытных сведений жду.

 

Письмена их прочтя, их с рисунком сличая,

Узнаю я властителя каждого края.

 

И любого царя с головы и до пят

Изучает мой взор. Мои мысли кипят.

 

И мужей, захвативших и воды и сушу,

Я пытаюсь постичь и проникнуть в их душу.

 

Я сличаю державных, — кто плох, кто хорош.

Есть наука об этом. Наука — не ложь!

 

Я царей изучаю внимательно племя.

Не в одних лишь усладах течет мое время.

 

На раздумий весах узнаю я о том,

Кто из всех властелинов бесспорно весом.

 

Мне на этом шелку, о венец мирозданья!

Ничего нет милей твоего очертанья!

 

Словно слава над ним боевая парит.

И о мягкости также оно говорит».

 

И царица, сияя подобно невесте,

По ступеням сошла, чтоб на царственном месте

 

Искендер был один. Будь хоть каменным трон — Никогда двух всевластных не выдержит он.

 

Потому лишь игра мучит сердце любое,

Что два шаха в игре и соперников двое.

 

И, покинув свой трон, перед шахом жена

Стройный стан преклонила, смиренья полна,

 

И затем, на сидение сев золотое,

Услужать ему стала. Смущенье большое

 

Искендера объяло. Стал сам он не свой

Перед этою рыбкою хищной такой.

 

Он подумал: «Владеет она своим делом.

И полно ее сердце стремлением смелым.

 

Но за то, что свершить она должным сочла, —

Ей от ангелов горних пошлется хвала.

 

Все ж бестрепетной женщине быть не годится: Непомерно свирепствует смелая львица.

 

Быть должны легковеснее мысли жены.

Тяжкой взвешивать гирей они не должны.

 

Быть в ладу со стыдливостью женщинам надо.

Звук без лада — лишь крик. Есть ли в крике услада?

 

«Пусть жена за завесою лик свой таит,

Иль в могиле укроется», — молвил Джемшид.

 

Ты не верь даже той, что привержена вере.

Хоть знаком тебе вор, — запирай свои  двери.

 

Безрассудный посол! — он себя поносил —

Для защиты своей не имеешь ты сил.

 

Над тобою нежданные беды нависли.

Ты попался! Ну что ж! Напряги свои мысли!

 

Если б встретил врага, а не женщину ты,

Если б в ней не таилось ее доброты,

 

Ты давно бы забыл о возвратной дороге: Обезглавленным пал бы на этом пороге.

 

Если ныне я целым отсюда уйду,

На желанья свои наложу я узду.

 

И лица своего прикрывать я не стану.

Прибегать безрассудно к такому обману.

 

Коль нежданного плена обвил меня жгут,

То не нужно мне новых мучительных пут.

 

Мы спасаем букашку, упавшую в чашу,

Применяя не силу, — находчивость нашу.

 

Терпеливым я стану. Все это лишь сон.

Он исчезнет. Ведь буду же я пробужден!

 

Я слыхал: человек, предназначенный казни,

Шел смеясь, будто вовсе не ведал боязни.

 

И спросили его: «Что сияешь? Ведь срок

Твоей смерти подходит, твой путь недалек».

 

Он ответил: «Коль жизни осталось так мало,

То в печали ее проводить не пристало».

 

Был разумен его беспечальный ответ.                            
И во мраке создатель послал ему свет.

 

Хоть порой должный ключ мы отыщем не скоро,

Но откроем мы все-таки створку затвора,

 

Еще много иного сказал он себе

И решил покориться нежданной судьбе.

 

Если мощный в пути одинок, — то не диво,

Что в своем одиночестве встретит он дива.

 

Коль без лада певец свой затянет напев,

В своем сазе насмешку услышит и гнев.

 

И, познав, что напрасным бывает хотенье, Растревоженных мыслей смирил он смятенье.

 

Победит он терпеньем постыдный полон!

И на счастье свое понадеялся он.

 

Нушабе приказала, ему услужая,

Чтобы те, что подобны красавицам рая,

 

Всевозможною снедью украсили стол

И чтоб яствами лучшими весь он расцвел.

 

И рабыни, сверкая, мгновенно, без шума,

Приготовили стол для властителя Рума.

 

Сотни блюд принесли, и вздымались на них Бесконечные груды различных жарких,

 

И хлебов, чья душистость подобилась чуду,

И лепешек румяных внесли они груду.

 

Чтоб рассыпать по ним, словно россыпь семян,

Много сладких печений. Был нежен и прян

 

Дух пленительный хлебцев; в усладе сгорая,

Ты вдыхал бы их амбру, как веянье рая.

 

Кряж такой из жаркого и рыбы возник,

Что подземные гнулись и Рыба и Бык.

 

От бараньего мяса и кур изобилья

У смеющейся скатерти выросли крылья.

 

И миндаль и фисташки забыли свой вкус, —

Так пленил их «ричар», так смутил их «масус».

 

И от сочной халвы, от миндальных печений

Не могли леденцы не иметь огорчений.

 

«Полуде» своей ясностью хладной умы

Прояснило бы те, что исполнены тьмы.

 

И напиток из розы — фука — благодатный

Разливал по чертогу свой дух ароматный.

 

Златотканую скатерть отдельно на трон

Постелили. Был утварью царь удивлен.

 

Не из золота здесь, не для снеди посуда:

На подносе — четыре хрустальных сосуда.

 

В первом — золото, ладами полон второй,

В третьем — жемчуг, в четвертом же — яхонтов рой.

 

И когда в этом праздничном, пышном жилище Протянулись все руки к расставленной пище,

 

Нушабе Искандеру сказала: «Любой

Кушай поданный плод, — ведь плоды пред тобой».

 

Царь воскликнул: «Страннее не видывал дела!

Как бы ты за него от стыда не зардела!

 

Лишь каменья в сосудах блестят предо мной.

Не съедобны они. Дай мне пищи иной.

 

Эта снедь, о царица, была б нелегка мне,

Не мечтает голодное чрево о камне.

 

На желанье вкушать — должной снедью ответь,

И тогда я любую отведаю снедь».

 

Рассмеялась луна и сказала проворно:

«Если в рот не берешь драгоценные зерна,

 

То зачем ради благ, что тебе не нужны,

Ты всечасно желаешь ненужной войны?

 

Что ты ищешь? Зачем столько видишь красы ты

В том, чем люди вовеки не могут быть сыты?

 

Если лал несъедобен, скажи, почему

Мы, как жалкие скряги, стремимся к нему?

 

Жить — ведь это препятствий отваливать камень.

Так зачем же на камни наваливать камень?

 

Кто каменья сбирал, тот изгрызть их не мог;

Их оставил, уйдя, словно камни дорог.

 

Лалы брось, коль не весь к ним охвачен пристрастием Этот щебень в свой срок оглядишь с безучастьем».

 

Царь упрекам внимал. Он прислушался к ним.

И, не тронув того, что сверкало пред ним,

 

Царь сказал Нушабе: «О всевластных царица!

Пусть над миром сиянье твое разгорится!

 

Ты права. Выйдет срок — в этом спора ведь нет — Станет камню простому сродни самоцвет.

 

Но полней, о жена, я б уверился в этом,

Если б также и ты не влеклась к самоцветам.

 

Коль в уборе моем и блестит самоцвет,

То ведь с царским венцом вечно слит самоцвет.

 

У тебя ж — на столе самоцветов мерцанья.

Так направь на себя все свои порицанья.

 

Накопив самоцветы для чаш и стола,

Почему ты со мною столь строгой была?

 

О владельце каменьев худого ты мненья —

Почему же весь дом твой покрыли каменья?

 

Но разумной женою ты,кажешься мне,

И твои поученья уместны .вполне.

 

Да пребудешь ты вечно, угодною богу, —

Ты, что даже мужам указуешь дорогу!

 

О жена! От себя твое золото я

Отставляю. И в этом заслуга твоя».

 

И счастливая этой великой хвалою,

Совершивши поклон, до земли головою

 

Преклонясь, — повелела она лишь тогда

Пред царем Искендером поставить блюда.

 

И, поспешно испробовав явства, сияя,

Их царю предложила и, не уставая,

 

Хлопотала, пока Искендер не устал

От еды и в дорогу готовиться стал.

 

Взяли клятву с царя, что не станет угрюма

Участь светлой Берды от нашествия Рума.

 

Дав охранную грамоту, сел он в седло,

Поскакал; на душе у царя отлегло.

 

Понял он: от лукавой игры небосвода

Оградил его бог. Сколь отрадна свобода!

 

И, уйдя от всего, чем он был устрашен,

Благодарность вознес вседержителю он.

 <