Низами Гянджеви

ХОСРОВ  И  ШИРИН

 

Copyright – «Художественная литература», 1986, пятитомн.

 

Copyright – Азернешр, 1989, с сокр.

 

Перевод – К. Липскерова

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.

 

О ПРОНИКНОВЕНИИ В СУЩНОСТЬ СЕЙ КНИГИ

 

 

От снов моей души я ныне недалече.

Под сводом замыслов я словно слышу речи:

 

«Спеши, о Низами, а то минует срок —

Неверны времена и вероломен рок.

 

Из животворных вод весну исторгни снова

И облеки весну весенней тканью слова.

 

Свой звонкий саз возьми, — твой короток привал,

Напев твой по тебе давно затосковал.

 

В путь опоздаешь, — глядь: ночь сумрак распростерла. Некстати запоешь — под нож подставишь горло.

 

Как роза, говори лишь только должный срок,

Болтливой лилии привязан язычок.

 

Слова — булат. Чекан подобный сыщем где мы?

Чеканом слов своих чекань свои дирхемы.

 

Хоть выкован клинок, но трудность впереди:

До блеска лезвие ты камнем доведи.

 

Писать не надо слов, идущих не от мысли,

Их говорить нельзя. Своими их не числи.

 

Несложно нанизать слова свои на стих,

Но крепость дай стихам, чтоб устоять на них.

 

Слов много у тебя, — пусть будет их немного!

Сто вправь в одно, — в одно сто обращая строго!

 

Коль забурлит река неудержимых стоп,

Не полноводие увидим, а потоп.

 

Коль крови через край и слишком жадно тело,

Ты накажи его ножом врачебным смело.

 

Не много говори, дай речи удила.

Знай: изобилье слов есть изобилье зла.

 

Сдержи потоки слов, им предназначив грани,

Иль скажут: «Помолчи!» — и нет постыдней брани.

 

В словах — душа. Душа на все возьмет права.

Твоя бесценна жизнь — бесценны и слова.

 

Ты скудоумных брось, и жадных ты не слушай;

Взгляни: они продать за хлеб готовы душу.

 

Слова — жемчужины. Поэт — он водолаз.

И труден темный путь к ним устремленных глаз.

 

Страшатся мастера: им долгий опыт нужен,

Ведь бережно сверлят ядро таких жемчужин.

 

Строги сверлильщики к своим ученикам,

С опаской жемчуга вручая их рукам.

 

Ты трезв иль разум твой весь в опьяненье сладком,

Ты пищи не давай безудержным нападкам.

 

Ведь соглядатаев до сотни у тебя,

Они снуют вокруг, подол твой теребя.

 

Будь осмотрителен и не дохни беспечно.

Не думай про людей: глядят они беспечно.

 

И вот, заслышав звук тех потаенных слов,

Ушел я, словно дух, под свой безлюдный кров

 

В уединении, в котором сердце — море,

Бьют все источники, с душой твоей не споря.

 

И сказку начал я с того благого дня,

В сад райский обратил я капище огня.

 

Но это капище, вновь явленное взорам,

Я лишь разрисовал мной созданным узором.

 

Хоть все вмещать в слова живущим и дано,

И может в их ключе все быть заключено, —

 

Но если отражать в них истину мы можем,

То небылицы мы с их помощью не множим,

 

От неправдивых слов честь мигом утечет,

Предназначается правдивому почет.

 

Правдивый всем очам с лучами мнится схожим

Приемля золото, подобен он вельможам.

 

Зеленый кипарис лишь потому, что прям,

Не предан осенью осенним янтарям.

 

«Сокровищницу тайн» создать я был во власти,

К чему ж мне вновь страдать, изображая страсти?

 

Но нет ведь никого из смертных в наших днях,

Кто б страсти не питал к страницам о страстях.

 

И страсть я замесил со сладостной приправой

Для всех отравленных любовною отравой.

 

С какою ясностью я всем являю страсть!

К ней пристрастившимся — к моим стихам припасть!

 

Я взял такой сучок, каких и не бывало.

И фиников на нем нанизано немало.

 

Известен всем Хосров и знают о Ширин.

Какой рассказ милей и слаще? Ни один.

 

Но хоть предания отраднее не знали,

Оно, как лик невест, скрывалось в покрывале,

 

И списки не были известны. И Берда

Таила этот сказ немалые года.

 

И в книге древних дней, мне некогда врученной

В той местности, сей сказ прочел я, восхищенный.

 

И старцы, жившие поблизости, меня

Ввели в старинный сказ, исполненный огня.

 

И книга о Ширин людьми сочтется дивом,

В ней все для мудрого покажется правдивым.

 

И как же правдою всю правду нам не счесть?

Есть письмена о ней и памятники есть:

 

И очертания Шебдиза в сердцевине

Скалы, и Бисутун, и замок в Медаине.

 

Безводное русло, что выдолбил Ферхад,
Скупой приют Ширин меж каменных оград,

 

И город меж двух рек, и царственные взлеты

Дворцов хосрововых, и край его охоты,

 

Варбеда памятен десятиструнный саз,
И чтут Шахруд, Хосров там отдыхал не раз.

 

Мудрец сказал о них, но не дал он рассказу

К сказанью о любви приблизиться ни разу.

 

Тогда достигнул он шестидесяти лет,

И от стрелы любви уже забыл он след.

 

О том, как сладких стрел неистова отвага,

Повествовать в стихах он счесть не мог за благо.

 

К рассказу мудреца не тронулся я вспять:

Уже звучавших слов не должно повторять.

 

Я молвлю о делах, опущенных великим,

Велениям любви внимая многоликим.

 

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ЛЮБВИ

 

Всех зовов сладостней любви всевластный зов,

И я одной любви покорствовать готов!

 

Любовь — михраб ветров, к зениту вознесенных,

И смерть иссушит мир без вод страны влюбленных.

 

Явись рабом любви, заботы нет иной.

Для доблестных блеснет какой же свет иной?

 

Все ложь, одна любовь — указ беспрекословный,

И в мире все игра, что вне игры любовной.

 

Когда бы без любви была душа миров, —

Кого бы зрел живым сей круголетный кров?

 

Кто стынет без любви, да внемлет укоризне:

Он мертв, хотя б сто крат он был исполнен жизни.

 

Хоть над любовью, знай, не властна ворожба,

Пред ворожбой любви — душа твоя слаба.

 

У снеди и у сна одни ослы во власти.

Хоть в кошку, да влюбись. Любой отдайся страсти!

 

Дерись хоть за нее, ну что ж — достойный гнев!

Ты без любви ничто, хоть ты и мощный лев.

 

Нет, без любви ничьи не прорастают зерна,

Лишь в доме любящих спокойно и просторно.

 

Без пламени любви, что все живые чтут,

Не плачут облака и розы не цветут.

 

И гебры чтут огонь, его живую силу,

Лишь только из любви к полдневному светилу.

 

Ты сердце не считай властителем души:

Душа души — любовь, найти ее слеши!

 

Любовь поет кыблу, но помнит и о Лате,

К Каабе льнет, торит в языческой палате.

 

И в камне — если в нем горит любовный жар —

Сверкнет в добычу нам бесценный гаухар.

 

И если бы магнит был не исполнен страсти,

Железо привлекать он не был бы во власти.

 

И если бы весь мир не охватила ярь,

Не мог бы привлекать соломинку янтарь.

 

Но сколько есть камней, которые не в силах

Привлечь соломинку, — бездушных и застылых.

 

И в веществах во всех — а можно ли их счесть? — Стремленье страстное к сосредоточью есть.

 

Огонь вскипит в земле, и вот в минуту ту же

Расколет землю он, чтоб взвихриться снаружи.

 

И если в воздухе и держится вода.

Все ж пасть в стремлении придет ей череда.

 

Для тяготения в чем сыщется преграда?

А тяготение назвать любовью надо.

 

О смертный, разум свой к раздумью призови,

И ты постигнешь: мир воздвигнут на любви.

 

Когда на небесах любви возникла сила,

Она для бытия нам землю сотворила.

 

Был в жизни дорог мне любви блаженный пыл, —

И сердце продал я, и душу я купил.

 

С пожарища любви дым бросил я по странам,

И очи разума задернул я туманом.

 

Я препоясался, пылая, — и постичь

Любовь сумеет мир, услышавший мой клич.

 

Не для презренных он! Мой стих о них не тужит. Сладкочитающим, взыскательным он служит.

 

Вот сказ, но исказит мои стихи писец.

Страшусь: припишет мне свои грехи писец.

 

В ОПРАВДАНИЕ СОЧИНЕНИЯ ЭТОЙ КНИГИ

 

Когда, замкнувши дверь, в беседе с небосводом

Я время проводил, по звездным переходам

 

В раздумье странствуя, ища свои пути

Меж ангельских завес, чтоб скрытое найти,—

 

Я друга верного имел, и не случайно

Ему была ясна моих мечтаний тайна.

 

И в благочестье лев, он был — я знал о том — 

Для всех врагов мечом, а для меня — щитом.

 

Лишь знание он чтил, в котором нет мирского.

Лишь знание он взял из всех сует мирского.

 

Вся серебрилась ночь под неземным кольцом,

И стал серебрян перст, гремя дверным кольцом.

 

Но светлый гость вошел не с миром, а для спора,

И речь его была исполнена укора:

 

«Да славишься вовек, ты, миродержец слов,

Кому счастливый рок способствовать готов!

 

Тебе ведь сорок лет, — раздел всей жизни ломкой,

Ты благостный свой лист сей повестью не комкай.

 

Ты соблюдал посты, ты благочестья свет,

Ты костью падали не разговляйся, нет!

 

Ведь не влеклось к тебе мирское вожделенье,

И ты к мирским делам не мчал свое стремленье.

 

Когда твое перо, горящее как луч,

От всех сокровищниц тебе врученный ключ.

 

Зачем на бронзу ты наводишь позолоту?

Искать лишь золото найди в себе охоту!

 

Зачем карунов клад скрыл в недрах ты?

Зачем Ты не учитель всех создателей поэм?

 

В дверь господа стучись, всем ведом ты в отчизне, Поклонников огня зачем зовешь ты к жизни?

 

Ты дух свой умертвил, хоть был он огневым,

Лишь Зенд-Авесты чтец найдет его живым!»

 

И я внимал словам и горестным и ярым.

Но не обижен был я другом этим старым.

 

И я прочел пред ним, не терпящим грехи,

О сладостной Ширин отменные стихи.

 

Свой златотканый шелк явил я, над которым

Трудился, лишь начав работу над узором.

 

Когда увидел друг всю живопись Мани, —

Сей огнедышащий забыл свои огни.

 

Я молвил: «Почему молчишь ты? Или слово

Для изъявления хвалений не готово?»

 

И вот воскликнул он: «Язык мой только раб

Тебе несущий дань. Все выразить он слаб.

 

Слово о Сладостной услышал я. Молчанье —

Единственный ответ на слов твоих звучанье.

 

Свои заклятия бессчетно множишь ты!

Каабу идолам воздвигнуть сможешь ты!

 

Так много сладости рука твоя простерла,

Что сахаром твоим мое застлалось горло.

 

И коль от сахара язык я прикусил, —

Да льется сахар твой! Да не утратит сил!

 

Дойди же до конца, коль выступил в дорогу.

Основа есть, весь дом достроишь понемногу.

 

Пускай же небеса твои труды хранят

И сладость вечную твои плоды хранят!

 

Что медлишь тут? Зачем ждать зова или знака?

Есть у тебя казна с чеканкою Ирака.

 

Ты справишься со львом; от этих стен Гянджи

Ты своего коня поспешно отвяжи.

 

Стреми коня. Ты свеж, а наше сердце нежим

На утренних путях мы ароматом свежим.

 

В дни наши, Низами, красноречивых нет,

А коль и есть, таких, как ты, счастливых нет.

 

Тень счастья, как Хума, брось на свои деянья,

На филинов обрушь всю тяжесть воздаянья.

 

Пусть жалкие певцы и блещут, как свеча,

Лишь крылышки свои сжигают сгоряча.

 

Их свет — в дому; уйдут лишь на два перехода,

И не видны, но ты — совсем иного рода!

 

Ты — солнце. Полный день огнистое кольцо

Пылает над землей; всем ведом ты в лицо.

 

Когда ты выйдешь в путь, твои заслышав речи,

Глупцы в свои углы пугливо спрячут плечи.

 

Всех дарований грань не станет ли ясна?

И всадника почтит поэзии страна!»

 

И молвил я ему, взглянув как можно строже:

«Ты с мясником не схож, и я с бараном — тоже.

 

Светильник мой горит, не дуй на светоч сей.

От веянья Исы не вздрогнет Моисей.

 

Я — пламень. Пламени воспламенять не надо.

В самосжигании одна моя отрада!

 

Я хрупкое стекло; кинь камень — и обид

Услышу много я, меня покроет стыд.

 

Ты бронзой чтишь меня под легкой позолотой,

Ты в розах падалью зовешь меня с охотой.

 

Ты мнишь, что снедь моя — мне лакомая смесь

Из самомнения, в котором есть и спесь.

 

Мой знаешь гороскоп? В нем — лев, но я сын персти,

И если я и лев, я только лев из шерсти.

 

И мне ли на врага, его губя, идти?

Я лев, который смог лишь на себя идти!

 

Где жизнерадостность? И снов о ней не стало.

И всей кичливости весенних дней не стало.

 

Слов юных похвальба, самовлюбленный бред —

Лишь опьянение; его потерян след.

 

Лет тридцать проживешь иль хоть бы только двадцать,

С былой беспечностью куда тебе деваться?

 

Еще под сорок лет нам радости даны,

А после — крыльев нет иль крылья не вольны!

 

А минет пятьдесят — ушло здоровье; очи

Ослабли. И для ног пути уже короче.

 

И неподвижны все, когда им шестьдесят,

И тело в семьдесят как бы впитало яд.

 

А в восемьдесят лет иль больше — в девяносто

Как одолеть нам жизнь и жить нам как непросто!

 

Коль дальше выйдешь в путь, и ты дойдешь до ста, 

Со смертью схожи дни, и жизнь, как смерть, пуста.

 

Столетье проживешь иль только день единый, —

Все ж разлучишься ты с пожизненной долиной.

 

Что ж, радостным пребудь на всем своем пути

И этой радостью создателя почти!

 

Будь, как свеча: она в своем восторге яра

И тает радостно от радостного жара.

 

Сверканье радости ты помни, как свеча, —

Та, что погашена и уж не горяча.

 

И так как радости не сыщешь ты без горя,

И так как льется смех, с твоей печалью споря,

 

Я дам тебе совет — я знаю, ты толков —

Лишь радости знавать. Послушай, он таков:

 

Коль осчастливлен ты благой судьбой, — умело

Ты бедняка, о друг, счастливым также сделай.

 

Ведь солнце радостно, а радостно оно

Затем, что радовать весь мир ему дано».

 

НАЧАЛО РАССКАЗА

 

Так начал свой рассказ неведомый сказитель —Повествования о канувшем хранитель:

 

Когда луна Кесры во мрак укрылась, он

В наследье передал Ормузу царский трон.

 

Мир озарив, Ормуз державно создал право,

И правом созданным прочна была держава.

 

Обычаи отца на месте он держал.

И веру с милостями вместе он держал.

 

И, рода своего желая продолженья,

Он посвящал творцу все жертвоприношенъя.

 

Творец, его мольбы отринуть не хотя,

Дал мальчика ему. О дивное дитя!

 

Он был жемчужиной из царственного моря.

Как Светоч, он светил, светилам божьим вторя.

 

Был гороскоп хорош и благостен престол:

Соизволеньем звезд свой трон он приобрел

 

Его отец, что знал судьбы предначертанье,

Ему «Хосров Парвиз» дал светлое прозванье.

 

Парвизом назван был затем царевич мой,

Что для родных он был красивой бахромой.

 

Его, как мускус, в шелк кормилица укрыла,

В пушистый хлопок перл бесценный уложила.

 

И лик его сиял, все горести гоня,

Улыбка сладкая была прекрасней дня.

 

Уста из сахара так молоко любили!

И сахар с молоком младенцу пищей были.

 

Как роза, он сиял на пиршествах царя,

В руках пирующих над кубками паря.

 

Когда же свой покой он люлечный нарушил,

Мир положил его в свою большую душу.

 

Был в те года храним он сменою удач,

Всему нежданному был ум его — толмач.

 

Уже в пять лет все то, что дивно в нашем мире,

Он постигал, и мир пред ним раскрылся шире.

 

Парвизу стройному лет наступило шесть,

И всех шести сторон мог свойства он учесть.

 

Его, прекрасного, увидевши однажды,

«Юсуф Египетский!» — шептал в восторге каждый.

 

И к мальчику отец призвал учителей,

Чтоб жизнь его была полезней и светлей.

 

Когда немного дней чредою миновало, —

Искусства каждого Хосров познал начало.

 

И речь подросшего всем стала дорога:

Как море, рассыпать умел он жемчуга.

 

И всякий краснобай, чья речь ручьем бурлила,

Был должен спорить с ним, держа в руках мерило.

 

Он волос в зоркости пронизывал насквозь,

Ему сплетать слова тончайше довелось.

 

Девятилетним он покинул школу; змея

Он побеждал, со львом идти на схватку смея.

 

Когда ж он кирпичи десятилетья стлал, —

Тридцатилетних ум он по ветру пускал.

 

Была его рука сильнее лапы львиной,

И столп рассечь мечом умел он в миг единый.

 

Он узел из волос развязывал стрелой.

Копьем кольцо срывал с кольчуги боевой.

 

Как лучник, превращал, на бранном целясь поле,

Он барабан Зухре в свой барабан соколий.

 

Тот, кто бы натянул с десяток луков,— лук

Хосров гнуть не мог всей силой мощных рук.

 

Взметнув аркан, с толпой он не боялся схваток,

Обхват его стрелы был в девять рукояток.

 

Он зло пронзал стрелой — будь тут хоть Белый див.

Не диво — див пред ним дрожал, как листья ив.

 

Коль в скалы он метал копья летучий пламень, —

Мог острие копья он вбить глубоко в камень.

 

А лет четырнадцать к пределу донеслись —

У птицы знания взметнулись крылья ввысь.

 

Он всё укрытое хотел окинуть взором,

Добро и зло своим отметить приговором.

 

Один ученый жил: звался Бузург-Умид.

Сам разум — знали все — на мудрого глядит.

 

Все небо по частям постичь он был во власти,

И вся земля пред ним свои вскрывала части.

 

И были тайны тайн даны ему в удел.

Сокровищниц небес ключами он владел.

 

Хосров его призвал. В саду, к чертогам близким,

Тот речью засверкал, — мечом своим индийским.

 

Он в море знания жемчужины искал,
Руками их ловил, царевичу вручал.

 

Он озаренный дух овеял светом новым, —

И было многое усвоено Хосровом.

 

Кольца Кейвана свет и весь хребет земли —

Весь мир именовать слова его могли.

 

В недолгий срок во власть морские взял он недра,

Все знал он, что открыл ему учитель щедро.

 

К Познанью дух пришел из безраздумных дней.

В своем пути достиг он царских ступеней.

 

Когда же для него — пределов звездных друга —

Открылись все круги крутящегося круга, —

 

Он понял: долга нет отраднее, чем долг

Служения отцу, и пред отцом он молк.

 

Отец его любил сильнее всей вселенной —

Да что вселенная! — сильней души нетленной.

 

Чтоб длительную жизнь на свете сын узнал,

У длинноруких всех он руки обкарнал.

 

И, укрощая зло, гласил стране глашатай:

«Беда злокозненным!» — и никнул, виноватый.

 

Гласил: «Пасти коней в чужих полях нельзя,

К плодам чужих садов заказана стезя.

 

Смотреть на жен чужих — срамнее нету срама.

Не пребывай в дому турецкого гуляма.

 

Иль кару понесешь достойную». Не раз

Шах в этом поклялся, — да помнят все наказ!

 

Он к справедливости не погашал стремленья, —

И в эти дни земля достигла исцеленья.

 

И выпустило мир из рук ослабших Зло.

Не стало злых людей, спасение пришло.

 

ВЫЕЗД ХОСРОВА НА ОХОТУ

 

Был весел день. Хосров в час утренней молитвы

Поехал по местам, пригодным для ловитвы.

 

Всем любовался он, стрелял зверей, и вот

Селенье вдалеке веселое встает.

 

И тут над росами зеленого покрова

Раскинут был ковер велением Хосрова.

 

Пил алое вино на травах он, и, глядь, —

Златая роза вдаль уж стала уплывать.

 

Вот солнце в крепости лазоревой на стены

Взнесло свой желтый стяг. Но быстры перемены:

 

Оно — бегущий царь — алоэ разожгло,

Раскрыло мрак шатра, а знамя унесло.

 

И под гору оно коня, пылая, гнало,

Мечами небосвод, ярясь, полосовало.

 

Но, ослабев, ушло, ушло с земли больной

И свой простерло щит, как лотос, над водой.

 

В селении Хосров потребовал приюта,

Для пира все собрать пришла теперь минута.

 

Он тут среди друзей ночную встретил тень.

Пил яркое вино, ночь обращая в день.

 

Под органона гул — о, звуков преизбыток! —

Пил аргаванный он пурпуровый напиток.

 

Во фляге булькал смех. Была она хмельна.

И сыну царскому с ней было не до сна.

 

С зарей Хосровов конь — безудержный по нраву

Меж чьих-то тучных трав был схвачен за потраву.

 

А гурский нежный раб, всем услаждавший взгляд,

Через ограду крал незрелый виноград.

 

И вот лишь солнце вновь над миром засияло

И ночи голову от тела дня отъяло, —

 

Уж кое-кто из тех, что носят яд в устах,

Умчались во дворец, и там услышал шах,

 

Что беззаконие свершил Хосров, что, верно,

Ему не страшен шах, что шепот будет скверный.

 

Промолвил шахиншах: «Не знаю, в чем вина»,

Сказали: «Пусть его — неправедность одна.

 

И для его коня не создана отрада,

И раб его желал чужого винограда.

 

И на ночь бедняка лишил он ложа сна,

И арфа звонкая всю ночь была слышна.

 

Ведь если бы он был не отпрыск шахиншаха, —

Он потерял бы все, наведался бы страха.

 

Врач в длань болящего вонзает острие,

А тело острием он тронет ли свое?»

 

«Меч тотчас принести!» — раздался голос строгий.

И быстрому коню немедля рубят ноги.

 

А гурского раба владельцу лоз дают, —

Сок розы сладостной в поток соленый льют.

 

Оставили жилье, где пили в ночь охоты,

Как дар, хосровов трон искуснейшей работы.

 

Арфисту ногти — прочь, чтоб голос арфы смолк,

А с арфы смолкнувшей сорвать велели шелк.

 

Взгляни — вот древний суд, для всех неукоснимый,

Суд даже над своей жемчужиной творимый.

 

Где ж правосудье днесь великое, как рок?

Кто б сыну в наши дни подобный дал урок?

 

Служил Ормуз огню. Свое забудем чванство!

Ведь нынешних времен постыдно мусульманство.

 

Да, мусульмане мы, а он язычник был.

Коль то — язычество, в чем мусульманства пыл?

 

Но слушай, Низами, пусть повесть вновь струится: Безрадостно поет нравоучений птица.

 

ХОСРОВ СО СТАРЦАМИ ИДЕТ К СВОЕМУ ОТЦУ

 

Когда Хосров Парвиз увидел свой позор, —

Он призадумался, его померкнул взор.

 

Он понял: для себя он в прошлом не был другом.

Он понял: прав отец — воздал он по заслугам.

 

Все дело рук своих! И вот руками он

Бил голову свою, собою возмущен.

 

Двум старцам он сказал, не ощущая страха:

«Ведите кипарис к престолу шахиншаха.

 

Быть может, вашему заступничеству вняв,

Шах снизойдет ко мне, хоть я и был неправ»,

 

И саван он надел и поднял меч, — и в мире,

Как в Судный день, шел плач, звуча все шире, шире.

 

С мольбою старцы шли. Смотря смиренно вниз,

Подобно пленнику, за ними шел Парвиз.

 

Лишь к трону подошли, не умеряя стона,

В прах, грешник горестный, царевич пал у трона.

 

«Так много горести, о шах, мне не снести!

Великим будь — вину ничтожному прости.

 

Юсуфа не считай ты оскверненным волком.

Он грешен, но он юн, он свет не понял толком.

 

Ведь рот мой в молоке, и все мне в мире вновь.

Что ж мощный лев испить мою желает кровь?

 

Пощады! Я — дитя! Сразит меня кручина,

Не в силах вынести я гнева властелина!

 

Коль провинился я — вот шея, вот мой меч.

Тебе — разить, а мне — сраженным наземь лечь.

 

Я всякий гнет снесу на перепутьях жизни, —

Лишь только б царственной не внять мне укоризне».

 

Так молвил чистый перл и начал вновь стенать.

И голову свою склонил к земле опять.

 

Покорность мудрая толпу людей сразила,

И вновь раздался плач — его взрастила сила,—

 

И вопли понеслись, как шум листвы в ветрах,

И жало жалости пачуял шахиншах.

 

Он видит: сын его, хоть молод он и нежен,

Уж постигает путь, что в мире неизбежен.

 

Он, для кого судьба не хочет вовсе зла,

Сам хочет одного — чтоб скорбь отца прошла.

 

Подумай: как с тобой поступит сын, — он то же

Увидит от того, кто всех ему дороже.

 

Для сына ты не будь истоком зла и мук,

Преемником ему ведь твой же будет внук.

 

И на сыновний лик склонился взор Ормуза,

Он понял: сын ему — целенье, не обуза.

 

Он благороден, мудр, и как не разгадать,

Что божия на нем почила благодать.

 

Целуя сына в лоб, обвив его руками,

Ормуз повелевать велит ему войсками.

 

Когда, сойдя с крыльца, на двор ступил Хосров,

Мир засиял опять: с него упал покров.

 

Гадал хосровов лик — он был для взоров пиром, —

Дано ли в будущем сиять ему над миром?

 

Утешен будешь ты сверкающим престолом.

Он деревом златым возвысится над долом.

 

Четвертое: за то, что, пылкий, не вспылил.

Хоть шах прогнал певца и струн тебя лишил,—

 

Барбеда ты найдешь; внимать ему услада, —

Припомнившим о нем сладка и чаша яда.

 

Утратив камешки — клад золотой найдешь,

Костяшки потеряв — ты перлов рой найдешь.

 

Стряхнул царевич тьму дремотного тумана

И встал, и вновь хвалой прославил он Яздана.

 

Он целый день молчал, был думой взор одет.

Он будто все внимал тому, что молвил дед.

 

И, мудрецов созвав, он рассказал им ночью

О том, что видел он как будто бы воочью.

 

РАССКАЗ ШАПУРА О ШИРИН

 

И некий жил Шапур, Хосрова лучший друг,

Лахор он знал, Магриб прошел он весь вокруг.

 

Знай: от картин его Мани была б обида.

Как рисовальщик он мог победить Эвклида.

 

Он был калама царь, был в ликописи скор,

Без кисти мысль его могла сплетать узор.

 

Столь тонко создавал он нежные творенья,

Что мог бы на воде рождать изображенья.

 

Он перед троном пал, — и услыхал Хосров,

Как зажурчал ручей отрадных сердцу слов:

 

«Когда бы слух царя хотел ко мне склониться,

Познанья моего явилась бы крупица».

 

Дал знак ему Парвиз: «О честный человек!

Яви свое тепло, не остужай наш век!»

 

Разверз уста Шапур. В струенье слов богатом

Он цветом наделил слова и ароматом.

 

«Пока живет земля — ей быть твоей рабой!

Да будет месяц, год и век блажен тобой!

 

Да будет молодость красе твоей сожитель!

Твоим желаньям всем да будет исполнитель!

 

Да будет грустен тот, кто грусть в тебе родил!

Тебя печалящий — чтоб в горести бродил!

 

По шестисводному шатру моя дорога.

Во всех краях земли чудес я видел много.

 

Там, за чредою гор, где весь простер красив,

Где радостный Дербент, и море, и залив, —

 

Есть женщина. На ней блеск царственного сана,

Кипенье войск ее достигло Исфахана.

 

Вплоть до Армении Аррана мощный край

Ей повинуется. Мой повелитель, знай:

 

Немало областей шлют ей покорно дани.

На свете, может быть, счастливей нет созданий.

 

Без счета крепостей есть у нее в горах,

Как велика казна — то ведает аллах.

 

Четвероногих там исчислить не могли бы.

Ну, сколько в небе птиц? Ну, сколько в море рыбы?

 

Нет мужа у нее, но есть почет и власть.

И жить ей весело: ей все на свете всласть.

 

Она — ей от мужчин в отваге нет отличья —

Великой госпожой зовется за величье.

 

Шемору видел я, прибывши в ту страну.

«Шемора» — так у них звучит «Михин-Бану».

 

Для месяцев любых, в земли широтах разных,

Пристанищ у нее не счесть многообразных.

 

В дни розы Госпожа отправится в Мугань,

Чтоб росы попирать, весны приемля дань.

 

В горах Армении она блуждает летом

Меж роз и тучных нив, пленясь их ярким цветом.

 

А осень желтая надвинется — и вот

На дичь в Абхазии вершит она налет.

 

Зимой она в Барде. Презревши смены года,

Живет она, забыв, что значит непогода.

 

Там дышит радостней, где легче дышит грудь,

Отрадный обретя в делах житейских путь.

 

И вот в ее дворце, в плену его красивом,

Живет племянница. Ее ты счел бы дивом.

 

Она — что гурия! О нет! Она — луна!

Владычица венца укрытая она!

 

Лик — месяц молодой, и взор прекрасен черный.

Верь: черноокая — источник животворный.

 

А косы блещущей, — ведь это негры ввысь

Для сбора фиников по пальме поднялись.

 

Все финики твердят про сладость уст румяных,

И рты их в сахаре от их мечтаний пьяных.

 

А жемчуга зубов, горящие лучом!

Жемчужины морей им не равны ни в чем.

 

Два алых сахарца, два в ясной влаге — лала.

Арканы кос ее чернеют небывало.

 

Извивы локонов влекут сердца в силки,

Спустив на розы щек побегов завитки.

 

Дыханьем мускусным она свой взор согрела,—

И сердцевина глаз агатом заблестела.

 

Сказала: «Будь, мой взор, что черный чародей.

Шепни свой заговор всех дурноглазых злей».

 

Чтоб чарами в сердца бросать огонь далече,

Сто языков во рту, и каждый сахар мечет.

 

Улыбка уст ее всечасно солона.

Хоть сладкой соли нет — соль сладкая она.

 

А носик! Прямотой с ним равен меч единый,

И яблоко рассек он на две половины.

 

Сто трещин есть в сердцах от сладостной луны,

А на самой луне они ведь не видны.

 

Всех бабочек влекут свечи ее сверканья,

Но в ней не сыщешь к ним лукавого вниманья.

 

Ей нежит ветерок и лик и мглу кудрей,

То мил ему бобер, то горностай милей.

 

Приманкою очей разит она украдкой.

А подбородок, ах, как яблочко, он сладкий!

 

Ее прекрасный лик запутал строй планет,

Луну он победил и победил рассвет.

 

А груди — серебро, два маленьких граната,

Дирхемами двух роз украшены богато.

 

Не вскроет поцелуй ее уста — строга:

Рубины разомкнешь — рассыплешь жемчуга.

 

Пред шеей девушки лань опускает шею,

Сказав: «Лишь слезы лить у этих ног я смею».

 

Источник сладостный! Очей газельих вид

Тем, кто сильнее льва, сном заячьим грозит.

 

Она немало рук шипами наполняла:

Кто розу мнил сорвать, не преуспел нимало.

 

Хоть зрят ее во сне сто сотен человек, —

Им въявь ее не зреть, как солнца в ночь, вовек.

 

Она, браня свой взор, ища исток дурманов,

В глазах газелевых находит сто изъянов.

 

Узрев нарциссы глаз, в восторге стал бы нем

Сраженный садовод, хоть знал бы он Ирем.

 

Как месяц, бровь ее украсит праздник каждый,

Отдаст ей душу тот, с кем встретится однажды,

 

Меджнуна бы смутить мечты о ней могли, —

Ведь красота ее страшна красе Лейли.

 

Пятью каламами рука ее владеет

И подписать приказ: «Казнить влюбленных» — смеет.

 

Луна себя сочтет лишь родинкой пред ней,

По родинкам ее предскажешь путь ночей.

 

А ушки нежные! Перл прошептал: «Недужен

Мой блеск! Хвала купцу! Каких набрал жемчужин!»

 

Слова красавицы — поток отрадных смут,

А губы — сотням губ свой нежный сахар шлют.

 

Игривостью полны кудрей ее побеги.

И лал и жемчуг рта зовут к истомной неге.

 

И лал и жемчуг тот, смеясь, она взяла

И от различных бед лекарство создала.

 

Луной ее лица в смятенье ввержен разум.

Кудрями взвихрены душа и сердце разом.

 

Красой ее души искусство смущено,

А мускус пал к ногам: «Я раб ее давно».

 

Она прекрасней роз. Ее назвали Сладкой:

Она — Ширин. Взглянув на лик ее украдкой,

 

Всю сладость я вкусил, вдохнул я всю весну

Наследницей она слывет Михин-Бану.

 

Рой знатных девушек, явившихся из рая,

Ей служит, угодить желанием сгорая.

 

Их ровно семьдесят, прекрасных, как луна,

Ей так покорны все, ей каждая верна.

 

Покой души найдешь, коль их увидишь лики.

От луноликих мир в восторг пришел великий.

 

У каждой чаша есть, у каждой арфа есть.

Повсюду свет от них, они — о звездах весть.

 

Порой на круг луны свисает мускус; вина

Там пьют они порой, где в розах вся долина.

 

На светлых лицах их нет гнета покрывал.

Над ними глаз дурной в бессилье б изнывал.

 

На свете их красы хмельнее нету зелья.

Им целый свет — ничто, им дайте лишь веселья.

 

Но вырвут в должный час — они ведь так ловки, —

И когти все у льва, и у слона — клыки.

 

Вселенной душу жгут они набегом грозным

И копьями очей грозят мерцаньям звездным.

 

О гуриях твердят, что ими славен рай.

Нет, не в раю они — сей украшают край.

 

Но все ж Михин-Бану, владея всей страною,

Владеет не одной подобною казною.

 

Привязан в стойле конь. Дивись его ногам:

Летит — и пыль от ног не ухватить ветрам.

 

Его стремительность не уловить рассудком.

Он в волны бросится, подобно диким уткам.

 

Он к солнцу вскинется — так что ему до стен!

Он перепрыгнет вмиг небесных семь арен.

 

В горах взрыхлят скалу железные копыта,

А в море пена волн с хвостом волнистым слита.

 

Как мысли — бег его, движенья — бег времен.

Как ночь — всезнающий, как утро — бодрый он.

 

Зовут его Шебдиз, им целый мир гордится,

О нем грустят, как в ночь грустит ночная птица».

 

Умолк Шапур, чья речь свершила все сполна:

Покой свалился с ног, а страсть — пробуждена.

 

«Ширин, — сказали все, — должны почесть мы дивом». Охотно вторят все устам сладкоречивым:

 

«Все, что возносит он, возвышенным считай:

Ведь живописью он прельстил бы и Китай».

 

В мечтах за повестью Хосров несется следом.

Стал сон ему не в сон и отдых стал неведом.

 

Слов о Ширин он ждет, и в них — она одна,

Уму давали плод лишь эти семена.

 

Дней несколько о ней он был охвачен думой,

Речами ублажен. Но час настал. Угрюмый,

 

Он руки заломил. Весь мир пред ним померк,

В тоске он под ноги терпение поверг.

 

Шапура он зовет, ему внимает снова.

Но после сам к нему он обращает слово:

 

«Все дело, о Шапур, кипучих полный сил,

Ты прибери к рукам, я — руки опустил.

 

Ты зданье заложил искусно и красиво.

Все заверши. Всегда твои созданья — диво.

 

Молчи о сахаре. Твой сказ не зря возник.

Будь там, где насажден сей сахарный тростник.

 

Иди паломником туда, где этот идол.

Хочу, чтоб хитростью ты идола мне выдал.

 

Узнай, добра ль, узнай, — мне сердца не томи, —

Общаться может ли со смертными людьми.

 

И коль она, как воск, приемлет отпечаток, —

Оттисни образ мой. Внимай! Наказ мой краток:

 

Коль сердце жестко в ней, — лети назад, как шквал,

Чтоб я холодное железо не ковал».

 

ПОЕЗДКА ШАПУРА В АРМЕНИЮ ЗА ШИРИН

 

И мастер слов, Шапур, поклон земной отвесил.

«Да будет наш Хосров и радостен и весел!

 

Чтоб добрый глаз всегда был на его пути,

Чтоб глаз дурной к нему не мог бы подойти!»

 

Воздал хвалу Шапур — отборных слов хранитель —

И вот дает ответ: «О мира повелитель!

 

Когда любой узор мой делает калам,

То славою с Мани делюсь я пополам.

 

Я напишу людей — они задышат. Птица,

Написанная мной, в небесный свод помчится.

 

Мне с сердца твоего пылинки сдуть позволь,

Когда на сердце — пыль, в глубинах сердца — боль.

 

Все, что задумал я, всегда я завершаю,

Я все несчастия от власти отрешаю.

 

Утихни, веселись, не думай ни о чем.

За дело я взялся — забьет оно ключом.

 

Мой не замедлят путь ни усталь и ни хворость.

У птиц полет возьму, а у онагров — скорость.

 

Я не усну, пока твой жар не усыплю,

Приду, когда Ширин прийти я умолю.

 

Пусть, как огонь, она скует чертог железный

Иль будет, как алмаз, скалистой скрыта бездной.

 

Я силою ее иль хитростью возьму,

Схвачу алмаз, смету железную тюрьму.

 

Я стану действовать то розами, то терном.

Все огляжу и все свершу ударом верным.

 

Коль счастье в Сладостной, — найду добычу я.

Тебе должна служить удачливость моя.

 

А коль увижу я, что не свершу я дела, —

Вернусь к царю царей и в том признаюсь смело».

 

Едва сказав сие, сказавший быстро встал

И нужное в пути поспешно он собрал.

 

Пустыню пересек, скакал в другой пустыне,

Спешил к Армении, к возвышенной долине.

 

Ведь там красавицы, бродившие толпой,

В нагорьях дни вели, покинув тяжкий зной.

 

Поднялся ввысь Шапур, там были в травах склоны.

Там базиликам путь открыли анемоны.

 

Там каждый склон горы цветов окраску взял

И в складках красных был иль желтых покрывал.

 

К вершинам этих гор подъем свершая трудный,

Луга приподняли ковер свой изумрудный.

 

До пажитей Бугра с большой горы Джирам

Цветы сплетали вязь, подобясь письменам.

 

В михрабе каменном — а он — устой Ирака

И мощный пояс он вершины Анхарака, —

 

Вздымался монастырь, он был — один гранит.

Монахи мудрые устроили в нем скит.

 

И спешился Шапур у каменного входа:

Знавал обычаи он каждого народа.

 

О  ПРОИСХОЖДЕНИИ  ШЕБДИЗА

 

И вот о чем ему там рассказал монах,

Слов жемчуга сверля в струящихся речах:

 

«Вблизи монастыря находится пещера.

В ней камень схож с конем; того же он размера.

 

В дни зрелых фиников спешит из Ремгеле

Сюда кобыла. Ждет — зачнет она во мгле.

 

Она, свершив свой путь, в полуночную пору

В пещерный лезет вход, как змеи лезут в нору.

 

И к камню черному в ней страстный жар горит.

Трепещет, бурная, и трется о гранит.

 

Ей волею творца от камня ждать приплода.

Что дивного? Творцу подчинена природа.

 

А конь, что здесь зачат, — всего быстрее он,

Свой взмах у ветра взяв, а скорость — у времен».

 

Так был зачат Шебдиз. Уж камня нету ныне.

Исчез и монастырь, как легкий прах в пустыне.

 

Вершины Анхарак скатилась голова,

У ног ее легла; тут не видна трава.

 

В одеждах сумрачных по златоцветным взгорьям

Каменьев черный рой сидит, сраженный горем.

 

И небо в пьяный жар от стонов их пришло,

Об их кремнистый стан разбив свое стекло.

 

Был роком черный рой отчаянью завещан.

Не заросли окрест — одни провалы трещин.

 

У бога множество есть назидании; тут

Он внятно говорит: «Узрите страшный суд!»

 

Столетий нескольких, быть может, приговоры

Способны повергать взгордившиеся горы.

 

Ты ж, глиняный ломоть, замешанный водой,

Все алчешь вечности в кичливости пустой!

 

О Низами, вернись к забытому рассказу,

Чтоб в будущем о нем не забывать ни разу.

 

ШАПУР В ПЕРВЫЙ РАЗ ПОКАЗЫВАЕТ ШИРИН                 

             ИЗОБРАЖЕНИЕ ХОСРОВА

 

Когда ночных кудрей  раскинулся поток,

А жаркий светоч дня сгорел, как мотылек,

 

И черною доской, промолвив: «Нарды бросьте!»,

Закрыли желтые сверкающие кости,

 

Всплыл яркий Муштари, держа в руках указ:

«Шах — выбрался из пут, Шапуру — добрый час».

 

И вот в монастыре передохнул немного

Шапур прославленный: трудна была дорога.

 

И старцам, знающим небес круговорот,

Шапур почтительный вопросы задает.

 

Не скажут ли они, куда пойдет походом

С зарей красавиц рой, к каким лугам и водам?

 

Велеречивые сказали старики:

«Для неги дивных жен места недалеки.

 

Под грузною горой, там, на дремучих скатах,

Есть луг, укрывшийся меж зарослей богатых.

 

И кипарисов рой сберется на лужок,

Лишь их проснувшийся овеет ветерок».

 

Шапур, опередить стремясь кумиры эти,

Свой пояс затянул, проснувшись на рассвете.

 

И ринулся он в лес, что вкруг лужайки рос,

Чтоб с россыпью сойтись багряных этих роз.

 

Взяв листик худжесте, руки движеньем самым

Скупым хосровов лик он набросал каламом.

 

Рисунок довершил и в сладостную тень

Его он поместил, вложив в щербатый пень.

 

И будто бы пери, унесся он отсюда.

И вот пери сошлись, они чудесней чуда.

 

Со смехом на лужке они уселись в круг,

То вязь плетя из роз, то заплетая бук,

 

То выжимая сок из розы ручкой гибкой,

Сияя сахарной и розовой улыбкой.

 

И нежит их сердца сок виноградных лоз,

И розы клонятся к охапкам нежных роз.

 

И, зная, что лужок чужим запретен взорам,

В хмельной пустились пляс, живым сплетясь узором.

 

Меж сладкоустых лиц Ширин прельщала взгляд,

Сияя, как луна меж блещущих Плеяд.

 

Подруг любимых чтя, Ширин запировала,

Сама пила вино и милым пить давала.

 

Прекрасная, гордясь, что лик ее — луна,

Глядит, — и худжесте увидела она.

 

Промолвила Ширин: «Рисунок мне подайте,

Кто начертал его? Скажите, не скрывайте».

 

Рисунок подали. Красавица над ним

Склонилась; время шло... весь мир ей стал незрим.

 

Она от милых черт отвлечь свой дух не в силах,

Но и не должно ей тех черт касаться милых.

 

И каждый взгляд пьянит, он — что глоток вина.

За чашей чашу пьет в беспамятстве она.

 

Рисунок видела — и сердце в ней слабело,

А прятали его — искала оробело.

 

И стражи поняли, признав свою вину:

Ширин прекрасная окажется в плену.

 

И в клочья рвут они утонченный рисунок:

Бледнит китайский он законченный рисунок.

 

И говорят они, поспешно клочья скрыв:

«Поверь, его унес какой-то здешний див.

 

Тут властвует пери! С лужайки — быстрым бегом,

Вставайте! Новый луг отыщем нашим негам».

 

Сия кадильница в них бросила огонь,

И окурились все, как бы от злых погонь,

 

И, дымом от огня затмив звезду несчастий,

Конец погнали в степь, спасаясь от напастей,

 

ШАПУР ВО ВТОРОЙ РАЗ ПОКАЗЫВАЕТ ШИРИН

             ИЗОБРАЖЕНИЕ ХОСРОВА

 

Лишь только красный конь копытом на горе

Взрыл огненную пыль, пророча о заре,

 

И в каждой щели он отрыл багрянец клада,

В тот час, когда гора парче пурпурной рада, —

 

Шапур свой начал день; он снова под горой

Был прежде, чем туда примчался райский рой.

 

Еще заранее, достав бумагу, снова

Он начертал на ней красивый лик Хосрова.

 

И, услаждая дух, в тени большой горы

Цепь роз опять сплелась для песен и игры.

 

Посрамлена луна, лишь спало покрывало —

Египетская ткань, что их полускрывала.

 

Как будто нехотя вошли в игру. Росло

Веселье медленно, — ив пляске расцвело.

 

Но только увлеклись они живой игрою, —

Над ними начал рок шутить своей игрою.

 

Едва Ширин свой взор приподняла опять, —

Дано ей было вновь Хосрова созерцать.

 

Глядит: ее души затрепетала птица,

Язык утратил речь. Иль этот лик ей снится?

 

Для опьяненного немного нужно сна.

Дал глине горсть воды — насыщена она.

 

Зовет она подруг: «Что там? Что значит это?

Игра моей мечты? Игра теней и света?

 

Картину дайте мне». Рисунок скрыли вмиг.

Но солнца не укрыть! Кто сей забудет лик?

 

И девы молвили: «Здесь духи смяли травы.

Поверь, им не чужды подобные забавы».

 

И утварь подняли, стремясь от мнимых гроз,

И луг испуганно очистили от роз.

 

ШАПУР В ТРЕТИЙ РАЗ ПОКАЗЫВАЕТ ШИРИН

            ИЗОБРАЖЕНИЕ ХОСРОВА

 

Вот Анка черная, исполненная гнева,

Зерно лучистое в свое внедрила чрево,

 

Вот гурии в степи, что Анджарак зовут,

Вновь обретя покой, вино тго чашам льют.

 

В хмелю, меж трав степных, заснули девы наши,

У ножек — базилик, в руках — пустые чаши.

 

День поднял голову из тканей мглы. Конец

Луне пришел. Весь мир златой надел венец.

 

И венценосные на троне бирюзовом

Вино преподнесли его испить готовым,

 

И мчатся в монастырь — он звался Перисуз, —

В день путь свой совершив, ни в чем не зная уз.

 

И там, где небеса как цвет глазури синий,

Бродили, протянув узор волнистых линий,

 

Как души мудрецов — зеленые ковры,

А воздух — ласковость младенческой поры.

 

Прохладный ветерок приятней ветров рая,

Лужайка в лютиках от края и до края.

 

Каменья словно храм; обвили их вьюнка.

Причесывая луг, струятся ветерки.

 

И говор горлинок и рокот соловьиный

Меж пламенных цветов сплелись в напев единый.

 

Пернатых волен лёт, не страшно им людей,

Порхают радостно меж трепетных ветвей.

 

Две пташки  здесь и там, прижавшись друг ко другу,

Дают пример цветам, дают отраду лугу.

 

На луг пришел Шапур, и для услады глаз

Хосрова светлый лик он создал в третий раз.

 

Узрев безбурный луг под куполом лазури,

Здесь гурия вино решила пить меж гурий.

 

И вновь увидели красавицы глаза

То, чем смирилась бы души ее гроза.

 

Она поражена подобной ворожбою,

Уж дев играющих не видит пред собою.

 

Сосредоточен взор, встает она, идет,

Изображение в объятия берет.

 

Ведь в нем отражено ее души мечтанье,

И вот оно в руках! И счастье и страданье!

 

Она в беспамятстве, она стоит едва,

Шепча недолжные — забудем их! — слова.

 

Да! Коль все меры взять и слить все меры эти,

И дивов, как людей, в свои поймаем сети.

 

Лишь те, чей лик из   роз и что подобны дню,

Столепестковую увидели родню,

 

Как стало ясно им, что облик сей красивый —

Не зло, что не грешны тут сумрачные дивы.

 

В работу мастера вгляделись, — не скрывать

Хотят ее теперь — смотреть и восхвалять.

 

Кричат красавицы: «Пусть все придет в движенье, — Клянемся разузнать, чье здесь изображенье!»

 

Увидела Ширин, что их правдива речь

И что хотят они печаль ее пресечь.

 

«Ах, окажите мне, — она взывает, — помощь!

Ведь от друзей друзьям всегда бывает помощь.

 

Чтоб дело подогнать, порою нужен друг,

Порою нужен он, чтоб дел сомкнулся круг.

 

Лишь с другом не темна житейская дорога.

Нет ни подобия, ни друга лишь у бога».

 

Промолвила Ширин с великою тоской:

«Навек утрачены терпенье и покой.

 

Подруги! Этот лик мы от людей не скроем.

Так выпьем за него! Веселие утроим».

 

И снова на лугу — веселие одно.

Пир начинается, вино принесено.

 

И за газелями поются вновь газели,

И голос кравчего приятней пьяных зелий.

 

Напиток горький пьет сладчайшая Ширин.

О горечь сладкая! Властнее нету вин.

 

И с каждой чашею в томлении великом

Ширин целует прах, склонясь пред милым ликом.

 

Когда же страсть и хмель ей крепче сжали грудь, — Терпенье тронулось нетерпеливо в путь.

 

Ширин, одну Луну поставя при дороге, —

«Кто ни прошел бы здесь, — приказ дает ей строгий, —

 

Узнай, что делает он в этой стороне,

Об этом облике что может молвить мне?»

 

Одних спросили вслух, других спросили тайно.

Что ж? Все таинственно и все необычайно!

 

И тело Сладостной ослабло в злой тоске,

И все от истины блуждали вдалеке.

 

И, как змея, Ширин в тоске сгибалась грозной,

Из раковины глаз теряя жемчуг слезный.

 

ПОЯВЛЕНИЕ ШАПУРА В ОДЕЖДЕ МАГА-ЖРЕЦА

 

Все души Птица чар измучила вконец.

Но вот является. Ее обличье — жрец.

 

И лишь прошел Шапур три иль четыре шага,

Почудилось Ширин: встречала где-то мага.

 

Шапур приятен ей: хоть кисть он позабыл,—

Рисунок черт своих ей в сердце он вложил.

 

«Позвать его сюда, — слова ее приказа. —

Чтоб здесь он все узнал из нашего рассказа.

 

Быть может, знает он, кто нарисован тут,

И где его страна, и как его зовут».

 

И вот прислужницы путь истоптали: слово

Шапуру вымолвят — к Ширин несутся снова.

 

Шапур, потупя взор, неслышно прошептал:

«Я далеко зашел, но все ж далек привал».

 

Но уж в своих сетях они видит лапки дичи.

В их беге видит он, что ждать ему добычи.

 

Он молвил: «Этот перл не надлежит сверлить,

А если и сверлить, то надо спесь забыть.

 

И вот бегут к Ширин служительницы снова, —

То, что сказал им жрец, сказать ей слово в слово.

 

Лишь луноликая услышала их — вмиг

В ней закипела кровь: в душе огонь возник.

 

Сверкая серебром, жреца покорна власти.

До гор вздымая звон ножных своих запястий,

 

Ширин летит к нему, волнуясь и спеша,

Как тополь, стройная, плавна и хороша.

 

Хрусталь прекрасных рук опишешь ли каламом!

И схожи локоны с буддийским черным храмом.

 

А косы, обратя в закрученный аркан,

Как бросила она? Обвила ими стан.

 

И, видя стан ее, и лик ее и плечи, —

Художник рук своих лишается и речи.

 

Она — игрушка, да! Но странно... не понять:

Играет тем она, кто ею мнил играть.

 

Индус! Ты сердце взял рукою ловкой, дерзкий!

Она, как тюрк, за ним! Не быть с обновкой, дерзкий!

 

О тюркская напасть! Покорствуя красе,

Индусами пред ней склонились тюрки все.

 

Откинула покров. Жемчугоносным ухом,

Блестя как ракушкой, премудрость ловит слухом.

 

В ее речах есть соль, в очах лукавство есть

Так с магом говорит, как понуждает честь.

 

«Хоть на кратчайший срок ты будь к моим услугам,

Хоть на мгновение ты стань мне добрым другом».

 

Сей голос услыхав, как опытный хитрец,

Замедлить свой ответ замыслил мнимый жрец.

 

Но, ведавший язык нарциссов томных, все же

Свой разум он забыл и речь утратил тоже.

 

Вознес хвалу он той, что всех пери милей,

И, как велит пери, садится рядом с ней.

 

«Откуда ты, скажи, и где твоя обитель, —

Она промолвила, — и здешний ли ты житель?»

 

Тут опытная речь Шапура расцвела:

«Я много знал добра и много ведал зла.

 

Я — избран; для меня нет тайны ни единой

Ни у подножий гор, ни у одной вершины.

 

Я запад ведаю и ведаю восток.

Все страны я познал, познать всю землю смог.

 

Да что земля! О всем, что от Луны до Рыбы,

Мои уста, поверь тебе сказать могли бы».

 

Увидела Ширин: самоуверен он, —

И задает вопрос: «Кто здесь изображен?»

 

И отвечает ей художник тонкий, мудрый:

«Да будет глаз дурной далек от пышнокудрой!

 

Сказ о начертанном завел бы в долгий лес.

Но тайна образа за тьмой моих завес.

 

Я все события, что в сердце мной хранимы,

Тебе поведаю, но здесь ведь не одни мы».

 

И вот велит кумир кумирам быть вдали,

Велит, чтоб звездный круг вдали они плели.

 

И звезды растеклись. Шапур не медлил боле, —

Пустил словесный мяч он на пустое поле:

 

«Пред этим ликом лик померкнул бы любой.

Здесь областей семи светило пред тобой.

 

Он мощью — Искендер, своим огнем он — Дарий,

Он — Искендер, и вновь скажу о нем: он — Дарий.

 

В сознании небес он с блеском солнца слит.

Он — семя, что земле оставил сам Джемшид.

 

Он — царь царей — Хосров, и вымолвлю я смело:

Того, где он царит, счастливей нет предела».

 

С душой он говорил, текли его слова,

На душу гурии он простирал права.

 

Текли его слова. Ширин ему внимала,

И речь отрадная ей сердце обнимала.

 

В реченье каждое вникала, и опять

Все о Хосрове должен был он повторять,

 

И слово каждое в душе ее пылало,

Преображенное, как рдяный пламень лала.

 

Уж тайны не было, с нее совлек покров Шапур,

явя Ширин ручей прозрачных слов:

 

«Напрасно от меня ты тайну укрывала.

Что держишь речь свою за тенью покрывала?

 

О роза, распустись, чтоб сделались видны

Все лепестки. Слова открыто течь должны.

 

Когда ты обрести желаешь исцеленье,

От лекаря скрывать недуг свой — преступленье».

 

В кудрях чуть видимый, потупился кумир.

Милей смущения еще не видел мир.

 

То за полу беря, то в грудь вонзая жало,

Любовь ее слова на привязи держала.

 

Но, на него взглянув, она решила вдруг

С сосуда крышку снять: пред ней надежный друг.

 

Шапура не страшась, к нему подсела ближе.

Со рта сняла печать и жемчуг речи нижет:

 

«Чтобы господь всегда доволен был тобой,

Ты сжалься над моей печальною судьбой.

 

Мою сжигают кровь черты изображенья,

Целую вновь и вновь черты изображенья.

 

Рок спутал дни мои, спокойствие круша,

Как кудри, скручена, запутана душа.

 

Мне помоги в любви, о друг мой, хоть немного.

И от меня, дай срок, придет тебе помога.

 

Все скрытое в душе я в твой вложила слух.

И ты мне все открой, мой дух не будет глух».

 

И чародей Шапур уж не считает лживость

Оружьем, что верней и лучше, чем правдивость.

 

И, как запястья, он припал к ее рукам.

И, как запястья, он упал к ее ногам.

 

И восклицает он: «О светоча сиянье!

О всех увенчанных надежда и мечтанье!

 

Мрачнее сумрака тебе хотящий зла!

Как месяц молодой, твоя душа светла!

 

Покорно чту того, кто служит мне защитой,

Тебе открою все, с твоим желаньем слитый.

 

Рисунок этот мой, и мною создан он.

На нем Хосров Парвиз был мной изображен.

 

Обличья уловил я каждую примету,

Но лишь рисунок тут, души в нем все же нету.

 

Я знаю живопись, ей обучился я,

Но душу принести не смог в твои края.

 

В подобье влюблена! Оно — лишь тень! Взгляни-ка

На прелесть тонкую его живого лика!

 

Увидишь целый мир, что создан из лучей,

Свет, озаривший мир, но все еще — ничей.

 

Могуч и ловок он, искусен в каждом деле.

Во гневе — лютый лев, в любви — нежней газели.

 

Он роза, что зимы не ведала невзгод.

Он юность, в нем весна сияет круглый год.

 

Вкруг розовых ланит еще не видно тени,

И с лилией он схож, с нежнейшим из растений.

 

Дохнет — и сто дверей пред ним раскроет рай.

Луну повергнет ниц ланит расцветший май.

 

Он сядет на коня — и он Рустема краше,

Он Кей-Кобад, когда в его деснице — чаша.

 

Когда дары сберег для любящих сердец, —

Каруновых богатств разломится венец.

 

Реченьем извлечет жемчужины из лала,

Его рука сердца из барсов извлекала.

 

Когда же тронет он в порыве стремена, —

Ему погоня бурь уж будет не страшна.

 

Спроси — откуда он? Он от Джемшида родом.

Спроси про сан его — он царь земле и водам.

 

На небе стяг его, нет, не в земной пыли!

И для его коня узки пути земли.

 

Однажды он во сне твои увидел очи,

И потерял он сон с блаженной этой ночи.

 

Не поднимает чаш, ни с кем не пьет вина.

Забыл дневной покой, и нет ночного сна.

 

Друзей покинул он; лишь ты в померкшем взоре,

Пусть никого не жжет такое злое горе!

 

Я от него пришел, я лишь его гонец.

Я все тебе открыл — моим словам конец».

 

Так он жемчужину сверлил многообразно.

Немало ловких слов пред ней рассыпал разных.

 

И, сладкоречнем смущенная, Ширин

Вкушала речь его, как сладость лучших вин.

 

Изнемогла она, сто раз была готова

Упасть, — и превозмочь себя умела снова.

 

Помедлила, потом промолвила:

«Мудрец, Как нашей горести положишь ты конец?>

 

«Ты солнца яркого внимаешь укоризне:

Ты ярче, — рек Шапур, — знай только счастье в жизни!

 

Ты помыслов своих Бану не дай постичь,

А завтра ты скажи: «Стрелять желаю дичь».

 

Ты на Шебдиза сядь, и, будто без заботы,

Ты на охоту мчись, а там беги с охоты.

 

Твой не задержат бег ни воины, ни знать:

Их резвым скакунам Шебдиза не догнать.

 

Пространство пролетай, как быстрое светило,

И мчаться за тобой дана мне будет сила».

 

С Хосрова именем он перстень ей дает:

«Возьми и совершай поспешный свой поход.

 

Коль юного царя увидишь ты дорогой,

Яви свою луну, не будь напрасно строгой.

 

Златоподкованный под ним гарцует конь,

В рубинах весь наряд, их радостен огонь.

 

В рубинах плащ его, в венце его — рубины,

И рот — рубин, и все — рубинный блеск единый.

 

Не встретишь ты царя, — узнай, где Медаин,

Спроси про верный путь меж взгорий и долин.

 

Когда отыщешь путь в пределы Медаина,

Увидишь: Медаин — сокровищниц долина.

 

Там замок у царя — пред ним ничто Фархар,

Рабыни в нем полны необычайных чар.

 

У входа встанет конь, в прах ноги врыв с размаха, Привратнику яви горящий перстень птаха.

 

О кипарис! Тот сад принять тебя готов.

Будь радостной, как ветвь под тяжестью плодов.

 

К Парвиза красоте простри свободно длани

И подведи итог томлений и желаний.

 

Но я — лишь только тень, венцу я не под стать,

И как же смею я тебя увещевать!»

 

БЕГСТВО ШИРИН ОТ МИХИН-БАНУ В МЕДАИН

 

Умолк Шапур, и вот Луну объяли чары,

А хитрость в гурии раздула пламень ярый.

 

И он ушел, решив: «Надежда мне дана», 

Луну покинул он; луна была одна.

 

Бегут прекрасные к своей Ширин и рады

С ней рядом заблистать, как светлые Плеяды.

 

И месяц приказал блестящим звездам: «Прочь

Отсюда всем бежать, пока не минет ночь,

 

Подковами коней гороподобных горы

Разрыть, как рудники, побег начавши скорый!»

 

Целительницы душ, отправив паланкин,

Пустились в путь, блестя над ширями долин.

 

Беседуя, смеясь, речам не зная края,

Путь провели, — и вот луга родного края.

 

Всем отдохнуть дает родной приветный кров.

Но сердце Сладостной под тяжестью оков.

 

Вот полночь. Целый мир наполнен дымом ночи,

И сном наполнены ночного мира очи.

 

Навесили покров над солнечной главой,

Цветок пылающий укрыли под листвой.

 

Ширин пришла к Бану: «Я к солнцу, я к величъю

Пришла. Позволь с зарей мне выехать за дичью.

 

Назавтра прикажи — о ты, чье имя чтут! —

Шебдиза бурного освободить от пут.

 

Помчусь я на коне, стреляя дичь проворно,

А вечером к тебе приду служить покорно».

 

«О светлая Луна! — в ответ Михин-Бану, —

Что конь! Тебе отдать могла б я всю страну.

 

Но вороной Шебдиз, запомнить это надо,

Неудержим. Скакать — одна его отрада.

 

Грохочет скок его, что громыханье бурь.

Он бешеней ветров, всклокочивших лазурь.

 

Шебдиз! Нет ничего быстрее у природы.

В огонь он обратит своим кипеньем волы.

 

Ну что ж! Коль на него ты все же хочешь сесть. —

Он — полночь, ты — луна, твоих красот не счесть.

 

Взнуздай коня уздой в серебряной оправе

И приучи к своей уверенной управе».

 

Розоволикая, как роза, расцвела.

Склонилась ниц, ушла, — и сладостно спала.

 

Вот синему лапцу с узором из жемчужин —

Так порешил Китай — замок червонный нужен.

 

Выходит из ларца мечта китайских нег.

В мечтаньях начертав поспешный свой побег.

 

Явились ей служить китайские изделья

Иль кипарисов ряд — очей благое зелье.

 

Увидела Ширин черты любимых лиц

И молвит ласково склоняющимся ниц:

 

«В степь, ради лучшего, что есть на нашем свете,

Помчимся: сотни птиц хочу поймать я в сети».

 

Повязки сбросили красавицы с голов,

Чтоб по-мужски внимать звучанью властных слов.

 

Надев мужской кулах на головы, охотно

Укрыли под плащом тончайшие полотна.

 

Так должно: девушки, охотясь по степям,

По виду каждая должна быть, как гулям.

 

И вот пришли к Ширин, одетые пригоже,

Вот на седле Ширин, они на седлах тоже.

 

Вот выехали в ширь с дворцового двора,

И каждая, как Хызр, нашедший ключ, бодра.

 

И мчатся по степи своей веселой цепью,

В одной степи летят, летят другою степью.

 

Рой гурий сладостных, быстрее быстрых бурь,

На луг проник, а луг был яркая глазурь —

 

Земля зеленая! Тут носятся газели,

Порывы ветерков тут просятся в «газели».

 

И вскачь пустились вновь прибывшие сюда,

Для скачки отпустив свободно повода.

 

Шебдизом правящий был смелостью богатый

И опытный ездок, а конь под ним — крылатый.

 

Все горячит коня Ширин моя и вдруг

Свернула — и летит от скачущих подруг.

 

Подруги говорят: «Шебдиз понес». Не знали,

Что в ней самой желанья бунтовали.

 

Как тени, спутницы летят за нею вслед,

Хоть тень ее поймать, — но даже тени нет.

 

Подруги рыскали за ней до самой ночи,

И вот надежды нет, и мчаться нету мочи.

 

Водительница их во мраке, далеко.

Устали их тела, их душам нелегко.

 

К дворцу Михин-Бану стеклись порой ночною

Созвездья. Их луна — за черной пеленою.

 

Они, к престолу путь очами подметя,

Сказали о Ширин, волнуясь и грустя,

 

Сказали, не щадя ее судьбы каприза:

«Она не в силах, видно, удержать Шебдиза».

 

Встает Михин-Бану, внимает им, клянет

Несущий бедствия судьбы круговорот.

 

Сошла со ступеней, полна тоски и страха,—

И в прахе голова, склоненная до праха.

 

И, руки заломив над горестной главой,

Потоки слез лила, страх не скрывая свой.

 

Все плачет о Ширин, все поминает брата, —

Отца Ширин. Иль вновь к ней близится утрата?

 

«Не дурноглазым ли, — в сердцах твердит она, —

Я к одиночеству, к тоске присуждена?

 

О роза милая, ты сорвана! В какие

Ты брошена шипы и бедствия людские?

 

Иль более твоей не стою я любви?

За кем ты следуешь? Ты мне их назови!

 

О лань! Тебе свои наскучили газели?

Иль ты в плену у льва? О милая! Ужели?

 

Луна, зачем же ты ушла от звезд своих?

Не солнце ты, — луна. Ты быть должна меж них!

 

Моя душа — твой сад, о кипарис мой!

Жаждой Я по тебе томлюсь, грущу о ветке каждой.

 

Кому твой светит лик, о милая Луна?

Я горем и бедой рассудка лишена!»

 

Так до зари она стенала, и взрастали

Ее тоска и боль и возгласы печали.

 

Когда ж из кладезя, где замкнут был Бижен,

Светило дня взошло, свой расторгая плен,—

 

Войска к Михин-Бану явились и стояли

И приказания безмолвно ожидали.

 

Когда бы повелеть решила им Бану —

На молниях-конях обшарили б страну.

 

Но молвила Бану, что покидать не надо —

Подобно ей самой — отрад родного града.

 

Предвидела, она сию беду во сне:

Умчался сокол прочь, блестя в дневном огне.

 

Но только сожалеть она об этом стала,—

Уселся сокол вновь ей на руку устало.

 

Бану сказала им: «Хоть птицами нам стать,

Хоть знать все тайное нам было бы, под стать,

 

Но ведь не отыскать нам даже водопоя,

Где побыл мой Шебдиз, копытом землю роя,

 

За птицей быстрою не следует лететь.

Поймать не сможем дичь, увидевшую сеть.

 

Не плачь, что голубь твой твои покинул руки

Он — твой, он прилетит, не вытерпит разлуки.

 

Я молнии узрю, терпение храня,

Из-под копыт ее строптивого коня.

 

Сокровище мое отыщется, и снова

Я буду счастлива. Я к радости готова;

 

В сокровищницу вновь сокровище верну,

Даров на радости немало разверну.

 

И вот войска Бану, услышав эти речи,

Ей повинуются. А где Ширин? Далече.

 

Да, той порой Ширин кипучий нес Шебдиз,

А в мире для Ширин был «только лишь Парвиз.

 

С планетой схожая, неслась она; привала

Не делала нигде, неслась, не уставала.

 

Как будто бы гулям, свой повязавши плащ,

Селеньями неслась, и ветер был свистящ.

 

Грозили ей враги, неслась она в тревоге

По взгорьям, по степям, дорогой, без дороги.

 

Гороподобный конь был, словно ветер, скор.

Был ветер позади, как ряд мелькнувших гор.

 

Ведь, верно, знаешь ты старинное преданье,

Как встарь ворожея свершала волхнованье.

 

Не здесь ли зеркало она и гребешок

На землю бросила, и небо долгий срок

 

Их не могло найти: одно воздвигло горы,

Другой лесами стал, а ведьма, что просторы

 

Су мела преградить, вошла в стволы дерев

И в камни этих гор, — в свой колдовской посев.

 

Но путь все ж поддался наездницы усилью,

И взгорий и лесов она покрылась пылью.

 

Ее усталый лик стал призрачен и бел,

А нежный нрав ее в скитаньях погрубел.

 

Четырнадцатый день, сияя светлым ликом,

Луна свершала путь в горении великом.

 

Она спешит вперед — ей остановки нет, —

Расспрашивая всех, сама ища примет.

 

И побеждал скакун ветров прыгучих племя,

Сказав земле: «Забудь, что есть на свете время».

 

Лазурью скрытые, чуть виделись Плеяды.

Шиповник с лотосом сплетаться были рады.

 

Вот всю ее стеной обводит синева,

Луны над синевой сияет голова.

 

Сеть, свитую из кос, влачит она в затоне,

Не рыба, а луна попалась ей в ладони.

 

О мускус черных кос над бледной камфарой!

Мир гаснул пред ее победной камфарой.

 

Иль час грядущего ее душе был ведом?

Иль знала, кто за ней сюда прибудет следом?

 

Из вод ключа Ширин, что сладостней всего,

Готовила джуляб для гостя своего.

 

КУПАНЬЕ ШИРИН  В ИСТОЧНИКЕ

 

Рассвет. Уже вдали мерцает бледный свет,

А изнуренной мгле уже надежды нет.

 

Нарциссов тысячи с крутящихся просторов

Скатились. Всплыл рубин меж облачных уборов.

 

Полна и горечи и страстного огня.

Ширин торопит бег прекрасного коня.

 

И распростерся луг, мерцающий росою,

И чистый ключ сверкнул эдемскою красою.

 

Стыдясь блестящих вод источника, поник;

Померк живой воды прославленный родник.

 

Скиталица Ширин! Ее разбито тело.

Пыль с головы до ног прекрасную одела.

 

Вокруг источника — услады этих мест —

Все кружится она; безлюдие окрест.

 

И спешилась Ширин, и скакуна — на привязь,

И взор ее блеснул, безлюдьем осчастливясь.

 

Источник радости к источнику идет,

Блестя; он взор небес своим блистаньем жжет.

 

Вот сахарный Сухейль освобожден от шерсти,

И вскрикнул Тиштрия, увидев прелесть персти.

 

Лазурная вилась вкруг чресел ткань. Кумир

Вошел в ручей, и вот — огнем охвачен мир.

 

ХОСРОВ ВИДИТ ШИРИН В ИСТОЧНИКЕ

 

Рассказчик на фарси о канувшем читавший,

Рассказывал; узнал рассказчику внимавший:

 

Когда Хосров послал Шапура в дальний край,

Сказав: «Ты о мечтах Прекрасной разузнай»,

 

И день и ночь он был в покорном ожиданье,

Что будет сладкое назначено свиданье.

 

С зарей и в сумерках — как солнце и луна —

Он службу нес отцу; душа была ясна.

 

И юный был Хосров, согласно древним сказам,

Отцовского венца излюбленным алмазом.

 

Но хоть сиял отцу сей сладостный алмаз,

Вмиг изменилось все: дурной вмешался глаз.

 

Тот враг, что кознями весь край бы заарканил,

Дирхемы с именем Парвиза отчеканил.

 

Он их пустил гулять во многих областях.

Тревогой был объят персидский старый шах.

 

Он мыслит: сын игру затеял не без толка.

Захватит юный лев престол седого волка.

 

И царь задумался: какой же сделать ход?

Вот первый: юношу в ловушку он запрет.

 

О мерах думал он, он думал неглубоко:

Не ведал он игры играющего рока.

 

Не ведал, что всегда Хосров отыщет путь,

Что месяц молодой в оковы не замкнуть,

 

Что каждый, истину избрав своим кумиром,

Мир победит, ни в чем не побежденный миром,

 

О шахских замыслах узнал Бузург-Умид.

Он юношу сыскал, спасая от обид.

 

«Взгляни, твоя звезда плывет по небу книзу,

Царь в гневе на тебя, — промолвил он Парвизу.

 

Пока не схвачен ты, покинь родимый край,

От кары удались и голову спасай.

 

Быть может, пламень сей останется без дыма,

Взойдет твоя звезда, вернешься в край родимый».

 

Хосров глядит: беда, плетя за нитью нить,

Ему готовит сеть, желая полонить.

 

К мускуснокудрым он, в спокойствии великом,

Пошел. И вымолвил Хосров месяцеликим:

 

«Из замка скучного я на немного дней

Уеду: пострелять мне хочется зверей.

 

Желаю, чтобы дни вы весело встречали.

Играйте. Никакой не ведайте печали.

 

Когда ж прибудет та, чей дивен черный конь,

Осанка — что павлин, улыбка — что огонь, —

 

О луны! Вы ее приветствуйте, в оконце

Взгляните-ка! Она светлей, чем это солнце.

 

Ее примите вы и станьте с ней близки,

Чтоб знала радости, не ведала б тоски.

 

Когда ж взгрустнет она в Дворце моем зеленом, Прельщенная иным: лугов зеленым лоном,

 

Вы луг пленительный найдите, и дворец

Постройте на лугу владычице сердец».

 

Уже душа ему пророчила о многом,

И, говоря, Хосров был вдохновляем богом.

 

Слова он вымолвил, как ветер, и — смотри! —

Пошел, как Сулейман, со свитою пери.

 

Он взвил коня, чтоб бил он менее дорогу,

Он проторил себе к Армении дорогу.

 

Чтоб только не узреть отеческих седин,

Два перехода он, летя, сливал в один.

 

Но обессилели его гулямов кони

Там, где Луна свой лик видела в затоне.

 

Гулямам он сказал: «Тут сделаем привал,

Чтоб каждый скакуну тут корма задавал».

 

Хосров Парвиз один, без этой свиты верной,

Направился к ручью; рысцой он ехал мерной.

 

И луг он пересек, и вот его глаза

Увидели: блестит затона бирюза.

 

Орел на привязи — и где восторгу мера? —

Не дивный ли фазан у чистых вод Ковсера?

 

Конь тихо ел траву у золотых подков,

И тихо, чуть дыша, в тиши сказал Хосров:

 

«Когда б сей образ лун был мой, — о, что бы стало!

Когда бы сей скакун был мой, — о, что бы стало!»

 

Не знал он, что Луну вот этот вороной

Примчит к нему, что с ней он слит судьбой одной.

 

Влюбленных множество приходит к нашей двери,

Но словно слепы мы: глядим, любви не веря.

 

И счастье хочет к нам в ворота завернуть,

Но не покличь его — оно забудет путь.

 

Повел царевич взор небрежно по просторам,

И вот Луна в ручье его предстала взорам.

 

И он увидел сеть, что рок ему постлал:

Чем дольше он взирал, тем больше он пылал.

 

Луну прекрасную его узрели взгляды.

И место ей не здесь, а в небе, где Плеяды!

 

Нет, не луна она, а зеркало и ртуть.

Луны Нехшебской — стан. Взглянуть! Еще взглянуть!

 

Не роза ль из воды возникла, полукроясь,

Лазурной пеленой окутана по пояс.

 

И миндаля цветком, отрадное суля,

Была вода. Ширин — орешком миндаля.

 

В воде сверкающей и роза станет краше.

Еще нежней Ширин в прозрачной водной чаще

 

На розу — на себя — она фиалки кос,

Их расплетая мглу, бросала в брызгах рос.

 

Но кудри вихрились: «Ты тронуть нас посмей-ка!

Ведь в каждом волоске есть мускусная змейка!»

 

Как будто их слова над ухом слышал шах.

«Ты — раб, мы — господа, пред нами чувствуй страх!»

 

Она была что клад, а змеи, тайны клада

Храня, шептали всем: «Касаться их не надо».

 

Нет в руки их не брал, колдуя, чародей.

Сражали колдунов клубки опасных змей.

 

Наверно, выпал ключ из пальцев садовода, —

Гранаты двух грудей открыли дверцы входа.

 

То сердце, что узрит их даже вдалеке, —
Растрескается все — как бы гранат — в тоске.

 

И Солнце в этот день с дороги повернуло

Затем, что на Луну и на воду взглянуло.

 

Вот струи на чело льет девушки рука, —

То жемчуг на луну бросают облака.

 

Как чистый снег вершин, ее сверкает тело.

Страсть шаха снежных вод изведать захотела.

 

Парвиз, улицезрев сей блещущий хрусталь,

Стал солнцем, стал огнем, пылая несся вдаль.

 

Из глаз его — из туч — шел дождь. Он плакал, млея:

Ведь поднялась луна из знака Водолея.

 

Жасминогрудая не видела его

Из змеекудрого покрова своего.

 

Когда ж прошла луна сквозь мускусные тучи,

Глядит Ширин — пред ней сам царь царей могучий.

 

Глядит пред ней Хумой оседланный фазан,

И кипарис вознес над тополем свой стан.

 

Она, стыдясь его, —- уж тут ли до отваги! —

Дрожит, как лунный луч дрожит в струистой влаге.

 

Не знала Сладкая, как стыд свой превозмочь,

И кудри на луну набросила, как ночь;

 

Скрыв амброю луну — светило синей ночи.

Мглой солнце спрятала, дня затемнила очи.

 

Свой обнаженный стан покрыла черным вмиг.

Рисунок чернью вмиг на серебре возник.

 

И сердце юноши, кипением объято,

Бурлило; так бурлит расплавленное злато.

 

Но, видя, что от льва взалкавшего олень

Пришел в смятение, глазами ищет сень,—

 

Не пожелал Хосров приманчивой добычи:

Не поражает лев уже сраженной дичи.

 

В пристойности своей найдя источник сил,

Он пламень пламенных желаний погасил.

 

Скрыть терпеливо страсть ему хватает мочи,

И от стыдливой честь его отводит очи.

 

Но бросил сердце он у берега ручья.

Чья ж новая краса взор утолит? Ничья.

 

Взгляни: две розы тут у двух истоков страсти.

Здесь двое жаждущих у двух глубин во власти.

 

Хосрову в первый день путь преградил поток,

Луну во глубь любви ручей любви повлек.

 

Скитальцы у ручьев свои снимают клади,

Размочат жесткий хлеб и нежатся в прохладе.

 

Они же у ключей большую взяли кладь,

И ключ все мягкое стал в жесткость обращать.

 

Но есть ли ключ, скажи, где путник хоть однажды

Не увязал в песке, горя от страстной жажды?

 

О солнце бытия! Ключ животворных вод!

И ты, рождая страсть, обходишь небосвод.

 

Когда он от пери отвел глаза, взирая,

Где паланкин для той, что прибыла из рая, —

 

Пери, схвативши плащ, из синих водных риз

Вспорхнув, бежит к коню, — и мчит ее Шебдиз.

 

Себе твердит она: «Коль юноша, который

Кружился вкруг меня, в меня вперяя взоры,

 

Не должен вовсе стать возлюбленным моим, —

Как сердце взял, как завладел он им?

 

Сказали мне: Хосров весь облечен в рубины,

На всаднике ж рубин не виден ни единый».

 

Не знала, что порой одет не пышно шах:

Ему грабители в пути внушают страх.

 

Но сердце молвило, путь преградив с угрозой:

«Стой! Этот сахар ты смешай с душистой розой.

 

Рисунок зрела ты, а здесь — его душа.

Здесь — явь, там — весть была. Вернись к нему, спеша».

 

Вновь шепчет ум: «Бежать! Мой дух не будет слабым.

Не должно смертному молиться двум михрабам.

 

Вино в единый круг нельзя нам дважды пить.

Служа двум господам, нельзя достойным быть.

 

А если самого я встретила Хосрова, —

Здесь быть мне с ним нельзя. С ним встретимся мы снова.

 

Пусть под покровами меня увидит шах:

Кто тканью не покрыт, того покроет прах.

 

Ведь все еще пока укрыто за завесой,

И мне одна пока защита — за завесой».

 

И взвихрила орла, и вот уж — далека,

И гром копыт смутил и Рыбу и Быка.

 

И ветр, гонясь за ней, узнал бы пораженье.

Она была быстрей, чем времени движенье.

 

Победа в быстроте. Прекрасная пери

От дива унеслась. Смотри! Скорей смотри!

 

Мгновенье, — и Хосров взглянул назад, — и что же!

Не встретил никого. Нет, мой рассказ не ложен!

 

И начал он, дивясь, коня гонять окрест,

Но сердце взявшая ушла из этих мест.

 

Вот у источника он спешился; пытливый,

Склонясь искал следов жемчужины красивой.

 

Дивился дух его: как быстрая стрела,

Куда направиться красавица могла?

 

То зорко он взирал на древние деревья...

Хосров! Иль птицами взята она в кочевья?

 

То очи омывал он водами ручья,—

В ручье ль его Луна? О, где она, о чья?

 

Он пальцев мостики обвил своей слезою,

Он мост двух рук своих ломал над головою.

 

Поток прелестного! Ширин! Ее одну

Он видел. Он упал, как рыба, в глубину.

 

Он горестно стенал. Поняв его стенанье,

Заплакал небосвод, пославший испытанье.

 

Шебдиза он искал и светлую Луну.

«Где ворон с соколом?» — будил он тишину.

 

Носился он кругом, как на охоте сокол.

Где ворон? Вместе с ним ушел в полете сокол.

 

Злой ворон быстротой какое создал зло!

Весь мир так черен стал, как ворона крыло.

 

День — ворон сумрачный, не сокол он красивый.

Он что колючий лес, — не мускусные ивы.

 

Царевич ивой стал. Душа его мрачна.

И слезы падают, как ивы семена.

 

Где Солнце? Скорбен вид согнувшегося стана.

Стан — ива. Вот и стал он клюшкой для човгана.

 

Из сердца пылкого пошел палящий стон:

«Да  буду, как щепа, я пламенем спален!

 

Лишь миг я зрел весну! Горька моя утрата!

Не освежил я уст прохладою Евфрата!

 

Жемчужину найдя, не смог ее схватить!

Что ж! Камень я схвачу, чтоб камнем сердце бить!

 

Я розу повстречал, да не сорвал с зарею, —

И ветер взял ее, и мгла сказала: «Скрою».

 

Я снежный зрел нарцисс над гладью синих вод, —

И воды замерли, и стали словно лед.

 

Бывает золото в воде под льдистой мутью.

Что ж сделалась она вмиг ускользнувшей ртутью!

 

Хума счастливую мне даровала тень,

И трон мой вознесла в заоблачную сень.

 

Но, как луна, я тень покрыл своей полою,

И света я лишен, и стал я только мглою.

 

Мой нат уже в крови. Уж близок я к беде!

Меч палача, он где еще свирепей? Где?

 

Возникла из ключа сверкающая роза.

Все видел я во сне. Мне этот сон угроза.

 

Теперь, когда в ключе уж этой розы нет,

Не броситься ль в огонь? К чему мне божий свет!

 

Кто мне велел, красу и взором ты не трогай.

Блаженство повстречав, ступай другой дорогой?

 

Какой злокозненный меня попутал див?

Я сам покинул рай, разлуку породив.

 

Терпеньем обладать — полезен сей обычаи.

Лишь мне он вреден стал: расстался я с добычей.

 

Я молнией души зажечь костер смогу.

На нем напрасное терпенье я сожгу.

 

Когда б вкусил я вод источника, такое

Из сердца своего не делал бы жаркое.

 

Из моря скорбных глаз я слезный жемчуг лью.

Готов наполнить им я всю полу свою.

 

Излечится ли тот, кто болен злым недугом,

Пока не пустит кровь? О рок, ты стань мне другими

 

Рыдал он у ручья меж зарослями роз,

Ладонями со щек стирая капли слез.

 

И падал наземь он, рассудку не внимая,

Как розы цепкие, источник обнимая.

 

Где стройный кипарис? Исчез! Его уж нет!

Стан юноши поник, и роз не розов цвет.

 

О стройный кипарис! Вот он лежит во прахе.

Трепещет, как от бурь трава трепещет в страхе.

 

Он шепчет: «Коль она — лишь смертный человек,

То бродит по земле, меж пажитей и рек.

 

Когда ж она — пери, то к ней трудна дорога, —

Ведь у ключей лесных видений бродит много,

 

Остерегись, Хосров, уста свои запри.

Не разглашай, что ты влюбляешься в пери.

 

Что обрету я здесь? Мечтать ли мне о чуде?

Пери бегут людей, всегда им чужды люди.

 

Ведь сокол с уткою — не пара, и вовек

С пери свою судьбу не свяжет человек.

 

Да! Сделаться сперва я должен Сулейманом, —

Потом смирять пери, за их гоняться станом!»

 

Он горестно роптал: «Забудь ее, забудь!»

Он жалобы вздымал, терзающие грудь.

 

Он сердце бедное от девы светлолицей

Отвел. К армянской он отправился столице.

 

ПРИЕЗД  ШИРИН В ЗАМОК ХОСРОВА В МЕДАИНЕ

 

Судьба, нам каждый шаг назначивши, порой

Намерена своей потешиться игрой.

 

Пускай для бедняка придет достатка время, —

Обязан он сперва труда изведать бремя.

 

«Когда им на пути от терний нет угроз,

Они, — решает рок, — не ценят нежность роз».

 

Верь: за чредою дней, что шли с клеймом разлуки,

Отрадней взор любви и дружеские руки.

 

Ширин от ручейка была уж далека, —

Но за царевичем неслась ее тоска.

 

И вот она, узнав, где пышный сад Парвиза,

Пылая, в Медаин направила Шебдиза.

 

За суженым спеша, обычай дев презрев,

Уж не была Ширин в кругу обычных дев.

 

И спешиться Ширин с кольцом Хосрова рада

У медаинского отысканного сада.

 

Прислужницы, смотря на дивные черты,

От зависти свои перекусали рты.

 

Но знали чин двора — и под царевым кровом

Различья не было меж гостьей и Хосровом.

 

Ей молвили они: «Знать, севши на коня,
Для поклонения Хосров искал огня.

 

И вот достал огонь, блистающий, как зори,

И зависти огонь зажег он в нашем взоре».

 

И хочет знать рабынь шумливая гурьба,

Как привела сюда красавицу судьба.

 

«Как имя? Где взросла? Что в думах на примете?

Откуда, пташка, ты? Из чьей вспорхнула сети?»

 

Ширин уклончива. Не опустив ресниц,

Она им бросила крупицы небылиц.

 

Она, мол, о себе сказать могла бы много,

Да скоро и Хосров уж будет у порога.

 

«Пред сном он вас в кружок сберет, и при огне

Он сам потешит вас рассказом обо мне.

 

А этого коня беречь и холить надо:

Ведь ценный этот конь, ценней любого клада».

 

Так молвила Ширин веселая, — и вот

Окружена она уж тысячью забот.

 

Сосуд с водой из роз ей дан для омовенья.

В конюшнях царских конь привязан во мгновенье.

 

Ей принесли наряд. Он был ей по плечу.

Узором жемчуга украсили парчу.

 

В саду ее надежд раскрылась роза встречи.

Отрадно спит Ширин, тяжелый путь — далече.

 

Сахароустую хранившие чертог

Рабынею сочли, — кто б вразумить их мог?

 

Сахароустая не чванилась. Отныне,

Играя с ними в нард, была она рабыней.

 

ПОСТРОЙКА ЗАМКА ДЛЯ ШИРИН

 

И сада нежного хранила колыбель

Ширин, чьих сладких уст касался нежный хмель.

 

И месяц миновал в спокойствии, и снова

Покой пропал: твердят, что нет вблизи Хосрова.

 

Что он охотился, а будто бы потом

В Армению бежал, отцовский бросив дом.

 

Чем горе исцелить? Упало сердце, плача.

Воистину бежит за нею неудача!

 

Не долго охранял красавицу дворец, —

Уж сердце страстное измучилось вконец.

 

Все стало ясно ей: тот юноша, который,

Попридержав коня, во взор ей бросил взоры,

 

Был сам Хосров; свой путь забыв, ее одну

Он видел, он взирал, как солнце на луну.

 

Она бранит себя, хоть мало в этом проку,

Но вот — отвергла скорбь, но вот — покорна року.

 

Но вот — терпением как будто бы полна,

Но вот — воскликнула: «Я тягостно больна!

 

Мне замок надлежит на высоте просторной

Построить, чтоб синел мне кругозор нагорный!

 

Горянка я. Меж роз я рождена. Тут зной

Их всех желтит. На мне — нет алой ни одной!»

 

Подруге молвила подруг лукавых стая:

«Напрасно, как свеча, ты изнываешь, тая.

 

Велел властитель наш создать тебе приют

В горах, где ветерки прохладу подают.

 

Когда прикажешь ты — приказов исполнитель

Построит на горе отрадную обитель».

 

Ширин сказала: «Да! Постройте мне скорей

Дворец, как приказал вам это царь царей».

 

Рабыни — ревности их всех пронзало жало —

Там, где ничья душа словам их не мешала,

 

Строителю жужжат: «Из Вавилонских гор

Колдунья прибыла, ее всесилен взор.

 

Велит она земле: «Взлетай, земля!» — поспешно

Поднимутся пески, день станет мглой кромешной.

 

Прикажет небесам застыть — и вмиг тогда

Застынут небеса до Страшного суда.

 

Она велела там построить ей жилище,

Где обращает зной и камни в пепелище,

 

Чтоб не было окрест из смертных никого:

В безлюдии творит колдунья колдовство.

 

Для вещей ты сверши свой путь необычайный.

Найди тлетворный лог и огненный и тайный.

 

Там замок сотвори не покладая рук,

А плату с нас бери, какую знаешь, друг».

 

Потом несут шелка, парчу несут и злато:

Ослиный полный груз — строителя оплата.

 

Строитель принял клад. Обрадованный, в путь

Он тронулся, в пути не смея отдохнуть.

 

Ища безлюдных мест, он в горы шел, и горы

На горы вставшие, его встречали взоры.

 

Есть раскаленный край, на мир глядит он зло.

Дитя в неделю б там состариться могло.

 

В фарсангах десяти он от Кирманшахана.

Да что Кирманшахан! Он марево тумана.

 

Строитель приступил к работе: «Не найду

Я края пламенней, — сказал он, — ив аду.

 

И тот, кого б сюда загнать сумели бури,

Поймет: чертог в аду построен не для гурий».

 

На вечер мускусом ночная пала мгла.

Не жарко, — и Ширин свой путь начать смогла.

 

Отроковицы с ней. Но было их немного —

Не знавших, что любви злокозненна дорога.

 

И в замкнутой тюрьме, в которой жар пылал,

Ширин жила в плену, как сжатый камнем лал.

 

И, позабыв миры, полна своим недугом,

Своих томлений жар она считала другом.

 

ПРИЕЗД ХОСРОВА В АРМЕНИЮ К МИХИН-БАНУ

 

Покинувши ручей, Хосров печален. Он

Струит из глаз ручьи: его покинул сон.

 

Пленительный ручей! Виденьем стал он дальним.

И делался Парвиз все более печальным.

 

Но все ж превозмогал себя он до поры:

«Ведь не всплыла еще заря из-за горы.

 

Ведь если поспешу я в сторону востока, —

Мне солнца встретится сверкающее око».

 

И роза — наш Хосров — достиг нагорных мест, —

И к стражам аромат разносится окрест.

 

Вельможи у границ спешат к нему с дарами:

С парчой и золотом. Он тешится пирами.

 

И не один глядит в глаза ему кумир, —

Из тех, что сердце жгут и услаждают пир.

 

Ему с кумирами понравилось общенье.

Тут на немного дней возникло промедленье.

 

Затем — в Мугани он; затем, свой стройный стан

Являя путникам, он прибыл в Бахарзан.

 

Гласят Михин-Бану: «Царевич недалече!»

И вот уж к царственной она готова встрече.

 

Навстречу путнику в тугом строю войска,

Блестя доспехами, спешат издалека.

 

В казну царевичу, по чину древних правил,

Подарки казначей от госпожи направил.

 

Жемчужин и рабов и шелка — без конца!

Изнемогла рука у каждого писца.

 

К великой госпоже вошел Парвиз в чертоги.

Обласкан ею был пришедший к ней с дороги.

 

Вот кресла для него, а рядом — царский трон.

Вокруг стоит народ. Садится только он.

 

Спросил он: «Как живешь в своем краю цветущем?

Пусть радости твои умножатся в грядущем!

 

Немало мой приезд принес тебе хлопот.

Пускай нежданный гость беды не принесет».

 

Михин-Бану, познав, что речь его — услада,

Решила: услужать ему достойно надо.

 

Ее румяных уст душистый ветерок

Хвалу тому вознес, пред кем упал у ног.

 

Кто озарил звездой весь мир ее удела,

Любой чертог дворца своим чертогом сделал.

 

Неделю целую под свой шатровый кров

Подарки приносил все новые Хосров.

 

Через неделю, в день, что жаркое светило

Считало лучшим днем из всех, что засветило,

 

Шах восседал, горя в одежде дорогой.

Он был властителем, счастливый рок — слугой.

 

Вокруг него цветов сплетаются побеги,

С кудрями схожие, зовя к блаженной неге.

 

На царственном ковре стоят рабы; ковер.

Как стройноствольный сад, Хосрову нежит взор.

 

Застольного в речах не забывают чина, —

И все вознесены до званья господина.

 

Веселье возросло, — ив чем тут был отказ?

Налить себе вина проси хоть сотню раз.

 

Михин-Бану встает. Поцеловавши землю,

Она сказала: «Шах!» Он отвечает: «Внемлю».

 

«Мою столицу, гость, собой укрась; Берда

Так весела зимой! Ты соберись туда.

 

Теплей, чем там зимой, не встретишь ты погоды.

Там травы сочные, там изобильны воды».

 

Согласье дал Хосров. Сказал он: «Поезжай.

Я следом за тобой направлюсь в дивный край».

 

Привал свой бросил он, слова запомнив эти, —

И, званный, в «Белый сад» помчался на рассвете.

 

Прекрасная страна! Сюда был привезен

Венец сверкающий и государев трон.

 

Зеленые холмы украсились шатрами,

И все нашли приют меж синими горами.

 

В палате царственной Хосрова ни одну

Услугу не забыть велит Михин-Бану.

 

У шаха день и ночь веселый блеск во взоре:

Пьет горькое вино он — Сладостной на горе.

 

ПИРШЕСТВО ХОСРОВА

 

Хоть есть Новруза ночь, есть ночь еще милей:

Она, сражая грусть, всех праздников светлей.

 

В шатре Хосрова шум. Под сводом величавым

Здесь собрались друзья с веселым, легким нравом.

 

И мудрецов они припоминают речь,

И от шутливых слов их также не отвлечь.

 

Вкруг шахского шатра, что в средоточье стана,

Разостланы кошмы из дальнего Алана.

 

Для вражеских голов угрозу затая,

Ко входу два меча простерли лезвия.

 

В шатре курения, все разгоняя злое,

Вздымают балдахин из амбры и алоэ.

 

Напитки зыблются, пленительно пьяня,

Жаровня царская полным-полна огня.

 

Армянский уголь здесь, он поднимает пламя,

Подобен негру он, вздымающему знамя.

 

Чтоб черный цвет затмить — где созданы цвета?

Лишь только от огня зардеет чернота).

 

Иль выучен огонь чредой времен упорных,

Что похищают цвет волос, как уголь, черных.

 

Сад пламени, а в нем садовник — уголь; он

В саду фиалки жнет, тюльпанами стеснен.

 

Так люб зиме огонь, как лету вздох рейхана

Рейханом зимним став, огонь взрастает рьяно

 

Тут кубки пышные подобны петухам;

Что вовремя зарю провозглашают нам.

 

Их огненным нутрам завидуя и сладким,

То утки на огне, то следом — куропатки.

 

Вот снеди жареной воздвигнута гряда.

Вот перепелками наполнены блюда.

 

Вот к яблокам уста прижали апельсины,

А к чашам золотым — рубиновые вина.

 

Нарциссы ясных глаз! Фиалки! Словно сад,

Всю эту ширь шатра воспринимает взгляд.

 

К гранатам нежно льнут те ветерки, в которых

Есть изворотливость, как в пляшущих танцорах.

 

Все пьют и полнят мир душой своей живой,

Все утро проведя за чашей круговой.

 

Звук чангов, проносясь во вздохах легкозвонных,

Завесы все сорвал: всех выдал он влюбленных.

 

О пехлевейский лад! О чанга грустный звон!

И в камне бы огонь зажег столь нежный стон.

 

Вздохнула кеманча, подобно Моисею,

И вымолвил певец: «Я с ней поспорить смею»

 

И песню он запел и струнам дал ответ:

Веселью мой привет и радости - привет!

 

О, как бы сладкий сад, сад жизни, был прекрасен,

Когда б осенний хлад был саду не опасен!

 

О, как бы весел был чертог, чертог времен,

Когда б на все века он мог быть сохранен!

 

Но ты не доверяй холодному чертогу:

Чуть место обогрел — тебя зовут в дорогу.

 

О праха монастырь! О мир — непрочный храм!

Так выпей же вина — предай его ветрам!

 

Дрошедший смутен день, грядущий день — неведом.

За днем умчавшимся другой умчится следом.

 

Хоть день сегодняшний как будто бы нам дан, —

Но вечер близится, и этот день — обман.

 

Так смейтесь же, уста! Так отлетай, кручина!

Пусть в мир и нам в сердца вливают радость вина!

 

На эту ночь одну промолви сну: «Долой!»

Ведь бесконечно спать придется под землей,

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ ШАПУРА

 

Хосров уже хмелен. Не медлит кравчий. Звуки

Порхают: чанг поет о встречах, о разлуке.

 

Рабыня нежная вошла, потупя взгляд,

И вот услышал он (пропавший найден клад!):

 

«Шапур приема ждет. Впустить его иль надо

Сказать, что поздний час для встречи с ним — преграда?»

 

Хосров обрадован. Вскочил, затем на трон

Себя принудил сесть, к рассудку возвращен.

 

Он входа распахнуть велит сейчас же полог.

Дух закипел: ведь был срок ожиданья долог.

 

И жил с душою он, раздвоенной мечом,

И скорбной тьмой одет и радостным лучом.

 

Мы ждем — и сердце в нас разбито на две части.

Взор не сводить с дорог — великое несчастье.

 

Невзгода каждая терзает нашу грудь.

Невзгоды худшей нет — безлюдным видеть путь.

 

Коль в горести, о друг, ты смотришь на дорогу, —

Со счастьем дни твои идти не могут в ногу.

 

И вот Шапур вошел — Парвиз его позвал —

И поцелуями он прах разрисовал.

 

И, стан расправивши, стоял он недвижимо

С покорностью, что нам в рабах вседневно зрима.

 

И, на художника склонив приветный взор,

Хосров сказал: «Друзья, покиньте мой шатер».

 

Шапура он спросил про горы и про реки,

Про все, на что Шапур в скитаньях поднял веки.

 

С молитвы начал речь разумный человек:

«Пусть шаха без конца счастливый длится век!

 

Войскам его всегда лететь победной тучей.

С его чела не пасть венцу благополучии.

 

Его желаниям — удаче быть вождем,

Пусть дни его твердят: «Мы лишь удачи ждем».

 

Все бывшее с рабом в пути его упорном

Является ковром — большим, хитроузорным.

 

Но если говорить получен мной приказ, —

Приказ я выполнил; послушай мой рассказ»,

 

С начала до конца рассказывал он мерно

О непомерном всем, о всем, что беспримерно,

 

О том, что скрылся он, как птица, от очей,

Что появился он, как между скал ручей,

 

Что он у всех ручьев был в предрассветной рани,

Что смастерил луну, уподобясь Муканне,

 

Что к лику одному — другой припал с алчбой,

Что бурю поднял он умелой ворожбой,

 

Что сердцу Сладостной, как враг, нанес он рану

И к шахскому ее направил Туркестану.

 

Когда его рассказ цветка весны достиг,

Невольный вырвался у властелина крик.

 

«Мне повтори, Шапур, — вскричал он в ярой страсти, —

Как сделалась Луна твоей покорна власти?»

 

И геометр сказал: «Я был хитер, и рок

Счастливый твой пошел моим уловкам впрок.

 

Был в лавке лучника твой мастер стрел умелый,

И выбрал нужный лук, давно имея стрелы.

 

Едва сыскав Ширин, не напрягая сил,

Серебряный кумир уже я уносил.

 

Уста Ширин ни к чьим устам не приникали.

Лишь в зеркале — в хмелю — свои уста ласкали.

 

И рук не обвила вкруг человека. Ночь

Своих кудрей не вить лишь было ей невмочь.

 

Так тонок стан ее, как самый тонкий волос,

Как имя Сладостной, сладки уста и голос.

 

Хоть весь смутила мир прекрасная Луна,

Пред образом твоим смутилась и она.

 

Ей сердце нежное направивши в дорогу,

Я на Шебдиза речь направил понемногу.

 

Летящую Луну конь поднял вороной.

Так все исполнено задуманное мной.

 

Здесь, утомившийся, остался я на время,

Хоть должен был держать я путницу за стремя.

 

Теперь, все трудности пути преодолев,

Она в твоем саду, среди приветных дев».

 

Художника обняв, подарками осыпал

Его Хосров, — и день Шапуру светлый выпал.

 

На рукаве своем «Сих не забыть заслуг» —

Парвизом вышито. Был им возвышен друг.

 

Луна в источнике, миг их нежданной встречи,

Поток ее кудрей — все подтверждало речи.

 

Смог также государь немало слов найти,

Чтоб рассказать о том, что видел он в пути.

 

Да, пташка милая — им вся ясна картина —

Перепорхнула вмиг в пределы Медаина.

 

Решили все. «Я вновь, — сказал Шапур, — лечу,

Подобно бабочке, к прекрасному лучу.

 

Вновь изумруд верну я руднику. Дурмана

Жди сладкого опять от нежного рейхана».

 

ШАПУР ВТОРОЙ  РАЗ ЕДЕТ ЗА ШИРИН

 

Прекрасен край, где смех свою находит сень,

Прекрасен день, когда он молодости день.

 

На свете ничего нет благодатней жизни.

Что юности милей? Вино веселья, брызни!

 

Вселенной властелин, венец державных прав,

Был юн и радостен, имел веселый нрав.

 

Глотка вина испить не мог бы он без песни,

За песней чаша дней казалась полновесней.

 

Не плату он давал своим певцам за труд —

То жемчуг им дарил, то лал, то изумруд.

 

И вот он пировал, вино его кипело,

Вошла Михин-Бану, с Хосровом рядом села.

 

Ей оказал Хосров особенный почет.

Приятно речь его любезная течет.

 

Снедь подана; Хосров — им прервана беседа, —

«Барсема вача» ждет от чинного мобеда.

 

За каждой трапезой, что совершал Хосров,

Обычай сей блюсти он с радостью готов,

 

«Барсема вача» в том обычное значенье,

Что приступить к еде дается разрешенье.

 

Мобед решает все. Он молвит; снедь одна

Годна к приятию, другая не годна.

 

Вот госпоже Хосров сказал: «Вина отведай»,
И потчевал ее за тихою беседой.

 

И с той, которой все для радости дано,

Из чаши царственной царевич пил вино.

 

Когда ж он захмелел, испив из горькой чаши,

Он речь повёл о той, что всех на свете краше.

 

И, молвя о Ширин, он слов не оборвал,

Ликующий в душе, он — соболезновал.

 

«Твоя племянница взросла такой пригожей,

Такою стройною и с дивной розой схожей,

 

Но необузданный ее похитил конь!

И скрыт ее очей пленительный огонь?

 

Сегодня был гонец; с ним все решая вместе,

Мы поняли, что к нам о ней доходят вести.

 

Коль я останусь тут недели две, — Луна

Отыщется. Поверь, — узнаем, где Она.

 

За розою гонца отправлю я, продлится

Недолгий срок, сюда влетит она, как птица».

 

Услышала Бану, что молвил ей Хосров,

И от волнения найти не может слов.

 

Как прах, на землю пав, склоняется в поклоне,

И вся ее душа в ее протяжном стоне.

 

«О, где жемчужина? Коль зрю ее во сне,

То не в объятьях зрю, а в моря глубине.

 

Тем, кто, добыв ее, в мою укроет душу,

Всю душу я отдам. Я клятвы не нарушу».

 

Перед престолом вновь она подъемлет стон:

«О месяц и Зухре! Сей лобызайте трон!

 

От Рыбы до Луны, везде сбирая дани,

Ты на обширный мир свои протянешь длани!

 

Ведь говорила я, она придет. Не слаб

Мой дух пророческий, а светлый рок — твой раб

 

Он помощь нам подаст, — и мы найдем дорогу,

Добычу приведем к дворцовому порогу.

 

Но если хочет шах послать за ней гонца,

То надо привести сюда скорей гонца.

 

Ему Гульгуна дам, Гульгун мой быстроногий

Родной Шебдиза брат; с ним все легки дороги.

 

Шебдиза бурный бег и яростен и прям.

Так мчится и Гульгун, когда он не упрям.

 

Когда Шебдиз у той, с черногазельим взглядом,

Сумеет лишь Гульгун с Шебдизом мчаться рядом.

 

Когда Шебдиз не с той, что всех светлее лун,

Достоин ей служить лишь огненный Гульгун».

 

«Гульгун поможет нам. Пусть скакуна такого

К Шапуру отведут!» — решение Хосрова.

 

Сел на седло Шаиур, Хосрову дорогой.

Под ним гарцует, конь на поводу — другой.

 

Он в Медаин к Ширин свой бег направил скорый,

Но с месяц все ж искал тот месяц ясновзорый.

 

Стал сад Хосрова пуст, усладу не храня,

К нагорному дворцу Шапур погнал коня.

 

Стучит. Открыли дверь. Не говоря ни слова,

Страж пропустил его, узрев печать Хосрова.

 

И радостно идет в покой безвестный он,

В чертог, построенный для светоча  времен.

 

Но лишь взглянул вокруг — где радости избыток?

Он хмурится: дворец? Иль место лютых пыток?

 

Как! Драгоценный перл с каменьями в ладу?

В раю рожденная запрятана в аду?

 

Стал лик его — рубин. Земли коснулся лаком

Он пред жемчужиной в смущении великом.

 

Хвалы ее красе он все же смог найти.

Затем спросил ее о трудностях пути.

 

Сказал, что будет он, как прежде, ей пригоден,

Что от ее колод колодник не свободен.

 

Что и невзгоды все и трудности прошли,

Что уж отрадный свет вздымается вдали.

 

«Пусть беспокойство ты перенесла такое,

Невзгоды кончены, ты дождалась покоя.

 

Но грустен этот край, он горестен, уныл,

Кто разум твой смутил и в сумрак заманил?

 

Как может светлая быть с этой мглою рядом?