Айдын Гаджиев

ВСЕ ПОНЯТЬ, НО НЕ ВСЕ ПРОСТИТЬ


img1


Воспоминания и размышления о НАЗИМЕ ГАДЖИЕВЕ


Copyright – Гаджиев А., Баку 2009


Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.


О Г Л А В Л Е Н И Е


КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ                        ……………………………………2


ПРОЛОГ                                          …………………………………….2


ГЛАВА I. ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК         …………………………………….5


ГЛАВА II. ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЕ ВОЗМУЖАНИЕ      ……………………………………..9


ГЛАВА III. ВРЕМЯ РАБОТАЕТ НА НАС                …………………..............................18


ГЛАВА IV.   ЕДИНСТВЕННОЕ ПРЕИМУЩЕСТВО    

                       ВЛАСТИ                              ……………………………………..41


ГЛАВА V.     СВЕРКНУВШИЙ, СГОРЕВШИЙ, НО ОСВЕТИВШИЙ

МИР, МЕТЕОР                               ……………………………………76


ЭПИЛОГ                                          …………………………………….114


ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА И

ИСТОЧНИКИ                                 ……………………………………..115



КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ


Минуло 9 лет со дня написания книги, посвященной истории жизни и деятельности Назима Гаджиева – одного из самых молодых и талантливых руководителей Азербайджанской республики в начале 60-х годов.

Изданная в 2000 году, книга нашла большой отклик в сердцах читателя. Те, которые помнили его яркую личность, насквозь пропитанную величайшей любовью к своему народу, редчайшим интеллектуальным содержанием, жизненной, не по годам мудростью, колоссальным оптимизмом и небывалой пассионарностью, со слезами на глазах восстанавливали фрагменты той эпохи, связанные со многими общественно-политическими процессами, и лично с  ним. Молодое поколение же открывало для себя новые горизонты современной отечественной истории, узнавало о забытых именах, о больших и необходимых для народа делах, совершенных в то время, покрытых пеленой времени и оттесненных бурной динамикой сложной противоречивостью современности.

Имя Назима Гаджиева, забытое, видимо, в силу сложившихся исторических условий, усилиями ряда авторов - его современников, единомышленников, друзей и соратников, воспоминания и оценки которых нашли свое совокупное отражение в книге, стало приобретать соответствующее своему историческому значению звучание. В частности, в контексте новой исторической фазы развития азербайджанской государственности и сопровождающими ее проблемами и коллизиями.

Ее востребованность проявилась не только в повышенном интересе  на азербайджанском рынке интеллектуальной мысли, но и в среде азербайджанских общин Москвы, Санкт-Петербурга и США.

Я отношу это не столько к художественным и научным достоинствам этого произведения, сколько к личностному достоянию Назима Гаджиева, глубокого и неподдельного интереса общественности к феномену его незаурядной личности.

Потребность нового издания книги выразилась и в необходимости ее дополнения ввиду определенного количества увидевшего свет в последние годы о нем материала, а также уточнении некоторых деталей его биографии.

Историография жизни и деятельности Назима Гаджиева существенно пополнилась за счет изданных недавно книг Владимира Семичастного, Льва Полонского, Владимира Кикнадзе, Чапая Султанова, Шамиля Гурбанова, Эльмиры Ахундовой, статей и воспоминаний о нем Чингиза Гусейнова, Вахдата Султанзаде, Тофика Юсифова, Тейюба Гурбана,  Нодара Шашикоглу,  Фатьмы Алескеровой и др., требующих своего обобщения.

Введены в оборот новые документы личного архива Назима Гаджиева.

Итак, вниманию читателя, с благодарностью автора за проявленный интерес к первому изданию, представляется второе издание книги «Все понять, но все простить».


АЙДЫН ГАДЖИЕВ



П  Р  О  Л  О  Г



                                                «Жизнь – трагедия для того, кто

                                                чувствует и комедия для того,                

                                                 кто мыслит»

                                                 К. Лабрюйер.


В 1982 году, проводя уборку в одном из стенных шкафов нашей квартиры в Ереванском переулке (ныне улица Адиля Искендерова), я совершенно случайно, среди невероятно насыщенного всевозможными статьями, письмами, официальными документами умершего в 1962 году моего отца – Назима Мамедия оглу Гаджиева, обнаружил конверт явно не отечественного производства. В те времена такие конверты были у нас в диковинку. Во-первых, мое внимание привлекли его необычайно большие размеры; во-вторых, его форма и странный тогда для нас способ распечатывания. Он распечатывался с правой стороны при помощи замысловатого крючка, наподобие того, который сконструирован в скоросшивателях.

Из пожелтевшего от времени «импортного» конверта, я медленно, с благоговением профессионального историка и сына, безумно любившего отца и потерявшего его в не полных девять лет, стал изымать его содержимое. Сперва вышло сопроводительное к остальным документам письмо ЦК КПСС. В нем была изложена суть статьи-обращения к руководству Азербайджана, опубликованной в издававшейся в США на армянском языке газете «Байкар» («Борьба») от 18 октября 1960 года. В письме было указано: «…Эта газета является органом партии «Рамгавар» (демократическая партия) – буржуазно-националистической партии клерикального толка, издается в городе Бостоне (США), и датирует начало своего издания – 1899 годом». Далее отмечалось: «…На редакционной статье имеется пометка, очевидно для того, чтобы обратить на нее внимание. Она призывает Правительство Советского Азербайджана передать Армении Нахичевань и Нагорный Карабах, как «величайший подарок» к 40-й годовщине установления Советской власти в Армении».

Письмо завершалось довольно тривиальной фразой о том, что полный перевод текста указанной статьи прилагается.

Я, будучи специалистом, по политической истории, прошедшим к тому времени тернии комсомольской и административной работы, удивился тому, что в сопроводительном письме ЦК КПСС не было никаких четких директив о необходимости дальнейших действий: как реагировать и в какой форме?! Согласитесь, что в период господства однопартийной системы, один лишь этот факт далеко не случайно показался мне нонсенсом.  Я моментально воскресил в памяти рассказы матери и брата отца - Абдулрагима о его столкновении с А. И. Микояном на заседании Секретариата, состоявшимся перед заседанием Президиума ЦК КПСС по вопросу о возможности передачи Армении Нахичевани и Нагорного Карабаха. Перед глазами, как кинолента промелькнули все тяжелые для него и для всей нашей семьи последствия этого демарша. Рефреном прозвучали в моих ушах слова матери, вернувшейся с поисков правды из Москвы:

- Они слишком сильны, - выдавила она из себя, и сразу резюмировала, - сейчас говорить правду нельзя, может и придет благоприятное для этого время. Вот тогда и доведете все до народа.

Будучи ребенком, я с трудом понимал, о чем идет речь. Но, обнаружив этот документ спустя двадцать лет и преломив его через призму своих теоретических знаний и практического опыта, моментально оценил историческую значимость находки, и побежал с ним  в комнату матери.

- Ты, рассказывая мне о столкновении отца с Микояном, имела в виду этот документ? - не в силах сдержать волнение, спросил я, протягивая конверт матери. Она, молча, поднялась с кресла, сидя в котором читала «Литературку», взяла из моих рук конверт, и стоя принялась рассматривать его содержимое. Спустя минуты две, она, подняв на меня свои полные неподдельной тревоги и грусти глаза, спросила:

       - Откуда это у тебя? Как это к тебе попало?

       - Элементарно. Проникнув вглубь стенного шкафа, я нашел эти документы в обвязанной веревкой стопке отцовских документов, Видимо в течение всех двадцати лет, ты к ним даже и не прикасалась.    

      - Да, - согласилась она, - я не могла прикоснуться к ним; только при одном их виде у меня разрывается сердце. Ты должен меня понять!

         Внезапно ее тон потерял свою категоричность, глаза увлажнились, и буквально упав в кресло, она взмолилась:

         - Никому ни слова об этих документах. Сейчас это еще рискованно. Но придет время, и ты расскажешь, как все было. Ведь это история нашего народа, а ты историк, и народ должен знать правду.

            Я все понял и не стал терзать ее лишними вопросами. Но как мне было справиться со свалившимся на меня моральным и психологическим грузом?! Как не закричать от душевной боли, пришедшей с осознанием того, что не только мой покойный отец стал жертвой политических интриг могущественного армянского лобби в Москве, но и весь наш народ?!!

В те годы я еще и не подозревал, с какими в будущем масштабами национальной трагедии нам придется столкнуться, но твердо усвоил истину, что реваншизм определенных армянских политических сил нас в покое не оставит.

           Однако, что делать? Как поступить? Ведь какой-то выход должен был существовать! Не выразив своего отношения ко всему этому, хотя бы самым пассивным образом, я был бы душевно травмирован, что могло негативно отразиться впоследствии на всей моей жизни и деятельности.

          Внезапно в голову пришла мысль о написании романа, главными персонажами которого были бы отец и личности, связанные с его политической деятельностью, но государственные идеологемы того времени не допускали препарирование каких-либо процессов, не вписывающихся в официально установленные рамки доктрины «развитого социализма», даже в литературной форме.   

          Решение сгенерировалось мгновенно! Место действия – Азербайджан заменялся одной из стран Ближнего, либо Среднего Востока, освободившейся из-под колониального гнета и переживающей характерные для постколониального периода социально-экономические и политические коллизии. К тому же, вымышленная страна представлялась в качестве арены бескомпромиссной борьбы за принадлежность к сфере влияния противоборствующих между собой супердержав, а вымышленные герои олицетворяли в себе все черты своих прототипов, и действовали в духе последних.

Однако модель азербайджанского общества советской эпохи 50-х-60-х годов, хотя и во многом была схожа (общий для восточного человека менталитет, глубокая экономическая и финансовая зависимость от развитых стран, перманентные территориальные споры с соседними странами и др.) с моделью восточных общества развивающегося лагеря, но в то же время и отличалась от нее. И схематичное экстраполирование одного на другое, выглядело бы весьма фантосмагорично. А это не увязывалось с идеей, лежащей в основе задуманного романа.

Выход напрашивался сам по себе. Пришлось немного пофантазировать. В этом мне помогло мое историческое образование. Словом, вырисовывалась панорама модели, синтезированной из основных элементов общественной жизни приобретшей государственную независимость восточной страны и восточной советской республики Азербайджан. В ходе осуществления этой идеи, я старался не допустить эклектизма в описании тенденций общественно-государственного развития сконструированного мною пространства и в совокупности действий основных героев романа.

О том, насколько мне это удалось, могли судить тогда два человека: покойный  ныне Бадалов Ниязи – патриарх азербайджанского документального кинематографа и известный в стране писатель и драматург Мамед Мурад.

Первый высказал, в целом положительное мнение, как об идее, так и по форме написания романа, четыре главы которого к 1986 году были написаны. К этому следует добавить, что замедленные темпы написания книги оправдывались тем, что писал я ее в промежутках между активной преподавательской деятельностью и осуществлением диссертационного исследования.

В 1991 году, уже работая в аппарате ЦК КП Азербайджана, я показал завершенную первую часть романа моему коллеге по ЦК и другу Мамеду Мураду. Время ознакомления Мамеда с романом совпало с назначением его на пост председателя Государственного Комитета по телевидению и радиовещанию. Впоследствии, находясь в гуще неординарных исторических событий, он утерял его. И написанное в единственном экземпляре, мое литературное произведение было потеряно для меня навсегда.

Я ни в коей степени не обиделся на Мамеда Мурада, поскольку до сих пор считаю эту потерю более символичной, чем простая забывчивость моего дорогого друга, кстати, и родственника. Это явилось знамением грядущих эпохальных событий, как в жизни всего мирового сообщества, так и в жизни азербайджанского народа. Мне, как будто свыше, дали понять, что для осуществления своей цели, уже не понадобиться прибегать к завуалированным литературным формам.

И, несмотря на существенный негативизм современного периода, трагизм его проявлений в судьбе азербайджанского народа, приветствую и его достижения. А главное то, что, не опасаясь никаких преследований, могу объективно, с определенной долей откровенности, поведать о том, что долгие десятилетия не давало спокойно жить, мыслить и наслаждаться жизнью не только мне, но и многим другим.  

Я в своих мемуарах не претендую на формулирование абсолютной истины в суждениях о событиях, с которыми мне пришлось, так или иначе, столкнуться. Но считаю своим долгом довести до людей мое видение многих интересных периодов в жизни покойного отца, характера и мотиваций его мыслей и деяний.

Хорошее, как говорится, познается в сравнении.  Проведение исторических параллелей – мой излюбленный метод в исследовании многих исторических проблем. Прибегая к практически новому для меня жанру изложения исторических событий,  я не изменил своим профессиональным привычкам.

Надеюсь на понимание и сочувствие тонкого читателя не только в Азербайджане, но и на всем постсоветском пространстве, но отнюдь не желаю вызвать у него чувства сострадания. Напротив, был бы чрезвычайно рад, если бы смог своим повествованием внести, хотя бы толику необходимой для каждого человека уверенности в своих силах, оптимизма и самое главное, чувства принадлежности каждого из нас к тому огромному, грандиозному и святому, что называется Родиной.





ГЛАВА I. ГЕНЕОЛОГИЧСКИЙ ИСТОЧНИК


Как и любой процесс формационного изменения, революционные преобразования на территории, распавшейся Российской империи дали толчок к невиданным доселе, буквально тектоническим смещениям всех классовых, социальных, национальных и нравственно-психологических понятий. Рождались не только  новые по своей социальной и морально-нравственной сути семьи, но и появлялись практически новые нации. Это в полной мере относилось и к семьям моих родителей.

Весьма символичны были год и дата рождения моего отца – Гаджиева Назима Мамедия оглу. Он родился в 1924 году – в год смерти В. И. Ленина, но в день рождения А. С. Пушкина – 6 июня. Обладая поэтической душой А.С. Пушкина, он всю свою недолгую жизнь нес на себе тяготы социально-политического пространства, у основания которого стоял В. И. Ленин, хотя и окончательное формирование которого принадлежит И. В. Сталину.

Надо сказать, что эта историко-хронологическая символика преследовала его всю жизнь. Женился он на моей  матери – Бадаловой Зибе Саттар кызы, родившейся в 1929 году, ознаменовавшим окончательное складывание сталинской административно-командной системы, или, по выражению Л.Д. Троцкого, «бюрократического абсолютизма». Рождение старшего сына, т.е. мое в 1953 году – олицетворялось окончанием сталинской эпохи в советской истории (смерть И.В. Сталина 5 марта 1953 года). А скончался Назим Гаджиев в 1962 году, не дожив буквально два года до исчерпывания «славного хрущевского десятилетия». Хотя и 1962 год явился критической чертой в правлении Н.С. Хрущева, подводившей его к полному политическому и личному фиаско (имеется ввиду ноябрьский (1962 г.) пленум ЦК, на котором административно-территориальный принцип руководства партийными организациями был заменен на отраслевой).  

Была ли это предначертанная сверху идентификация его личности с исторической плоскостью, в которой пришлось бы жить и творить, либо это ничего не значащий эвфемизм – судить самому читателю. Однако родословная и заложенный в нем генетический код, не могли не сказаться на этой, может и на первый взгляд мистической системе знаменательных дат в его жизни.

Дед моего отца – Гаджи Абдулрагим, будучи мелким латифундистом, в Нухинском уезде, посетил Мекку и к своим сугубо наследственным помещичьим регалиям, присовокупил и клерикальные. Однако  его сын – Гаджизаде Мамедия, лишившись после установления Советской власти своих наследственных землевладельческих привилегий, стал уже ремесленником – изготовителем каракулевых папах, а впоследствии переквалифицировался в преподавателя азербайджанского языка в русской школе.  

Мать отца – Измайлова Бахти Керим кызы была представительницей благородного дворянского рода эриванских беков происходящего от одной из ветви эриванских ханов . Ее дед – Ага Гусейн хан имел чин генерал-губернатора и был направлен царской администрацией в Нухинский уезд в качестве его главы. Впоследствии он вернулся в Эриванскую губернию и занимал там ряд административных постов. Кстати, его портрет, выполненный в масле, до последних лет являлся частью экспозиции Ереванского краеведческого музея.

      Отец Бахти ханум – Керим бек Измайлов являлся профессиональным просветителем. Его деятельность по созданию светских школ на территории Эриванской губернии и Нахичеванского уезда, не обошлась вниманием известного азербайджанского нефтепромышленника, мецената Зейналабдина Тагиева, который пригласил его в Баку с целью ее продолжения уже на территории Бакинской губернии. Он явился создателем одной из первых светских школ – в поселке Сабунчи.

Керим бек принял активное участие и в создании первого в Азербайджане женского светского лицея. Впоследствии, памятуя его вклад в создании этого учебного заведения, Тагиев содействовал его дочери Бахти в поступлении на учебу в этот лицей. Она училась в одной группе с дочерью З. Тагиева – Сарой ханум и стала ее ближайшей подругой. Об этой дружбе отцу поведала, спустя много лет сама Сара ханум, о чем я буду писать ниже.

В 1915 году, будучи учащейся, женского лицея, Бахти ханум знакомится с молодым человеком – Мустафа беком. Молодые поженились, и у них появился сын, которого они назвали Гусейном в честь его именитого прадеда с материнской стороны. Но спустя два года после этого, молодоженов настигает беда – трагически погибает Мустафа бек. В те далекие времена азербайджанские семьи еще сохраняли глубокую патриархальность внутриродовых отношений и чтобы молодая невестка, да еще и с ребенком не покинула бы семью, ее выдают замуж за младшего брата Мустафы – Мамедию.

Интересной, но и трагичной была судьба дяди моего отца по материнской линии, известного общественно-политического деятеля Азербайджана Рашид бека Измайлова. По архивным данным, любезно предоставленным мне исследовательницей его жизни и деятельности, историком Тамиллой Керимовой, он родился в 1877 году в Эривани.  Там же окончил семинарию. В 1909 работал в газете «Шарг-Рус» и «Тифлисский листок». Кстати, именно там он знакомится с Дж.Мамедкулизаде, М.Шахтахты, О.Ф. Нейманзаде, А.Суром, А.Агаевым, А.Топчибашевым.

После окончания юридического факультета Санкт-Петербургского университета занимался журналистикой в газетах «Новое обозрение» и «Санкт-Петербургские новости». Архивные материалы, использованные мною в моей исследовательской работе, посвященной истории Карской и Араз-Тюркской республик, повествуют о том, что он являлся членом парламента Араз-Тюркской республики от Эриванской губернии. Затем работал в Совете министров АДР.  

Но еще в 1906-1916 гг., Рашид бек, будучи высокообразованным молодым человеком, был направлен на службу директором русской прогимназии в Тегеране. А с 1908 по 1912 год был секретарем представителя Министерства финансов России в Иране - Грубе. Он даже замещал в одно время драгомана русского царского посольства. За время пребывания в Иране  изучил персидский язык и каллиграфию. В совершенстве владел турецким и французским языками, часто писал на этих языках и занимался переводами на русский язык.

В 1915 году Рашидбек женился на княжне Елизавете Трубецкой - дочери тверского прокурора Дмитрия Трубецкого, являвшегося отпрыском знаменитого в российской истории дворянского рода.

Отношения молодых людей внезапно трансформировались в более чем простая дружба чувства. Рашид бек предложил княжне Трубецкой руку и сердце, и она не преминула ответить пылкому воздыхателю взаимностью, приняв его брачное предложение. Родители Елизаветы, очарованные тонкими аристократичными манерами, широкой эрудицией и привлекательной наружностью молодого чиновника, не возражали против его брачного союза с их дочерью. Однако принадлежность жениха к магометанской вере в то время являлось серьезным препятствием на пути достижения влюбленными, абсолютной гармонии. В таких случаях было необходимо добиться высочайшего соизволения Его Императорского Величества, тем более что речь шла о брачном союзе представительницы дворянского рода России.

Незамедлительно последовало обращение Дмитрия Трубецкого к императору Николаю II с просьбой о разрешении на этот брак. Ответ императора не заставил себя долго ждать. Он был краток, лапидарен, но весьма содержателен. Суть его сводилась к следующему: «Ежели сей магометанский князь (так его в обращении к императору назвали Трубецкие), обладая всеми перечисленными вами достоинствами, верой и правдой служит царю и Отечеству, то не вижу ничего, что могло бы воспрепятствовать его браку с вашей дочерью».

Получив благословение императора, молодые, вступив в законный брак, почувствовали себя настолько счастливыми, что даже обитатели Эдема, наверное, позавидовали бы им. Однако Эдем продолжался недолго…!  Революционные коллизии заставили их пересмотреть критерии, веками лежавшие в основе понятий о человеческом счастье.

Первые два десятилетия Советской власти, когда она еще руководствовалась принципом привлечения так называемых буржуазных специалистов к строительству основ социалистического общества, востребовали накопленный к тому времени богатый арсенал теоретических научных знаний и практический опыт Рашид бека. После революции он работает в республиканской прокуратуре. Но остаться вне действия репрессивного механизма предвоенного времени, ему, с его дворянским прошлым, не удалось.

Он был арестован 13 сентября 1938 года по обвинению в участии в «контрреволюционной националистической организации» и как агент иностранной разведки. После этапирования в Москву и нахождения в Бутырской тюрьме, Р. Измайлов был лишен свободы сроком на 15 лет и сослан в ИТЛ - в Соловецкие лагеря, где и при неизвестных обстоятельствах покинул этот мир в 1942 году. В 1962 году его посмертно реабилитировали.

Супруга Рашид бека с дочерью Лейлой остались в Баку. Елизавета Трубецкая, получив известие о кончине своего супруга в ссылке, не выдержав такого горя, покинула этот  мир. Лейла же вышла замуж за крупного специалиста в области добычи нефти по фамилии Павлов, и многие годы преподавала русский язык в Азинефтехиме.

Небезынтересно заметить, что судьба брата Рашид бека, Мехти бека была несколько отличной. Блестяще окончив Московский коммерческий институт, он избрал для себя путь партийно-государственной карьеры: еще при С.М. Кирове заведовал отделом пропаганды ЦК КП Азербайджана, являлся директором института Закавказской «Красной профессуры» и первым ректором института народного хозяйства, названного в те годы именем К. Маркса. Кроме русского и азербайджанского, он свободно владел немецким и французским языками. Его супруга – Махпуба ханум приходилась двоюродной сестрой Алишу Джамилевичу Лемберанскому (мэру Баку, заместителю главы правительства Азербайджана в 60-70-х годах XX века). Уже в начале 60-х годов родственные узы с этой замечательной семьей были закреплены брачным союзом кузины отца – Светланы Меликовой со старшим сыном А. Лемберанского – Рауфом Лемберанским.

Можно сказать, что Мехти бек благополучно пережил тридцатые годы, не был репрессивен, хотя и в силу своего происхождения покинул ряды партийно-государственной элиты и до конца своей жизни не занимал никаких руководящих постов. Имел двух сыновей, старший из которых – Мустафа умер в молодом возрасте, а младший – Акрам являлся одним из руководителей института космоса при Академии Наук СССР.

«В характере Назима, - считал его старший брат Абдулрагим, - было много генетического от наших дядей: та же жажда знаний, та же общественная активность. Хотя он долго о них почти ничего не знал».

Являясь носителем вышеописанного генетического кода, отец в выборе спутницы жизни, не мог, конечно же, поступить неадекватно ему. В этом контексте интересно заметить, что матримониальной политикой занимались не только древнейшие монархические династии Европы и Востока, но и даже большевистские руководители.

Как это не парадоксально звучит, но именно Мир Джафар Багиров (первый секретарь ЦК КП Азербайджана в 1933-1953г.г.) прочил за отца, занимавшего в начале 50-х годов пост первого секретаря ЦК ЛКСМ республики, свою свояченицу. Как отцу безнаказанно удалось избежать высокопоставленного сватовства, до сих пор остается тайной. Возможно, помогло время! Спустя полтора года после этого М.Д. Багиров был лишен власти и осужден. А может, быть существовали такие нюансы во взаимоотношениях с могущественным руководителем, о которых никто и никогда не подозревал, и это было унесено ими в мир лучший.

Тем не менее, в 1952 году он остановил свой выбор именно на матери – Зибе Саттар кызы Бадаловой, родословная которой  уходит глубоко в недра азербайджанской истории.

Пращуром моей матери по материнской линии была известная в истории личность – Даниэл - султан, являвшийся правителем феодального автаркического государственного образования – Илисуйского султаната с 1831 года, а также одним из наибов знаменитого Шамиля, его соратником и единомышленником по мюридизму. Однако на определенном историческом этапе Даниэл - султан резко расходится во взглядах с Шамилем и становится вассалом Российской империи. Он закономерно считал, что ответственность за судьбу его народа не позволяет ему совершать безумные опрометчивые шаги, выраженные в противостоянии с такой мощной империей, как Россия.  Даниэл Султан предпочел не присоединяться к призывам Шамиля, направленным на продолжение вооруженного сопротивления России и проводил курс на сохранение Илисуйского султаната, вошедшего в ее состав еще в 1804 году, в орбите российского протектората. К 1837 году исследователями этого периода было отмечено даже нахождение его на царской службе.  

Характерно, что, встретившись с Шамилем, уже после его окончательного поражения, Даниэл - султан подал ему руку, которую тот не пожал, заявив, при этом:      

-Ты был моей правой рукой, а сейчас ее как будто отрубили. На что Данэл-султан, не растерявшись, отвечал, - Я властелин своего народа и не имею права обрекать его на гибель.

При этом разногласия между Шамилем и Данэл - султаном дошли до такого апогея, что родственник последнего – Гаджиага Илисуйский самолично отрубил голову ближайшему сподвижнику Шамиля Хаджи Мурату, хотя и сам Даниэл-султан имел родственное отношение к Шамилю со стороны своей супруги. Азербайджанским исследователем истории Илисуйского султанства Э. Лятифовой даже выявлен исторический факт выступления Даниэл-султана в качестве посредника при сдаче Шамилем Гуниба между ним и командованием русских войск.

В знак уважения его позиции, император Николай I пожаловал ему чин генерал-майора русской армии и другие дворянские привилегии. Эти факты явились фрагментом многих исследований, в том числе недавно изданной в 1994 году в Москве под авторством В. Дегоева и М. Блиева  монографии «Кавказская война», в произведениях Гаммера «Шамиль. Национально-освободительное сопротивление царизму» (1998 г.),  в котором даже опубликован портрет Даниэл - султана в форме генерал-майора кавалерийских войск и Лесли Бланша «Райские сабли» (2001г.).

В то же время, мне хорошо запомнились рассказанные в детстве бабушкой Назирой ханум истории о жизни ее двоюродных братьев, т.е. правнуков Даниэла Султана. Особо глубокий след в моей памяти оставило повествование о ее кузене – Магрубале Илисуйском.

   Во время одного из посещений императором Александром III своих кавказских владений, Магрубал бек, будучи совсем ребенком, в красном национальном наряде, преподнес царю букет цветов. При этом он на безукоризненном русском языке произносит довольно пышное, выдержанное в лучших традициях кавказских народов, приветствие в честь Его Императорского Величия. Александр III, умиленный этой по форме детской, а по содержанию зрелой речью ребенка, восхищенный его красивой внешностью, обратился к своей свите с пожеланием видеть в будущем «этого гордого орленка» в числе кадетов Царскосельского военного лицея.

Желание императора – закон для его поданных! И по достижении необходимого возрастного ценза, Магрубал бек был зачислен в оное учебное заведение. Но и во время учебы в лицее, он не был лишен внимания и участия в его судьбе российского монарха. Оправдывая царскую к себе благосклонность отменной учебой и последующей военной службой, Магрубал бек к началу I мировой войны находился уже в звании полковника, командира кавалерийского полка в составе русской армии на Кавказском фронте. Его военная доблесть, незаурядный интеллектуальный потенциал, преданность присяге, снискали ему огромный авторитет в среде российского офицерского корпуса, уважение солдат и предопределяли блестящую военную карьеру в будущем. Существует предание, что как-то, находясь в непосредственном соприкосновении с кавалерийскими частями турецкой армии, во время короткого перемирия, Магрубал бек был вызван на сабельный поединок одним из турецких командиров. Одержав победу, и в итоге имея возможность лишить своего противника жизни, он, оценив смелость и искусство владения им саблей, благородно оставил его в живых.

Однако судьба распорядилась иначе. С юношеских лет Магрубал бек увлекался выработкой различных видов противозмеиной сыворотки. Отказавшись, после установления Советской власти в Азербайджане от военной карьеры в силу определенных убеждений, укоренившихся в сознании дворянина и офицера царской армии (хотя он и имел возможность продолжить военную службу, но уже в составе Красной армии), бывший военспец, благодаря своей широкой образовательной базе и неуемному трудолюбию, становится видным ученым.

В предвоенный период его постигает та же участь, что и дядю моего отца – Рашида. Он высылается в Казахстан на поселение.

Интересно, что в 1948 году И.В. Сталин, посещая на ВДНХ  в Москве павильон Азербайджанской ССР, был поражен достоинствами новых видов противозмеиной сыворотки, выработанной азербайджанскими учеными. При персонификации авторства, ему называют имя профессора Магрубала Илисуйского. Сталин моментально выражает желание познакомиться с ним. Но кроме сопровождавшего его М.Д. Багирова, никто не осмелился доложить генсеку о местонахождении талантливого ученого. Узнав о том, что произошло с Магрубалом Илисуйским, и по какой причине, Сталин обрушил свой праведный гнев на Багирова.

- Да плевать мне на то, что он был царским  любимчиком! Его ум и способности нужны нашему государству! Немедленно разыскать и прислать в Москву!

Приехав по поручению И.В. Сталина в Казахстан, бригада ответ работников ЦК и НКВД не смогла найти даже останков «царского любимчика».

Забегая несколько вперед, надо сказать, что мать всегда была достойна сделанного отцом выбора; она была, прежде всего, другом, прекрасным собеседником, понимающим его с полуслова, а иногда и с полу взгляда, всегда оказывающей ему моральную поддержку во всех начинаниях.

Касаясь судьбы родителей отца, позволю себе остановиться на трагической смерти Бахти ханум. Таким образом, я попытаюсь дать возможность читателю ощутить какую-то мистическую связь времен – идентичную по форме, и в чем-то по содержанию, гибели матери и сына.

В 1947 году у Бахти ханум внезапно открывается сильное десенное кровотечение. Работая в органах государственной безопасности, отец был срочно вызван с работы домой. Он, не мешкая, отвозит мать в больницу им. Семашко, и мобилизует все силы врачей на предотвращение кровотечения. Как и положено нежно любящему сыну, он ежедневно посещает ее, принося с большим трудом добытые продукты для восстановления потерянной крови. В тот злополучный день, с утра зайдя к Бахти ханум, отец, на прощанье, обняв ее, пообещал придти после работы, не подозревая о том, что эти сыновни объятия были последними для матери.

Зайдя в палату вечером, как и обещал, отец остановился как вкопанный: какая то нянечка убирала постель Бахти ханум, свертывая матрас, на котором она лежала. Заглянув в полные сострадания глаза нянечки, отец понял, что произошло нечто непоправимое. Однако он до конца не хотел этому верить. Да и как это могло произойти? Ведь он оставил мать в нормальном состоянии: она так оптимистично улыбалась ему еще утром!!!  

  В этот момент отец услышал позади чьи-то торжественно медленные шаги. Обернувшись, он увидел перед собой скорбно опустившего голову главврача больницы. Тот попросил его пройти в свой кабинет.

 - Произошел трагический случай! Я даже и не знаю, как вам об этом сказать.                          

  У отца буквально отнялся язык

          - Создавалась крайняя необходимость в переливании вашей матери крови и осуществлявший это врач, не проверив  группу ее крови, совершила роковую ошибку. Летальный исход последовал мгновенно.

 - Кто этот врач? Как его фамилия? – сквозь скрежет зубов, еле произнес отец.

  - Если вам от этого легче, то фамилия врача Григорян.  

  В этот момент в кабинет главврача вошли получившие о произошедшей трагедии известие братья  –  Абдулрагим и Расим. Их приход предотвратил еще одну, возможную трагедию: почти одновременно с ними, в кабинет вошла Григорян, и отец, не возобладав над своими эмоциями, выхватил из висевшей на поясе кобуры пистолет…. И если бы не братья, схватившие его за руку, то не миновать было беды…  

Несколькими днями позже, главврач заявил отцу о том, что Григорян уволена с работы, если пожелает семья покойной Бахти ханум, то может обратиться с заявлением по поводу начала уголовного дела против нее. Но отец, полностью овладев собой к тому времени, хладнокровно заметил:

     - Если бы это могло вернуть нам мать! Мы цивилизованные люди и не собираемся прибегать к вендетте. За свою преступную халатность она уже понесла наказание. А за то, была ли эта халатность преднамеренной или случайной, она ответит перед богом!

 …Спустя три года – в 1950 году, когда отец был избран секретарем парткома Азгосмединститута, он обнаружил, что Григорян работает преподавателем на одной из кафедр. Вызвав ее к себе в кабинет, он, не отводя от нее глаз, сухо и лаконично произнес:

 - Вы понимаете, что работать в этом институте в моем присутствии не сможете?    

  • Да, Назим Мамедович. Я уйду, и больше вы меня никогда не увидите. Только перед этим, позвольте мне вас поблагодарить за то, что вы не стали мне ломать всю жизнь…

Сказав это, она буквально выбежала из кабинета, и отец ее действительно никогда больше в жизни не видел.



ГЛАВА II. ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЕ ВОЗМУЖАНИЕ


Драматические 20-е – 30-е годы! Сколько за последние десятилетия было сказано и написано о них! Им посвящены исследования историков, экономистов правоведов; литературные произведения писателей и поэтов; театральные постановки корифеев советской драматургии; художественные полотна мастеров изобразительного искусства; монументальные киноэпопеи великих режиссеров. Они отражали как героический пафос агарных и промышленных процессов, воспевали людей труда и бичевали раскулачивание, приведшее к морю крови и трагедиям сотни тысяч семей, голод начала 30-х и страшную стихию массовых репрессий предвоенного периода. Сколько противоречивости и диаметрально противоположных посулов, пришлось услышать, прочесть, увидеть моему поколению людей. Да, подобный трагизм может дезориентировать и просто свести с ума любого здравомыслящего человека!

В детстве я от души восхищался «Поднятой целиной» Шолохова, кинофильмами, рассказывающими о жизненных эпизодах эпохи индустриализации и коллективизации Герасимова, Бондарчука и др. Будучи преподавателем истории КПСС, глубоко изучив данный исторический отрезок, стал более критичен. Начальный этап горбачевской перестройки, приведшей к тотальной деконсервации ранее засекреченных архивных фондов, вынудил пересмотреть многие позиции, тезисы, постулаты, казавшиеся нам до этого несокрушимыми императивами.    

Вакханалия же в гуманитарных науках и в частности, в истории советского периода 30-х годов, не оставила нам ничего другого, как быть предельно осторожными, взвешенными, скрупулезно аналитичными в оценках этого сложного и беспрецедентно противоречивого времени. Ваш покорный слуга столкнулся с этим во время работы в качестве заведующего кафедрой политической истории Бакинского института социального управления и политологии. Мне приходилось не только переосмысливать основные критерии в изложении многих проблем, но и применять на практике новую методологию, представляющую собой наспех скроенный из различных теорий от догматического марксизма, бернштейианства, и до, современных либеральных  и конвергенционистских воззрений, конгломерат. На наших глазах подвергались фиаско популистские конструкции горе историков, и еще более горе экономистов, поскольку последние экспериментировали на наших с вами желудках.

Но многое становится предельно простым, когда думаешь и вспоминаешь по рассказам старшего поколения, жизнь своих родителей и близких. Да, повествования подтверждают, что и жизнь моего отца, как и жизнь многих его сверстников, была далека от сказочных мотивов Андерсена.

Вспоминается рассказ самого отца о том, как однажды вечером, когда он и его братья уже улеглись спать, в дом пришли гости. Непререкаемые традиции нашего национального гостеприимства вынудили отца семейства положить на стол запасы еды, содержащиеся в сундуке под замком. Подглядывание детей из-за занавески, отделявшей спальную часть комнаты от гостевой части, за поглощением гостями хлеба, сыра и других яств, привели к выработке у них избытка желудочного сока, от чего отец и его братья до утра не смогли сомкнуть глаз. Это говорило о многом, и, прежде всего о продовольственном кризисе даже в таком богатом в сельскохозяйственном отношении районе Азербайджана, как Нухинский (ныне Шекинский).

Другой показательный пример: как-то сильно заболевает Абдулрагим. Ночью у него поднимается жар и начинается бред. Необходима была помощь врача. И отцу, как самому старшему после Абдулрагима, пришлось ночью, через весь город, преодолевая лесной массив, идти за врачом. Ему было всего восемь лет! Причем это происходило во время шекинского восстания. По городу еще разгуливали вооруженные люди, еще были слышны отзвуки перестрелок.  Естественно, что ночью с ребенком могло случиться самое трагичное. Но бог миловал!

И если для этого приходилось пройти весь город, то очевидно по близости не нашлось ни одного мало-мальски оснащенного медицинского пункта! Да, и с медицинским обслуживанием населения было туговато.

Назиму Гаджиеву с детства приходилось сталкиваться с трудностями. Материальное положение семьи не позволяло вести ему беззаботный образ жизни. Уже, будучи одним из руководителей республики, он, сидя перед телевизором, внимательно слушал концерт народной музыки. Знаменитым певцом народных фольклорных песен Ханом Шушинским исполнялся один из видов мугама. Сидя на диване рядом с ним, я внезапно обратил внимание на его глаза, наполнившиеся слезами.

- Папа, у тебя что-то болит? – наивно, по-детски спросил я.        

-Да сынок, душа! Ведь это не я плачу. Это плач моего народа, которому пришлось столько в своей истории вынести! Знаешь, какое тяжелое детство было у меня?! Все тяготы народа мне пришлось испытать на собственном горбу. Ты понимаешь меня?

Хотя и отец, с самого моего детства, разговаривал со мной, как с взрослым, я еще многого не понимал в те времена, но одно усвоил четко – жизнь отца была трудной…!

Уже с тринадцати лет, ему приходилось помогать семье в пропитании: в детские годы он начинает свою трудовую жизнь в качестве корреспондента газеты «Нуха фехлеси» («Нухинский рабочий»). В этой газете публикуются его ранние стихотворения, репортажи и статьи, отражающие, в основном жизнь нухинской молодежи в предвоенное время.

Его деятельность, по сути, еще в отроческом возрасте, оставила глубокую память в сердцах его земляков. Когда в 1979 году, начинающего свою трудовую деятельность журналиста Тофика Юсифова, главный редактор вышеупомянутой газеты Низами Набиев представлял коллективу, он не преминул напомнить о том, что именно здесь, в этой тесной, но светлой комнате «работало немало видных личностей…, здесь начинал свою трудовую деятельность такой известный человек, как Назим Гаджиев».  Не имея достаточной в то время информации о нем, Тофик Юсифов на всем  своем профессиональном пути, как в Шеки, так и в Баку неоднократно становился свидетелем почтительной реакции при упоминании имени Назима Гаджиева на различных уровнях.  «О Назиме Гаджиеве, - писал в своей авторской статье о нем в газете «Гюнай» Тофик Юсифов, - его современники, друзья и знакомые, просто те, кто несколько раз встречался с ним, говорили с большой увлеченностью, почтением, даже горением. И теперь в Шеки очень трудно найти человека, не слышавшего о Назиме Гаджиев, не знающего интересных подробностей из его жизненного пути. Я долго старался понять причины такой популярности Назима Гаджиева в народе даже спустя 40 лет после его кончины – ведь прожить 38 лет и суметь снискать известность по всей стране, оказаться у всех на устах доводится не каждому».

Такую любовь старшего поколения нашего народа к Назиму Гаджиеву, его сокурсница, доцент Бакинского государственного университета Фатма ханум Алескерова считает весьма естественной. «В то время, учась в Шекинской городской средней школе №2, Назим был известен на весь район. Причиной этому была его необычайная активность, прирожденное умение легко находить язык с людьми. … Не было дня, чтобы в школе не разносилось новое известие о Назиме. Он был очень талантлив, писал прекрасные стихи, в издававшихся в республике пионерских и комсомольских газетах регулярно публиковались его статьи и стихотворения. Одним словом, во второй половине 30-х годов Назима Гаджиева знал весь Шеки».                        

И чем ярче проявлялась его природная одаренность, чем больше раскрывалась в нем его неимоверно трудолюбивая натура, тем скромнее и гуманнее становился он сам. И вообще, эти ценные, и, к сожалению, весьма редкие для современного человека качества, красной нитью проходили через всю короткую, но необыкновенно насыщенную, содержательную жизнь Назима Гаджиева. «Я дружил с ним с малых лет, - вспоминал в 1989 году популярный в народе поэт Бахтияр Вагабзаде. Помню, что в юности, и он увлекался поэзией. Потом сотни раз встречались в Баку, я дарил ему свои сборники. И представляете, он ни разу не подал виду, что тоже пишет. А ведь немало нашлось бы желающих их напечатать и издать, и похвалить их. Ведь он был секретарем ЦК по идеологии, руководил всеми газетами и журналами, издательствами, телевидением и радио…. Вот это умение критически относиться к себе, не поддаваться никаким соблазнам – была одной из отличительных черт Назима…».  

На его поэтическое дарование обратил внимание сам Самед Вургун. В 1936 году отец, выступая в республиканском дворце пионеров, от их имени в стихотворной форме приветствовал великого поэта. Самед Вургун подошел к нему и стал спрашивать кто он, из какой семьи, как учится и какие стихи пишет. Отец тогда не мог и предположить, что эта встреча заложит фундамент к их будущей крепкой дружбе…

Перебирая фотографии, я частенько держал в руках снимки Самеда Вургуна с отцом и без него. Попадались мне на глаза и застывшие на вечность сцены присутствия Самеда Вургуна в Союзе писателей в окружении Али Велиева, Мирзы Ибрагимова, Сулеймана Рагимова и других; с железнодорожниками, среди которых я узнал лишь покойного Акпера Аннагиева (известного в 40-70-х годах хозяйственного и политического руководителя, сыгравшего заметную роль в качестве начальника политотдела 77-й дивизии Красной Армии в общественно-политических процессах на территории Иранского Азербайджана). Я с благоговением храню эти фотодокументы, но дороже всего моему сердцу фотографии Самеда Вургуна с моим отцом. Я представляю, какие флюиды передавались отцу этим великим поэтом, наделенным воистину божественным даром магической силы над людскими душами. Кстати, эти фотографии стали достоянием азербайджанской общественности в 1987 году, когда в изданном под редакцией трагически погибшего в 1991 году Вели Мамедова фото сборника Самеда Вургуна, была опубликована его фотография с отцом, сделанная в 1953 году в Кисловодске. Тогда же в газете «Азербайджан гянджлери» была опубликована фотография из музея Мамеда Ашурова, на которой были запечатлены Самед Вургун, стоящие справа от него отец и маэстро Ниязи, а слева – Махмуд Мамедов и Мамед Фаталиев (одни из руководителей Совета Министров республики в те годы).

Особая преданность отца дружбе с Самедом Вургуном стала «притчей во языцех» после одного из заседаний Бюро ЦК КП Азербайджана, на котором поэт подвергся критике со стороны Мир Джафара Багирова. В зале, где проходило заседание Бюро, вокруг Самеда Вургуна сразу же образовался вакуум…. Рядом с ним остался сидеть лишь отец. Удивившись, Самед Вургун спросил у него:

- Комсомол (так, иногда в шутку называл отца поэт), а ты не боишься, - на что, он, не растерявшись, ответил, - Подвергнуться гневу Багирова из-за дружбы с таким великим человеком, как вы, для меня почетно!

  При этом отец не ограничился пассивной поддержкой Самеда Вургуна, он посмел возразить руководителю республики, что ему могло просто так с рук и не сойти.

Влюбившись в неполные двадцать лет в одну из девушек, проживающих по соседству, отец сделал ей предложение. Его должны были призвать на фронт, а он страстно желал, чтобы любимая ждала его в его родном очаге, будучи подругой жизни, что, явилось бы стимулом к выживанию на войне.

Однако мать девушки была настроена не столь романтично и не поленившись, пришла домой к юному Назиму для серьезного разговора. Будущая «теща» искала глазами ковры, драгоценную посуду  другие признаки материального благополучия. Не обнаружив всего этого, она, разочаровавшись, задала вопрос прямо, как говорится, в лоб:

- Что вы дадите моей дочери из драгоценностей? И вообще, сможете ли вы ее содержать достойным образом? Ведь у вас совсем нет денег для этого.          

Бахти ханум, к которой был обращен вопрос, сконфуженная подобным циничным откровением, не зная как ответить, молча склонила голову. Выросшая в знатной, материально обеспеченной, богатой семье, от своего нынешнего материального бессилия она ощущала внутренний, душевный дискомфорт. Она смогла передать сыну в наследство только свои гены, природный интеллект и благородство. Все же материальное, впрочем, и до сих пор, является в основном, прерогативой людей совершенно иной категории. Отец, присутствовавший при этом, обняв мать за плечи, успокоил ее.

- Не надо унижаться, и тем более, перед людьми, для которых всякие безделушки и вообще все, что блестит, дороже человеческого достоинства.

Он решил напрямую поговорить с возлюбленной. Но та, так и  не смогла выйти за рамки фатальной обреченности только на судьбу, уготовленную ей родителями. И осуждать ее за это трудно! Восток – дело тонкое! – как выразился небезызвестный персонаж литературного творения гениального Рустама Ибрагимбекова, красноармеец Сухов.

Отец всегда искал спасение от уколов мракобесия, ханжества и патриархальности в творчестве. Не изменил он себе и в этот раз, ответив на душевную рану следующими строками:


Что наша жизнь? Сплетенье мук,

А преданность? Пустой лишь звук,

Все в мире этом преходяще,

Живи и радуйся мой друг,

Надежда! Неугасимая звезда!

Ты мне тернистый озаряла путь

Я смело за тобой шагал всегда,

Любых препятствий, не страшась ничуть,

Иди, шептало сердце мне, иди!

Поэт быть должен впереди!..

Чтоб ни было, свою любовь искать

Я буду вновь и вновь.

И может статься, в ней найду

Мечты заветную звезду…


В то же время, Назим Гаджиев, отнюдь не представлял собой человека, ставшего объектом манипуляции судьбы, хотя и русский поэт Н.С. Соколов в 1850 году в своем стихотворении «Он», относящееся к великому Наполеону, несколько унифицировал эту миссию судьбы:

Судьба играет человеком,

Она изменчива всегда,

То вознесет его высоко,

То бросит в бездну без стыда


Скорее всего, его отношения с судьбой больше укладывались в формулировку знаменитого немецкого основателя философии языка, последователя Канта Вильгельма фон Гумбольдта: «Конечно, гораздо важнее, как человек сам относится к судьбе, чем какова она сама по себе». И факт того, что Назим Гаджиев с ранних лет, буквально впрягся в довольно увесистую колесницу жизненных тягот, и достижение в итоге в столь молодом возрасте, высот государственного Олимпа, подтверждает незыблемую логику афоризма фон Гумбальтда.

…Предвоенный период совпадает в жизни отца с его поступлением в 1940 году на филологический факультет Азгосуниверситета. Более того, он обучается в экспериментальной группе по изучению персидской литературы и персидского языка. Впоследствии, организация подобных групп легла в основу создания в университете факультета востоковедения.

Однако, проучившись, неполный учебный год, он ввиду тяжелого материального положения семьи, уже после начала войны, в декабре 1941 года возвращается в Нуху и поступает на работу в среднюю школу № 12 преподавателем литературы и языка, а затем назначается заведующим учебной частью средней школы в селении Башкюнгют.

Старшие братья – Гусейн и Абдурагим уже находились на фронте. В декабре 1941 года во время проведения Керченско – Феодосийской операции по захвату плацдарма на Керченском полуострове, пропал без вести  старший брат – Гусейн. В архиве отца я обнаружил письмо отца Гусейну, которое он не успел отправить…. Письмо содержало самые искренние братские чувства восхищения старшим братом , мужественно сражавшимся на фронте и подробный рассказ о своих делах.  Любовь к пропавшему без вести брату он пронес через всю свою оставшуюся жизнь. Уже спустя годы, отец в поэтической форме в стихотворении под названием «Письмо к брату» выразил надежду на то, что Гусейн жив и остается для него примером мужества, воли и патриотизма, символом неувядающей весны.  

В сентябре 1943 года отец решением Нухинского РК КП (б) был  утвержден ответственным секретарем газеты «Нуха фехлеси».

Вскоре после этого его призывают в ряды Красной Армии. В военкомат отец пришел со своим братом Расимом, поскольку и его призвали на военную службу. Во время оформления документа в помещение, где это происходило, внезапно врывается Бахти ханум, и со слезами на глазах просит военкома дать, хотя бы временную отсрочку сыновьям, поскольку старшие – Абдулрагим и Гусейн были  на фронте, и кормить семью было уже некому. Тогда военком предложил ей выбрать, одного из двух сыновей, которому он смог бы предоставить отсрочку. Сама злая, циничная необходимость существования подобной альтернативы для материнского сердца была невыносимой пыткой!

           - Я не могу сделать выбор. Они оба мои любимые сыновья. Лучше будет, если оба они пойдут защищать Родину! Извините меня за слабость. Мои проблемы не входят ни в какое сравнение с горем тысяч и миллионов матерей, потерявших, своих сыновей! Надеюсь, что Бог защитит их и не даст им погибнуть». С этими словами она удалилась и больше никогда и никого не просила о содействии сыновьям.

   Побеседовав с отцом, обнаружив его интеллект и что самое главное для военного времени – знание иностранного языка, которому он всего за год обучился, будучи студентом университета, в военкомате приняли решение о рекомендации его на учебу в школе разведчиков, находившейся в одном из российских городов.

Успешно пройдя все инстанции, Назим Гаджиев был направлен на учебу в разведшколу. Вернувшись оттуда в 1944 году, он поступает на службу в НКВД. Об этом периоде его жизни я мало, что знаю. Все это было окутано туманом секретности, что соответствовало самому духу эпохи. Помню рассказ матери о том, как у отца были неприятности по службе в силу проявления им гуманизма.

Как-то ему было поручено задержать и привести в НКВД приезжающего в Баку на поезде вражеского агента. Не располагая достаточными транспортными и людскими ресурсами во время войны, органы госбезопасности вынуждены были, допуская определенную долю риска, поручать отдельным сотрудникам ответственные оперативные задания без обеспечения их какой либо транспортной, либо людской поддержкой.  

Отцу казалось, что он справился с заданием, поскольку арестованный им человек был доставлен в соответствующее место. Однако он ошибался. В один прекрасный день его вызывают к руководству, как говорится, «на ковер» и сообщают:

- Арестованный вами человек, смог каким то образом передать тем, к кому он шел секретные данные. Как это могло произойти?

Его спасает то, что в отчете о проведении им оперативных действий по задержанию вражеского агента, он не утаил следующего факта. Проходя мимо жилого дома, расположенного напротив нынешнего здания  русской драмы, задержанный обратился к отцу с просьбой о буквально минутном посещении одной из квартир этого дома, в котором, по словам вражеского агента, проживала мать, не видевшая его уже много лет.

- Я в вашем присутствии обниму и поцелую ее, и мы продолжим наш путь, - уверял он отца.

Тонкая поэтическая натура Назима Гаджиева, не могла не откликнуться на эту просьбу. Но условия агентурной игры, тем более в военное время, были суровы и бескомпромиссны! Как выяснилось позже, вражеский агент держал под языком бумажку с информацией, которая необходимо было передать, и во время поцелуя, смог вытолкнуть ее в рот матери. Та же, добросовестно доставила ее в нужное место.

Над отцом был учинен товарищеский суд. Более серьезного суда он смог избежать из-за того, что принял активное участие в оперативных мероприятиях по обезвреживанию вражеской шпионской группы, в ходе которых проявил смелость и профессионализм, а также в выяснении причин чуть было не происшедшего провала операции. Учитывая его личные качества и эффективное исправление допущенной ошибки, нарком внутренних дел республики Теймур Якубов взял его под свою защиту.

        - Ты парень умный и честный, но проявляешь излишнюю в нашей работе гуманность. Я решил рекомендовать тебя на должность секретаря комсомольской организации НКВД!

Отказываться он права не имел, да, видимо и не хотел. Таким образом, он попал в орбиту партийно-политической работы, приведшей его как к жизненным успехам, так и столкнувший его с подводными рифами, протаранившими смело идущий сквозь шторм и бури корабль его жизни!

В те годы отец смог решить очень важную семейную проблему – перевести всю семью в Баку. Государством ему была предоставлена для жилья одна комната в районе больницы им. Семашко. Бахти ханум, проведшая всю юность в Баку, безмерно скучала по нему. Зная об этом и стремясь дать двум младшим в семье детям – Халиде и Эмину образование в бакинских школах, отец был чрезвычайно рад возникшей возможности. Однако перевести всех сразу не удалось. В Шеки остался под присмотром соседей-родственников младший брат – тринадцатилетний Эмин. Как впоследствии рассказывал сам Эмин: еда уже кончалась, а Назим все не приезжал. Одному было тоскливо, а по ночам и страшно. Соседи по мере возможности поддерживали мальца, но кто мог ему заменить уют и человеческую теплоту, созданную родными. Как-то днем он заснул от охватившей его в результате хронического недоедания слабости. Погрузившись в сладостность сновидений, Эмин, вдруг почувствовал, что кто-то сильно трясет его за плечо. С трудом, приоткрыв веки, он от неожиданности стремительно вскочил на ноги. Эмоциональный порыв его души, как рукой снял терзавшую в течение многих дней слабость. Перед ним стоял улыбавшийся Назим. Со слезами радости на глазах Эмин бросился в объятия к брату.

- Назим! А я думал, что ты уже никогда не приедешь! – пытаясь справиться с нахлынувшими на него чувствами, произнес Эмин (кстати, в семье его все, называли Октаем).

- Ты помнишь, чтобы я когда-нибудь не выполнил бы данного тебе слова? – расстегивая верхнюю пуговицу гимнастерки, лукаво спросил Назим. – Да и вообще, как ты мог подумать, что я забуду о младшем брате! Я тебя очень люблю и пока  жив, всегда буду заботиться о тебе. Ну, а ты держись стойко. Ты же мужчина! Вспомни, как ребята твоего возраста воевали наряду с взрослыми в партизанских отрядах во время войны, и многие погибали за Родину! Вспомни, и тебе станет легче переносить трудности.

Забегая несколько вперед, надо сказать, что не только отец до конца своей жизни остался верен слову, данному брату, но и Эмин научился стоически воспринимать любые «сюрпризы» судьбы, а их у него в жизни было немало!  

Тем временем, за дверью дома их дожидался военный грузовичок, на котором приехал отец. На нем они должны были вернуться в Баку, где их ожидала интересная, но и полная коварства и непредсказуемых опасностей жизнь!

В дороге Эмин сидел в кузове и изрядно подмерз. Через некоторое время грузовик остановился и отец, выйдя из него, подозвал Эмина к себе.

- Чего доброго, еще простудишься по дороге. Давай, залезай ко мне в кабину.

Прижавшись к брату, Эмин отогрелся. В это время отец вытащил из кармана шинели завернутый в газету бутерброд и протянул его Эмину.

- Замори-ка червячка пока, а по приезду, нормально пообедаем.

Этот эпизод на всю жизнь врезался в память Эмина. Он до сих пор (а ему уже семьдесят шесть) со слезами на глазах вспоминает этот переезд.

Спустя три года семья решила отправить Эмина на учебу в военное училище. Материальное положение семьи оставалось тяжелым. Обеспечить нормальным калорийным питанием, в особенности младших, было в послевоенное время трудным делом. А в Советской Армии солдат, и тем более офицеров кормили, как говорится, на убой. В целом, закалка, полученная Эмином в училище, а затем и в армии, как физическая, так и морально-психологическая всегда помогала ему в жизни преодолевать катастрофические по своему характеру трудности.

Впрочем, и сам отец всегда считал, что Азербайджан остро нуждается в национальных офицерских кадрах. И с этим напутствием провожал Эмина на учебу в Харьковское военное училище прямо из Баладжар, не успев к торжественным проводам, проходившим во дворе республиканского военкомата. Но впоследствии, находясь уже на Олимпе государственной власти в Азербайджане, он постоянно переживал за то, что его младший брат провел свою раннюю молодость в армии, а не в семье. В 1958 году по настоянию отца Эмин, служивший офицером военно-воздушного флота в Петрозаводске, демобилизовался  уже в звании старшего лейтенанта из рядов вооруженных сил, и поступил на учебу в Азинефтехим им. А. Азизбекова. Жил он в те годы с нами – в отцовской квартире, но об этом ниже.

…Большое влияние на молодого Назима Гаджиева, в годы его работы в НКВД оказывал человек высочайшей культуры и недюжинного ума – Наум Абрамович Гухман.  Умудренный жизненным и профессиональным опытом, он в те годы являлся начальником одного из крупных отделов НКВД. Оценив способности отца, он, проживая по соседству, уделял общению с ним уйму свободного времени. Особую помощь отцу Наум Абрамович оказывал в постижении и совершенствовании русского языка. Основы владения им были заложены у Назима Гаджиева его матерью, являвшейся преподавательницей русского языка в средней школе. Но регулярное чтение прессы, литературных произведений, профессиональной документации на фоне консультаций Гухмана, постепенно приводили его к феноменальному знанию русского языка.

Впоследствии, во время его партийно-политической деятельности, безукоризненное знание обоих языков и умение ораторствовать, выделяло его среди многих деятелей того времени. «Его выступления, - вспоминает уже в наши дни один из метров республиканской журналистики Лев Полонский, - лишенные назидательности, были результатом раздумий, наблюдательности, несли в себе заряд юмора. Он с легкостью и всегда, кстати, ссылался на литературные источники, цитировал произведения азербайджанских и русских писателей, и даже находил подходящие цитаты у Мопассана и Шекспира». Запомнилось его безукоризненное, совершенно свободное, без всякого акцента владение русским и азербайджанским языками и Александру Кикнадзе. И эти ораторские способности у отца стали развиваться именно в тот период, в чем  не последнюю роль сыграл покойный ныне Наум Абрамович.

В наше время – время лаконичных компьютерных информационных формулировок, ярких телевизионных шоу в период выборных компаний, трудно себе представить все значение ораторского искусства в деятельности политических деятелей конца ХХ – начале XXI века. В этом отношении метко выразился В. Гете: «Оратора надо понять и оценить, пока он перед нами; с последним звуком, сорвавшимся с его уст, цветы его красноречия блекнут, никакое усилие не в состоянии оживить их, никакое искусство не в силах сохранить их отпечаток». Тем не менее, спустя сорок шесть лет после смерти отца, многие люди, вспоминая его, восхищаются, прежде всего, его свободной, красивой, образной и вместе с тем доступной для всех речью на обоих языках.

…Позволю себе вспомнить еще об одном ценном качестве Назима Гаджиева, проявившимся еще в годы работы в органах госбезопасности. Это – сильное чувство товарищества и желание придти на помощь другу в самых экстремальных для последнего ситуациях.  Уже в наши дни Александр Кикнадзе с грустью в сердце вспоминал в своей книге «Бакинская подкова»: «Бросалась в глаза недемонстративная, я бы сказал застенчивая, верность Гаджиева друзьям». А для человека, находящегося на службе в НКВД это было не всегда приемлемым, а иногда и опасным не только для карьеры делом…

Один из друзей детства отца, мы с братом знали его по имени «дядя Чикка», по какой-то глупой случайности попал, как говорилось тогда в «подвал» НКВД. Отец, узнав об этом, стал прилагать все усилия к его освобождению. Не имея другой возможности морально поддержать попавшего в беду друга, как сообщить ему, что для доказательства его невиновности расследуются даже самые мелкие детали дела, Назим Гаджиев, зная о том, что над окном камеры Чикка находится балкон кабинета одного из своих коллег, под надуманным предлогом заходит к нему. Через некоторое время, отец вместе со своим коллегой выходит на балкон «подышать воздухом» (к счастью время было весеннее). Спокойно, не торопясь, но вместе с тем достаточно громко и отчетливо, чтобы Чикка мог его услышать, он начинает рассуждать о том, что на этом свете бывают и несправедливость, и предвзятость, и желание навредить человеку из зависти к его жизненным успехам. И, как бы резюмируя сказанное, заключает: необходимо принципиально бороться с клеветой и доносами, со скрупулезным вниманием изучать любой, поступивший в органы сигнал, дабы не обречь невиновного человека на наказание. И таких дел сейчас немало, и за каждым стоит судьба человека. Завершил отец свои мысли выражением надежды на объективное решение по каждому из таких дел. Как ни странно, беседовавший с ним сотрудник не только согласился с отцом, но и не донес на него за проявленный по тем временам либерализм…

Несколько отрываясь от текста, хочу отметить, что менталитет рвачества и доносительства, к сожалению, характерен и для сегодняшнего постсоветского пространства, как для простых смертных, так и для людей, находящихся в эмпиреях власти. Страх, что кто-то, что-то утаит или, узнав, о чем-то донесет, а затем, украв, устранит, в полной мере владеет людьми в бывших советских республиках. В качестве иллюстрации к сказанному, можно привести воспоминания бывшего спикера Совета Федерации России В. Ф. Шумейко о совместной работе с Б. Н. Ельциным. В одном из эпизодов их заграничных вояжей, он вспоминает, что, будучи в Швейцарии, вся российская делегация была приглашена на официальный банкет в один из старинных средневековых замков, состоявших из сотни-другой залов. Были приглашены делегации и других государств, каждой из которых отводился один из залов. Шумейко, увлекшись художественным оформлением бесчисленных и крайне запутанных лабиринтов замка, отстал от своей делегации. В это время он замечает, что у идущей впереди под ручку с элегантным кавалером женщины, соскочил с запястья браслет. Заинтригованная красотой средневековых картин и развешанного по стенам оружия, она даже и не заметила пропажу. Спикер российского парламента, подняв браслет, догнал очаровательную даму, и та была безмерно ему признательна за этот благородный поступок.

Браслет оказался весьма дорогим. Изливаясь во взаимных комплиментах, собеседники не заметили, как подошли к залу,…но к тому, где должна была расположиться итальянская делегация, к которой имела отношение супружеская пара. Шумейко, извинившись перед новыми знакомыми, принялся за поиски зала для российской делегации и, при этом, естественно опоздал к началу банкета, за что и получил взыскание от президента. Несколько позже, узнав о происшедшем, дама, браслет которой был так любезно возвращен ей со стороны Владимира Филипповича, оказавшись супругой одного из высокопоставленных итальянских дипломатов, обратилась к Ельцину с пояснениями причин, вынудивших его опоздать на банкет. Первый президент России с игривой серьезностью заметил:

- Удивительно, мадам, не то, что господин Шумейко нашел ваш браслет, а удивительно то, что он его вам вернул»!..

Возвращаясь к изложенному выше, Чикка вспоминал, что во время этого разговора он как раз сидел у окна и все слышал. «Я сразу понял, что это все было сказано для меня. В этот момент слова Назима были для меня чем-то вроде кислородной подушки для задыхающегося больного. Я успокоился и стал нормально спать и есть. А через некоторое время, разобравшись в том, что я не виноват, меня отпустили. И в этом большая заслуга принадлежала именно Назиму».  

Позволю себе остановиться на некоторых лирических эпизодах описываемого в его жизни периода.

Обладая нежной ранимой душой, Назим Гаджиев долго переживал постигшую его на личном фронте неудачу. Он всегда болезненно относился к доминированию у людей материальных мотивов над духовными. Все его естество было оскорблено циничным, выраженным понятием тривиальной меновой стоимости  отношением к его чувствам, любви, полным безразличием к его личностным качествам. Эмоциональная пустота, заполненная постоянными служебными тяготами, высочайшим напряжением всех умственных, волевых и физических сил, удручала молодого офицера госбезопасности. С каждым днем потребность в душевной теплоте в присутствии рядом нежной, ласковой и понимающей тебя во всем женщине, становилась все острее.

Вернувшись из разведшколы и поступив на службу в органы в 1944 году, отец в один из редчайших для военного времени выходных, решился сходить на танцы, организованные командованием Бакинского гарнизона для отдыха, эмоциональной разрядки и поднятия духа военнослужащих. Танцы проходили в парке культуры и отдыха им. С.М. Кирова, именуемого когда-то бакинцами «Нагорным парком». Скромно стоя в уголке и наблюдая за грациозно парящими в прекрасной вальсовой музыке, наполненными сиюминутным счастьем парочками, отец внезапно поймал на себе пристально изучающий его женский взгляд. По ту сторону танцплощадки, прямо напротив него, стояла очаровательная девушка-блондинка. Она красиво улыбалась, и в том, что эта изумительная улыбка предназначалась именно ему, он уже не сомневался. Набравшись смелости, Назим подошел к ней и пригласил ее на танго, владение которым, он прекрасно освоил во время учебы в разведшколе. Молодые люди познакомились и с первого взгляда понравились друг другу.  Девушку звали Шарлотта, и по национальности она была немкой…

Последнее обстоятельство, безусловно, создавало серьезные препятствия в их отношениях. Трудно  представить себе, что офицер госбезопасности мог встречаться с девушкой-немкой, тем более, во время войны с фашистской Германией. Однако, как бы парадоксально это не звучало, они все-таки умудрялись сохранять отношения, постепенно перерастающие в любовь. Возможно, отец применял полученные в разведшколе знания по использованию всех методов и средств строгой конспирации, в любом случае, он смог придать определенный камуфляж этим отношениям, хотя и степень риска была чрезвычайно высока. И это можно объяснить словами Ф. Лафонтена: «Любовь, любовь, когда ты овладеваешь нами, можно сказать: прости, благоразумие»!

В это время Назим Гаджиев внезапно заболевает какой-то инфекционной болезнью и попадает в госпиталь. Как  и полагается по всем санитарным нормам, доступ к инфекционным больным был строго ограничен. И каково же было его удивление, когда он увидел входящую в сопровождении подруги-азербайджанки Шарлотту. Воспрянув духом, он радостно воскликнул:

- Как тебе удалось пройти ко мне?

- Я назвалась твоей невестой, а ее, - указывая головой в сторону подруги, - мы выдали за твою сестру. Здорово получилось! Да?

Но во взгляде Шарлотты было что-то обреченное. Отец не мог понять, что именно, но выражение лица девушки выдавало какую-то грусть, и она разговаривала с ним в плохо скрываемом прощальном тоне. Встреча длилась минут сорок, и под конец Шарлотта расплакавшись, спросила:

- Можно я тебя поцелую?

- Вообще-то нежелательно. Еще заразишься!

- От того, кого любишь, заразиться невозможно, - уверенно парировала Шарлотта. Возразить такому доводу было невозможно. Обнимая отца, она не переставала плакать.

- Почему ты плачешь? В моей болезни нет ничего угрожающего для жизни. Может, у тебя что-нибудь случилось?

- Да нет, все нормально. Просто мне грустно видеть тебя на больничной койке.

Обещав еще раз навестить его, Шарлотта с подругой удалилась. Но отца не покидали тревожные мысли. «Нет, - думал он, - Шарлотта мужественная девушка, по пустякам плакать не станет». Поднявшись через некоторое время на ноги, Назим, первым делом отправился к Шарлотте. Войдя в один из маленьких уютных бакинских двориков в районе бывшей Телефонной улицы, отец, отыскав дверь квартиры, в которой проживала Шарлотта с матерью и младшим братом, постучал в нее. Никто не ответил. «Наверное, их нет дома, - логично заключил он. Из полуоткрывшейся соседней двери показалась женская голова. Пристально вглядываясь в молодого офицера, любопытная соседка, проявляя чувство «гражданской ответственности», заявила:

- Их уже отправили, товарищ лейтенант! Так можете и доложить своему начальству.

Комментарии были излишни. Отец все понял. Встретившись спустя неделю с ее подругой, он взял у нее письмо от Шарлотты, в котором она извинялась за то, что не сказала правду во время последней встречи, и, не зная судьбы, ожидающей ее в будущем, она прощалась с полюбившимся ей человеком навсегда и желала ему долгой и счастливой жизни.

Да, Шарлотта, будучи потомком немецких колонистов, поселившихся в Баку в 60-70-х годах XIX столетия, была вместе с семьей депортирована в Среднюю Азию…

Назим Гаджиев, скрывая душевную боль от этой потери, с головой окунулся в работу. Но в ней, наряду с серыми буднями, неимоверными сложностями, были и лирические отступления. В 1946 году НКВД постановлением Совета Министров СССР был разделен на министерства госбезопасности и внутренних дел. Отец стал освобожденным секретарем комсомольской организации МВД, а один из его коллег – Караханов Сергей Гайкович возглавил комсомольцев МГБ.

В те времена в Европе, несмотря на уже начавшуюся «холодную войну», еще господствовала эйфория победы народов над силами фашизма, олицетворявшего концентрированную силу международной реакции. Люди, и в особенности молодежь, принимавшие участие в разгроме фашизма на земле, организовывали встречи, конференции, симпозиумы, на которых звучали благие пожелания консолидации всех прогрессивных сил мира, во имя отстаивания права человека на счастливую благополучную жизнь. Не случайно, принятие Декларации о правах человека относится именно к этому периоду. Возникновение Пагоушского движения ученых за мир и против войны, международных студенческих организаций, широкого профсоюзного движения явились закономерным продуктом послевоенной эпохи.

И в этом русле проходил тогда визит делегации участников Движения Сопротивления на территории оккупированных во время второй мировой войны гитлеровской Германией стран, в Азербайджан. По заданию руководства республики, в число сопровождавших делегацию сотрудников, были включены комсомольские секретари обоих силовых ведомств. В программу пребывания делегации в Азербайджане была включена поездка в Куба - Хачмаскую зону. Гости должны были ознакомиться с жизнью сельской молодежи республики. Надо отметить, что послевоенная молодежь европейских стран проявляла большой интерес и неподдельное любопытство к тому, как работали и жили молодые люди в стране-победительнице. В особенности, их интересовала колхозно-совхозная форма организации сельскохозяйственного производства в СССР. Общаясь со многими представителями советского общества во время совместной борьбы против фашизма, европейская молодежь стремилась узнать объективную картину советской действительности без прикрас. С одной стороны, им интересно было познание сути нашей догматической пропаганды и с другой – понятие тотального неприятия всего советского, насаждаемого идеологическими учреждениями их стран.

Деформированное представление о тогдашнем стереотипе советского человека, отнюдь не способствовало взаимопониманию, что было так важно в период совместной борьбы против гитлеризма. Помню, рассказ Героя французского Движения Сопротивления, нашего соотечественника, кстати, единственного гражданина СССР, получившего это самое высокое во Франции звание, покойного ныне Джебраилова Ахмедии о первых днях его пребывания в партизанском отряде. «В отряде были представители многих наций – итальянцы, испанцы, югославы, поляки, венгры, австрийцы и даже арабы.  Я был единственным человеком, представлявшим Советский Союз. Исключить из отряда, они меня не могли, так как наши страны были союзницами по антигитлеровской коалиции, но доверять – не доверяли! Однажды, проснувшись утром, я обнаружил, что место моего ночлега обнесено рыболовной сетью. Возмутившись, я подошел к одному из партизан и спросил, не знает ли он, с чего это они меня, так демонстративно отделили от остальных. На что тот, без тени смущения, сделал заявление, шокировавшее меня. Он утверждал, что их всегда убеждали в широком распространении каннибализма среди советских людей, и рыболовная сеть является хотя бы каким-то заслоном на тот случай, если я, проголодавшись, вдруг пожелаю отужинать... ими!  И, только после того, как я, отчаявшись, не жалея жизни, стал брать на себя самые опасные направления военно-оперативных действий в тылу у врага, неоднократно спасая жизни своим боевым товарищам, мне стали доверять и воспринимать равным себе».

Бывшие молодые партизаны, посетившие Азербайджан, не составляли исключения. Они интересовались буквально каждой деталью жизни молодежи республики. Делегация добиралась до Хачмаса на поезде. Беседы не прерывались даже во время обеда в вагоне-ресторане. Делегацию возглавляла молодая симпатичная итальянка, слегка владевшая русским языком. Она все время общалась с Назимом, а он, в свою очередь, увлекательно рассказывал ей об Азербайджане. Стефания (так звали итальянку) оказалась девушкой живой, немного эксцентричной и молодой человек, обладающий даром красноречия, красивыми манерами, не мог не произвести на нее должного впечатления. Во время пребывания в Хачмасе и Кубе, она неотступно следовала за ним, постоянно удовлетворяя свое неуемное любопытство. Когда пришло время возвращаться в Баку, Стефания в сопровождении отца, со своими друзьями садилась было в поезд, как Караханов, взяв его за локоть, на ухо прошептал просьбу отойти в сторону. Отец, поняв конфиденциальность того, что хотел сообщить ему коллега, выполнил его просьбу.

- Назим, ты будь осторожнее в общении с этой итальянкой, - тихо, вполголоса произнес Караханов, - а вдруг она работает на американскую разведку?          

- Возможно. Но государственных тайн я не выдавал. А вот про наш образ жизни рассказывал подробно. Пусть знают, что представляет собой феномен советского человека.

- Мне кажется, она тебе нравится, - допытывался Сергей.          

- Все может быть. Ничто человеческое мне не чуждо. А тем более, такая очаровательная итальянка. Но, я надеюсь, что все обойдется без особых «сюрпризов», если, конечно, ты меня не заложишь.  

- Если бы я хотел тебя заложить, то, наверное, давно бы это сделал, - обиделся Караханов.  

- Откуда же мне знать, Сергей. Может это является замысловатой частью твоих агентурно - оперативных действий? Вполне возможно, что Стефания уже завербована тобой и пишет тебе отчеты о беседах со мной в конфиденциальной обстановке? – в полушутливом тоне предположил отец.

- Ну, ты даешь, Назим!

- Да ладно, не обижайся. Ты же знаешь, что я шучу. А, впрочем, ради такой красивой девушки, не жалко рискнуть даже своей головой! Как ты считаешь?

Они весело рассмеялись, ибо, как начинающие профессионалы, понимали друг друга с полуслова…

В декабре 1947 года Назим Гаджиев избирается секретарем БК комсомола по пропаганде и агитации. На этом и была завершена его короткая, но довольно содержательная чекистская эпопея. Наряду с бесспорно недопустимым для современной цивилизации инквизиторством, имевшим место в деятельности правоохранительных органов тех лет, они многому учили  людей, работавших в их рядах. Большинство из них на всю жизнь впитали в себя уроки  мужества, смекалки, аналитики, логики и волевого настроя доводить все дела до логического завершения, не останавливаясь на полпути. В будущем, находясь на партийно-государственном поприще, Назим Гаджиев, в силу своей природной одаренности, смог максимально эффективно использовать арсенал, накопленный казалось за не долгий период своей службы в органах государственной безопасности.        



ГЛАВА  III. ВРЕМЯ РАБОТАЕТ НА НАС


В 1866 году в Англии, в палате общин, желая найти компромисс с нарастающим рабочим движением, либеральный кабинет лорда Расселя выдвинул проект билля о реформе избирательного права. Во время прений В. Гладсон – будущий премьер, обращаясь к консерваторам в порыве отстаивания прав рабочих, заявил: «Вы не можете сражаться против будущего. Время работает на нас».

Начало 50-х годов ХХ столетия не могло не внушать отцу, и, наверное, многим людям его поколения, что время работало на них. Вера в то, что они идут к «светлому будущему» не оставляла сомнений в том, как надо было поступать и каким путем идти. В это время они стали свидетелями материализации ленинского тезиса «о выходе социализма за рамки одной страны и превращения его в мировую систему».

Сейчас многие историки представляют общественности этот процесс, как сплошной экспорт социалистической революции в страны Восточной Европы. Да, действительно, наличие воинских частей Советской Армии на территории этих стран, вошедших туда на плечах отступавших и уничтожавших от отчаяния, порожденного военными поражениями мирных людей, их дома, заводы, памятники истории (вспомним, хотя бы историю Варшавского гетто или неудавшееся уничтожение Кракова) фашистских дивизий, придали импульс социалистическим преобразованиям там. Но этот импульс, безусловно, захлебнулся, если бы не стремление самих народов к обновлению послевоенного общества именно в ракурсе демократического социализма. Это уже потом, когда стремление советского «истэблишмента» насадить в этих странах тоталитарную модель социализма, натолкнулось на непреодолимую волю народов Восточной Европы отстоять свой путь развития. Это породило и политический демарш И. Б. Тито, и политику неповиновения И. Надя и последовавшие за этим венгерские события 1956 года, и Пражскую весну 1968 года, и движение «Солидарность» в начале 80-х годов в Польше. И уже в семидесятых годах Европа ответила казарменному социализму еврокоммунизмом Бэрленгуэра и избранием носителей этой идеи – итальянских коммунистов в парламент и правительство Италии.    

В начал пятидесятых же, все было более прозаично. Как пелось в песне: «Артиллеристы, Сталин дал приказ»! Но как бы это парадоксально не звучало, были случаи, когда люди пользовались своими правами быть избранными и избирать того, кого они хотели. Я понимаю, что эта мысль может прозвучать какофонией нынешним представлениям об общественно-политических процессах на территории бывшего СССР. Но история с избранием Назима Гаджиева секретарем ЦК комсомола Азербайджана является лишним подтверждением этому.

Неоднократно, с самого детства слышал я эту историю, не переставая восхищаться смелостью, решительностью и твердыми, как сталь убеждениями участников того пленума. Я рассказал об этом покойному Осману Мирзоеву, когда он собирался писать об отце. Однако Осман муаллим до конца не поверил мне, решил переспросить у Керимова Али Габибовича, работавшего в те далекие времена первым секретарем ЦК ЛКСМ Азербайджана. Али Габибович рассказал буквально следующее: «В 1951 году у нас освободилось место секретаря ЦК по пропаганде. Своей кандидатуры у нас не было. Предложили молодого человека из аппарата ЦК партии. С тем и вышли на пленум. Дело, в общем привычное. Но то, что произошло на пленуме, ошеломило всех. Едва объявили об организационном вопросе, как из зала стали называть кандидатуру Назима Гаджиева, секретаря парткома мединститута. Я, конечно, несколько растерялся, сказал, что у нас есть свои согласованные кандидатуры, основная и запасная. А там и слышать ничего не хотят. Требуют Гаджиева. Я позвонил в ЦК партии, доложил об обстановке секретарю ЦК по кадрам Кафарзаде. «Отложи пленум на вечер, - говорит, - к этому времени все решим». Я вернулся в зал, объявил перерыв до вечера. Вечером пришел на пленум и Кафарзаде. Знал ли Багиров о случившемся? Я об этом не спрашивал. Но знаю, что такие вопросы не могли решаться без него. Тем более, эта история с самолетом…»

А история с самолетом была такова. После того, как Кафарзаде доложил Багирову о сложившихся на пленуме обстоятельствах, тот упрекнул его в том, что секретарь ЦК партии не может организовать избрание кандидатуры партии на пост секретаря ЦК комсомола. Кафарзаде приехал на пленум и стал настойчиво уговаривать присутствующих в необходимости выполнения воли руководства республики. Когда увещевания не возымели должный эффект, начались угрозы. Но и это не подействовало. Комсомольский актив республики настаивал на избрании именно Назима Гаджиева. Можете представить, какова была его популярность в молодежной среде, даже, несмотря на то, что он в это время не являлся комсомольским работником. Кафарзаде вновь направляется к Багирову. На этот раз руководитель республики, нахмурив брови, мрачно заключил: «Если хотят его, то пусть вся ответственность за этот шаг ложится на них! Пленум головой будет отвечать мне за всю деятельность Назима»!

Во время всех этих выборных перипетий, отец находился на лечении в Ессентуках. Узнав об этом, Багиров отдал распоряжение послать за ним военный самолет для того, чтобы срочно привезти на пленум.

Когда отец услышал от прибывших из Баку чиновников, что его экстренно вызывает к себе сам Багиров, первым его чувством была тревога. К тому времени, он уже имел за плечами опыт как багировского доверия, так и багировской опалы. Перейдя в декабре 1947 года на пост секретаря БК комсомола по кадрам, он всего год проработал на этой должности, и по прямому распоряжению Багирова, был снят с нее. Причиной этому послужил, казалось бы, незначительный, но серьезный, по тем временам факт. Одного бывшего фронтовика по фамилии Алиага Мамедов привлекают к административно-партийной ответственности за дезертирство во время войны. В то время как он, бедолага, находился в госпитале из-за ранения, его документы были утеряны, а самого посчитали дезертиром. После войны, в процессе разбирательства в соответствующих органах, ему не удалось доказать свою невиновность. Он был снят с работы, и чуть было не исключен из партии. Однако находится свидетель его пребывания в госпитале. И теперь уже все те, кто обрек невиновного человека на наказание, должны были нести ответственность перед могущественным руководителем. По роковой случайности одним из тех, с кем ему пришлось иметь, хотя и формально, но дело, был молодой офицер госбезопасности Назим Гаджиев.  Его отношение к этому делу, было весьма условным. Однако, как это частенько бывает в жизни, в поисках «козла отпущения», решили свалить часть вины на Назима Гаджиева. Багиров, в охватившем его гневе, вынес свой вердикт: «Немедленно убрать его с должности»! Уходя с поста секретаря БК комсомола, отец с горечью сказал своему преемнику Гаджиага Ибрагимову (секретарь ЦК КП Азербайджана по сельскому хозяйству в 70-е годы):

- Я абсолютно не виноват в этом инциденте. Если когда-нибудь станут вновь рассматривать это дело, то убедятся в этом.                 

Завершая к тому времени учебу на вечернем отделении филологического факультета АГУ с отличием, отец решил пойти на научно-преподавательскую работу. Его приняли на должность заведующего методическим кабинетом кафедры марксизма-ленинизма Азгосуниверситета. Прекрасное научное будущее предрекали ему такие корифеи отечественной науки, как Гамид Араслы и Джафар Хандан. Первый обратил внимание на молодого человека еще в 1941 году, когда отец наизусть декламировал ему отрывки из эпоса «Деде Коркут». С тех пор Гамид Араслы всегда интересовался творческими деяниями отца и при этом, постоянно твердил ему о необходимости с головой уйти в науку. На том же настаивал и Джафар Хандан, являвшийся руководителем его дипломного исследования. Кстати, незадолго до своего ухода из этой жизни, отец завершил работу над диссертацией по теме: «Эстетические взгляды М.Ф. Ахундова». И когда ему предлагали организовать ее защиту, он метко замечал: «Менталитет людей таков, что сразу же будут выдвигать домыслы о том, что кто-то за меня эту работу выполнил. И я людей за это не виню, поскольку считаю закономерным продуктом обюрокрачивания работников. Сейчас люди не могут допустить мысли, что секретарь ЦК, станет утруждать себя написанием диссертации. Так, что когда уйду с партийной работы, тогда и защищу».

Но тогда, в 1950 году судьба не предоставила ему возможность остаться на научно-преподавательском поприще…. Хотя и поздно, но, все же разобравшись, что Назим Гаджиев не виноват в злоключениях фронтовика, Багиров дал указание вернуть его на партийную работу. Отец уже в марте 1950 года был назначен инструктором БК партии.

Однажды ему позвонили из МГБ и строго приказали: «Будьте на месте, за вами послали машину». Отец, привыкший  к «сюрпризам» судьбы,  не стал задавать лишних вопросов. Будь, что будет! Ему к этому не привыкать! В МГБ привели в приемную министра Емельянова и дали указание подождать. Трудно себе представить, что он пережил в те томительные минуты! Затем секретарша пригласила его в кабинет и Емельянов, поздоровавшись, заявил: «Сейчас поедем в мединститут, на партийное собрание. С какой целью, узнаете на месте…». А на месте Назима Гаджиева избирают секретарем парткома института. Вот такое вот выдвижение, - как заключил в конце 80-х покойный  Осман Мирзоев. Ему, как многим нашим современникам, было не понять, почему на это собрание Багиров решил послать одного из членов бюро ЦК, да еще министра госбезопасности….

…Тем не менее, непредсказуемость маневров Багирова вызвала у отца в санатории Ессентуков целый конгломерат чувств. С аэродрома его привезли прямо на пленум, проходивший сразу после окончания XVII съезда ЛКСМ Азербайджана, где он и был триумфально избран секретарем ЦК ЛКСМ по пропаганде.

Этот эпизод, о котором долго помнили как его друзья, так и враги говорил о многом. И как констатировал Александр Кикнадзе, прежде всего «о глубоком уважении и всеобщей молодежной симпатии».

Но на этом триумфальность его восхождения по лестнице государственно-политической пирамиды не завершилась.

В 1952 году Али Керимова и отца срочно вызывает к себе М. Д. Багиров.

- Чем это вы там, в комсомоле занимаетесь, лентяи, бездельники, - не дав молодым людям опомниться, выплеснул на них свое непонятное недовольство руководитель республики, - и ты посмотри, как это они спелись, - добавил он, обращаясь в никуда.

Наученные горьким опытом Али Габибович и отец, понимали, что в такие моменты следует, опустив голову, молча слушать.

- В старые времена шушинцы садились в фаэтон и ездили в гости к шекинцам и наоборот. Так и вы, наверное, вспомнили былые традиции своих дедов, и нашли общий язык. Ты посмотри на них - один шушинец, а другой шекинец! – смягчив тон, продолжал Багиров.

- Так вот друзья, слушайте: ты – Али, с завтрашнего дня приступаешь к работе в ЦК партии на должности заведующего отделом науки, а ты – Назим, - займешь его место. Все понятно? Теперь идите и выполняйте свои обязанности. Выйдя из кабинета первого секретаря уже бывшими коллегами по комсомолу, Али Габибович и отец удивленно переглянулись друг с другом.

- Вас, кажется, назначили первым секретарем ЦК комсомола, - обратился Али Габибович к отцу.

- А вас - заведующим отделом ЦК.

Выдержав паузу, Али Габибович задумчиво посмотрев куда-то вдаль, заключил:

- Ничего, завтра все прояснится.

Однако отец не переставал удивляться. Он все еще с трудом верил в случившееся.

- Ничего себе манера общения. А, назначая секретаря ЦК комсомола, он не согласовывает свои кандидатуры с ЦК ВЛКСМ?

- Скорее всего, согласовывает по своим каналам. Нас в такие дела он не посвящает. Видимо, чтобы показать, какой он всесильный, - с едва заметной иронией ответил Али Габибович.

У читателя может возникнуть впечатления, что, войдя в элиту партийно-политического руководства республики, Назиму Гаджиеву было обеспечено безоблачное пребывание там. Как бы ни так! Не прошло и года, как отец стал подвергаться довольно сильному натиску административно-политических коллизий, связанных с устранением с политической арены М. Д. Багирова.

Еще 2-3 февраля 1953 года, Назим Гаджиев под придирчивым, ястребиным взглядом Багирова, блестяще руководит XVIII съездом комсомола республики, на котором он в присутствии секретаря ЦК ВЛКСМ В. Е. Семичастного, единогласно избирается первым секретарем ЦК ЛКСМ Азербайджана. А уже март того же года вносит неожиданный поворот в судьбах миллионов людей. Кончина 5 марта 1953 года И.В. Сталина потрясла их сознание. Монументальная сталинская пропагандистская машина формировала в течение многих лет сугубо патерналистское восприятие социально-политической действительности Советской державы. Официальная пропаганда утверждала, что «светлое будущее» возможно только при наличии «великого вождя». А кто мог заменить Сталина в этой ипостаси? Этот вопрос оставался для миллионов людей практически неразрешимой проблемой. Шок, охвативший их, не позволял им даже заметить, что  на роль «непогрешимого руководителя» уже серьезно претендовал Л. П. Берия. При этом не просто вождя, а «вождя- реформатора».

Логично в этом отношении подметил Георгий Везиргани факт того, что уже на траурном митинге 9 марта, он в своей речи впервые за всю историю советской политической риторики поставил «правительство» перед «партией», впервые заговорил о Правах Человека, которые обязался «охранять» в соответствии со «Сталинской Конституцией». Но это были цветочки! Ягодки последовали дальше. Неожиданно реабилитируются «изверги в белых халатах» - кремлевские лейб-медики, объявленные Сталиным отравителями и шпионами. 27 марта Верховный Совет издает Указ об амнистии, получивший в истории название «Ворошиловский», хотя и роль «первого маршала» сводились к усилию поставить под документом свою подпись. Дальше пойдет чистка и сокращение аппарата МВД и разведывательного управления, ограничения в финансировании армии и флота, постановление о выдвижении в национальных республиках местных кадров и переходе делопроизводства на национальный язык. Наконец, апогеем всего этого явился принятый под его нажимом так называемый «Берлинский документ», предписывавший руководству Социалистической Единой партии Германии «придерживаться курса на создание единой демократической и независимой республики Германии», т.е. объединение Западной и Восточной Германии в единое «миролюбивое буржуазное государство».

Каплей, переполнившей «чашу терпения» политического руководства страны явились откровения Берия с маршалом Жуковым на тему о возможностях создания «на местах национальных армий, на первых порах пусть опереточных» и невозможности «дальнейшей поддержки штыками Союза». Не состоявшийся диктатор-реформатор доигрался до июльского пленума 1953 года и вытекающих из него последствий!

…Ну, а пока члены пленума ЦК ВЛКСМ от Азербайджана ехали в поезде на очередной форум молодежи. По радио каждые два часа передавали сводку о состоянии здоровья Сталина. Но уже по прибытии в Москву объявили о его кончине. Спустя четыре дня, отец, раздав специальные правительственные пропуска на траурный митинг, проходивший на Красной площади, направлялся туда по специальным маршрутам, предназначенным для ответработников.

Вдруг он заметил в толпе, оттесняемой солдатами внутренних войск и милиционерами, знакомое лицо. Это был знаменитый прима азербайджанского эстрадного вокального искусства Рашид Бейбутов. Отец моментально бросился к нему. Показав людям, стоящим в заслоне свой специальный пропуск и удостоверение, он буквально вырвал Бейбутова из толпы.  

- Как хорошо, что я тебя увидел, Назим! Я не успел получить пропуск и не знаю, как пройти на Красную площадь, - посетовал великий певец, - может, ты по-родственному поможешь мне?

Отец, испытывавший к Рашиду Бейбутову огромную симпатию, всегда гордился тем, что наш народ породил такого гениального певца. Он полушутя и полусерьезно заметил:

- Какой спецпропуск может произвести больший эффект, чем твой облик! А протекционизмом по родственному признаку (Р. Бейбутов  приходился нам дальним родственником со стороны моего деда по материнской линии), как ты знаешь, я не занимаюсь. Да и потом, скорее ты – величина уже мирового значения, сможешь оказать мне протекцию.  

Отец, взяв Рашида под руку, направился вместе с ним на траурный митинг. И он оказался прав: когда милиционеры узнавали Бейбутова, то с большим почтением расступались перед ним.

После ликвидации Берия, ситуация в стране, в целом, резко изменилась. Стали проводиться контррепрессии против людей, находившихся с ним в близких отношениях, считавшихся членами его многочисленной административно-политической команды. Пострадали даже такие апологеты отечественной разведки, люди, творившие чудеса на этом поприще, как Павел Судоплатов, Эйтингон и другие.

В Азербайджане же, как это бывало неоднократно в истории ХХ века, началась «охота на ведьм». Используя такой «прекрасный» повод, одна группа людей начинала сводить свои личные счеты с другой. На этом хотели сыграть и те, кто, завидуя «счастливчикам», попавшим в номенклатуру, стремились выбить их оттуда и пролезть самим, и те которые, моментально сменив лозунги и перерядившись в сторонников нового руководства, пытались не только удержаться, но и получить политические дивиденды от смены внутреннего курса.

Руководствуясь исключительно честолюбивыми помыслами, некоторые партийные, советские и комсомольские работники – азербайджанцы консолидировались со своими коллегами армянского происхождения для дезавуации наиболее талантливых азербайджанцев, якобы «сторонников Берия и Багирова». Цели честолюбивых и враждебно настроенных к азербайджанцам ответработников армянского происхождения были предельно ясны. Вызывает горечь то, что им частенько удавалось вносить раскол в среде азербайджанской государственно-политической элиты. В орбиту этих дрязг в полной мере была втянута и республиканская комсомольская организация. В этом отношении характерны воспоминания одного из комсомольских работников 50-х годов Джавида Мехтиева.   Предав гласности факты, раскрывающие неблаговидную роль таких армян в общественно-политических процессах республики, услышанные им из уст самого М.Д. Багирова во время их встречи в Куйбышеве в декабре 1953 года,  он стал объектом травли должностных лиц армянского происхождения.

На 34-ой городской отчетно-выборной конференции против него в целях выведение из состава Бакинского комитета для дальнейшей расправы, были организованы выступления.          

Добившись ответного слова, Джавид Мехтиев подверг ожесточенной критике стиль и методы деятельности секретарей горкома и завершил свое выступление умопомрачающим для того времени резюме:

- Баку – это не Ереван, не столица Армении. Пусть об этом помнят!

Молодежь восприняла этот откровенный демарш против закамуфлированных под интернационализм  антиазербайджанских происков комсомольских руководителей армянского происхождения, с одобрением. Общая атмосфера конференции была такова, что ее участники не только не допустили вывода Мехтиева из состава горкома, но и избрала его членом бюро, а всех секретарей, подвергнувших его критике, освободили от занимаемых должностей.                                                                                                  

Более того, Мехтиев был полностью поддержан первым секретарем ЦК комсомола республики, что превратило последнего в объект откровенных попыток смещения со стороны вышеупомянутых лиц и примкнувшим к ним ренегатов-азербайджанцев.

«Вторая попытка, - вспоминает Д. Мехтиев, - связанная с устранением с политической арены первого секретаря ЦК ЛКСМ Азербайджана  Н. М. Гаджиева, поддержавшего меня, также потерпела крах. Я предупредил руководство республики о готовящемся на XIX съезде комсомола массовом вычеркивании его из списков, - что хотело организовать новое руководство горкома комсомола, находящееся под влиянием армян. Но и эти происки сорвались».

Однако подобные стремления армянской части бакинской комсомольской организации и попавших под их влияние некоторых азербайджанских молодежных руководителей, рельефно проявились еще задолго до начала съезда. Это произошло на одном из пленумов ЦК комсомола республики, состоявшемся через некоторое время после снятия 18 апреля 1953 года М.Д. Багирова с должности первого секретаря ЦК КП Азербайджана и избрании в тот же день на этот пост Т. А. Якубова.

Группа комсомольских работников, избрав приемлемое для них время (отца не было в республике, он находился в длительной командировке), якобы от имени комсомольцев республики, потребовали экстренный созыв пленума ЦК комсомола в связи с «необходимостью очищения республиканской организации» от «багировцев».

Естественно, что «главную фигуру» «молодых багировцев» они хотели представить в лице Назима Гаджиева. В работе пленума принял участие сам Т. А. Якубов. Заранее ангажированные «ораторы» нудно, долго и необоснованно пытались убедить присутствующих в том, что отец являлся «главным проводником багировской политики в молодежной среде». Его называли «тираном», «душителем внутрисоюзной демократии» и т.д. и т.п.

Приводились также такие «убедительные» доводы, как то, что он выходит из машины как Багиров – руки за спиной, хотя никто и никогда этого за отцом не замечал; наносил резолюции красным карандашом, интересно почему это приписывали только одному лишь Багирову, таковы были традиции делопроизводства того времени; и даже катал связанные в пучок карандаши по столу, как Багиров, хотя у него была экзема на обеих ладонях, в то время как отец никогда этим не страдал и т.д.

Такой несерьезный подход ряда «молодых товарищей» к оценке деятельности первого секретаря ЦК комсомола республики, вызвал среди подавляющего большинства участников пленума недоумение, перерастающее в негодование. После услышанного и распознанного ими в итоге, да и еще слабо подготовленного антигаджиевского демарша, начались стихийные выступления членов пленума в защиту отца. Усилия не ожидавших такого негативного эффекта от их действий «заговорщиков», были не только дезавуированы, но большинство участников пленума потребовало исключения из его состава  и ЦК людей, пытавшихся оклеветать первого секретаря ЦК и создать тем самым нездоровую атмосферу в молодежной среде.

Все точки над «i» расставило выступление Т. А. Якубова. Суть его сводилась к тому, что он знал Н.М. Гаджиева еще по работе в органах НКВД и никогда не замечал за ним необъективности и предвзятости. «А от Багирова и ему досталось немало…., я согласен с выступлениями многих участников пленума, требовавших положить конец интригам и очистить комсомольскую организацию республики от людей, сеющих это зло. Но этот вопрос вы рассмотрите после возвращения в республику Назима Гаджиева, под его руководством», - заключил Якубов.

Закономерно, что моментально отыскались «доброжелатели», в деталях описавшие отцу весь ход работы пленума еще до его возвращения в Баку. Вернувшись из командировки, отец уже знал, как говорится, «кто есть кто»! Причем многие из попавших под влияние армян и выступивших на пленуме комсомольских работников, были молодые люди, выдвинутые на ответственные комсомольские посты именно отцом, т.е. его кадры. Но они еще надеялись на реванш во время съезда комсомола. О том, что их иллюзии были развенчаны  на съезде, я уже писал со слов Джавида Мехтиева.

В конце съезда все ожидали, что выявившие себя «антигаджиевцы» будут выведены из состава ЦК и освобождены от занимаемых должностей. Но к удивлению людей, привыкших к «торжеству справедливого возмездия», как к характерной тенденции сталинской эпохи, общественно-политической экзекуции не произошло. «Критики» «багировщины» в молодежной среде остались на своих местах. Некоторые из них, впоследствии, были рекомендованы ЦК комсомола на партийную, советскую и профсоюзную работу. Многие до конца жизни отца, работали под его руководством и на партийном поприще.

Понять такую психологию людям не только того времени, но и большинству наших современников, трудно. Даже мать – далекая от политики женщина с нескрываемым удивлением как-то спросила у отца:

- Назим, не сочти за излишнее любопытство и ответь, почему ты оставил на должностях людей, так рьяно выступавших против тебя? Ведь критика руководителя во время его отсутствия – это удар в спину!

- Видишь ли, недобросовестность этих людей была настолько демонстративной, что актив и в мое отсутствие дал им должный отпор. А если бы я подверг их мерам организационного характера, то это приобрело бы окраску личной мести, что никогда не было мне присуще. А теперь пусть работают. Моя совесть перед ними чиста, а их…?

Да, харизма Назима Гаджиева не имела в те годы в молодежной среде себе равной. Молодому поколению пятидесятых, врезался в память образ, по выражению Александра Кикнадзе, «энергичного, улыбчивого человека, вечно окруженного людьми. Сначала он – первый секретарь ЦК комсомола, а потом – один из партийных руководителей республики».

Забегая несколько вперед, должен сказать, что многие из этих людей, продолжая работать под руководством отца, никогда его больше не предавали. Видимо урок нравственности, преподнесенный им самой диалектикой, наложил глубокий отпечаток на всю их оставшуюся жизнь.            


Х              Х               Х


С тех пор, как я стал помнить себя, я видел рядом с отцом маэстро Ниязи, Кара Караева, Имрана Касумова, Фикрета Амирова, Гасана Сеидбейли, Али Керимова,  Рафика Раджабова и других.

Эти люди были не только его единомышленниками и соратниками по молодежному движению, но и близкими друзьями. Каждый на своем поприще, и все вместе, они вносили неоценимый вклад в его развитие, в приобщении молодого поколения азербайджанцев к сокровищнице мировой цивилизации, в пропаганде культуры нашего народа посредством молодежных связей не только в пределах Союза, но и по всему миру.

Как-то маэстро Ниязи сидел дома и корпел над трактовкой исполнения очередного музыкального произведения. Телефонный звонок отвлек его от работы. Он поднял трубку и услышал голос Назима.

- Слушай, так ты будешь исполнять свои обязанности члена  ЦК  комсомола или станешь отсиживаться дома! – шутливым тоном спросил он.

- Дорогой, золотой (это были любимые эпитеты маэстро, применяемые к любимым им людям), я как дисциплинированный комсомольский активист жду указаний своего руководителя.

- А твой руководитель ждет от дисциплинированного активиста инициативы, - в тон ему патетически воскликнул отец. – Короче, я соскучился по тебе и хочу совершить с тобой вояж в Москву. Как ты на это смотришь?

- Великолепно, - обрадовался Ниязи, - я человек творческий, имею массу свободного времени и с удовольствием с тобой прокачусь.

- Ну, праздности в этой поездке я тебе не обещаю, но работа будет интересной. Срочно приезжай, через час начнется заседание бюро. Но перед этим хочу посвятить тебя в одну идею. Надеюсь, она тебе понравится.

Заинтригованный маэстро помчался на площадь «Азнефть», где располагалось в те годы здание ЦК комсомола, (само здание было снесено в 1980 году, в то время в нем размещалась редакция азербайджанской энциклопедии, а ныне стоит здание фонда Г. Алиева – А.Г.). Когда  он буквально ворвался в кабинет первого секретаря ЦК комсомола, там уже сидели секретари, заведующие отделами ЦК и некоторые члены бюро. Поздоровавшись со всеми, маэстро, подойдя к отцу, крепко его поцеловал.                    - Ты всегда гальванизируешь меня и не даешь скучать. Ну вот, я перед тобой и весь во внимании.

Отец, рассмеявшись, ответил:

- На то меня и избрали себе руководителем молодые, да веселые вроде тебя, чтобы я не давал им скучать. Ниязи, а что если наша комсомольская организация выйдет в ЦК ВЛКСМ с инициативой проведения первого молодежного фестиваля СССР в Баку? Эта идея  уже обкатана мною с членами бюро, а теперь хочу знать и твое мнение. Оно для нас очень важно.

Маэстро не моргнув глазом, согласился, но сразу же спросил:

- А может кто-нибудь из республиканских секретарей опередить тебя с подобной  инициативой?

- У меня пока такой информации нет, но во время всесоюзного совещания эта идея витала в воздухе. Только что у меня состоялся телефонный разговор с Шелепиным, он дал добро. Сейчас выносим решение, а через несколько дней выедем с тобой в Москву на заседание бюро.

- А почему именно со мной? – несколько смущенно спросил Ниязи.

- Потому, что я рекомендовал утвердить тебя художественным руководителем фестиваля, - ответил отец.

Так и решили. В тот же день было принято соответствующее постановление ЦК и отец, заручившись поддержкой первого секретаря ЦК КП Азербайджана Имама Дашдамировича Мустафаева, выехал на заседание бюро ЦК ВЛКСМ.

Заседание состоялось на следующий день. Отец к тому времени был уже кандидатом в члены бюро ЦК ВЛКСМ, а Ниязи присутствовал в качестве приглашенного. Когда подошли к рассмотрению инициативы ЦК комсомола Азербайджана, первый секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Николаевич Шелепин со снисходительной улыбкой на лице, обращаясь к присутствующим там комсомольским руководителям республик, заметил:

- Назим Мамедович опередил вас всех. Так, что не обессудьте, он играет белыми фигурами.

- А ему и в шахматах всегда попадаются белые. Везучий человек! – бросил шутливую реплику руководитель Белорусского комсомола Петр Миронович Машеров (будущий первый секретарь ЦК КП Белоруссии).

- Тебе виднее, ведь ты постоянный его партнер по шахматам, - вставил реплику секретарь ЦК ВЛКСМ Владимир Ефимович Семичастный. Надо сказать, что дружба отца с упомянутыми историческими личностями с годами пронизывалась такими крепкими неразрывными нитями, такой искренностью помыслов и устремлений, что это вызывало восхищение у порядочных людей того поколения, и чувство страха у негодяев.

- В этой «игре» я играю на его стороне. Должны же мы показать миру лицо нашей советской молодежи. Я согласен с идеей проведения фестиваля в Баку, - категорически заявил Машеров, и давайте не затягивать с обсуждением. Там тепло и плов вкусный, которым угощал меня Назим.

- Ну, Петр Миронович, плов пловом, а дело это серьезное и готовиться к нему надо не жалея сил, - перевел разговор в строгое русло Шелепин, - о серьезности подготовки к этому мероприятию со стороны ЦК ЛКСМ Азербайджана свидетельствует хотя бы присутствие здесь известного в Союзе дирижера маэстро Ниязи. Он будет руководителем художественной части фестиваля.

Этот довод еще больше укрепил присутствующих в необходимости вынесения положительного решения по данному вопросу, что и произошло после ознакомления членов бюро с рабочим планом и проектом программы фестиваля.

 Отец, будучи в отличном расположении духа после такого заседания пригласил Ниязи пообедать в ресторане гостиницы «Националь». Когда им принесли бифштекс, отец, попробовав первый кусочек, хитро улыбнулся. Ниязи вопросительно посмотрел на него.

- Тебе не кажется Ниязи, что это мясо уже кто-то активно, но тщетно пытался разжевать. И эта функция легла на нас.

Маэстро от охватившего его бешеного смеха выронил из рук вилку и нож. Затем, немного успокоившись, он сквозь затухающий смех проговорил:

- Лучше уж немного посидеть на диете, и дождаться возвращения  в Баку. А там Назира ханум угостит нас великолепным хингалем…

…Подготовка к проведению фестиваля шла полным ходом. Из рассказов Ниязи мне особенно запомнился один рабочий эпизод. В Нагорном парке художники создавали гигантский по своему размеру портрет В.И. Ленина. Отец с Ниязи приехали в парк и, осмотрев грандиозное по своим масштабам художественное произведение, задумались над тем, как и где его повесить.

- Он такой огромный, хоть в небе вешай, - посетовал маэстро.

Отец, как будто не услышав этой реплики Ниязи, углубился в свои мысли.

- А что, это неплохая идея, - нарушив непродолжительное молчание, внезапно заметил он. – Так и будет! Повесим в небе.

- Назим, как так? Я что-то не могу понять.

- А мы выставим его по завершению прохождения колонн, когда стемнеет. И висеть он будет на аэростате, которого не будет видно и слышно.

У маэстро, аж дух захватило  от такой патетической картины. Некоторое время ни он, и никто из опешивших присутствующих не проронил ни слова.

- Я сейчас же договорюсь с командующим Бакинским гарнизоном. Думаю, что он нам не откажет. Впервые же проводим фестиваль советской молодежи! – хлопнув по плечу маэстро, весело произнес отец.

- Правильно, Назим Мамедович! – оптимистично добавил один из оформителей портрета, - а я прикреплю к середине верхней планки веревку, на которую можно будет подвесить его к аэростату.

- Ну, а если подует ветер, что при бакинской погоде вполне реально, то портрет станет вертеться, как волчок и насмарку пойдет весь смысл задуманного. Нет уж, лучше прикрепить две веревки и по углам верхней планки. В этом случае вероятность его вращения вокруг своей оси будет сведена на нет. Да и для полного эффекта необходимо будет специальное освещение снизу, - скорректировал предложение отец.    

- Чем же освещать, Назим Мамедович? – спросил один из оформителей.

- Только лишь специальным авиационным прожекторами. Заодно попрошу командующего подсобить нам и в этом вопросе.

Но с прожекторами все оказалось гораздо проще: они у командующего нашлись. А вот с обеспечением аэростата пришлось повозиться. Отец от имени оргкомитета по проведению фестиваля послала соответствующую телеграмму заместителю министра обороны СССР, маршалу Ивану Степановичу Коневу. И великий полководец удовлетворил просьбу азербайджанского комсомола. По его указанию из Грозного, где с большим трудом отыскался один запыленный аэростат противовоздушного заграждения, важный груз «стратегического» назначения был срочно доставлен в Баку…

Маэстро Ниязи с нескрываемым восхищением рассказывал мне о том, как им удалось после прохождения колонн участников фестиваля, в десять часов вечера собрать на площади, носившей тогда имя В.И. Ленина, несколько десятков тысяч человек. И народ был изумлен внезапным появлением в небе гигантского портрета вождя мирового пролетариата. На смену изумлению пришел восторг, выразившийся в продолжительных аплодисментах и скандировании: «Ленин! Дружба! Баку»!

«Многие, - вспоминал маэстро, - молодые люди, приехавшие из различных республик и областей, впервые слышали о том, что Кара Караев, Рашид Бейбутов и я – представители азербайджанской молодежи. Что высокооктановый бензин, которым заправлялись советские танки и самолеты во время войны, является открытием нашего азербайджанского ученого – Юсифа Мамедалиева. Мы с гордостью декламировали им стихотворения не только Низами, Физули, Вагифа, но и наших современников – Самеда Вургуна, Расула Рзы, Сулеймана   Рустама и др. Молодежь других народов познавала Азербайджан и его замечательный народ».

Я ощущал, как Ниязи, будто бы окунувшись в те молодые годы, заново переживал чувство гордости, которыми был переполнен. Когда симфонический оркестр Азербайджана исполнял под его руководством созданное им же произведение - симфонический мугам «Раст», он сомневался, что эту музыку смогут достаточно глубоко воспринять представители других народов. Однако после окончания исполнения этого музыкального произведения, публика взорвалась бурными аплодисментами и одна красивая украинская девушка, преподнеся маэстро цветы, расцеловала его в обе щеки.

- Когда я слушала вашу музыку, - волнуясь, произнесла она, - я вспоминаю свою родную Винницу, прозрачную, чистую воду, наши девственные леса, зеленные поляны и  мягкий, вкусный хлеб, испеченный в деревенской печи. Спасибо вам за такую музыку!

После концерта, отец, смакуя с Ниязи этот эпизод, еще раз пришел к выводу, что любая глубоко национальная музыка является и настолько же глубоко интернациональной.

- Только человек, насквозь пропитанный своей национальной культурой, - заключил он, обращаясь к маэстро, - может понять и полюбить культуру другого народа.

Несколькими годами позже, на основе этих мыслей, практических выводов и теоретических исследований, он сформулировал целую концепцию, выраженную в его последних статьях.

Надо сказать, что все мероприятия, проходившие под руководством Назима Гаджиева, всегда отличались детальной продуманностью буквально каждого, на первый взгляд незначительного нюанса, четкой, как часовой механизм организацией и незаурядным полетом мысли.

В этом отношении весьма характерно мнение Алескера Ализаде, выдвинутого отцом еще в 1952 году на должность первого секретаря Джапаридзского райкома комсомола, а тремя годами позже секретарем ЦК комсомола по пропаганде. В своих мемуарах он пишет: «Я многому научился у Назим муаллима. И, прежде всего, четкой исполнительской дисциплине, превосходному опыту организации и проведения мероприятий, строгой селекции основных дел от мелких деталей, и, конечно же, бескомпромиссному служению нашим национальным интересам…. Назим Гаджиев был человеком дальновидным, прекрасно знающим свое дело, безукоризненно владеющим русским и азербайджанским языками, обладающим незаурядным ораторским талантом и всеми нитями своей души крепко связанным со своим народом».

Далее, Алескер муаллим вспоминает, что отец был крайне восприимчив ко всему новому, смело внедрял его и воспитывал людей именно в духе обостренного чувства новаторства, не забывая при этом азербайджанские национальные традиции. Под его влиянием даже А.Н. Шелепин, посетив Азербайджан, на совещании республиканского комсомольского актива, критикуя бюрократизм, при определении характера проверок деятельности комсомольских организаций, на азербайджанском языке употребил выражение «ат усту» («на коне»).

Но усилия отца по пропаганде азербайджанской культуры, истории и науки этим не ограничивались. В 1954 году он вместе с А.Н. Шелепиным возглавил делегацию советской молодежи, гостившей по приглашению китайского Союза молодежи.

Отец на всех встречах, независимо от уровня государственно-политического представительства, неустанно рассказывал о трудовых, научных и творческих успехах азербайджанской молодежи. Но на одной из таких встреч, его рассказ имел уже государственное значение.

Об  этом я узнал из уст А.Н. Шелепина. Встретившись с ним в 1983 году в Москве на Колхозной площади, где располагалось здание Государственного Комитета по профтехобразованию СССР, в котором он занимал пост заместителя председателя (после выхода в 1976 году из состава Политбюро и отстранения его от должности председателя ВЦСПС).

Войдя к нему в кабинет, я, как вкопанный остановился перед этой легендарной личностью, находясь под его пристальным, но добрым взглядом. Александр Николаевич встал из-за стола, и крепко пожав мне руку, предложил сесть.  И только после этого церемониала он спросил:

- Чем могу служить, молодой человек?

Такая изысканная культура поведения была и для того времени, большой редкостью. И я моментально ощутил благородство натуры Шелепина, красоту его души и величие его личности. Ведь только великие люди могут так запросто, не боясь, общаться с людьми, даже не зная, кто они. Но, узнав, кто я, он еще раз встал со своего кресла, и, подойдя ко мне, крепко обнял.

С романтичной улыбкой на лице, Александр Николаевич, отложив в сторону все дела, стал многое вспоминать. Однако китайские воспоминания, как видно, занимали в его сердце особое место.

«По завершению основной программы,  - как можно удобнее расположившись в кресле и как бы, окунувшись в атмосферу тех дней, медленно начал свое повествование Шелепин, - меня и Назима принял сам Мао Дзедун. Нам подали чай и Назим, грешивший иногда левизной (не в политическом смысле – А.Г.), взял чашку левой рукой, что считается в Китае нарушением определенных норм национальной этики. Надо было выходить из ситуации и я, как бы невзначай, бросил: «Мой друг боксер и он перетренировал левую руку, так как использует правостороннюю стойку. Видите, наши молодежные лидеры не перестают заниматься спортом, даже находясь на ответственных комсомольских постах». Мао принял эти слова за извинение и сразу обратился к Назиму с вопросом о Баку и Азербайджане. И представь себе, что он смог в десяти-пятнадцатиминутный отрезок времени вместить такую лаконичную по форме, но содержательно насыщенную информацию об истории, жизни азербайджанского народа, что Мао немного задумавшись, произнес: «Я не знал, что между культурами азербайджанского и китайского народов столько общего. Нашим людям следует чаше общаться друг с другом, чтобы понимать, сотрудничать и дружить. Тогда в мире не будет войн. И это надо делать, прежде всего, вам – молодежи»! В конце встречи он подарил нам по чайному сервизу в память о ней. Очень оригинальный! Вид у него простой, но он выполнен из тончайшего фарфора, а ручки чайника, сахарницы и чашек инкрустированы на китайский национальный манер. Он сохранился у вас дома»?    

Сообразив, о каком сервизе, идет речь. Я сразу же утвердительно закивал головой, хотя и в первый раз слышал о том, что его отцу подарил сам «великий кормчий».

…При воспоминании об этом рассказе Александра Николаевича, меня охватывает чувство отчаяния оттого, что я вынужден, был продать эту историческую реликвию. Собрав летом 1990 года последние деньги в доме, я во избежание излишних волнений, ничего, не сказав супруге о критичности финансового положения, отправил ее с детьми на один из апшеронских курортов.

Мне предстояло прожить еще два месяца до начала работы, а в кармане – ни копейки! Не имея никакого опыта, и тем более, навыка к торговле чем бы то ни было, я в течение трех дней, безуспешно пытался продать что-нибудь из посуды. И сложность ситуации вынудила меня на четвертый день продать китайский чайный сервиз. Мне повезло: в одном из антикварных магазинов я случайно наткнулся на продавца – моего бывшего студента. Осмотрев сервиз, он усомнился в его качественных достоинствах, но из уважения ко мне выплатил сумму, на которую я смог прожить до начала работы. О том, какую историческую ценность представляет этот сервиз, я предпочел умолчать, поскольку не был уверен в том, что это могло его как-то заинтересовать. В лучшем случае, он, посчитав меня этаким рудиментарным человеком, направил бы…в музей! Но у меня было такое внутреннее ощущение, что в этой экстремальной ситуации ко мне на помощь пришел сам отец…

…Возвращаясь к изложенному выше эпизоду, память не покидает то, как по окончанию нашей встречи, Шелепин встав из-за стола, подошел ко мне. Окинув меня отеческим взглядом, он заботливо обнял меня и тихим трогательным голосом произнес:

- Сынок, выполни одну мою просьбу: как только приедешь в Баку, посети могилу отца и возложи ему на могилу цветы от моего имени.

Я сделал именно так, как он того и хотел. К сожалению, мы с ним больше в этой жизни так и не встретились. Пару раз посредством наших родственников, проживающих в Москве и иногда общавшихся с Александром Николаевичем, он передавал мне приветы…

…Как-то в один из вечеров 1993 года, я, чрезвычайно редко слушающий радио человек, случайно поймал Би-Би-Си на русском языке. Передавали новости…. Монотонность диктора усыпляла. Но  вдруг меня, как будто поразила молния! Услышанная мною фамилия «Шелепин», как рукой сняла с меня сомнамбулическое состояние. Диктор сообщал о его кончине….

В ту ночь от горечи чувства этой потери, я не спал до утра. Меня не оставляли мысли о том, какие же это сверхъестественные силы, буквально натолкнули меня на прослушивание именно этой информационной передачи Би-Би-Си. Вместе с А.Н. Шелепиным уходила целая эпоха! Какой же она была? Мы можем лишь констатировать факты, а формулировать выводы – миссия будущих поколений. Слишком мало исторического времени прошло с тех пор. Наши пристрастия живут с нами, наверное, с нами и уйдут в мир лучший!

Вспоминая визит делегации ЦК ВЛКСМ в Китай во главе с А.Н. Шелепиным, отмечу, что он состоялся в апреле-мае 1954 года. Свои воспоминания и впечатления, полученные от участия в составе делегации, отец воплотил в мемуарах под названием «Рассказы о Китае». В его архиве имеется их рукопись, написанная на русском языке, в то время как издание их осуществилось на азербайджанском.

Примечательно, что, красочно описывая празднование дня Международной солидарности 1 мая в Китае, Назим Гаджиев не преминул упомянуть и о традиционных национальных праздниках китайского народа. Причем, это повествование было им не навязчиво, как бы невзначай генерировано самим рассказом о Пекинском Первомае. И связующим звеном в этом мягком переходе от классового содержания праздничных китайских церемониалов к национальной сути, послужила традиция украшения 1 мая улиц национальными фонарями. «Следует отметить, - продолжает он, - что фонари – самые ценные предметы китайского украшения. В Китае проводится праздник фонарей, считающийся традиционным национальным праздником. Он проходит ежегодно с 13 по 17 января по лунному календарю…. Повсюду зажигаются фонари, которые горят круглые сутки. Улицы сел и городов заливаются светом луны и разноцветных фонарей. Во время праздника на улицах устраиваются массовые выступления, зажигаются фейерверки. Это красивое зрелище длится до глубокой ночи. Фонари делаются из бумаги, стекла и шелка. Раньше на фонарях рисовались исторические личности, герои народных сказок, животные и т.д. …. Еще более радостно проходит праздник Весны. Он был установлен в 140 году до нашей эры и назывался раньше праздником Нового Года».

Мемуары изобилуют примерами гостеприимства, трудолюбия, скромности и мужества этих, по лаконичной, но исчерпывающей характеристике отца, «маленьких людей с большим сердцем». С точки зрения научно-технического прогресса, изобретательства и актуальности постоянного применения современных технологий, интересны факты совершенствования способа и средств производства со стороны китайских рабочих и инженеров, являвшегося их личной творческой инициативой. Один из таких примеров касается молодого токаря металлургического комбината в городе Аньшань (северо-восточный Китай или как его называют китайцы – Дун бэй) Ван Цунь-Луня. Этот рабочий, обладающий изобретательским талантом «сконструировал оригинальное приспособление к строгальному станку, которое дает возможность выполнять на станке много дополнительных операций и значительно повышает его производительность…. Благодаря изобретению Ван Цунь Луня можно за 19 минут проделать ту же работу, на которую на старом долбежном станке обычно уходило 2,5 часа и изготовить на строгальном станке 14 образцов различных деталей. Раньше детали к буровым сверлам ввозились из Японии и Германии, они «жили» только 100 часов, а детали, сделанные с помощью приспособления Ван Цунь-Луня «живут» 200 часов…. При этом, экономия им 30 секунд на изготовление каждой детали даст 7,5 минут в день или пять рабочих дней в год».

Еще в 1954 году отец на примере китайской экономики отмечал преимущества многообразия форм собственности и оптимальности организации коллективного и индивидуального труда. Описывая образцы прикладного китайского искусства, он живописует: «Тысячи женщин Пекина, как и других городов Китая, в свободное время занимаются вышивкой, проявляя изобразительность и творческую фантазию. Вышивальщицы Пекина объединены в производственный кооператив, организованный в августе 1952 году…. Многие женщины – члены кооператива работают на дому. Рисунки и материал они получают в филиалах кооператива по районам. Вышитые ими изделия: скатерти, наволочки, носовые платки, покрывала они сдают в кооператив и получают за свою работу, определенную плату. Доходы членов кооператива составляют значительную сумму».

И уж совершенно естественно, что Назим Гаджиев не мог не восхититься искусством, литературой, историей, древней письменностью и образованием китайского народа. Особо изящно и душевно описывает он китайские народные танцы «Танец львов», «Танец дракона», «Янгэ» и другие. Однако не менее остро его интересовали сложные особенности китайской письменности, о которых он с увлечением филолога писал в воспоминаниях.              

Опыт нахождения в официальных делегациях, представляющих, государственную молодежную организацию пригодился отцу спустя два года.

…В 1955 году по приглашению Антифашистского комитета советской молодежи в СССР гостили представители различных молодежных организаций Франции.  В ответ на это гостеприимство любезные французские друзья пригласили представителей советской молодежи во Францию.

По решению Бюро ЦК ВЛКСМ руководителем делегации был утвержден первый секретарь ЦК ЛКСМ Азербайджана Назим Гаджиев. Кроме комсомольских работников в состав делегации вошли представители творческой и научно- технической интеллигенции. В частности, членом делегации являлся солист Большого театра, известный в стране  тенор Михаил Панков, в течение многих лет впоследствии, возглавлявший художественный коллектив театра. Вспоминаю о нем в особенности, в связи с тем, что участники этой поездки решили вести дневник и поручили это ответственное дело именно ему. Но Панков, правда, не по своей воле, но в конце визита все же подвел делегацию. В одной из многочисленных встреч с экспансивной французской молодежью, находясь под волшебными чарами одной красивой французской девушки, он совершенно безотчетливо подарил ей свой блокнот с записями, поскольку очаровательная француженка коллекционировала советские сувениры. Хорошо, что отец параллельно вел записи, которые и были изданы в Баку под названием «Французские встречи». Книга представляет собой путеводитель не только по географическому пространству Франции, но и по ее культурно-историческому наследию.

Азербайджанский читатель еще в 1956 году получает представление о Вандомской площади, украшенной колонной из 1200 пушек, отобранных наполеоновскими полками у противника в сражении под Аустерлицем и расплавленных для означенной цели. Он погружается в романтику известной по произведениям Стендаля, Бальзака, Мопассана и других, улицы Монмартр, увенчанной знаменитым собором «Сакре-кер» («Святое сердце»), пропитывается духом эпохи ренессанса воспетого  Виктором Гюго в своем знаменитом произведении «Собор Парижской богоматери» собора Нотр Дам де Пари, расположенном на острове Сите, вокруг которого и стал складываться современный Париж; легендарного Лувра – дворца  Валуа и первых Бурбонов, представший взору современников благодаря усилиям нескольких поколений архитекторов и строителей (Леско, Делорм, Детампль, Лемересье, Перро и др.).

Интересно, что именно по этой книге в Азербайджане впервые узнают информацию о знаменитом в мире исследователе морского дна -  Жаке Кусто. Ведь Кусто лишь в последнее десятилетие приобрел заслуженную популярность на всем пространстве СНГ благодаря телевизионным сериалам, демонстрируемым российскими телевизионными каналами. Отец увлеченно рассказывает в книге об исследованиях бельгийского профессора Пикара, Французского инженера Вильма, в которых принимал участие Жак Кусто, о новом для того времени водолазном приспособлении, созданным Кусто и его другом Фредерико Дюма.

Но, при этом, отец, ни на минуту не забывал о своей главной миссии – пропагандиста культуры своего народа. «Для наших собеседников, - писал он, - полной неожиданностью явился мой рассказ о связях азербайджанского народа с французским. Передовые прогрессивные деятели Азербайджана всегда относились с глубоким интересом и симпатией к реалистическим произведениям литературы и искусства Франции. Прогрессивный журнал «Кяшгуль», издававшийся в Баку в 1883-1884 годах, напечатал на своих страницах перевод пьесы Мольера «Лекарь поневоле». Видные писатели Азербайджана Аббас Сиххат, Наджафбек Везиров, Абдулла Шаиг и другие познакомили азербайджанцев со многими произведениями поэтов и писателей Франции…».

Все это узнавали французы. Можно представить себе какое мнение у них складывалось об азербайджанцах! Отец с гордостью пишет о том, что произведения Жюля Верна десять раз выпускались в Азербайджане тиражом 77 тысяч экземпляров, а на азербайджанском языке в целом были изданы 40 литераторов Франции. Но и в беседе с французами он обнаружил большой интерес к азербайджанской литературе и искусству. «Многие сведущие люди рассказывали мне, что симфонические мугамы «Кюрд овшары» и «Шур» Фикрета Амирова, «Раст» Ниязи, произведения Кара Караева и мелодии Тофика Кулиева пользуются популярностью у французских слушателей. Оперетта Уз. Гаджибекова «Аршин мал алан» с успехом выдержала несколько представлений в парижских театрах. В переводе на французский язык изданы произведения Самеда Вургуна, Мехти Гусейна. В начале 1956 года массовым тиражом вышла увлекательная книга Мехти Гусейна «Апшерон».  

Пребывание делегации во Франции попало как раз на начало июня. Свой день рождения отец справлял 6 июня в гостиничном номере за праздничным ужином, заказанном по такому случаю прямо в комнату после посещения театра «Комеди Франсез». Каким-то чудом об этом узнали французы. Неожиданно открывается дверь и в комнату с тортом, украшенным свечами в количестве исполнившихся отцу лет, вбегает госпожа Ренн – француженка, сопровождавшая делегацию. Отец был, от души тронут таким вниманием. Госпожа Ренн была человеком весьма занятым и строгим в делах, и то, что она нашла время для того, чтобы собственноручно испечь этот традиционный торт, породило море симпатий к ней не только отца, но и всей делегации. Мадам Ренн обняв и поцеловав именинника, попросила его потушить свечи, по возможности одним духом. Не без труда отцу удалось это сделать. Не забыли про подарок и члены делегации. Художественная группа даже сочинила стихи по этому поводу. Кроме модного красивого галстука, они подарили ему небольшую плюшевую собачку – «маскетку». Преподнесение в дар этого сувенира является у французов символом пожелания счастья. Увы! За пределами Франции, она, по-видимому, утрачивала свое «магическое» предназначение.

Побывав на горнодобывающих предприятиях Сент-Этьена, текстильных комбинатах Лиона, автомобильных заводах Берлье и Рено, отец настойчиво пытался понять, в чем же заключается как позитив их жизни, так и негатив. Что можно заимствовать, и чего нельзя перенимать. Доживи он до наших дней, наверное, эти впечатления в анализе плохого и хорошего здорово ему помогли бы!

Особый интерес у него вызвала французская система образования, и ее жемчужина – Сорбонна. Он с любопытством отмечает некоторые нюансы студенческой жизни, казавшиеся людям с шестой части света, мягко говоря, странными и даже дикими. «Большинство учащихся здесь, - замечает он, - выходцы из зажиточных семей. Дети рабочих и  крестьян составляют не более 3% общего числа учащихся высшей школы. Студенты – бедняки не получая стипендий, нередко вынуждены давать уроки, заниматься физическим трудом или иной работой с тем, чтобы заработать себе на существование. Своеобразный и очень интересный порядок, в отличие от Сорбонны, существует в технических вузах, где каждый студент имеет право на стипендию, если он обязуется по окончании института работать туда, куда его пошлют. Впоследствии, он постепенно возвращает деньги, выплаченные ему в виде стипендии. В Сорбонне многие учатся одновременно на двух-трех факультетах и это не только вследствие желания получить разностороннее образование, но, главным образом, потому, что, имея в кармане три диплома, во Франции легче найти работу». Да, в 1956 году отцу трудно было представить, что спустя почти пять десятилетий, в похожих условиях на его родине окажется уже поколение его внуков.

После возвращения в Баку, отец собирает весь комсомольский актив республики и делится с ним впечатлениями от пребывания в одной из цитаделей капиталистической системы. Молодые люди, раскрыв рот, слушали своего лидера, эмоционально выдавая то бурный восторг, то иронические усмешки, то откровенное негодование.

Однако Назим Гаджиев активно занимался развитием международных связей азербайджанской молодежи и здесь – в Азербайджане.

По предложению отца, азербайджанский комсомол выступил с инициативой направления студентов института иностранных языков на стажировку в те страны, язык которых ими изучался. Об этом очень ярко, в присущей ей эксцентричной манере вспоминала академик, доктор филологических наук Земфира Вердиева, долгие годы возглавлявшая впоследствии вышеупомянутый институт. Она, в том же 1956 году, вошла в состав первой такой группы. Но прежде, чем отправиться в страну туманного Альбиона, она столкнулась не с одним препятствием. С одной стороны уже в те времена некоторые «могущественные покровители» пытались по знакомству протолкнуть в эту группу своих бездарных и неспособных достойно представлять республику протеже. Это не могло не сказаться на судьбе поездки таких талантливых учащихся, как Земфира Веридиева, родители которой были известны в народе как честные и не признающие никаких поблажек для своих детей, люди. Обратиться к кому-то для оказания протекции их дочери, противоречило их внутренним моральным принципам. С другой стороны, сами родители, как это не парадоксально звучит в наше время, даже и опасались столь долгого и дальнего вояжа дочери.

И именно отцу довелось разрубить этот «гордиев узел», поскольку он сам лично, невзирая ни на какие протекции, формировал группу в соответствие с самыми строгими критериями, учитывающими все стороны личности претендентов. Услышав о возражении самих родителей Земфиры ханум, отец, пристально взглянув на нее,  сам засомневался,  было в  целесообразности такого шага. Но настойчивость, смелость и интеллект Земфиры ханум произвели на отца серьезное впечатление.

- И все же, боюсь, как бы тебя действительно не украли, - с улыбкой,  полушутя, заметил отец, - я ведь теперь беру всю ответственность на себя!

Но в каждой шутке, как говорится, только доля самой шутки.…Помимо широкой эрудированности, отменной учебы, находчивости и порядочности, Земфира ханум и до сих пор обладает, воистину феноменальной красотой давинчевской Джаконды. И это обстоятельство,  в контексте столь рискованного для постсталинистского периода предприятия, не могло не вызывать определенного беспокойства.  

- Назим Мамедович, будьте, уверены, что я ни республику, ни вас лично не подведу, - уверенный тон, с каким она произнесла эту фразу, разрешил  все сомнения отца в ее пользу.

- Ладно, поезжай! Я сам поговорю с твоим отцом и постараюсь его убедить как в целесообразности для твоего будущего этой поездки, так и в ее безопасности.

Видимо не случайно эта поездка на всю жизнь врезалась в память Земфиры ханум. Именно во время пребывания в Лондоне она, благодаря своей природной одаренности, усидчивости и работоспособности, смогла заложить прочный фундамент своих будущих  научно-педагогических успехов. Однако этот лондонский вояж выполнил и роль лакмусовой бумажки в смысле раскрытия ее колоссального общественно-политического потенциала. Коммуникабельность, умение правильно руководить людьми, проявившиеся у нее именно на этом этапе жизни, сослужили ей добрую службу. В течение двадцати с лишним лет Земфира ханум безукоризненно руководила Институтом иностранных языков, неоднократно избиралась депутатом Верховного Совета, а  впоследствии и парламента республики, с 1989 года и до сих пор является бессменным  председателем  Женской Организации, созданной еще в 1920 году и включающей в себя свыше 75 тысяч женщин. Она всегда, и будучи во всех ипостасях, помнила это и до сих пор свято чтит память отца.

В октябре 1956 года в Баку прибыла делегация молодежи Египта. Причем этот визит состоялся в то время, когда Египет в одиночку противостоял  Англии, Франции и Израилю в ходе военной конфронтации, поводом к которой послужила национализация Асуанской плотины. Эти действия были весьма характерны для внутри и внешнеполитической линии легендарного в египетской истории президента Камаля Абдель Насера, олицетворявшего непреклонную волю египетского народа к ликвидации всякой зависимости от Запада. Советский Союз, естественно, оказывал военно-техническую помощь, что звучало в унисон внешнеполитической доктрине СССР, декларирующей стимулирование национально-освободительного движения в любой точке земного шара.

- Ваш приезд, - отмечал отец, приветствуя делегацию на вокзале, - лучшее доказательство дружбы между народами Египта и Азербайджана. Молодежь Азербайджана с большим вниманием следит за героической борьбой египетского народа за свою свободу и независимость. Мы обращаемся к вам и говорим: «Добро пожаловать в страну огней, желаем египетскому народу и его молодежи многих побед в этой борьбе».

Делегация гостила в Баку три дня. За эти дни они смогли побывать и в Сумгаите. При осмотре достопримечательностей Баку, отец вне рамок программы решил повести гостей в мечеть «Таза Пир». Как вспоминал он впоследствии, арабы были в восторге от архитектурной красоты мечети, и от характера ее функционирования. В те времена этот шаг дался руководителю азербайджанского комсомола не просто. Но он не стал камуфлировать традиционную роль религии в духовной жизни азербайджанцев. Это носило бы слишком тривиальный характер и не внушало бы доверия арабским гостям. Получилось все натурально и искренне.

Спустя буквально месяц, республику посетила делегация деятелей кино из Индии. В ее состав входили знаменитые индийские киноактеры Радж Капур, Кумари Сурайя и др. Фильмы, в которых играли эти актеры, вошли в анналы шедевров мирового киноискусства, а сами они превратились в его корифеев.

Организация программы пребывания индийской делегации в Баку была поручена со стороны республиканского руководства первому секретарю ЦК комсомола Назиму Гаджиеву. Мероприятия, организованные им надолго запомнились людям старшего поколения. Позволю себе упомянуть хотя бы об одном.

4 ноября, днем деятели индийского кино поехали на республиканский стадион. И перед матчем «Нефтяника» с командой города Молотова, прошел импровизированный митинг индийско-азербайджанской дружбы. На нем выступил отец, Радж Капур, популярная в те годы индийская киноактриса Наргис, киноактеры Абхи Бхатчария, Камини Каушал и Кумари Сурайя. Болельщики «Нефтяника», присутствующие на стадионе были в восторге – они получили двойное удовольствие: от лицезрения своих кино кумиров и от игры любимой команды.

Уезжая из Баку, глава делегации С. Гопалан восторженно изрек: «Невозможно выразить нашу благодарность за тот теплый прием, который был нам оказан. Мы надеемся, что культурные связи между нашими народами будут все более и более укрепляться».

…Богатый на события исторической значимости 1956 год, тем временем вошел в историю эпохальным рубежом политического и социально-экономического развития советского общества. Еще до поездки во Францию, отец, будучи избранным делегатом знаменитого ХХ съезда КПСС, принимает участие в его работе. Выработка съездом принципиально новых основ международной политики, выраженных в зиждившихся на военно-политическом паритете двух мировых систем, мирном сосуществовании и усилившихся научно-техническом и культурном сотрудничестве; принятие директив шестого пятилетнего плана, впервые за всю историю пятилеток, посвященного повышению жизненного уровня людей, с энтузиазмом, характерным тому времени, воспринимались делегатами съезда.

Атмосфера стала накаляться лишь на закрытом заседании съезда, где имели право присутствовать только делегаты, проведенном по настоянию Н.С. Хрущева. На нем, как известно, Хрущевым был зачитан доклад о культе личности Сталина. Против этого возражала «старая гвардия» - Маленков, Каганович, Молотов. Однако большинство членов Президиума ЦК оказалась на стороне Хрущева.

Как вспоминал отец, резкие эпитеты Хрущева в адрес Сталина ввергли присутствующих в состояние шока. Безусловно, рецидивы божественного поклонения Сталину, идущего скорее от страха, нежели от любви, что по Макиавелли является закономерным для политики диктаторов, были еще очень сильны. Но когда Хрущевым стали приводиться цифры репрессированных людей, факты депортации целых народов, по залу пронесся гул неодобрения и искреннего удивления услышанным. «Ну, враги народа – это еще, куда ни шло! Но в чем виноваты люди, попавшие в плен фашистам в контуженом состоянии, а потом принимавшие участие в партизанском движении»? - пытаясь найти какое-то психологическое равновесие, твердили в кулуарах съезда делегаты.

Отец с такой постановкой вопроса был не согласен. Он вспомнил своего дядю Рашида. А в чем же он был виноват? В том, что добросовестно работал на Советскую власть, оставаясь при этом человеком дворянского происхождения? В чем виноваты миллионы таких, как он? В чем виноваты уничтоженные под видом раскулачивания самые хозяйственные, трудолюбивые крестьяне? Что могли сделать Советской власти его любимые поэты Гусейн Джавид и Микаил Мушвиг? Все это бесконечно мучило отца. Но он был не из тех, кто ограничивается вселенным плачем по убиенным и морально-психологическим самоистязанием. Он был, прежде всего, человеком дела! Магистральную линию в этом вопросе занял ЦК комсомола республики после соответствующего решения съезда и последующего за ним постановления ЦК КПСС «О культе личности Сталина и ликвидации его последствий». Тысячи и тысячи репрессированных комсомольских работников и просто молодых людей находили справедливые решения своей судьбы, а ушедшие в мир иной воскресали в памяти народа в совершенно иной ипостаси.

Что такое справедливость, и как карательная сталинская машина перемалывала людские судьбы, отец знал не понаслышке…

Безусловно, реабилитация репрессивных и погибших в результате этого молодых людей, способствовали приобретению душевного спокойствия  их родных и близких. Действительно, что могло быть для них дороже восстановления имени сына, брата, мужа!

Среди них были и те, которые сменили фашистские лагеря на советские. Надо сказать, что абсолютизация сплошной невиновности бывших военнослужащих, попавших в плен на войне тоже неправомерна. Были предатели и перебежчики. Но когда пленение было неизбежным и попавшие в плен подобным образом, умудрялись бежать из него, а затем вступать в ряды бойцов Сопротивления и, возвратившись на Родину, становились узниками ГУЛАГа – отцу казалось, что мир переворачивается вверх изнанкой!

Позволю себе остановиться на одной из таких историй, связанной с Ахмедией Джебраиловым – Героем Движения Сопротивления Франции, легендарным человеком, спасавшим жизнь самому Шарлю де Голлю.  

…В 1977 году я, будучи секретарем комитета комсомола института физкультуры, войдя в приемную ректора, увидел скромно сидящего среди ожидавших аудиенции пожилого, человека. Стройность его фигуры, выправка и рельефно выдающаяся дисциплинированность выдавала в нем военного. Однако на нем была военная форма, напоминавшая рейнджеров – наемных солдат иностранных легионов типа «зеленных беретов», хотя и голова его была покрыта черным беретом. В глаза моментально бросилась колода орденов, в основном иностранного происхождения.  Его внешний вид попахивал некоей бутафорией, если бы не личность, облаченная в это странное для нас одеяние. Убеленный благородными сединами человек сугубо европейской внешности был никем иным, как знаменитый Ахмедия Джебраилов. Встречаясь с ним на различных общественных мероприятиях, я не мог ошибиться.

Поздоровавшись с ним, я вошел в кабинет ректора.

- Рафик Абдулович, - взволнованно начал я, - в приемной сидит герой Французского Сопротивления Ахмедия Джебраилов. Извините, но вам, наверное, не доложили об этом.

Рафик Абдулович Раджабов мгновенно покосился на сидевшую за приставкой к его столу женщину - заместителя декана педфака Джамилю ханум.

- Нет, доложили, но не точно, - нахмурив брови, ответил ректор.

- Рафик муаллим, я же сказала вам, что вас ожидает какой-то там герой! Правда, я не увидела на нем геройской звезды, - оправдываясь, отпарировала она.

- К сожалению, - с улыбкой на лице иронизировал я, - он совершал подвиги не на территории Советского Союза, но от этого они не перестали быть подвигами.

- Видите, как неудобно получилось, - упрекнул все же зам декана Рафик Абдулович, - такого человека заставляем ждать в приемной! Айдын Назимович, будьте любезны, попросите его войти.

Я исполнил просьбу ректора и удалился в свой кабинет. Через некоторое время в моем  кабинете раздался звонок ректорского селекторного телефона.        

- Сейчас к вам поднимется Ахмедия муаллим, прошу вас от моего имени дать соответствующие распоряжения по поводу решения вопросов, связанных с его сыном.

Одновременно с этим, в кабинет вошел Ахмедия. Я, встав из-за стола, еще раз поприветствовал его и, не откладывая, занялся урегулированием спорных вопросов. Спустя неделю он опять появился у меня в кабинете, но на этот раз его визит был связан с выражением благодарности мне и в моем лице Рафику Абдуловичу. Крепко обняв меня, он, прослезившись, сказал:

- Я только вчера, после окончательного решения всех вопросов, связанных с Микаилом (сын Ахмедии – А.Г.) узнал кто вы и из какой семьи. У вас это какая-то семейная традиция: ваш отец когда-то делал все для того, чтобы восстановить справедливость, попранную в отношении меня, а сегодня вы тоже самое сделали для моего сына!

- Ну что вы, - смущенно ответил я, - ничего особенного мною сделано не было. Микаил – член комсомольской организации, которую я возглавляю, и это, в конце концов, моя обязанность.

- Если у вас есть время, то я расскажу вам о моих встречах с Назимом, - с характерным для себя блеском в глазах, предложил он.

- Если бы даже его у меня не было бы, то для беседы с таким человеком, как вы, я бы его обязательно нашел!

Церемониал был здесь излишен: мы и без лишних слов прекрасно понимали друг друга.

«Подходил к концу 1953 год, - начал свое повествование Ахмедия, - Поздно вечером я пришел в приемную первого секретаря ЦК ЛКСМ. Меня мучили сомнения: примет ли меня Назим? Зная о том, что он допоздна задерживается на работе, я специально выбрал именно это время, дабы было поменьше людей. Ему доложили обо мне. Назим через своего помощника попросил немного подождать. Прошло минут двадцать и из кабинета, оживленно беседуя, в веселом настроении вышло человек пять, сопровождаемых им самим. Остановив взгляд на мне, Назим тот час же, оставив собеседников, подошел и раскрыв объятия, с нескрываемой радостью воскликнул:

- Вместе с тобой ко мне ворвалось обаяние моих родных мест. Позволь мне обнять тебя!

Откровенно говоря, мне стало немного неловко, ибо все внимание присутствующих сразу же сконцентрировалось на моей личности. Почувствовав это и пытаясь снять с меня растерянность, он обратился к своим коллегам:

- Познакомьтесь друзья, это мой земляк, - замечательный парень! Кстати, Чингиз (заведующий орготделом ЦК комсомола, покойный ныне Чингиз Мусаев – А.Г.), ты знаешь, ведь он был призером первенства Союза 1938 года по ГТО и владеет иностранными языками!

- Назим Мамедович преувеличивает мои достоинства, - покраснев от неожиданности такой встречи, ответил я.

- Ну, будет тебе, за скромность я ценю тебя еще с детства. Заходи ко мне в кабинет, сейчас принесут ужин. Вместе и поужинаем.

Еще минут пять я ждал его в кабинете, и, наконец, появившись, Назим снял с себя пиджак и, засучив рукава безукоризненно белой сорочки с накрахмаленным воротничком, пригласил меня за журнальный столик. А сам, устроившись в кресле напротив, задумчиво спросил:    

- Сколько же мы с тобой не виделись?

- По-моему, после моего возвращения, где-то в 47-м мы встретились в Нухе, - напрягая память, пытался не ошибиться я.

- Ну ладно, рассказывай! Я немного в курсе того, как к тебе отнеслись. А что было с тобой во Франции? Каким образом ты очутился в плену?

В этот момент принесли ужин.

- На пустой желудок разговора не получится, - заключил Назим, - давай поедим, а потом продолжим разговор.

После ужина я начал свой рассказ…»

Рискуя утомить читателя, я все-таки перескажу то, что услышал от Ахмедии о его пленении и то, как он попал в Движение Сопротивления Франции. На эту тему писали многие авторы, в том числе маршал А. Гречко и Жак Дюкло. Но я хочу преподнести это читателю из уст самого первоисточника. А история, рассказанная Ахмедией, была такова: после призыва в армию, учитывая его спортивные достижения и неплохое знание немецкого языка, его направляют в школу авиаразведчиков. Обучившись за год вождению самолета-разведчика, методам и способам получения разведывательных данных, углубив знание немецкого языка, Ахмедия стал вылетать на боевые задания. В один из таких вылетов его самолет был сбит над территорией Польши. В бессознательном состоянии Ахмедия попадает в плен и интернируется в концлагерь, находящийся на территории Франции.

Порядки в лагере были нечеловеческие. Заставляли выполнять бессмысленную непродуктивную работу, одним словом, «Сизифов труд», питали, при этом, заключенных ровно настолько, насколько это хватало для поддержания в них какого-то подобия жизни.

Постоянно страдая от недоедания, Ахмедия, при очередном наряде в туалетную комнату, стал вытряхивать содержимое мусорной корзины в надежде найти там что-то съестное. В этом время позади себя он услышал чьи-то шаги. Обернулся. Перед ним стояла внимательно изучавшая на него пожилая женщина с восточными чертами лица. В руках она держала швабру и ведро. Узник испуганно взглянул на нее.

- Ты откуда? – спросила женщина.

- Из Советского Союза, - на ломанном французском языке ответил Ахмедия.

- Но ты не русский. Ты не похож на них. Кто же ты по национальности? – допытывалась уборщица.

- Я с Кавказа, - говорить, что он азербайджанец было тогда бессмысленно. Кто такие азербайджанцы в довоенное время плохо себе представляли не только в Европе, но и в самом Советском Союзе.

- Я кавказский турок, - попытался найти что-то более известное Ахмедия.

- Сынок, - неожиданно произнесла на чисто турецком языке женщина, - не бойся меня. Я гречанка с Кипра. Ты очень похож на моего сына, повешенного фашистами за участие в подпольной антифашистской организации. Смотрю на тебя и как будто вижу его!

- Мать, мать моя! – опустившись перед ней на колени, сквозь слезы радости воскликнул Ахмедия.

- Не плачь и говори тише сынок, - поднимая его с колен и крепко прижимая к груди, полушепотом промолвила гречанка, - не то эти гяуры придут и убьют нас. Слушай, ты все время просись на уборку туалетной комнаты, а я буду класть в мусорную корзину, завернутую в бумагу еду. Я не дам тебе умереть с голоду!

Однако так продолжалось недолго. В один прекрасный день у Ахмедии от такого образа жизни образовалась желудочная язва. Внутреннее кровотечение угрожало потерей жизни. У него не стало никаких жизненных сил для того, чтобы утром подняться с койки и выйти на работы. Более того, от сильного жара начинался бред. Надсмотрщики, приняв это за симулирование, схватили его и бросили с койки на дощатый пол. Они с яростью стали бить его сапогами, чтобы удостовериться в его обморочном состоянии. Но Ахмедия уже не чувствовал боли. Тогда надсмотрщики выбросили его тело в специально вырытый для умирающих узников ров. Гречанка, узнав об этом, устремилась к начальнику лагеря.

- Вы такой справедливый, добрый человек, - рассыпаясь в вынужденных комплиментах, стала увещевать его она, - ну, что вам стоит разрешить мне похоронить этого узника около моего дома. Ведь он уже почти мертв.

Начальник, не устояв перед женской лестью, дал такое разрешение. В сопровождении четырех солдат, тащивших почти бездыханное тело Ахмедии, она подошла к своему дому и с помощью солдат похоронила его там. Ночью, рассказав о происшедшем дочери, пожилая гречанка вдруг с надеждой спросила:

- А может он еще живой?

- Но ведь составлено медицинское заключение о его смерти, - усомнилась дочь.

- Да они, осматривали его спустя рукава. Им неохота было возиться с трупом. Для них же одним трупом больше, одним меньше – никакого значения!

- Ну, давай, пока не наступило утро, раскопаем и проверим это.

Видимо само провидение, как считал Ахмедия, сохранило ему жизнь…

В течение трех месяцев его отпаивали, откармливали и лечили эти две замечательные гречанки. Дочь, которую звали Соня, к тому же, учила его и французскому языку. Был даже случай, когда Ахмедия попросив молоко, произнес это по-французски, как: «Дай на меня молоко». Соня тот час же выплескивала содержимое чашки прямо на него. С тех пор Ахмедия старался не делать грамматических ошибок. Но настало время, когда Соня предложила Ахмедие войти в отряд Движения Сопротивления Франции. О том, как его там восприняли, я уже писал.

Все это было рассказано им отцу в тот вечер. После чего Ахмедия спросил:

- Назим, ты веришь мне?

- Можешь в этом не сомневаться. Я постараюсь через ЦК ВЛКСМ послать запрос во Францию, и как только будут присланы соответствующие материалы, подготовлю справку для ЦК партии. Надеюсь, что у нас все получится.

- Я тоже, - с надеждой вздохнул Ахмедия.

Однако судьба сложилась таким образом, что вопрос легитимации, если так можно выразиться, геройства Ахмедии неожиданно приобрел весьма динамичный ход. В 1954 году во время посещения Н.С. Хрущевым Франции, он вместе с президентом республики Рене Коти и премьером Пьером Мендес-Франсом  принимал военный парад в Париже. Глава Советского государства обратил внимание на группу из 25-30 человек, идущую впереди колонн в своеобразных формах, отличающихся от форм современной французской армии.

 - Что это за люди и почему им предоставлена привилегия, идти впереди колонн? – спросил у стоящего рядом премьера, Хрущев. Но на этот вопрос ответил, де Голль, находившийся несколько позади Никиты Сергеевича.

- Этим людям предоставлена привилегия, идти даже впереди маршалов Франции. Они являются героями Французского Движения Сопротивления. Кстати, этого самого почетного во Франции звания был удостоен и один из ваших соотечественников.

- Да, ну? – искренне удивился Хрущев. Вы можете сказать кто именно.

- Могу не только сказать, но и показать его портрет в Национальной Французской Галерее художеств.

Ошарашенный услышанной информацией Хрущев, после окончания парада направляется в галерею и, остановившись перед исполненным в масле портретом Ахмедии, долго вглядывается в черты его лица, пытаясь узнать знакомое лицо. Но тщетно!

- Как его фамилия и откуда он? – живо поинтересовался Никита Сергеевич.

- Джебраилов Ахмедия, имевший во Франции псевдонимы Харго, Мишель, Рус Ахмед и множество других. Он с Кавказа, и нам до сих пор ничего не известно о его судьбе, - дал пояснение де Голль. Если вам, господин Хрущев, что-нибудь станет известно о нем, то прошу сообщить нам. Это очень важно для меня и небезразлично французам.

Хрущев пообещал предпринять все меры для нахождения героя и по возвращению в Союз сдерживает свое слово. Но когда первый секретарь ЦК КП Азербайджана Имам Дашдамирович Мустафаев (1954-1959 г.г.) услышал об этом из уст Н.С. Хрущева, он имел уже определенную информацию от отца. И как часто бывает в истории, личность, находящаяся в опале еще вчера, сегодня становится фаворитом.

Хочу добавить, что в 1960 году Шарль де Голль, уже, будучи президентом пятой Французской республики, перечислил на имя Ахмедии Джебарилова 4 миллиона франков – сумму, полагающуюся герою Французского Сопротивления. Ахмедия был вызван в Москву лично к Хрущеву, и тот стал уговаривать его принять эту сумму. Герой Французского Сопротивления наотрез отказывался от полагающейся ему денежной премии.    

 - Никита Сергеевич, не нужны мне эти деньги. У меня есть все, что может иметь советский человек – квартира, работа, семья. Мне ничего больше не нужно!

- Я обещал де Голлю, что эти деньги найдут своего владельца. Он же не поверит мне, что вы сами, добровольно отказываетесь от них, - с истинно хрущевской простотой пояснил ситуацию Никита Сергеевич.

- Ну что я буду с ними делать? Поймите меня правильно, - возражал Ахмедия, - я же советский человек и никогда не стану капиталистом. Если бы я хотел им стать, то, наверное, остался бы после войны во Франции. Но мне чуждо все это. Я же человек, воспитанный нашей партией и комсомолом! Сообщите де Голлю, что я передаю эту сумму детским домам.

- Да он  не поверит! Подумает, что это мы на вас надавили, - махнув рукой, ответил Хрущев. Затем он связавшись по телефону с Вели Юсуфовичем Ахундовым (первый секретарь ЦК КП Азербайджана в 1959-1969 г.г.), обратился к нему:

- Вели Юсуфович, у меня в кабинете находится Джебраилов Ахмедия. Вот никак не могу уговорить его принять причитающуюся ему денежную премию за проявленный героизм в Движении Сопротивления. Может, вы сможете воздействовать на него. Ведь его упрямство может иметь нежелательный для нас политический резонанс. Ну, что подумает де Голль? Что мы отбираем у советских людей их законные деньги?

- Все понял, Никита Сергеевич, - ответил В. Ю. Ахундов, - постараюсь уговорить его. Но, наверное, это лучше меня сделает Назим Мамедович, они ведь с ним земляки.

- Ну что же, передайте товарищу Гаджиеву от моего имени, чтобы он очень уж постарался. Это ведь так важно!

Но не  Вели Юсуфович, и не отец, так и не смогли повлиять на «упрямца». Когда же отец в присутствии В. Ю. Ахундова спросил у Ахмедии, что же они могут сделать для него, то последний, не моргнув глазом, ответил:

- У нас в колхозе нет оросительной системы. Вот если бы вы посодействовали строительству небольшого канала, я был бы на вершине счастья…

Да, таковы были нравы той эпохи! Людям, живущим в эпоху рыночных отношений, к тому же еще и  не сложившихся, поверить в такое невозможно. Но, на наш взгляд, надо помнить истину, высказанную французским мыслителем Мирабо: «Гораздо важнее привить людям нравы и обычаи, чем давать им законы и суды». И как бы в продолжение этой мысли высказывается А. Фулье: «Нравственный человек составляет противоположность Антею: силу свою он обретает не от прикосновения к земле, а поднимая глаза ввысь, к далекому и с виду недоступному идеалу». Да, именно таким был покойный Ахмедия Джебраилов. И как нам сегодня недостает именно таких людей, как он!  

   Известна роль отца и в превращении в достояние  общественности республики и популяризации другого героя, на этот раз  Движения Сопротивления на территории Италии и Югославии – легендарного Мехти Гусейнзаде.

В отличие от Ахмедии Джебраилова, информация о подвигах партизана Мехти Гусейнзаде поступила в Советский Союз еще в годы войны. Как замечал в свое время Осман Мирзоев, в газетах Италии и Югославии не раз писали о бесстрашном патриоте Михайло. Однако сталинская логика была в этом отношении незыблемой: как человек, попавший в плен, может быть героем?

Для своей семьи Мехти считался одним из тех, кто без вести пропал на фронте. Но спустя некоторое время после смерти Сталина, в Баку из Италии поступает объемистая папка с рапортами, фотографиями, газетными вырезками и другими документами, проливавшими свет на подвиги Мехти.

Вопросом реабилитации героя стал заниматься лично первый секретарь ЦК комсомола Азербайджана Назим Гаджиев. Было решено подготовить серию статей в молодежных газетах. Право писать о легендарном Михайло оспаривали Имран Касумов и Гасан Сеидбейли. Оба были талантливыми, умными, обладающими великолепным пером писателями-публицистами. И только их тандем, созданный по инициативе отца, мог запечатлеть в памяти народа образ героя-партизана таким, каким мы его знаем, любим и гордимся.

После удачного цикла статей у отца вместе с авторами возникла идея написания повести о разведчике. Но для того, чтобы создать такое произведение, надо было сосредоточиться только на нем, что требовало наличие определенных финансовых средств. Отец поручает «Детюниздату» выдать аванс молодым писателям, а им, в свою очередь уложиться к определенному сроку. Эти сроки несколько раз передвигались. Но уже в начале 1954 года авторы преподнесли отцу сигнальный экземпляр книги «На дальних берегах» с дарственной надписью.  

Затем отец организовал издание этой книги в Москве, в издательстве «Молодая гвардия». Директором этого издательства в те годы был бакинец по происхождению, любезнейший человек, бескорыстно любивший Баку и бакинцев – Иван Васильевич, который и уважил просьбу земляков. Таким образом, имя Мехти Гусейнзаде и его подвиги приобрели широкую огласку не только в Азербайджане, но и во всем Союзе. В 1957 году ему посмертно было присвоено звание героя Советского Союза. Год спустя на экраны вышел фильм по сценарию Имрана Касумова и Гасана Сеидбейли. Тогда отец работал уже в ЦК КП Азербайджана.

И как тонко заметил Лев Полонский: «Прочитав с удовлетворением это письмо (из Белграда о подвигах Мехти Гусейнзаде – А.Г.) его можно было взять на заметку, а затем подшить в дело. Или же, на одном из торжественных заседаний, посвященных победе над фашистской Германией, назвать нового, ранее неизвестного героя, достойного сына азербайджанского народа. Назим Гаджиев смотрел шире…. вряд ли книга и картины были осуществлены, если бы не Назим Гаджиев в пору его руководства комсомолом республики».

Мало того, Лев Адольфович вспоминает, как отец поддержал его инициативу по изысканию, выявлению и популяризации наших земляков, принимавших участие в легендарной обороне Брестской крепости. Радостным для патриотов нашей республики итогом проведенной работы явилось пополнение списков героически сражавшихся в годы Великой Отечественной войны представителей Азербайджана многими именами. Среди них погибшие при  обороне Бреста Имран Мехтиев, Борис Михайловский, Наби Мамишев, а также оставшиеся в живых Андрей Кастрюлин, Даниил Абдуллаев, Мухтар Кадыров и др. Вся эта работа воплотилась в издании  «Азернешром» книги Льва Полонского «В осажденном Бресте».

…Было лето 1958 года. Вся семья жила на даче. Мать уделяла мне мало времени, поскольку возилась с годовалым братом Фуадом. Я был отдан на откуп бабушке с дедушкой (учитывая мой возраст, скорее наоборот)! Дедушка Саттар взял меня в город и повел в кино. В кинотеатрах шел нашумевший тогда фильм «На дальних берегах». Я был вне себя от радости, ибо уже наслышался от соседских детей об этом, по сути, первом азербайджанском «боевике».

  Войдя в кабинет директора кинотеатра «Вэтэн» Гиты Александровны Бесантиной, мы с дедушкой и его соседской по коммунальной квартире Раей, столкнулись с массой людей, просивших у нее билеты на этот фильм. Он шел с таким аншлагом!!! Исполнитель  роли Михайло – замечательный актер Нодар Шашикоглу  завоевал всенародную популярность. Уже в наши дни Нодар, при каждом интервью, данным различным каналам азербайджанского телевидения, упоминает имя Назима Гаджиева, как одного из выдающихся руководителей республики в прошлом, лично пригласившим его на эту роль и предоставившим ему солидную жилплощадь в Баку.

…Завидев нас, Гита Александровна, со свойственной ей очаровательной улыбкой подошла к нам, и, поручив администратору разобраться с остальными, повела нас в зал и усадила прямо на дополнительные места в его середине. Читатель может расценить это, как реверанс в сторону семьи заведующего отделом ЦК партии. К слову, позволю себе, несколько отвлекшись от основного мотива, вспомнить про идентичную сцену, но уже пять лет спустя, т.е. после ухода отца из этой жизни. Как всегда, мы вошли в кабинет к Гите Александровне – на этот раз я был с бабушкой Назирой и младшим братом. И как всегда, ее кабинет был полон ответработников, козыряющих красными книжками ЦК, БК, райкома, МВД и т.д. Заметив нас, растерянно стоявших у двери кабинета, она прошла к нам сквозь толпу. Поцеловав меня и брата, Гита Александровна, спросив нас на просмотр, какого фильма, мы хотим пойти, во всеуслышание объявила присутствующим:

- У меня осталось всего три билета на этот сеанс. И я отдаю их семье покойного секретаря ЦК Назима Гаджиева. Прошу на меня не обижаться, на следующий сеанс всем вам места будут забронированы. Есть ли претензии? – люди, стоявшие в кабинете с пониманием закивали головами и умиротворенно стали расходиться.

Так она вела себя с нами все эти годы, вплоть до своего отъезда в Израиль. Во время проводов уезжающей в 1994 году из Азербайджана Гиты Александровны с дочерью Галиной, стоя в иностранном секторе аэропорта «Бина», она, крепко обняв меня, не смогла остановить слезы.

- Я покидаю родной Баку, Азербайджан, свою молодость, свою историю, но что делать – такова жизнь!              

…Возвратившись с дедушкой на дачу после просмотра фильма, я с сильными детскими впечатлениями ворвался в комнату, где сидел отец и застал у него двух «дядь». Это были Имран Касумов и Гасан Сеидбейли. Отец, взяв меня на руки, с улыбкой, терпеливо выслушивал мои восторженные комментарии к фильму. Гости умиленно смеялись каждому моему пассажу. Наконец, прервав меня, он серьезно спросил:

- Сынок, а что же тебе понравилось в фильме больше всего?

- Как Михайло отомстил фашистам за смерть своих друзей – Анжелики и Веселина, - не моргнув глазом и уверенный в своей правоте, ответил я.

- Ах, ты это понял так? Ну что же для твоего возраста это совсем не плохое восприятие патриотического фильма, - смеясь, опустил он меня на пол.    

- Кстати, ребята, о друзьях. Я организую вам встречу с одним старым большевиком – Николаем Алексеевичем Алеевым - соседом моего тестя. Он расскажет вам такую интересную историю о «друзьях», что вы сразу же возьметесь за перо!

- Папа, это ты про дядю Колю говоришь? – бесцеремонно влез в разговор я, за что и был моментально наказан шлепком по одному месту с выдворением из комнаты.      

Судя по тому, что история с дядей Колей так и не стала объектом творчества этих двух замечательных писателей, встреча, по-видимому, не состоялась. Ну, а какова была эта история, я узнал  спустя много лет от свояка дяди Коли – Валерия Васильевича Касьянова. Она действительна была достойна описания пера Имрана Касумова и Гасана Сеидбейли.

Николай Алексеевич Алеев в гражданскую войну воевал с Деникиным и к ее окончанию уже командовал первым мусульманским полком Красной Армии, состоящим, в основном из волжских татар. Он был ближайшим другом и соратником маршала Михаила Николаевича Тухачевского. В марте 1921 года, будучи избранными, на Х съезд партии депутатами, они прибывают в Москву и тотчас же отсылаются в Петроград для участия в подавлении Кронштадского мятежа. После его подавления, друзья возвращаются в Москву, и в день открытия съезда стоят на Красной площади, мило беседуя с другими депутатами. В этом время из ворот Кремля на площадь выходят В.И. Ленин и Л.Д. Троцкий. Заметив группу военных депутатов, они оба направляются в ее сторону. Поздоровавшись со всеми за руку, первым заговорил Ленин:

- Мне сообщили, что вы все только, что приехали с подавления Кронштадского мятежа. Ну, как там все было?

Военные стали делиться впечатлениями о пережитых драматических событиях с Лениным. Внимательно разглядывая во время беседы буденовку Николая Алексеевича, Владимир Ильич внезапно спросил у него:

- А что это, товарищ, у вас изображено под красной звездой на буденовке?

- Звезда с полумесяцем, Владимир Ильич, - ответил Николай Алексеевич. Я являюсь командиром первого мусульманского полка волжских татар.  

- Это замечательно, - воодушевлено ответил Ленин, - что мусульманские трудящиеся сражаются за Советскую власть. Это заразительный пример для трудящихся мусульманского Востока. Вот так вот революционный энтузиазм охватывает людей, и революция распространяется по всему миру. Я не прав, Лев Давыдович? – обращаясь к Троцкому, спросил Ленин, - это ведь в вашем стиле.

В это время вместе с фотографом к ним подошел А. Бонч-Бруевич и предложил сфотографироваться. Николай Алексеевич сделал шаг в сторону и между ним и Лениным оказался Троцкий, а с другой стороны, рядом с ним встал Тухачевский. Так они и были запечатлены для истории. В 1960 году я видел эту фотографию, стоящую на почетном месте в комнате дяди Коли, и в том же году она не без содействия отца, появилась в «Бакинском рабочем», иллюстрируя статью о Николае Алексеевиче.

Спустя 17 лет после вышеописанного, Николай Алексеевич, уже, будучи председателем Верховного суда Азербайджана, в ранге комиссара юстиции, приезжает в Москву на совещание. Перед его началом он посещает музей Октябрьской революции, что считалось в те времена правилом хорошего тона, и останавливается как вкопанный перед экспозицией Х съезда РКП (б). На самом видном месте в ней красовалась та самая, снятая в 1921 году фотография. Однако лица, стоящие справа и слева от него, были заретушированы. Заметив интерес Николая Алексеевича к экспонируемым материалам, одна из гидов музея, подойдя к нему, спросила:    

- Вас что-то интересует конкретно, товарищ комиссар?

- Да, вот эта фотография, - указывая на нее пальцем, ответил Николай Алексеевич, - если можно, вы подарите мне одну из копий. Вот тот, справа через одного от Ленина – это я.

Гид, со скрупулезностью проверив списки депутатов Х съезда, отыскав  в нем фамилию «Алеев» и сверив с документами Николая Алексеевича, исполнила его просьбу.

Вернувшись в Баку после совещания, он в своей квартире в доме на набережной (напротив бульвара, рядом с клубом «АЗНИТО») поставил эту реликвию на самое почетное место. Вечером того же дня к нему в гости заходит живущий этажом выше прокурор республики. Попив чай, соседи садятся за нарды. Во время игры, взгляд прокурора останавливается на фотографии. Не дождавшись даже окончания партии, он встал со стула и, подойдя к пианино, на котором стояла фотография, взял ее в руки и принялся внимательно разглядывать. Затем, утоляя жажду нездорового любопытства, он спросил у хозяина дома:      

- А чьи это лица справа и слева от тебя заретушированы?

Не ожидая от него ничего худого, Николай Алексеевич ответил, - Справа от меня Троцкий, а слева – Тухачевский…

В ту же ночь за ним приехали из НКВД…

Сидя в камере предварительного заключения, Николай Алексеевич смог каким-то чудесным образом передать записку о происшедшем Сталину, которого лично знал по работе в комиссариате по делам национальностей, (он занимал там пост начальника военного отдела). Эта записка, но уже с резолюцией Сталина «Знаю тов. Алеева по работе в наркомнаце, как преданного делу Ленина и революции большевика. Немедленно освободить и восстановить в должности», возвратилась в Баку.

Николай Алексеевич вернулся на работу в Верховный суд, но уже на должность заместителя председателя. В течение девяти месяцев, которые он провел в тюрьме, его супругу – Веру Григорьевну Лейпштейн, женщину, воистину с божественной душой, выселили из изолированной трехкомнатной квартиры и предоставили маленькую комнатку в коммунальных условиях в доме по улице Горького 1, напротив армянской церкви, по соседству с семьей моей  матери.

Выйдя на свободу, Николай Алексеевич пошел за женой для того, чтобы увести ее обратно в возвращенную ему квартиру. Но к своему удивлению, он столкнулся с принципиальными возражениями Веры Григорьевны против возвращения на прежнюю квартиру.

- Я предпочитаю жить в этой каморке, но с такими людьми, как мои нынешние соседи, чем в царских хоромах, но с соседями, пишущими на нас доносы. Ко мне, как к прокаженной в эти девять месяцев никто не хотел подходить кроме сестры и моих соседей, не оставлявших меня одну ни на минуту. Вот с ними я готова взойти и на Голгофу!

Против этого трудно было возразить, и муж покорно прожил в этой маленькой комнатушке всю свою оставшуюся жизнь (умер он в 1961 году).

Интересно, что во время войны он был назначен председателем Военного Трибунала Закавказского округа, и наряду с М. Д. Багировым имел эксклюзивное право на расстрел дезертиров и предателей на месте.

Отец очень любил этих людей и всегда помогал им, чем только мог. Детей у них никогда не было, и все свои потенциальные родительские чувства, они проявляли сперва по отношению к моей матери, а затем и по отношению к нам с братом. Отец, иногда шутя, говорил Вере Григорьевне:

- У счастливых людей по одной теще, а у меня, их сразу две!

- Зато, - отвечала юмором на юмор тетя Вера, - счастливых людей» обслуживает одна теща, а тебя сразу две.

 Когда я прохожу по зеленым местам бывшего проспекта Нариманова (ныне Парламента, Азизбекова и Джавида)  и вообще сталкиваюсь с зелеными массивами относительно молодого возраста, то всегда вспоминаю кампанию за озеленение города, предпринятую комсомолом в 1956 году по инициативе отца. Экологическая ситуация уже тогда оставляла желать лучшего. Промышленные предприятия Баку функционировали на полную мощность, население города увеличивалось высокими темпами. Создавалась необходимость серьезного улучшения экологической и санитарной ситуации в городе. Обратить внимание на это людей, и в частности, молодежь, было не из  простых задач. Но отец со своим активом взялся таки за ее решение.       Средств на проведение этой кампании катастрофически не хватало. Посредством республиканской пионерской организации бросили клич школьникам собирать стеклотару и металлолом. Были организованы сборочные пункты.

Как-то к маэстро Ниязи домой позвонил один из ответственных работников.

- Слушай маэстро, вы с Назимом сделали меня алкоголиком!

- Каким образом? – поинтересовался Ниязи.

- Да вот, сын вынудил меня в кратчайший срок покончить со всем запасом спиртного в доме для того, чтобы выполнить план по сдаче стеклотары. А теперь вот пополняю свои винные авуары, но как все это выпью – не представляю! Бедная моя печень!

- Ну а ты не жадничай и не пей в одиночку. Пригласи гостей – вот и решение всех твоих проблем, - смеясь, ответил Ниязи.

- Так вот, поэтому и хочу пригласить тебя с Назимом в гости. Сами затеяли это, сами и отдувайтесь!

Так или иначе, но озеленение было проведено. Сейчас, при нынешних технологических основах, с современными техническими средствами, насаждение зеленых массивов дело не хитрое. Но в середине пятидесятых, посадка в короткие сроки нескольких десятков тысяч саженцев в различных районах города, являлось серьезным вкладом в оздоровление экологической ситуации города. Шутка ли, с помощью этой кампании в республике было заложено 8 тыс. 957 га. садов, а в Баку посажено 3 тыс. деревьев и 109 тыс. кустов цветов.

Вообще, в период руководства азербайджанским комсомолом, отец уделял огромное внимание жизни молодежи, работающей на ударных стройках, целине, в сфере сельскохозяйственного производства и других важных участках экономического строительства. Он приобретал необходимые для руководителя любого уровня экономические знания и навыки руководства людьми, занятыми в хозяйственной сфере, что в будущем ему очень пригодилось, как во время работы в ЦК КПСС, так и секретарем ЦК Компартии Азербайджана. Эти его навыки красочно описал Лев Полонский. «…Вступала в строй Мингечаурская гидроэлектростанция, - писал он в статье «Сквозь годы, мчась», - из Баку на торжества уходил специальный поезд с несколькими вагонами. И один из вагонов, как того добился Назим Мамедович, был молодежным. Парадная сторона происходящего в Мингечауре не очень-то занимала Н. Гаджиева, - он предпочитал побывать в общежитиях, послушать молодых строителей, узнать об их планах на ближайшее будущее. Строил беседу так, чтобы ребята, сооружавшие ГЭС, были настроены, остаться в Мингечауре, ведь гидроэлектростанция это и завтрашний день города, где будут возводиться новые, поднимающие экономику республики предприятия. Долгая беседа завязалась у Назима Мамедовича с экскаваторщиком Сарваном Салмановым. Тот уже определился – он будет работать на действующей ГЭС.

- О Салманове постарайтесь поярче написать в газете, - сказал  мне Гаджиев, - Прочитав о нем, возможно, и другие парни осядут в городах, которые еще только создаются, станут их надежными жителями.

Был на открытии Мингечаурской ГЭС и видный спортивный деятель страны, которого Назим Мамедович убеждал в том, чтобы выбрать город на Куре центром тренировок гребцов-олимпийцев, - где еще найти столь благоприятные условия: по отводному каналу от электростанции плавно течет вода, и зимой в Мингечауре тепло и безветренно…».

Последний абзац не дает мне возможности, описывая этот период в жизни отца, не упомянуть о его азартном увлечении спортом. Работая еще в органах госбезопасности, он имел сразу два первых разряда – и по боксу, и по спортивной гимнастике. Это способствовало развитию у него красивой, пропорциональной, несмотря на невысокий рост, фигуры. Благодаря широким плечам, крепкому, стройному стану, он всегда выглядел на четыре-пять сантиметров  выше своего роста. Обладая отменным вкусом, отец умел в нужный тон подбирать одежду, менять фасоны в зависимости от климатических и церемониальных обстоятельств, подчеркивая при этом, все достоинства своей фигуры. Его одежда всегда была строго элегантной, красивой, но простой.

Я помню, как он с матерью заплывал в море так далеко, что были видны одни лишь их синяя и красная резиновые шапочки. А в бассейне он мог минут сорок беспрерывно плавать из конца в конец. Занимаясь популяризацией спорта среди молодежи республики, он начинал, прежде всего, с аппарата ЦК комсомола. В свободное от работы время, отец частенько организовывал спортивные соревнования работников аппарата с работниками различных учреждений, промышленных предприятий и т.д.    

В один из воскресных дней, мы с отцом выходили из квартиры деда, с намерениями поехать на дачу. На лестничной площадке он вдруг остановился, прислушиваясь к методично раздающимся из соседней квартиры легким стукам.

- Кажется, играют в пинг-понг, - заключил он.

- А что такое пинг-понг? – моментально спросил я.

- Замечательная игра, которой меня научили в Китае. Если я не ошибаюсь, то ты ее сейчас увидишь.

Отец позвонил в дверь. Перед нами появилась всегда приветливая хозяйка дома – Соня ханум. Вытирая руки в висевший на ней фартук, она от неожиданности, аж обомлела.

- Ой! Назим! Ну что вы стоите, заходите, - обрадовавшись гостям, радостно стала приглашать в дом гостеприимная хозяйка.

- Да мы ненадолго. Это кто играет у вас в пинг-понг?

- Это же Назим (старший сын Сони ханум) установил в коридоре теннисный стол, вот и развлекается с утра с друзьями. Вся голова болит от этого стука, - посетовала она.

- Жаль, что это на вас так раздражительно действует, а то я хотел присоединиться к ним, - с досадой произнес отец.

- Ну, о чем может идти речь, Назим! Я закрою дверь в кухню и играйте себе на здоровье, - добродушно ответила Соня ханум.

Войдя в коридор, мы увидели двух молодых людей, отчаянно перебрасывающих ракетками через натянутую по середине большого стола сетку маленький пластмассовый мячик.

Поздоровавшись с игроками, отец обратился к Назиму (Назим Мамедов – заведующих орготделом ЦК партии в 80-х годах):

- У тебя это неплохо получается, тезка. Давай попробуем сыграть с тобой, хотя бы один сет. Интересно, не разучился ли я после Китая.

Партнер Назима вежливо уступил отцу ракетку, и началась динамичная игра уже между тезками. Мне с трудом удавалось проследить за перебегавшим с одной стороны на другую пластмассовым мячиком. Во всяком случае, для меня, динамика была невероятно интенсивной. После окончания игры, запыхавшийся Назим с удивлением спросил у отца:

- Откуда у вас такая реакция? Вы играли со мной на равных, а ведь я на лет пятнадцать младше вас?

- Это все закалка, полученная еще во время учебы в разведшколе. Вот там у тебя в углу стоит пятнадцатикилограммовая гиря. Дай, я попробую поупражняться с ней.

Подойдя к гире, отец одной рукой поднял ее выше головы.

- Назим Мамедович, вам не тяжело? Хватит, опустите гирю, - забеспокоился папин тезка.

- Ты так считаешь? – без тени обиды спросил отец, и моментально обхватил свободной рукой талию Раечки, стоявшей рядом и наблюдавшей за игрой, поднял ее одновременно с гирей. Затем, синхронно опустив и Раю и гирю на землю, он воскликнул:

- Вот так! А ты говоришь «тяжело».

Я с гордостью за отца, окинув присутствующих победоносным взглядом, заявил Назиму:

- Ничего Назим! Когда и ты будешь папой, то станешь таким же сильным, как и мой…

Во второй половине 1956 года Бюро ЦК ВЛКСМ и лично А.Н. Шелепин рекомендовали отца для избрания секретарем ЦК всесоюзного комсомола. В  ЦК КПСС его кандидатуру поддержали. Но тут на дыбы встал В.П. Мжаванадзе. Конкретно против отца он ничего не имел. Напротив, его отношение к отцу было очень добрым. Оно проявилось во время их совместного отдыха в Карловых Варах в 1955 году. Он настолько приблизил к себе лидера азербайджанской молодежи, что не хотел без него даже обедать. Они долгими часами проводили время в общении друг с другом, и обнаружили взаимную духовную близость. Но престиж грузинской нации был для Мжаванадзе превыше всех симпатий и принципов. И допустить неизбрание женщины-грузинки, которую по уже далеко не комсомольскому возрасту намеревались рекомендовать на партийную работу, стало для него делом чести. Именно на это место был рекомендован руководитель азербайджанского комсомола.

Однако после настойчивых просьб Василия Павловича, решили не «обижать» грузинский народ (тем более после дела Берия и постановления о культе личности Сталина) и оставить представительницу грузинской молодежи на посту секретаря  ЦК еще на один срок.  

Отец, тем не менее, был переизбран  на XII съезде ВЛКСМ в состав его Бюро. Отношение к В.П. Мжаванадзе, как и к своей грузинской коллеге, у него оставалось по-прежнему более чем теплым. К слову, искренне дружеские отношения у него завязались у него впоследствии, и с избранным в 1957 году первым секретарем ЦК комсомола Грузии Э. А. Шеварднадзе.

И только после перехода отца на партийную работу в том же году, он был освобожден от обязанностей  члена Бюро на одном на одном из пленумов ЦК ВЛКСМ.

- Как-то вечером, отец, улыбаясь, в хорошем расположении духа, вернулся с работы.  

- Ты что такой веселый, Назим? – поинтересовалась мать.

- Вот как здорово работает буржуазная пропаганда! Ты представляешь, какая оперативность! В тот же вечер, после моего выхода из состава Бюро ЦК Би-Би-Си сообщило, что единственного представителя Азербайджана, в кои века попавшего в состав руководства всесоюзного органа, и то вывели. Такова, мол, национальная политика советского руководства: не допустили пребывание представителя мусульманской республики в высшем органе Всесоюзного комсомола. Смотри, как они умеют ставить все с ног на голову!

Действительно, появление представителей мусульманских республик в центральных органах, в те годы было большой редкостью. До отца в состав Бюро ЦК ВЛКСМ входил в тридцатых годах один лишь Рахман Усейнов, репрессированный в 1938 году. В 1952 году, буквально на год, в состав тогдашнего Президиума ЦК КПСС на XIX съезде партии был избран М.Д. Багиров. Но уже в хрущевские времена в составе высшего эшелона власти в Советском государстве появился Н.А. Мухитдинов (секретарь ЦК КПСС) и Я.С. Насреддинова (председатель Совета Национальностей Верховного Совета СССР) – оба представляли Узбекистан. И одна из первых ласточек, возвещающих наступление нового времени было избрание отца в состав Бюро ЦК ВЛКСМ и его нахождение, впоследствии, на ответственной должности в ЦК КПСС.

Уже спустя много лет, появление в составе Политбюро Д. М. Кунаева (первого секретаря ЦК КП Казахстана) и Ш.Р. Рашидова (первого секретаря ЦК КП Узбекистана), символизировало участие представителей мусульманских республик в принятии судьбоносных для государства решениях. Однако особое чувство гордости я испытал в то время, когда в элиту государственно-политической власти Советского Союза вошел руководитель нашей республики – Гейдар Алиевич Алиев!

Нынешнему поколению молодых людей полностью осознать чувства, владевшие нами в ту эпоху, наверное, очень трудно. Сформированные в резко отличающейся от прежних социально-политических условий обстановке, они порой с иронией воспринимают все наши эмоции, радости и переживания. Но ведь нельзя не учитывать исторический путь, по которому шел наш народ в то время. А исторический путь, как выразился Н.Г. Чернышевский: «…не тротуар Невского проспекта; он идет целиком через поля, то пыльные, то грязные, то через болота, то через дебри». И в тех исторических условиях, было естественно, что с каждым достойным представителем нашего народа, взошедшим на верхние ступени иерархической лестницы бывшего союзного государства, связывались большие надежды и чаяния.


IV ГЛАВА. ЕДИНСТВЕННОЕ ПРЕИМУЩЕСТВО ВЛАСТИ…


Как утверждал Балтасар Грасиан – испанский писатель – моралист, мыслитель XVII века: «Единственное преимущество власти заключается в том, что она может оказывать благодеяние всем». Преломляя этот афоризм через призму своего жизненного опыта, я бы сказал, что: «…она должна оказывать благодеяние всем». И это было бы высшей справедливостью на земле. Но как грустно заметил Ф. Шиллер: «Миром правит произвол, справедливость же – только на сцене».

Дабы, уважаемый читатель не упрекнул бы меня в излишней меланхолии, постараюсь хотя бы на примере отца и других политических деятелей, описываемой мною эпохи, несколько смягчить горечь шиллеровского высказывания. Читателю, наверное, будет интересно проследить насколько это «единственное преимущество власти, воплощалось в общественно-государственной деятельности Назима Гаджиева и, в целом, власть предержащих.

Судите сами!

Итак, отец переходит на работу в аппарат ЦК КП Азербайджана заведующим отделом школ. В это время функции отдела расширяются, и в соответствии с этим, он меняет свое название. Теперь он становится отделом науки, вузов и школ. Отцу было в то время 32 года. Он считал, что мог бы еще поработать в комсомоле. Критической, как говорится, возрастной черты на комсомольском поприще, он тогда еще не достиг. Но «старшие товарищи» посчитали, что пора и заняться более серьезной работой. А это означало, что следует более плотно опекать молодого политического лидера – кабы чего не вышло!

О нешуточном авторитете первого секретаря ЦК комсомола свидетельствовало многое не только в молодежной среде, но и в других слоях общества. Люди поражались его не по возрасту сильному влиянию на решение многих вопросов, связанных с развитием республики в целом. С его мнением считались представители высших государственно-политических кругов, и это вызывало тревогу у многих чиновников, опасавшихся видеть в его лице сильного конкурента на высшую власть в республике. Но простые люди радовались появлению еще одного принципиального, честного, объективного молодого руководителя.

Одним из таких был заслуженный педагог республики, человек, отдавший свою жизнь без остатка воспитанию не одного поколения школьной молодежи, Леонид Эдуардович Юрфельд. Присутствуя на одном из совещаний в ЦК комсомола по проблемам средней школы, он не смог скрыть восхищения содержательностью, постановкой вопросов, а самое главное – колоссальной пиететностью этого, казалось сугубо молодежного обсуждения насущных проблем школы. Особенно он был поражен тем, как опоздавший на совещание один из заместителей министра просвещения, войдя в помещение, где оно проходило, остановился под пристальным, негодующим взглядом первого секретаря ЦК комсомола и жалко пролепетал:  

- Назим Мамедович, прошу прощения за опоздание. Позвольте мне сесть.

- Дело в том, - спокойным, но строгим тоном произнес отец, - что я не вас приглашал на это совещание, а вашего министра. Вы можете идти, а товарищу министру передайте, что мы с ним будем серьезно беседовать на тему неуважительного отношения к мероприятиям ЦК комсомола на бюро ЦК партии в присутствии всего руководства и разговор будет более, чем принципиальным.

«Авторитет республиканской комсомольской организации в его бытность был настолько высок, - подтверждает сказанное Леонидом Эдуардовичем Лев Полонский, - что любой из приглашенных министров не смел, отказаться от участия в заседании, где обсуждались вопросы того или иного ведомства».

Далее, не успел Леонид Эдуардович отойти от этого впечатления, как у него возник повод для нового восторга. Вслед за заместителем министра, в помещение, прямо в шинели и в серой высоко задранной каракулевой папахе в зал  буквально врывается генерал-майор, начальник политотдела воинской части. Он по солдафонски, бесцеремонно попытался отыскать себе место. Отец резко останавливает совещание и, обратившись к одному из работников ЦК,  довольно вежливым тоном дает указание:

- Покажите товарищу генералу, пожалуйста, где в здании располагается гардероб, а потом посадите его поближе ко мне: у меня к нему  большое количество серьезных вопросов!…

Чрезмерная самостоятельность, резко возросший политический авторитет, смелое или, как сейчас принято говорить, автономное вхождение отца во всесоюзные, пусть даже комсомольские, но руководящие структуры, что, безусловно, расширяло спектр его государственно-политических контактов, было многим не по душе. Но другой альтернативы у отца не было. Партия приказала – надо было выполнять!

То, что определенный круг людей готовил отцу ловушку, он убедился с самого начала своего пребывания в центральном аппарате. Вокруг него начинаются такие «дворцовые» интриги, которым могла бы позавидовать сама Екатерина Медичи! В аппарате ЦК велись опасные игры группировок, сформированных на монорегиональной основе. Да, уважаемый читатель, вы не ослышались. Это происходило теще в далеком 1956 году. Трайбализм уже тогда стал постепенно возрождаться в нашем обществе. И это несмотря на демонстративную административную экзекуцию И.Д. Мустафаевым одного из первых секретарей сельского райкома. А дело было так. Имаму Дашдамировичу докладывают, что некий руководитель районной партийной организации, родом из другого района республики, раздает в районе должности исключительно своим землякам. В самом начале заседания бюро ЦК, Мустафаев подзывает этого руководителя к себе, и едко прищуриваясь, спрашивает:

- Сможешь ли ты найти Азербайджан на карте мира?

Затем, указывая рукой на висевшую за спиной сидящих в президиуме членов бюро карту мира, он директивным тоном произнес:

- А ну-ка, подойди к карте и найди мне там нашу республику.

Руководитель района растерянно, нетвердым шагом, медленно подошел к карте и стал тыкать пальцем в совершенно противоположное географическому расположению Азербайджана, пространство.

- Так ты, несчастный и картой никогда не занимался! – от души рассмеявшись, воскликнул Имам Дашдамирович. Зал заседаний моментально отреагировал на эту реплику первого секретаря дружным смехом, подстать  своему руководителю, хотя я сомневаюсь, что некоторые из присутствующих, смеявшихся столь добродушным образом, подойдя к карте, смогли бы оказаться в лучшей ситуации.

Мустафаев сам подошел к карте и указал пальцем провинившемуся партийному руководителю на географические контуры нашей республики.

- Вот она! И в виде чего она выглядит на карте мира?

Секретарь райкома,  не на шутку перепугавшись, толком и не взглянув на то, куда указывал на карте Мустафаев, вяло ответил:

- Наверное, с грецкий орех.

- С грецкий орех размером на карте мира Франция, неуч ты такой, а Азербайджан, даже и не с горошину! Так, какое ты имеешь право делить на своих и чужих наш единый азербайджанский народ, который не обладает в мире территорией, даже с горошину?!   Какие будут предложения у членов бюро?

О том, что предложили члены бюро по данному вопросу, думаю, писать излишне.

Тем не менее, даже столь публичное бичевание проявлений землячества, не произвело должного эффекта на умонастроение части партийных и иных чиновников. Противостояние по принципу  принадлежности к единой региональной общности, имело в те годы еще конспиративные и не столь рельефные формы, но уже разлагало умы людей. Причем этот общественный недуг поражал сознание наших людей не только на бытовом уровне, но и на уровне партийно-административной системы и  в самой «святая святых» - Центральном Комитете партии.

Чем было отвечать отцу на трайбалистские по своей сути, и «луврские» по форме интриги против него? Той же монетой? Так это противоречило всей его природе, всему его нравственному облику. Выход был один -  отвечать на все происки недругов высокопрофессиональной, четко отлаженной работой, дабы не давать ни малейшего повода для нападок и критики.

Республика обладала в те годы развитой системой научно-исследовательских, высших, средне специальных и средних образовательных учреждений. Но функционирование этой гигантской системы нуждалось во все возрастающей необходимости научно-технического, материального, учебно-методического совершенствования. Отец обращается с просьбой к выдающемуся ученому мирового значения, своему близкому другу и единомышленнику Юсифу Гейдаровичу Мамедалиеву бывшему в те годы ректором Азгосуниверситета, о предоставлении справки, раскрывающей некоторые страницы истории образования в Азербайджане в средневековье. Юсиф Гейдарович уважил просьбу отца и приложил к справке выписки из произведений Рашид-Ад-Дина о средневековом высшем образовании в Азербайджане. Приведу некоторые небезынтересные для читателя выдержки об этом.    

Как было указано, интересные данные о высшем образовании в Азербайджане в XIV столетии, сообщается в письме о высшем образовании в письме правителя Эвасема и Гинесрейна хадже Садеддина своему сыну, изданным знаменитым средневековым ученым Рашид-Ад-Дином. «Квартал – городов руб, и Рушида, проект и строительные материалы для которых были приготовлены за время разлуки с сыном, теперь …готов…. На улице ученых размещено 400 ученых и инженеров, которым созданы условия для каждодневной жизни путем учреждения стипендий; решили выдать им на целый год одежду, мыло и деньги на халву (питание), тысячу обучающихся (студентов) разместили на улице Студентов; всем им назначена такая же стипендия, что и ученым.

6 тысяч студентов, приехавших к нам из исламских стран в надежде получить у нас воспитание, мы разместили в квартале Тавриза, называющийся Дарулселтене, и приказали с целью обеспечения им пропитания установить им стипендию Джиэйе (из принудительного налога), собираемого в большом Густантиме (Стамбуле) и в Греции…

50 опытных врачей, приехавших из Индии, Китая, Египта, Дамаска и других стран и областей, мы приписали к тысячам поданных и классам, и обязали их, чтобы ежедневно посещали наши больницы; к каждому врачу прикрепили по 10 способных студентов, чтобы изучали эту важную дисциплину. К каждому из глазных врачей, хирургов и костоправов, работающих в нашей больнице, мы определили по пять человек из своих работ с тем, чтобы обучались у них профессии глазных врачей, хирургов и костоправов…. Для них построили дом вблизи сада Рашидабада, за нашей больницей на улице врачей».

Да, именно с исторического экскурса начиналась кропотливая работа отца в области руководства наукой и образованием. После скрупулезного изучения работы средних школ отделом, созывается республиканское совещание работников средней школы, на котором анализируются недостатки, и намечается программа оздоровления деятельности школ. То же самое происходит с вузами, но в более крупных масштабах.

В те годы республика располагала 15 высших учебных заведений. Что же в первую очередь волновало молодого заведующего отделом ЦК? Это, прежде всего – воспитание молодежи. А в этом процессе замечалась тревожная для обеспечения национального единства азербайджанцев тенденция. Она выражалась в нездоровой конкуренция сельской молодежи городской, основанной на искусственном противопоставлении одних Баку всему Азербайджану, а других - Азербайджана всему Баку. Эту проблему, если читатель помнит, отец испытал на себе еще в бытность первым секретарем ЦК ЛКСМ. И не последнюю роль в этом сыграли чиновники-армяне, заинтересованные в конструировании урбанистических противоречий в среде азербайджанского народа. И этого, ни в коем случае нельзя было допустить!

На совещании республиканского уровня по высшей школе, отец недвусмысленно заявляет: «Неправильная, ошибочная тенденция искусственного отрыва Баку от всего остального Азербайджана распространялась не только в литературе последних лет. Такое ошибочное проявление имело немалое хождение в дореволюционной литературе и печати, в выступлениях отдельных лиц, в печати и литературе первых лет установления Советской власти в Азербайджане…. Общеизвестно, что Баку возник и вырос в недрах всего Азербайджана , всегда был его крупнейшим промышленным, пролетарским и культурным центром, являлся и является неотъемлемой частью Азербайджана…. За последнее время, - заключил он, - наши историки стали обращать внимание на устранение этого недостатка. Эта работа должна быть продолжена на всех уровнях…».

Отец акцентировал внимание на важности правильной, сформулированной в интересах азербайджанского народа трактовки этой проблемы, именно в контексте целостного воспитания молодежи. Ставки были, как говорится, выше, жизни! Ведь предстояло формирование интеллектуальной элиты, которая повела бы азербайджанское общество по пути научно-технического прогресса в XXI век. Ошибки и неверные ориентиры в этом, были чреваты катастрофическими последствиями для Азербайджана в будущем. Отец понимал это как никогда, и настойчиво утверждал: «Идейное воспитание студенческой молодежи – важнейшая политическая задача высшей школы. Ведь речь идет о создании интеллигенции, которая призвана своим творческим трудом, решить проблемы развития науки, техники, культуры. Она, эта интеллигенция должна владеть не только данными современной науки, но и быть способной двигать ее вперед, активно влиять своей работой на развитие общественной жизни…».

В формах и методах профессионального и общественного воспитания молодежи тоже были серьезные проблемы, которые в будущем и привели к деформациям, как общественного, так и национального самосознания молодежи, к современному дуализму – раздвоению на личность в профессиональной среде и личность в быту, на высказывание одного и совершению диаметрально противоположного. Отец с болью в сердце указывал на это: «Школярству немало способствовал и догматизм в преподавании. О догматизме больше говорят в связи с преподаванием общественных наук. Нам кажется, немало догматизма и талмудизма в преподавании других дисциплин и в теории литературы, и в математике…». Одновременно, отец приходит к необходимости инициирования творческого подхода студентов к процессу познания. И главное в этом ему виделось в привлечении студентов к участию в дискуссиях, т.е. демократизация учебного процесса: «Правильная организация дискуссии – очень важное требование к семинарским занятиям. Преподаватель должен уметь не только поставить и интересно изложить материал, но и направить дискуссию по верному пути, вовлечь в нее как можно больше студентов, подзадорить их, разжечь у них желание прочесть дополнительную литературу».

Странно, но почему-то нашим современникам кажется, что коррупция, протекционизм, кумовство и другие негативные явления в высшей школе, да и во всей стране, являются продуктом недавнего развития общества. Безусловно, некая идеализация исторического прошлого оправдывается сегодняшними как социально-экономическими, так и политическими коллизиями, порождающими жгучую ностальгию по стабильному во всех отношениях обществу. Тем не менее, объективный взгляд на прошлое всегда способствует более конструктивному отношению к настоящему. Высшая школа середины 50-х была подвержена общественно-социальным язвам, может быть не в той степени, что впоследствии, тем не менее, они, находясь в эмбриональном состоянии, уже тогда находили себе прочное место в обществе.

Отцу трудно было смириться с этим, и на вышеупомянутом совещании он констатирует: «Бывают случаи, когда молодежь острее реагирует на факты бюрократизма, несправедливости, а иногда и прямого беззакония, на отдельные нарушения которые встречаются в вузовской жизни, или же в работе отдельных лиц и учреждений. Такие явления вузовской жизни, имеющие кое-где место как незаконные поступления, продвижения по знакомству, зачисления в аспирантуру по связям и звонкам, а не по таланту и уму, при всей незначительности таких фактов имеют отрицательное влияние на настроение студентов. Нарушение советской законности во всех ее формах и проявлениях в прошлом, явление догматизма и начетничества, закрывали нам дорогу в сердца и умы некоторых студентов».

Несомненно, 50-60 годы можно смело расценить, как ренессанс азербайджанской культуры. Не умаляя исторического значения развития отечественной философской мысли, литературного и музыкального искусства второй половины XIX и начала ХХ веков, тем не менее, в середине ушедшего века Азербайджан переживал настоящий бум в области науки и культуры, в особенности в музыкальной сфере. Но это порождало и излишнюю космополитизацию в приобщению к великому миру муз. В обществе шла полемика по поводу примата в воспитании молодежи либо национальной, либо всемирной классической музыки. Господствовали две ортодоксальные точки зрения. Одни настаивали на необходимости доминанты национальной музыки в системе эстетического воспитания людей, другие -  ее мировых, классических образцов. Как и в любом споре необходим был поиск золотой середины, требовавший максимальной толерантности в подходах к данному вопросу.

Отец провел ряд встреч с представителями научно-преподавательских и культурных учреждений, на которых поднимал проблемы воспитания у молодежи художественного вкуса. «Некоторые люди считают, что в привитии детям эстетического вкуса, с первых же дней необходимо сосредотачивать их внимание на восприятии исключительно классической музыки, игнорируя при этом песни и мугамы. Можно встретить обученных музыкальной грамоте молодых людей, изучивших несколько классических произведений и считающих, что они достигли вершин художественного вкуса. Такие люди, - резюмировал он, - частенько проявляют негативное отношение к народной музыке, ашугским песням и мугамам, расценивая их как «слишком примитивных». Но они серьезно ошибаются».

Далее, отец применил следующую систему аргументации своих мыслей: «Если бы Чайковский не стал бы применять разнообразные формы русской народной музыки, не использовал бы все богатство народных мелодий, не любил бы и не понимал ее глубину, человечество было бы лишено бриллиантов его музыкального искусства. Ведь самые популярные среди народов мира литературные и музыкальные произведения созданы в национальном духе. Взять, хотя бы бессмертное произведение Узеира Гаджибекова «Аршин мал алан». Оно завоевало мировое признание благодаря и тому, что в нем описаны обычаи и традиции, во многом схожие с обычаями и традициями многих народов мира. Автор, используя в написании этого произведения азербайджанские национальные мелодии, безусловно, не старался, чтобы оно понравилось бы буквально всем народам. Но именно национальный дух «Аршин мал алана», воплощенный в гениальных мелодиях Узеира Гаджибекова, принес ему такую популярность во всем мире. И это произведение приобрело транснациональный характер. …Таким образом, человек, утверждающий, что он любит произведения Баха, Бетховена, Вагнера, Шопена, Рахманинова не может безразлично относиться к народным мелодиям, собственно и породившим эти бессмертные произведения. … Поэтому привитие детям художественного вкуса, должно начинаться с воспитания любви к народной музыке».                  

Наряду с этим, он предупреждал и об опасности зацикливания на воспитании молодежи только в духе народной музыки. Ведь любая крайность в этом вопросе чревата деградацией молодого поколения. Поэтому он настойчиво убеждает: «Художественный вкус молодежи не должен ограничиваться рамками национального музыкального искусства. Здесь мы встречаемся с противоположной тенденцией, когда в порыве любви к народной музыке, игнорируют классическую музыку. Такие люди, услышав по радио симфонии, романсы, оперы и оратории, тот час же выключают радио и обвиняют людей, любящих классику в «нигилизме», в «далекой от народа интеллигентности». Это невежество!… Это происходит от односторонности эстетического воспитания. И опасность для духовного развития такого человека точка зрения, мотивирующая непонимание классической музыки в силу ее, якобы сложности, приводит к непоправимым ошибкам».

Несколькими годами позже, эти взгляды Назима Гаджиева трансформировались в целую мировоззренческую систему, в соответствие с которой, он разовьет бурную деятельность по интенсивному и качественному развитию не только музыкального искусства, но и всей сферы культурного строительства в республике.

Работа отдела шла полным ходом. Насыщенность мероприятиями была крайне высока. Это вызывало определенную реакцию. Вся деятельность отца в Центральном Комитете партии была настолько четко продумана, что рассчитывался каждый шаг, каждое слово и даже каждый взгляд, что не давало его недругам никаких шансов на намеченную ими его дискредитацию. В отчаянии они пытались даже завербовать некоторых сотрудников отдела в целях добычи какой-либо информации, так или иначе компрометирующей их заведующего. Но все эти попытки завершались безрезультатно именно в силу морально здоровой, дружеской атмосферы, которую отцу удалось создать в отделе. Несомненно, сказывались навыки, полученные им во время учебы в разведшколе и работы в органах безопасности. Но для молодого тридцатидвухлетнего человека такое высокое напряжение всех моральных и физических сил, не могло пройти бесследно, и в том числе для состояния его здоровья. В начале 1958 года, скончавшийся вскоре после этого, выдающийся азербайджанский медик, академик М. Миркасимов обследовал отца на предмет сильных болей в позвоночной части. Была обнаружена доброкачественная опухоль. Миркасимов предложил оперировать, дабы не допустить нежелательных последствий. Но в силу своей занятости, отец попросил ограничиться амбулаторным лечением. Лечение помогло, и опухоль почти рассосалась. Это совпало с выдвижением его на работу в аппарат ЦК КПСС и он, успокоенный результатами лечения, стал готовиться к новой деятельности. Но тогда он даже и не мог предположить, что рецидивы этой болезни дадут о себе знать через пару лет в совершенно другом месте его организма.

Однако переход в ЦК КПСС не прошел для него столь безоблачно. В Москве хотели именно его. Об этом недвусмысленно намекнули И.Д. Мустафаеву. Но недруги отца постарались убедить Имама Дашдамировича в том, что Назим, якобы, очень необходим именно здесь, а в ЦК КПСС можно рекомендовать и другого. Мустафаев позвонил Хрущеву:

- Никита Сергеевич, позвольте мы вместо Гаджиева, рекомендуем вам другого товарища – Газанфара Джафарли. Ведь Назим Мамедович только  недавно возглавил отдел. Дела у него идут хорошо, есть много интересных задумок. Может, мы предоставим ему возможность осуществить их до конца? – настаивал на своей точке зрения Имам Дашдамирович.

- Поймите, существует мнение, что товарищ Гаджиев необходим сейчас для работы именно в аппарате ЦК КПСС. Мы намереваемся поручить ему важный участок работы, к тому же и довольно запущенный. Вы же знаете обо всем со слов Суслова. К чему  эта излишняя принципиальность? – возмутился Н.С. Хрущев.

- Никита Сергеевич, у нас нет никаких принципиальных возражений против кандидатуры Гаджиева. Я просто высказал некоторые свои соображения. Но если вы настаиваете, то мы оформим документы на Назима Гаджиева.

- Это не является моим капризом, Имам Дашдамирович. Таково коллегиальное мнение и не мне его игнорировать, - твердо отрезал Никита Сергеевич.



Х              Х                Х


После прохождения соответствующей процедуры оформления, отец приступает к работе в должности ответорганизатора орготдела ЦК КПСС. В то время ЦК, по меткому выражению В.Е. Семичастного уже «скорее был похож на Совмин, чем на центр партийно-идеологического руководства обществом». Он охватывал и регулировал деятельность не только самого ЦК, партийных и советских руководящих органов, но и все стороны экономической, научной и культурной жизни страны.  

Вначале отцу было поручено кураторство Туркмении. На первых порах он проживал в специальном корпусе гостиницы «Украины», приспособленном для командированных и вновь прибывших на работу в партийные и государственные учреждения, ответственных работников. Затем ему была предоставлена просторная трехкомнатная квартира в доме № 30/32 по Кутузовскому проспекту. После этого, отец перевез в Москву мать и меня. Младшему брату в то время едва исполнился год, и решили, что суровая московская зима может негативно сказаться на его еще неокрепшем организме. Да и дедушке с бабушкой было веселее, хотя бы с одним внуком.

Решив текущие семейно-бытовые проблемы, отец сосредоточился на порученном ему участке работы. В Туркменистане к власти пришло новое руководство, которое по неопытности допускало серьезные промахи, грозившие вылиться в недовольство населения. Это касалось, прежде всего, неправильной кадровой политики и сбоев в системе хозяйствования.

Отец с большими полномочиями, незамедлительно вылетает в Ашхабад. В аэропорту его встречает только один инструктор ЦК КП республики. По тем временам, это считалось серьезным нарушением негласного партийного протокола. Но отец, не обратив на это внимания, что называется, засучив рукава, приступает к анализу деятельности туркменского руководства. Он не только критикует действия ЦК, но и формулирует рекомендации по устранению имеющихся недостатков. По представленной им в ЦК КПСС справке, Президиум ЦК «настойчиво рекомендует» республиканской партийной организации сделать определенные оргвыводы…

Отец рассказывал впоследствии об этом своему комсомольскому другу и соратнику Алескеру Ализаде (первый секретарь Кировобадского горкома партии в 1966-70 годах) и о следующей командировке в Туркменистан:

- Прилетаю я в очередной раз в Ашхабад, смотрю через иллюминатор: у трапа меня встречает в отличие от первого раза, все бюро ЦК Компартии республики в полном составе и во главе с первым секретарем с распростертыми объятиями! Ну, гадаю – это дань моему личностному авторитету, а может и служебному или страх перед возможными новыми оргвыводами? Вот видишь, строим передовое общество, сознательности никакой. Все построено на страхе, а не на ответственности.

С отцом невозможно было не согласиться, но, к сожалению, история последних десяти лет продемонстрировала, что менталитет граждан бывших восточных республик Советского Союза, мало, в чем изменился. Синдром страха людей перед силой власти не потерял своей устойчивости. Именно страх, а не сознательная поддержка, либо критика власти. По Николо Макиавелли это закономерно, ибо он утверждает что:  «…любят государей по собственному усмотрению, а боятся – по усмотрению государей, поэтому мудрому правителю лучше рассчитывать на то, что зависит от него, а не от кого-то другого».

Однако очередной рабочий визит отца в Туркмению  проходил уже в другой обстановке  и обошелся ее руководству без административных санкций определенного характера. Он посетил многие области и районы республики, встречался с людьми и смог оказать существенную помощь руководству в решении многих наболевших проблем. Это снискало ему большой авторитет в республике, а Москве продемонстрировало всю политическую серьезность его политической фигуры. Кстати, тот же  Макиавелли объясняет возможность и такой ситуации в политике: «…Люди же таковы, что, видя добро со стороны тех, от кого ждали зла, особенно привязываются к благодетелям…».

Так или иначе, самоутверждение отца, как умелого организатора и перспективного политика уже на всесоюзном уровне, явно бросалась в глаза. Полномочия отца стали расширяться: он уже отвечал за работу сектора по двум республикам – Туркменистану и Казахстану. Присутствие в аппарате ЦК КПСС азербайджанца, да и еще укрепляющего в глазах всесоюзного руководства свои позиции не понравилось, прежде всего, А.И. Микояну. Его настороженность в отношении слишком «активного азербайджанца» оправдалась после решения вопроса о репатриации турок - месхетинцев.

В конце 1958 года, депортированные во время войны из Грузии в Северный   Казахстан и Узбекистан турки – месхетинцы, направили Н.С. Хрущеву петицию с просьбой о репатриации в Ахалкалакский и Ахалцихский районы Грузии, т.е. в места их традиционного проживания.

История проживания турок на территории Грузии уходит своими корнями в глубь столетий. В многовековых отношениях двух соседних народов были и периоды противостояния, и этапы, когда они совместно проживали в рамках одного государства (Османской империи), что наложило отпечаток на демографическое положение обеих стран. В Грузии, в особенности в районах, граничащих с Турцией, проживали турки, а в Турции до сих пор находится большое количество грузин.

По Андрианопольскому мирному договору 1929 года между Россией и Турцией, часть оттоманских территорий вошла в состав Российской империи. После провозглашения независимости Грузинской республики в 1918 году, эти территории превратились в ее составную часть, а затем имели принадлежность уже к Грузинской ССР.

Приверженность Турции вплоть до 1944 года прогерманской ориентации моментально сказалось на положении турок - месхетинцев в Грузии. Они оказались в поле действия депортационной политики военного времени.

Как известно, внутриполитический курс, определенный ХХ съездом партии, был направлен на политическую реабилитацию репрессированных народов. К тому времени шла работа по репатриации чеченцев, ингушей, карачаевцев, черкесов и других народов Северного Кавказа. Крымские татары и турки – месхетинцы не попали тогда в орбиту реабилитационной политики. Вернее, постановление ЦК  о культе личности Сталина и генерированные им другие документы, имевшие законодательный характер, декларировали политическое значение реабилитации всех репрессивных народов для дальнейшего развития Советского государства, однако имплементационная  часть их отнюдь не всегда подкрепляла декларативную.

Никита Сергеевич созвал по поводу петиции турок – месхетинцев совещание у себя в кабинете. Присутствовали сотрудники, отвечающие за данный участок работы в аппарате ЦК, руководители административных органов, в том числе и председатель КГБ А.Н. Шелепин.

- Вопрос чрезвычайно важный, - констатировал Хрущев, - необходимо сделать так, чтобы не ущемлялись права какого-либо из народов. Тем более что на Северном Кавказе имеют место столкновения возвращенных из мест депортации людей с проживающими на местах их прежнего пребывания представителями других народов. Надо выработать максимально сбалансированный, тонкий подход к решению проблемы. Какие будут предложения? Кого пошлем для изучения вопроса?

- Учитывая знание всех тонкостей психологии восточного человека, кураторство Казахстана и возможный резонанс на международной арене, предлагаю направить товарища Гаджиева Назима Мамедовича и поручить ему, провести тщательный анализ ситуации и подготовить условия для дальнейшей выработки решения, - ответил заведующий отделом ЦК КПСС Ю.В. Андропов (руководитель Советского государства в 1982-1984 г.г.).

- Я присоединяюсь к предложению Юрия Владимировича, - поддержал Шелепин, - надеюсь, что у Назима Мамедовича это хорошо получится. Здесь действительно нужен человек, разбирающийся во всех нюансах национальной психологии и досконально знающий историю межнациональных отношений на Кавказе. Вопрос весьма щепетильный. Нельзя допустить хотя бы малейшего межнационального противостояния, ибо этим не преминут воспользоваться западные спецслужбы. В этом случае все окажется гораздо сложнее.

Решение было принято, и отец, не мешкая, направляется в Казахстан. В течение целого месяца он скрупулезно исследует все стороны вопроса. Ему пришлось за это время выезжать и в Грузию. В районах бывшего проживания турок – месхетинцев обосновались армяне. Считать это ничего не значащим и случайно возникшим фактором, отец не имел никаких оснований. Сталинский стиль в проведении национальной политики давал о себе знать. Бомба замедленного действия грозила вылиться в серьезную детонацию. Необходима была выработка, учитывающая интересы всех народов подхода к решению проблемы. Моментальное возвращение турок – месхетинцев на места их проживания было чревато новыми межнациональными коллизиями. Но замораживать этот вопрос и ввести его в состояние длительной латентности, также не представлялось правильным…

После представления  отцом руководству соответствующей справки, Хрущев вновь созывает совещание. На этот раз состав участников расширился за счет В.П. Мжаванадзе и М.А. Суслова.  

 Никита Сергеевич ознакомил присутствующих с основными выводами комиссии, возглавляемой отцом, и четко заключил:

- Назим Мамедович со своей комиссией провел большую работу. Как видите, они пришли к выводу о необходимости возвращения турок – месхетинцев, но при  создании определенных социально-экономических условий и благоприятной общественно-политической атмосферы. В противном случае могут возникнуть нежелательные трения, свидетелями которых мы были  на Северном Кавказе.

- Исходя из высказанных вами последних фраз, я и возражаю против такого варианта решения вопроса. На местах бывшего проживания турок – месхетинцев в течение вот уже почти двадцати лет расселены армяне, грузины, аджарцы, русские и другие. Значит, мы должны кого-то заново переселить в другие места для того, чтобы вернуть турок – месхетинцев? На данный период, во всяком случае, это сопряжено с огромными трудностями как финансового, хозяйственного, так и морально-нравственного, политического плана, - возразил Мжаванадзе.

- Я поддерживаю точку зрения товарища Мжаванадзе, - подключился к обсуждению Суслов, - мы себе не этом шишки набили. Думаю, не стоит создавать прецедент.

- Но может быть, у комиссии имеются какие-то альтернативные отработки решения данного вопроса, - пристально всматриваясь в Хрущева, заметил Шелепин, - как вы считаете, Назим Мамедович. Мы бы хотели услышать это от вас!

- Да-да, - поддержал Шелепина Никита Сергеевич. – Вы же отметили в справке, что необходимо создать благоприятные условия для репатриации, и что для этого потребуется определенное время?

- Никита Сергеевич, - уверенно ответил отец, - я имел много бесед с самими месхетинцами, прорабатывал возможные варианты решения с руководством ряда республик. Мы с товарищами по комиссии пришли к выводу, что, учитывая этническую и культурную близость, турок – месхетинцев к азербайджанцам, а также потребность малоосвоенных земель Муганьской степи в людских ресурсах, возможно поэтапное возвращение их через Азербайджан. Пусть пока поживут там, ну, а мы, тем временем, продолжим работу по окончательному решению этой проблемы. Во-первых, создается возможность избежать межнационального противостояния, поскольку в указанном мною регионе они будут селиться на свободные никем не занятые места и среди этнически родственного им народа; во-вторых, это будет способствовать определенному экономическому росту этого региона Азербайджана, поскольку турки - месхетинцы традиционно занимаются сельскохозяйственным производством, они народ трудолюбивый и преуспели в этом; в-третьих, мы выигрываем время в целях подготовки благоприятных условий для окончательного водворения на места их исторического проживания.

- Что же, все выглядит весьма логично, ну а с товарищем Мустафаевым вы согласовали возможность такого варианта решения? – не скрывая своей заинтересованности в подобном компромиссном воплощении «ленинской национальной политики», - спросил Хрущев.

- Да, кстати, Имам Дашдамирович говорил и со мной об этом, - поправляя указательным пальцем постоянно спадающие на нос очки, подтвердил М. А. Суслов, - но ведь это такие расходы! Я и ему об этом сказал.

- А мне кажется, что лучше профинансировать временное переселение турок – месхетинцев в Азербайджан, а то консервация вопроса может обойтись нам гораздо дороже и не только в финансовом отношении…, - заметил А.Н. Шелепин.    

- Я согласен с мнением Александра Николаевича, - резюмировал Хрущев, - надо выправлять сталинские перегибы в национальной политике. Ведь это как снежный ком – будет все увеличиваться и увеличиваться, и с каждым разом станет все сложнее регулировать подобные процессы. Так, что лучше уж сейчас пойти на определенные затраты, чем столкнуться с еще одной неразрешимой дилеммой.  

Таким образом, вопрос был решен. Должен заметить, что подобное развитие событий не устраивало, прежде всего, бессменного главу армянской диаспоры в России А.И. Микояна, занимавшего в те годы пост первого заместителя председателя Совета Министров СССР. Поэтапный вариант решения проблемы репатриации турок – месхетинцев сохранял над головами армян, занявших их место в Джавахетии «дамоклов меч». Но открыто проявлять свое недовольство он не стал, поскольку Н.С. Хрущев был непоколебим в решимости осуществления поэтапного переселения турок – месхетинцев. Деятельность отца, тем более, в русле решения проблем межнационального характера, его раздражала. В лице азербайджанцев он всегда видел врагов армянского народа, ну, а если азербайджанец имел к тому же свой голос и пользовался авторитетом, то становился  мишенью армянской диаспоры. Отец прекрасно это понимал, но, будучи выходцем, из недр азербайджанского народа, он всегда ставил его интересы выше личных и готов был на любые жертвы во имя этого.  

     Впоследствии турки-месхетинцы были расселены на территории Сабирабадского и Саатлинского районов. Стали возникать колхозы турок, которые славились высокими производственными показателями и максимальной рентабельностью. Один из таких, под названием «Адыгюн», возглавляемый Мовлудом Байрагдаровым отличался  прекрасной организацией сельскохозяйственного производства, что приносило его членам высокие доходы. Сам же Байрагдаров был удостоен звания Героя Социалистического Труда.  

Забегая несколько вперед, хочу заметить, что после возвращения в Азербайджан в качестве одного из руководителей республики, он первым же делом посетил места расселения турок-месхетинцев. Внимательно осмотрев условия их проживания и трудовой деятельности, отец провел беседу с представителями общины.

- Товарищ Гаджиев, - обратился к нему один из аксакалов, - спасибо вам за заботу, в вашем лице мы благодарим весь азербайджанский народ за то, что приютили нас. Мы очень довольны отношением к нам как со стороны руководства, так и простых людей, но скажите, когда же мы сможем переселиться в наши родные края?

- Вопрос сложный, сразу его не решишь, - терпеливо стал объяснять отец, - но я лично обещаю вам, что сделаю все возможное для того, чтобы справедливость восторжествовала. В этом вы можете не сомневаться. Ведь я со своими товарищами добился вашего переезда в Азербайджан, теперь будем добиваться и окончательного решения вашего вопроса. Если бог позволит, то все у нас с вами получиться!

- Дай бог вам и вашим товарищам крепкого здоровья и долгих лет жизни! – стали выкрикивать из толпы.

К сожалению, судьба распорядилась так, что у отца в этой жизни оставалось всего два года, а этого было явно недостаточно…!

…Возвращаясь к московскому периоду его жизни, интересно заметить, что судьба дважды сохраняла ему жизнь в ситуации, когда он мог ее потерять не в результате болезни.

 Как-то раз, рано утром в квартире раздался дверной звонок. Отец в это время находился по делам в Баку, а мать ушла на работу. Дома оставался я вместе с нашей домработницей Надей (в те годы многие молодые девушки нанимались в семьи бакинской  интеллигенции для оказания помощи по дому и присмотру за детьми и их называли «домработницами»). Надюша, приговаривая: - Это, наверное, Назим Мамедович приехал, - побежала открывать дверь. Из своей комнаты я услышал полное неподдельного удивления Надюшино восклицание:

- Ой! Юрий Васильевич, это вы, а я то думала, что Назим Мамедович вернулся!          

 На пороге, с маленьким дорожным чемоданчиком в руках стоял наш сосед – Юрий Васильевич Иванов, заведовавший в ЦК КПСС сектором Закавказья. Он был бледен как полотно. Поприветствовав Надю, Иванов сразу же, как говорится, взял с места в карьер:

- Значит, Назим еще не вернулся. А ведь должен был прилететь еще ночью.        

Беспокойство Юрия Васильевича передалось Наде, и она испуганно спросила:    

- А в чем, собственно дело? Что вас так настораживает?        

- Видишь ли, насколько я знаю, Назим Мамедович должен был прилететь из Баку ночным рейсом. Я вчера из Минска говорил с ним по телефону. А, прилетев утром, узнал, что самолет, исполнявший ночной рейс из Баку, разбился. Дай бог, чтобы Назима в нем не было. Во всяком случае, пока от него не будет известий, я не смогу спокойно отдыхать дома. Лучше уж подожду здесь.                      

- Да вы проходите в гостиную, - забеспокоилась Надя.    

- Ничего, я посижу на кухне. А ты завари мне чайку покрепче для бодрости, а то я совсем загнусь. Да, - уже проходя в кухню, обернувшись к Наде, добавил Юрий Васильевич, - не надо поднимать панику и пока ничего не говори Зоеньке (так родственники и близкие называли мою мать).    

- Да вы не беспокойтесь, - пытаясь успокоить не, сколько Юрия Васильевича, сколько себя, с напускным оптимизмом произнесла Надя, - дай бог, все обойдется!

Спустя часа два появилась мать. Юрий Васильевич все это время безмолвно сидел на табуретке, выкуривая сигарету за сигаретой, и выпивая в нервном состоянии уже который по счету стакан чая.

- Юрий Васильевич, голубчик, какими судьбами? – не скрывая удивления, спросила мать.

- Да, вот, Зоя, дожидаюсь Назима. Наверное, вот-вот подойдет!

- Так зачем же на кухне? Проходите в комнату. У Надюши там что-то вкусненькое готовится на плите, вот и угостим вас сейчас. Вы же, наверное, с дороги?

- Да я не голоден, - как потом рассказывал Ю. Иванов отцу, он не мог сказать матери, что от волнения за друга, потерял аппетит.

Не прошло и часа, как в дверь вошел уставший от проведенной в дороге и в работе ночи, отец.

- Вот так сюрприз! Юра, ты еще вчера говорил со мной из Минска и как будто не собирался возвращаться сегодня в Москву. Ну, здорово, а у меня к тебе столько дел! Сейчас вот пообедаем, а потом  и поговорим, - обнимая друга, сказал отец.  

- Нет уж Назим. Ты, слава богу, благополучно вернулся, и я могу спокойно идти домой. Вот отдохну маленько, а потом и поговорим.

- Я понимаю, о чем идет речь. Ты имеешь в виду разбившийся ночью бакинский самолет? – рассмеявшись, спросил отец. А ты знаешь, - продолжил он, - ведь я должен был лететь именно этим самолетом. В последний момент Садых Гаджиевич (председатель Совета Министров Азербайджана в те годы – Рагимов С. Г.) попросил задержаться для выяснения в кабинете у первого одного весьма щепетильного вопроса.

- Да, - с облегчением воскликнул Юрий Иванов, - повезло!

- И он еще смеется, - поняв пережитое обоими друзьями, и в душе благодаря бога за столь чудотворное избавление, почти со слезами на глазах, упрекнула отца мать.

- Надо воспринимать жизнь такой, какой она есть, и оставаться оптимистом при любых ситуациях. Жизнь, как сказал Лабрюйер, трагедия для тех, кто чувствует, и комедия для тех, кто мыслит. Так вот, моя дорогая, я научился больше мыслить, чем чувствовать. Смерть так легко меня не возьмет. Так, что держись Юра, - еще раз обняв друга, воскликнул отец, - у нас еще много прекрасных дел впереди: болеть и умирать некогда! А тебе за такое искреннее отношение ко мне огромное душевное спасибо!

Второй раз, при идентичной ситуации чуть было, не погибли уже мы втроем – я, отец и мать. Мы должны были вылететь из Баку самолетом, который так же, как и тот, о котором шла речь выше, потерпел катастрофу. Но неотложность каких-то дел у отца позволила вновь избежать уже всем нам гибели. Во Внуково нас встречала одна супружеская пара – Мустафаев Абдулали Гусейнович – дальний родственник, но близкий друг отца и его жена – Тамара. Как только наш самолет приземлился, у трапа стояли Абдульчик, как я его называл, и Тамара. Отец принял в объятия друга, но, заметив его волнение, с нескрываемым любопытством спросил:

- Что с тобой? Ты меня встречаешь так, как будто я приехал с фронта.

- По аэродрому объявили, что предыдущий бакинский рейс потерпел крушение. Позже, должны были представить списки погибших пассажиров. Мы с Тамарой решили, что если вы окажетесь, не приведи господь, в этом списке, то мы усыновим Фуада (моего младшего брата).

- Ну, и, слава богу, - шутливо, но с оттенком серьезности в тоне, ответил отец, - что Фуаду не пришлось остаться в сиротах…

…В 1983 году мать тяжелобольная раковой опухолью, лежала в палате 5-ой Филевской больницы Москвы. Сидя рядом, я ухаживал за ней и всем своим видом пытался изобразить беспечность, дабы скрыть от нее всю тяжесть ее заболевания. В это время дверь палаты открывается и входит Абдулали Гусейнович. Сильно поседевший за прошедшие годы, но сохранивший бодрую походку и молодой блеск в глазах, он занимал в то время пост заведующего отделом Госплана СССР. Подойдя к кровати матери, он поцеловал ее, а затем и меня, и с показным весельем присел на стул. Но ввести мать в заблуждение по поводу ее состояния нам так и не удалось. Она сама была врачом, прекрасным специалистом в своей области и интуитивно чувствовала приближение конца.

- Абдульчик, - воскликнула она, - как хорошо, что ты пришел. Видишь, мне совсем плохо!

- Ну, что ты! Это временное недомогание у тебя. Вот подлечат, в этой больнице классные врачи, и приедешь к нам на подмосковную дачу в Нагорное. Ты помнишь, это недалеко от дачи, на которой вы с Назимом жили. Будем пить чай из самовара, я сделаю шашлык из рыбы, и мы все вновь помолодеем. Вот увидишь! А пока Тамара приготовила для тебя твои любимые вареники.

- Спасибо, но у меня совсем нет аппетита. А ты знаешь, что я часто вспоминаю? То, как вы с Тамарой, думая, что мы с Назимом и Айдыном погибли в том злосчастном самолете, хотели усыновить Фуада.

- Да, - ответил Абдулали, и я почувствовал, как на него нахлынули воспоминания. Он медленно, в тон одному ему известным мыслям, с ностальгической улыбкой на лице, кивал головой.

- Наверное, мне мало осталось жить в этом мире. Фуад только, что вернулся из Йемена и остался работать в Москве.

- Ты не беспокойся, - прервал ее монолог Абдулали, - я в курсе всех его дел.

- Так вот, - продолжила она, - сдержи свое обещание после моей смерти. Ведь он остается в Москве почти, что один. Замени, как только это, возможно, ему родителей. Тогда я спокойно уйду в мир лучший…  

После ухода Абдулали я был глубоко взволнован состоянием души матери. И под влиянием овладевших мною мрачных эмоций, не сдержавшись, фатально произнес:

- Чем столько мучиться в этой жизни после смерти отца, не лучше было бы нам всем втроем все-таки сесть тогда  на потерпевший крушение самолет!

- Не говори так, - рассердилась мать, - все в божьих руках! Не тебе и не мне решать, когда уходить из этой жизни. Лучше вспомни Лабрюйера, так часто цитированного твоим отцом, и постарайся больше мыслить, чем чувствовать. От этого тебе будет легче прожить в этом сложном, коварном мире.

Я сразу же пожалел, что не сдержался, и дог сих пор стараюсь придерживаться вышеприведенной мысли. Но трудно оценить самому то, насколько это у меня получается…

…Ну, а жизнь к концу 50-х в Москве шла полным ходом. На все ее сферы оказывало влияние хрущевская оттепель. В особенности это касалось культурной области. Духовное состояние общества играло роль барометра в определении степени благосостояния государства. Если так можно выразиться,  музыкальным символом его являлась популярная и до сегодняшнего дня песня В.П. Соловьева-Седова «Подмосковные вечера», непрестанно звучавшая и по телевидению и по радио, с оптимистичным душевным настроем исполняемая москвичами (и не только ими) на всех семейных и даже некоторых официальных торжествах. А гимном трудового ритма, как Москвы, так и, пожалуй, всей страны, без преувеличения можно было считать песню из кинофильма «Высота» о монтажниках-высотниках, столь радужно звучавшая в исполнении неподражаемого Николая Рыбникова.  

Относительно благополучное экономическое положение общества обуславливало динамичное развитие науки и культуры. У людей превалировала тяга к  неуклонному повышению образовательного уровня, жажда постижения высот мировой культуры. Страна переживала свой апогей в развитии системы подготовки научно-технических кадров.

Это в полной мере относилось и к Азербайджану. Интенсивный процесс создания целой плеяды отечественных ученых в различных областях наук был связан с титанической деятельностью выдающихся ученых-организаторов, среди которых ярко выделялся Юсиф Гейдарович Мамедалиев. Безусловно, в одном ряду с ним стояли такие корифеи азербайджанской науки, как М. Кашкай, З. Халилов, З. Исмайлов, Ф. Меликов, К. Гюль, Г. Абдуллаев, А. Сумбатзаде, А. Кулиев, и многие другие. В своем повествовании, я еще буду обращаться к именам тех, из них кого видел, о ком у меня остались хотя и детские, но чистые и конкретные воспоминания, с чьей деятельностью и жизнью знаком не по книгам, а по рассказам близких мне людей. Я горд, тем, что десятилетиями немеркнущие деяния этих людей, непосредственным образом, были связаны с государственной деятельностью отца.

Отчетливо помню его частые телефонные разговоры с Юсифом Гейдаровичем, их встречи в Москве, длительные, до поздней ночи беседы на нашей московской квартире. В шесть лет отроду я, конечно же, не мог понимать всю суть их бесконечных диалогов, но был достаточно живым и наблюдательным ребенком для того, чтобы заметить взаимную привязанность отца и Юсифа Гейдаровича, их по-мужски бескорыстную дружбу, основанную на умственном и моральном единении. Вспоминается, как Юсиф Гейдарович пришел к нам в гости со своей супругой Бильгеиз ханум – доброй от природы, прямо таки излучавшей своей улыбкой все самое светлое и изумительное, очаровательной женщины. Гости уселись за стол, и отец разрешил мне войти в гостиную для того, чтобы поздороваться с ними. Правила в нашем доме были по спартански чрезвычайно строги: без разрешения отца нельзя было входить в гостиную не только во время присутствия гостей, но и в обычные дни, даже для просмотра телепередач. Я сразу же, по-детски раскрыв объятия, подбежал к дяде Юсифу. Но он, мило улыбаясь, остановил меня на расстоянии вытянутой руки. Затем, немного привстав со стула, поднес руками к себе мою голову и, поцеловав в темечко, сопроводил это словами:

- Мой родной Айдынчик, я знаю, как ты меня любишь, но извини, что не могу поцеловать тебя так, как бы мне этого хотелось. Тетя Беба (так называли в кругу близких Бильгеиз ханум) заразила меня гриппом, а сама выздоровела. Вот видишь, какая она!

Тетя Беба, перехватив меня в это время у Юсифа Гейдаровича, заключила в свои объятия и с ее неповторимым смехом произнесла:

- Вот так вот, Айдынчик! Опять дядя Юсиф свалил все на меня. Во всем виновата я одна!

- На этот раз он прав, Бильгеиз ханум, - тоже со смехом вошел в разговор отец. Вы совершили бактериологическую диверсию против азербайджанской науки. И если даже Юсиф Гейдарович спустит вам это с рук, то народ никогда не простит.

Эта шутка отца спровоцировала новый взрыв хохота и я, воспринимавший в детстве все слишком серьезно, увидев, как буквально до слез смеется Юсиф Гейдарович, понял, что отец пошутил…      

Но, как говорится делу время, а потехе час. Работа по формированию национальных научных кадров ни на минуту не выходила Юсифа Гейдаровича и отец, несмотря на то, что находился на другом участке работы, всеми силами содействовал этому.

В этой связи характерны воспоминания видного азербайджанского ученого-физика, бывшего президента Академии Наук Азербайджана, академика Эльдара Салаева. В 1995 году он рассказывал мне о встрече с отцом во время своей учебы в московской аспирантуре. «В один прекрасный день приходит к нам Керим Керимов (ныне покойный начальник Центра подготовки космонавтов СССР, генерал-лейтенант – А.Г.). Выслушав нас – молодых ученых, бойко и с энтузиазмом, характерным для молодого поколения 50-х, рассуждавших о наболевших проблемах, он лаконично резюмировал:

- Ребята, вам надо обратиться со своими проблемами в ЦК КПСС. Кстати, там работает наш земляк. Я ему рассказывал о вас, и он  очень просил меня организовать встречу с вами. Тянуть не будем, я сейчас же свяжусь с ним, и мы отправимся  на Старую площадь (где размещалось здание ЦК КПСС – А.Г.).

Так и получилось. Мы пришли в ЦК КПСС, и нас встретил молодой приветливый человек, в котором мы узнали Назима Гаджиева. Он стал подробно расспрашивать о наших научных исследованиях, о бытовых и материальных условиях нашего московского бытия. Мы были весьма признательны ему за внимание и рады тому, что в центральном аппарате партии работает наш земляк, столь пристально следящий за деятельностью молодых азербайджанских ученых в Москве и к которому мы всегда можем обратиться по любому вопросу. Кстати, среди нас находился молодой тогда Тофик Исмайлов. И впоследствии, уже после возвращения Назима Гаджиева в республику, когда мы трудились на ниве отечественной науки, он всегда был внимателен к нашей научной деятельности и условиям жизни».

К сказанному Эльдаром Салаевым хочу добавить, что любовь к точным наукам появилась у отца еще во время учебы в средней школе. Он настолько сильно в детские годы владел знаниями в области естественных наук, в особенности математики, что перед ним стояла сложная дилемма – какую область предпочесть в получении высшего образования: естественную или гуманитарную. И все-таки выбор был сделан в пользу гуманитарной.

Понимание государственного значения необходимости динамичного развития естественных наук, в особенности ядерной физики и химии стало формироваться по мере приобретения им опыта государственного управления. Уже, будучи одним из руководителей республики, отец более чем внимательно, со скрупулезностью фанатика изучал знаменитую брошюру Виннера об ЭВМ. И еще в 1960 году уверенно утверждал в разговоре с матерью:

- Будущее человечества за ЭВМ. Ты не представляешь себе, какую роль ЭВМ может сыграть в прогрессе человеческого общества. Надо серьезно заняться этим делом у нас, дабы не оказаться на обочине мировой цивилизации.

- Назим, - недоверчиво спрашивала мать, - а тебе не кажется, что ты чрезмерно увлекаешься футурологией. Ведь широкое распространение ЭВМ, по-моему, нереально не только у нас, но и даже в Америке. Это что-то пока из области фантастического будущего!

- Вот здесь ты в корне не права! – отец взял в руки последний номер журнала «Америка», издававшегося на русском языке и, найдя нужную страницу,  показал ее матери, - прочти эту статью и ты поймешь, как американцы далеко ушли в электронно-вычислительной технике. Мы уже отстаем, а это непозволительная для нашего государства роскошь!

- А мне все-таки кажется, что тебя здесь не поймут, - настаивала на своем мнении мать. Слишком уж много других экономических и социальных проблем в республике. Народу не до ЭВМ!

- Но ведь ЭВМ как раз и призвана решать эти сложные проблемы! Впрочем, я не одинок в этой мысли. Меня поддерживает Юсиф Гейдарович, и мы с ним скоро выедем в Москву для зондирования почвы на предмет создания в Азербайджане научно-прикладной базы ЭВМ. Вот здорово будет, если нам удастся это решить!

Всестороннему осознанию всей мощи влияния на современный прогресс ядерной физики способствовала и многолетняя, искренняя его дружба с выдающимся азербайджанским ученым, покойным ныне президентом Академии Наук Азербайджана Гасаном Багировичем Абдуллаевым. Гасан Багирович с молодости был дружен как с моим дядей Абдулрагимом, так и с отцом. И даже на свадьбе отца, проходившей более чем скромно в узком кругу ближайших родственников и друзей (в багировское время сыграть мало-мальски нормальную свадьбу было чревато для ответработника преданию его непредсказуемой анафеме), он выполнял священную для подобных церемониалов во всем мире миссию тамады. Впоследствии дружба отца с Гасаном Багировичем обретала все более осознанный характер.

  …В 1992 году я как-то зашел к Гасану Багировичу домой для того, чтобы преподнести этому замечательному ученому свою брошюру о Карской республике. Обняв меня, он пригласил сесть на диван, и первыми же его словами было:

- Как жаль, что Назим умер так рано! Если бы ты знал, какие были у нас планы по развитию науки, и в частности ядерной физики в Азербайджане. Многое из задуманного удалось, потом выполнить и, к сожалению, без него, но были такие вопросы, которые мы могли решить только в то время, и только с его помощью…

Конец 50-х – это было очень интересное время! Хрущевская оттепель бурлила во всю, но с трибуны ООН уже угрожающе звучала «кузькина мать» и был слышен стук хрущевского каблука. Москву посещал классический американский кордебалет, реабилитировалась опера Мурадели «Великая дружба», но подвергались обструкции Пастернак и Белла Ахмадулина. Выставлялся напоказ сюрреализм Кондинского, но жертвой необоснованных гонений становится Эрнст Неизвестный. Да, Никиту Сергеевича понять было трудно! И памятник, воздвигнутый на его могиле тем же Эрнстом Неизвестным, олицетворявший импульсивного реформатора наполовину в белом и наполовину в черном мраморном изваянии, действительно символизирует как хрущевский нрав, так и в целом ту эпоху.  Да, эпоху, сохранявшую еще рецидивы сталинизма, но воплощавшую уже волю и стремление людей к обновлению экономической и культурной жизни на совершенно иных принципах!

Но сталинский бюрократический абсолютизм был далеко не сломлен, хотя и такие его ортодоксальные апостолы, как Молотов, Каганович, Маленков, Булганин, Сабуров, Первухин и другие были устранены с политической арены еще в 1957 году. Тем не менее, он проявил уже в постхрущевское время способность к регенерации. Брежневская политическая система, хотя и будучи анекдотичным подобием сталинской, все-таки совершила нешуточную восемнадцатилетнюю попытку реанимации советского абсолютизма. Однако, как говорится, был культ, но без личности! Именно этот длительный период окончательно и подорвал основы некогда могущественной супердержавы.

Поколение молодых людей, родившихся во второй половине 60-х, в 70-е, не говоря уже о первой половине 80-х годов уже прошлого столетия, недоверчиво, а иногда и с внушительной долей сарказма относятся к рассказам старших о продовольственном изобилии конца 50-х и почти всех 60-х годов. За исключением хлебного кризиса 1964 года, трудно припомнить, чтобы население испытывало какие либо продовольственные трудности. В Москве, да и в Баку в то время магазинные прилавки были полны мяса, масла и других продуктов вплоть до икры.

Помню, как в 1959 году к магазину под домом № 30\32 по проспекту Кутузова, в котором мы жили, подъехала машина Хрущева. В сопровождении охраны он вышел и направился в магазин прямиком к людям, стоявшим в очереди за бананами, завозившимися в те времена с революционной Кубы и слывшими тогда у нас тогда  диковинкой. Внимание Никиты Сергеевича привлекло недовольство, бурно выражавшееся людьми, стоящими в ней.

- Чем не довольны, товарищи! – обратился глава государства к толпе.

- Никита Сергеевич, - отчаянно завопила одна полная, дородная, краснощекая женщина, явно поднаторевшая в «классовых боях» за продукты питания, - только вот завели в магазин бананы, а уже объявляют, чтобы не занимали очередь. Да как же это так! Ведь это обман трудящихся. Вы, как глава нашего государства, разберитесь!

- Сейчас разберемся, - Никита Сергеевич уверенно зашагал за прилавок, - а ну, давайте сюда директора, мать его этак…!

Толпа в восторге от предстоящей публичной «экзекуции» завмага самим Хрущевым, оживленно загудела. Что было дальше, не знаю, поскольку мы с матерью тот час же вышли из магазина. Покойная не любила публичные сцены скандала и не проявляла к ним интереса даже на уровне главы Советского государства. Но детали, описанные мною, она помнила всю свою жизнь и неоднократно их пересказывала.

Несомненно, это был несколько популистский выход первого лица к народу. Надо было продемонстрировать близость вождя с народом. Однако незапланированность, экспромт хрущевского «вхождения в народ» говорил уже о многом. В сталинскую эпоху такое было бы невозможно. После Хрущева это превратилось в определенную традицию, причем все руководители, начиная с Брежнева и кончая Ельциным, внезапно посещали именно этот магазин. Видимо это объясняется тем, что он находится по дороге в Кунцевскую резиденцию главы государства. А может быть это, так сказать «генетическая» предрасположенность вождей именно к этому магазину?!

Вместе с тем, бюрократизма было, хоть отбавляй! Как-то один из высокопоставленных партийных руководителей, «прочтя» справку, подготовленную отцом по одному из вопросов, стоящих на повестке дня заседания Президиума ЦК, вызвал его к себе.

- Назим Мамедович, - вальяжно развалившись в кресле, чванливо произнес порядком, раздобревший высший чиновник от партии, - сколько времени я дал вам для составления этой справки?

- Неделю, Сан Саныч (из этических соображений, не называю его имени).

- Ну, а вы принесли ее мне через четыре дня. То-то, я смотрю, что слаба аналитическая часть, не хватает аргументированности и предложений. Будьте добры, доработайте.

Отец, молча, взял протягиваемую ему партийным боссом справку и удалился к себе в кабинет. Не изменив в ней даже и запятой, он в положенное время вновь сдает ее вышеописанному лицу. Последний звонит отцу по внутреннему телефону:  

- Вот это совсем другое дело. Сразу чувствуется, что вы серьезно ее доработали. Теперь можно выносить и на Президиум. Впредь, Назим Мамедович, никогда не спешите. Лучше десять раз отмерить и один раз отрезать!

- Вы абсолютно правы Сан Саныч, впредь буду следовать, вашему совету не спешить, а остальное приложится! – с едва заметной иронией ответил отец.

- Вот и хорошо, - не заметив никакого подвоха, довольно пробурчал Сан Саныч.

Глубочайшая и прямо таки физиологическая привязанность отца к родной земле, к родному народу постоянно давала о себе знать. Он был в постоянном общении со всеми, кто приезжал в Москву с родины, в особенности с деятелями культуры – носителями национального духа. Частыми гостями у нас дома были Кара Караев, Шамси Бадалбейли, Фикрет Амиров, Рауф Гаджиев, Алескер Алекперов. Настоящим праздником в нашем доме обернулись дни азербайджанской культуры и искусства, проведенные в 1959 году. Особенно был рад отец приезду великого Бюль-Бюля. При первой же возможности Бюль-Бюль был приглашен к нам в гости. К счастью, у нас гостила бабушка Назира, великолепно готовившая изумительно вкусные пловы по одним, только ей известным рецептам. Испробовав плов, великий певец, одарив все присутствующих своей неповторимой улыбкой, сказал:                          

- Назим Мамедович, после такого плова хочется спеть. Я знаю вашу любимую песню в моем репертуаре, но сейчас хочу спеть то, что нравится Назире ханум.

- Мой дорогой профессор, - подойдя к Бюль-Бюлю, и обняв его за плечи, произнес отец, - я никогда не осмелился бы просить вас об этом, но коль уж это ваше собственное желание, то я буду, счастлив вновь услышать ваш божественный голос!

- Назира ханум, что вам спеть, - обратился Бюль-Бюль к бабушке.

- Я люблю то, что и любит Назим, - сидя в углу, скромно и лаконично, где-то смущаясь проявленным к ней вниманием, ответила бабушка.

- Чтобы теща так любила бы своего зятя – это большая редкость! – заметил Бюль-Бюль.

- Еще большая редкость, - смеясь, заметил отец, - это когда зять любит свою тещу так, как я люблю Назиру ханум!

- Все ясно, значит спою «Мехрибаным, мехрибан»!

Присутствующие дружно зааплодировали и стены нашей московской квартиры навсегда запечатлели в себе голос великого азербайджанского тенора…

В 1959 году отец принял самое непосредственное участие в организации и проведении XXI внеочередного съезда КПСС. Перед делегатами съезда стояли две сложные задачи. С одной стороны надо было подвести теоретическую базу под начавшийся новый этап в жизни советского общества, с другой – провести финансово-экономическую и организационную корректировку шестого пятилетнего плана, который стал уже пробуксовывать. Необходимо было изыскать новые механизмы как  научно-технического, так и материального характера для того, чтобы качественно преобразовать социально-экономическую сущность не только Советского Союза, но и всего социалистического содружества. При этом экстенсивные возможности социалистической командно-административной экономики исчерпались уже к концу 50-х годов. Любое промедление в создании качественно иных экономических основ общества, грозило полным фиаско самой социалистической формации.

События 1956 года в Венгрии, югославский отказ от апробированных, традиционных форм социалистического хозяйствования представляли собой серьезный симптом наступающего кризиса. И представьте себе, насколько велик был природно-ресурсный и интеллектуальный потенциал Советского Союза, что даже при таком патриархально-экстенсивном ведении народного хозяйства, он просуществовал еще до 1991 года!!

И в то время, XXI съезд, к сожалению не нашел ничего лучшего, как прибавить к прошедшим двум годам шестой пятилетки еще новый пятилетний срок, втиснув «перспективу» социально-экономического развития в рамки уже семилетнего плана. Мотивирование подобных манипуляций выглядело крайне примитивным: шестая пятилетка, мол, выявила дополнительные, не учтенные в ходе ее планирования сырьевые возможности восточных районов страны, и ввиду этого существует необходимость в перераспределении финансовых, людских и технических ресурсов, а также пересмотра плана строительства новых промышленных предприятий с акцентом на упомянутые районы.

Не менее актуально формулировались и вопросы международного развития. Трещала по швам колониальная система Запада. Национально-освободительное движение в мире приобретало все больший размах. Целые континенты просыпались от летаргического сна, которым были буквально загипнотизированы метрополиями, дабы подвергнуть вечной стерилизации саму возможность возникновения сознания, направленного на государственно-политическое самоопределение. Алжир, Гана, Гвинея, большинство стран Ближнего Востока раскалывали к концу 50-х годов цепи колониальной зависимости.

Политические круги западных стран отчетливо понимали, что сохранение старой военно-политической колесницы, тянущей за собой громоздкую систему колониальной зависимости стран Азии и Африки, практически,  стало невозможно. Необходимо было формирование стимулов, сохранявших эту зависимость. Таковыми, безусловно, в период научно-технической революции в мире, а затем и постиндустриального этапа и конвергенции человеческого сообщества, явились финансово-экономические рычаги. На современном этапе эти рычаги способствовали развитию бурных интеграционных процессов бывших метрополий с бывшими колониями и переплетению экономических интересов развитых стран с развивающимися. Следует заметить, что они приносят несравненно большие дивиденды первым, нежели вторым. Это рельефно выражается на примере развития социальной сферы развивающихся стран, хотя и уровень благосостояния в некоторых ближневосточных государствах за счет эксплуатации несметных нефтяных ресурсов не ниже, если и не выше среднего уровня жизни многих стран Запада.

Сделанный уже в наши дни доклад ООН о современном развитии человечества сформулировал показательные в этом отношении выводы. Оказывается, что сорок лет существования независимых государств периферии не пошли на пользу их народам. За это время разрыв в среднедушевых доходах в «первом» и «третьем» (подразумевается большинство бывших колониальных стран) мирах вырос с 20 раз в начале 60-х годов до 75 раз на нынешнем этапе мирового развития.  Доля мирового валового продукта, приходящаяся на жителей развитых стран, составляющих 20% человечества, выросла за последние 30 лет с 70 до 84%, а доля, достающаяся 20% беднейших жителей планеты, - упала с 2,3 до 1,25%.

Доклад о человеческом развитии за 2003 год четко ставит проблему существования в лице экваториальной и южной Африки зон потенциальной опасности для человечества, мира, неуклонно погружающегося в хаос и уже переживающий гуманитарную катастрофу. За прошедшие со времени обретения африканскими странами независимости от европейских колонизаторов годы на континенте было убито больше людей, чем погибло или было вывезено в Америку за три века европейской работорговли. Сегодня уровень жизни в 36 странах региона ниже, чем в 1985 году. Распространенность грамотности уверенно снижается. Около 70% населения лишены доступа к питьевой воде удовлетворительного качества. Продолжительность жизни повсеместно падает, снизившись в ряде стран на 10-15 (!) лет и находясь сегодня на уровне начала 70-х годов. Гораздо хуже то, что за прошедшие десятилетия западный мир не смог предложить никаких шагов, направленных на изменение ситуации. Экономические меры не действуют: масштабные кредиты расходуются на правящую бюрократию, амбициозные проекты и поддержку армии (военные расходы, составляющие в Европе и США 1,5-4% ВВП, достигают в африканских странах 17-30% ВВП). Размеры безвозмездной помощи уже сегодня превосходят объем направляемых в регион инвестиций, но никакие усилия не в состоянии контролировать ее использование. Бедность вызывает не консолидацию наций с целью борьбы с нею, а невиданное социальное расслоение, постоянно чреватое гражданскими конфликтами. Недоразвитость реально становится на значительной части земного шара своего рода образом мышления, комплексом неполноценности  как-то предполагали еще в 60-е годы исследователи периферийных экономик.

Нынешние усилия бывших метрополий не приносят ожидаемых результатов, лишь усугубляя существующие проблемы. Опасность подобной ситуации очевидна. В наиболее бедных регионах планеты разрушаются сложившиеся природные экосистемы, деградируют почвы, хищнически уничтожается все живое. Эти территории могут стать и уже являются источниками опасных эпидемий, способных поразить любой иной регион. Эмиграция дестабилизирует окружающие страны, а осознание явной невозможности быть инкорпорированными в западный мир или получить доступ хотя бы к части его достижений рождают ненависть и злобу, порождающие бич современного мира – международный терроризм.

Но в 1959 году перспектива развития неоколониального мира виделась несколько иначе. И в 1960 году сразу 17 стран африканского континента приобретают национально-государственную независимость, и в большинстве случаев, далеко немирным путем.

Социалистический лагерь, объявивший национально-освободительное движение в мире своим союзником, должен был определить теоретически выверенную и практически осуществимую стратегию на длительное время. Эта стратегия должна была зиждиться на прочном научно-техническом и экономическом фундаменте. Только таким образом можно было реально сохранить освободившиеся от колониального гнета страны в числе своих союзников. Но для этого экономическая мощь самого социалистического содружества должна была быть непревзойденной. Этого, к сожалению, не произошло и оказание одной лишь военно-технической помощи развивающимся странам оказалось явно недостаточным, и приводила к сплошным межэтническим и межгосударственным конфликтам.

Однако XXI съезд партии сформулировал теоретический вывод, дезориентировавший впоследствии миллионы людей, приведший к серьезным жизненным катаклизмам целые поколения, в том числе и наше – поколение появившееся на свет в сороковых-пятидесятых годах уже прошлого столетия. Это – вывод о полной и окончательной победе социализма в СССР, сконструированный на теоретическом базисе невозможности реставрации капитализма путем вмешательства извне. Выход социализма за рамки одной страны и превращение его в мировую систему, а также крушение колониальной системы давали, якобы, гарантию от реставрации капитализма силовым путем. К сожалению, на съезде  не была отмечена возможность Запада, подорвать социалистическое содружество изнутри, генерировать импульсы к развитию внутренних противоречия, довести их до апофеоза,  использовать кризисное состояние советского общества и подвести его к истинному апокалипсису. Возможность развития такого варианта советскими теоретиками не прогнозировалось даже в весьма условной гипотетической форме. А ведь рано или поздно все республики Советского Союза приобрели бы фактическую государственную независимость, в том числе и Азербайджан. В этом проявилась закономерность мирового общественного развития. Отсутствие формулирования в те времена научно выверенных, далеких от схоластики теоретических выводов,  лишенных догматизма и концептуальной помпезности,  а также реальной экономической стратегии плачевно сказалось на дальнейшей судьбе бывших советских народов. В этом случае существовал бы исторический шанс обретения советскими республиками своей независимости менее кровавым путем и с совершенно иной социальной и экономической базой, не допустившей наличия у них сегодняшней социальной поляризации.        

Вместо этого умудрились вконец испортить отношения с Китаем, обвинив руководство последнего в «секстанстве» и «догматизме». Подобный «дипломатический» маневр еще более вулканизировал и так не идеальные отношения внутри социалистического лагеря. Впоследствии это привело к трагедии на Даманском острове, к длительному периоду советско-китайского противостояния и глубочайшему кризису всей социалистической системы, носящему как экономический, так и политический характер. Да, не дешево обходилось Советскому Союзу содержание тех дивизий, которые стояли на линии конфронтации с Китаем не одно десятилетие…

…Ну, а пока министр иностранных дел Китая, являвшийся по своему влиянию и местонахождению в его иерархической структуре вторым после Мао человеком – Чжоу Энь Лай с беззаботной на вид улыбкой фотографируется с членами азербайджанской делегации на XXI съезде. Впрочем, настроение у всех прекрасное: господствует эйфория «полной и окончательной победы социализма».

В силу своего экономического и геостратегического положения, Азербайджан уже тогда находился в центре далеко неординарного внимания советского руководства. Директивы семилетки, предусматривающие интенсивное использование химической промышленности в развитии народного хозяйства, делали серьезную ставку на эффективность химических и нефтеперерабатывающих предприятий Баку и Сумгаита. И, что касается укрепления позиций «полностью победившего социализма», то и в этом Азербайджану отводилась место образцовой в научно-техническом и культурном отношении республике на всем Среднем и Ближнем Востоке. Авось посмотрят иранцы, турки, афганцы и другие, как хорошо живется в социалистическом Азербайджане, да и захотят построить социализм у себя…?!   И надо сказать, что основания к такому подходу определения статуса Азербайджана на мусульманском Востоке, как развитой республики, выглядели довольно убедительными. Наша республика к концу 50-х годов производила 160 видов продукции, экспортируемой в 40 стран мира. Республика располагала научным интеллектуальным потенциалом в 6 тысяч научных работников, среди которых тогда насчитывалось около 200 только одних докторов наук, представлявших 80 научно-исследовательских учреждений. В Азербайджане в это время функционировали 15 высших учебных заведений, подготовившие только за 50-е годы свыше 15 тысяч инженеров, 11 тыс. врачей, 3 тыс. экономистов и т.д. Вряд ли какая-либо страна Среднего и Ближнего Востока, обладавшая несравненно большими людскими, территориальными, а в некоторых случаях и природными ресурсами, обладала таким интеллектуальным потенциалом. И уж совсем невероятно было бы предположить, что какая-то из этих стран способна была получить, скажем, каучук непосредственно из бутана или синтийский спирт и химикаты из нефтяных газов, либо создать промышленный процесс крекинга и вовсе изобрести высококачественные добавки к маслам и топливу. А ведь все это осуществлялось в то время в нашем родном Азербайджане и всего каких-либо пятьдесят с лишним лет тому назад – мизерный срок для истории! К этому стоит присовокупить и то, что ни одна из стран восточного зарубежья не имела таких корифеев музыкального и изобразительного искусства, как Кара Караев, Фикрет Амиров, Рауф Гаджиев, Джевдет Гаджиев, Ниязи, Саттар Базлулзаде, Таир Салахов, Тогрул Нариманбеков, Фуад Абдурахманов и многие, многие другие.

Но опять что-то не складывалось, что-то всегда мешало, что-то не позволяло встать в полный рост и заявить о себе во всеуслышание!!!

Но если определенная для Азербайджана экономическая и геополитическая стратегия в рамках Советского Союза не вызывала никаких трений между союзным и республиканским руководством, то в плоскости ее тактического воплощения диссонанс был настолько ощутимым, что это не могло не завершиться эксцессом, приведшим к смене почти всего азербайджанского руководства.

Через короткое время после окончания XXI съезда КПСС отделом по кадрам союзных республик  была проведена плановая проверка деятельности парторганизации Азербайджана в этой области. Крупная бригада в составе двенадцати человек возглавляемая заместителем заведующего отделом Иосифом Васильевичем Шикином прибыла в республику и была настроена чрезвычайно серьезно. Составленная по итогам проверки справка выявила, по воспоминаниям заведующего этим отделом В.Е. Семичастного, факты, свидетельствовавшие о недостатках кадровой работы. Формально И.Д. Мустафаеву вменялось в вину то обстоятельство, что он, будучи академиком, в области сельскохозяйственных работ, отдавал приоритет кадровой работе  в управлении  именно этой областью, забросив оргпартработу, идеологию, административные органы. Это, якобы приводило к развитию коррупции, взятничеству, землячеству и т.д. и т.п. Но причины недовольства Мустафаевым крылись в  более глубоких, нежели «недостатки» кадровой работы, государственно-политических недрах. На верхушке пирамиды советско-партийного «истэблишмента» бытовало мнение, что Имам Дашдамирович чересчур рьяно отстаивает интересы республики в диссонанс определенным аспекта экономической и национальной политики Центра.

Когда итоги проверки рассматривались на заседании Секретариата, В.Е. Семичастный вспоминал в своей книге «Беспокойное сердце», что во время доклада И. В. Шикина  Н.С. Хрущев ерзая на месте, прервал его словами:

- Вы уже даже к Мустафаеву подобрались! Да это один из лучших первых секретарей.

- Никита Сергеевич, вы дослушайте до конца, а потом будете, говорить, лучший он или не лучший…

После окончания доклада Хрущев решил перенести рассмотрение вопроса на заседании Президиума. А на Президиуме ЦК все точки были расставлены над «i». Резкие выступления членов Президиума не оставили никаких сомнений по поводу того, что грядут фундаментальные изменения всего руководящего состава республики. Рекомендовали освободить И.М. Мустафаева от занимаемой должности и выдвинули кандидатуру В.Ю. Ахундова. Но окончательно это должно было быть решено пленумом ЦК КП Азербайджана.  

16 июля 1959 года собирается экстренный пленум  ЦК КП Азербайджана, на котором рассматривается один лишь организационный вопрос. О значении, придаваемым союзным руководством итогам этого пленума свидетельствовало одно то, что на нем присутствовал член Президиума, секретарь ЦК КПСС  Н.А. Мухитдинов. Но как это было протокольно установлено нормами внутрипартийной жизни, ему вменялась роль «свадебного генерала». Всей «кухней» направляли ответработники ЦК КПСС, прибывшие вместе с ним в Баку, в том числе и Юрий Иванов – зав. сектором Закавказья, о котором упоминалось выше.              

   Несколькими месяцами раньше, высказавший довольно независимую точку зрения по ряду вопросов социально-экономического развития республики, противоречащую позиции Центра, председатель Совета Министров Азербайджана Рагимов Садых Гаджиевич вынужден был покинуть свой пост. Далеко непростая в этот период миссия обеспечения хозяйственных интересов республики в контексте постоянно подвергающейся различным метаморфозам социально-экономической концепции союзного государства, легла на плечи Ахундова Вели Юсуфовича. Еще 30 января 1958 года Вели Юсуфович, будучи министром здравоохранения  был избран секретарем ЦК. Но ему сразу же пришлось заменить Рагимова С.Г. на посту председателя Совмина.

Один из самых дипломатичных, толерантных руководителей республики того периода, Вели Юсуфович, тем не менее, оказался на пленуме в весьма затруднительном положении. С одной стороны, он, как руководитель правительства нес на себе ответственность за политический курс республики во всех областях. С другой же – как истинный патриот своего народа, пропитанный его духом и культурой, прекрасно понимал, что открытая конфронтация с высшим руководством может привести к тотальной отставке всех подряд. На их местах вполне могут очутиться  своеобразные «корсиканцы» азербайджанского происхождения, готовые растоптать интересы республики ради своих корыстных целей. А их и в то время в Азербайджане было немало!

Необходима была выработка ювелирно сбалансированного подхода как к оценке деятельности партийно-политического руководства республики, так и к определению будущего внутри республиканского курса.

Именно этот лейтмотив был положен Вели Юсуфовичем в основу своего двухчасового выступления на пленуме. Причем, выступал он экспромтом, проявив свои незаурядные ораторские способности, абсолютно не опираясь на какой бы то ни было заранее подготовленный текст. Он  мастерски манипулировал статистическими данными, формулировал верные в целом выводы, не только не вызывающие раздражения у центра, но и способные обеспечить интересы республики.

Юрий Иванов с восторгом рассказывал отцу:

- Назим, мы были восхищены ораторскими достоинствами Ахундова, его умением овладеть непростой ситуацией и дезавуировать конфликтное положение.

- Так я же тебе всегда говорил, что к нашим кадрам необходимо более чем, внимательно относиться. Ведь это все-таки Баку, который испокон века являлся крупным и промышленным, и политическим центром. Наши руководящие кадры проходят такую управленческую и политическую школу, которой позавидовали бы многие. А Вели Юсуфович – это высокообразованный и высококультурный государственный деятель. И я рад, что он смог привлечь внимание советского руководства, - с любовью и гордостью за своих земляков, и в частности, за Вели Юсуфовича, отвечал отец.

- Но ты знаешь, ведь, несмотря на то, что он был первым в резервном списке на избрание первым секретарем ЦК, у руководства изначально бытовало мнение о необходимости  смены всего руководства республики, но его воля и ум переломили весь ход пленума. Выступление Вели Юсуфовича решило все сомнения, - с пеной у рта продолжал Юрий Васильевич, - это было здорово, мы сразу же связались с Никитой Сергеевичем и высказали свою точку зрения – первым надо избирать Вели Ахундова. Он дал добро.

- Я очень рад этому. Вели Юсуфович достойный руководитель. Вам всем будет легко с ним работать. Уровень его интеллекта не позволит опуститься до всякого рода мелких интриг. Я знаю его давно, у него всегда превалировал исключительно государственный подход к решению всех проблем.

Отец действительно знал Вели Ахундова еще с багировских времен, когда последний занимал пост заместителя министра здравоохранения. У  них завязались теплые деловые отношения. Впоследствии, эти отношения приобрели еще и характер искренне товарищеский. Но это будет потом, в процессе их совместной деятельности по руководству республикой, т.е. в последние два с половиной года жизни отца.

Как и всякая смена первого лица в республике, избрание В.Ю. Ахундова первым секретарем ЦК привело к смене всего состава руководства Азербайджана. И это является закономерным для всех стран: не может осуществляться новая политика посредством старых кадров. Нужны были носители новых, более передовых идей, способных осуществить коренные изменения,  как в социально-экономической, так и в общественно-политической сфере. Показательно, что Советское руководство делало ставку на молодежь, ибо только она, по их мнению, способна была осуществить политику, направленную на всестороннее укрепление республики, игравшей столь важную роль в определении внутри и внешнеполитической линии Советского государства в момент изменения ее концептуальных основ. Необходима была выработка качественно иной политики в Азербайджане; прочно обеспечивающей интересы Советского государства в целом, и национальные интересы азербайджанского народа, взошедшего на более высокую ступень национального самосознания, в частности.

Выработка такой политики могла произойти только лишь в результате деятельности не просто молодых, талантливых и уже имевших большой опыт государственного управления кадров, а людей с обостренным чувством патриотизма и ярко выраженным национальным характером. Эти люди должны были сочетать в себе как последовательность в укреплении советской идеологии, так и глубокую привязанность к культуре своего народа и стремление делать все для его процветания.

К началу шестидесятых годов ушло в далекое прошлое время, когда во главе Азербайджана могли находиться люди, обеспечивающие доминанту общесоюзных интересов над республиканскими.

Хрущевская реформация, какой бы ограниченной она ни была, внесла существенный элемент сбалансированности в обеспечении интересов Центра и союзных республик. Однако воплощение этой сбалансированности в реальной политике зависело от людей, наделенных полномочиями, а в подборе и расстановке таковых были серьезные деформации.

С этой жизненно важной проблемой пришлось столкнуться новому руководителю республики буквально с первых же дней его избрания. Короткий, но вместе с тем и эпохальный по своему историческому значению постбагировский период в истории Азербайджана пробудил в сознании людей общественную активность. Чувство ответственности за республику пришло на смену индифферентности и политическому иждивенчеству, когда за всех все решалось «мудрыми вождями». Любое кадровое назначение всесторонне и аналитически воспринималось народом. Но при этом, все еще проявлялись такие рецидивы абсолютистско-тоталитарного наследия, как гиперболизированное критиканство, стремление к необоснованной дискредитации людей, выдвигающихся на ответственные посты, причем в основном анонимного характера, проявление землячества и кумовства, игнорирование профессионализма и личных морально-нравственных показателей личности при  определении критериев кадровой политики.

С сожалением приходится констатировать, что эти рецидивы не только устойчиво сохранялись в период всей последующей истории Азербайджана, но дошли и до наших дней. Они приобретают  воистину глобальный для Азербайджана масштаб и  такую уродливую форму, что сегодня – на этапе государственно-политического самоуправления и самоутверждения азербайджанского народа на мировой арене, являются серьезным препятствием для его нормального, динамичного развития.

Однако в тот период, в силу жесткой централизации кадровой политики, массового энтузиазма, в чем-то оправданного относительно благополучным в целом развитием советского общества, эти явления носили менее выраженный характер.

Тем не менее, кадровая политика, в особенности формирующая высший эшелон власти в республики, должна была осуществляться крайне осторожно, взвешенно, с учетом интересов не только некоренного населения, но и равномерного представительства всех регионов республики. В специфичных условиях Азербайджана эта было сложной и щепетильной задачей.

К концу 1959 года высшее звено азербайджанского руководства стало претерпевать существенные изменения. В философском контексте этот процесс имел характер логического правила, известного как «бритва Оккамы», не допускающего увеличения числа сущностей более необходимого.

Председателем Совета Министров республики вместо избранного первым секретарем ЦК В. Ю. Ахундова, был назначен Мамед Абдулович Искендеров, являвшийся до этого секретарем ЦК  по промышленности. Его заместителями являлись такие известные в республике руководители и великолепные организаторы, как Р. Н. Садыхов, А. Г. Керимов, А. К. Оруджев.  

Председателем Верховного Совета вместо академика Ильяса Абдуллаева был избран профессиональный юрист Сафтар Джафаров.

Созданный еще в 1958 году Совет Народного Хозяйства (Совнархоз) возглавлял выдающийся организатор нефтяной промышленности, опытный хозяйственник и первоклассный специалист в области нефтяного производства Сулейман Везиров.

О значении, уделяемом Н.С. Хрущевым вопросам укрепления азербайджанского руководства, свидетельствовало направление на пост второго секретаря ЦК вместо ушедшего Д.Н.  Яковлева одного из самых приближенных к нему людей  Владимира Ефимовича Семичастного. Бывший первый секретарь ЦК ВЛКСМ, проработавший после этого заведующим отделом по кадрам союзных республик всего девять месяцев, являлся, безусловно, одной из самых видных, колоритных, выдающихся личностей государственно-политической панорамы конца 50-х – 60-х годов.  

К тому времени в ЦК был введен пост секретаря, курирующего  сельское хозяйство, на который уже была подобрана кандидатура прекрасного специалиста в этой области Султана Мирзоева.  

Оставалось найти человека для того, чтобы занять такую ключевую позицию в республиканском руководстве, как секретарь ЦК по идеологии. Это должен был быть человек с сильной харизмой - профессионал в области партийного и государственного строительства, пользующийся авторитетом среди широких масс, прекрасно владеющий знаниями национальной культуры и языка. При этом все эти качества должен был сочетать в себе интеллигент, уходящий корнями в свой народ и хорошо известный за пределами республики. Кстати, занимающий эту должность наряду с председателем Верховного Совета и председателем Совета Министров республики, входил в резервный список на замещение должности первого секретаря ЦК. К описываемому времени секретарем ЦК по идеологии являлся Абдулла Байрамов – интеллигентный человек с широкой эрудицией, но слишком мягкий для партийно-государственной работы…

…5 декабря 1959 года отец вернулся с работы намного раньше обычного. Войдя в квартиру, он первым делом, еще не снимая пальто, поднял меня на руки и крепко поцеловал. Был день моего рождения. Опустив меня на пол, он торжественно вручил мне толстую картонную коробку с нарисованной на ее крышке пожарной машиной.

- Вот держи! Может, станешь пожарником в будущем?

В гостиной уже собрались родственники и друзья. 5 декабря – в день знаменитой сталинской Конституции, был в те времена объявлен государственный праздник. У гостей было радостное приподнятое настроение, а для меня и моих родителей этот день являлся двойным праздником. Несмотря на то, что партийные работники находились на своем «боевом посту» даже во время праздников, на лице отца не проявлялось даже и тени усталости. Напротив, можно было предположить, что он пришел не с работы, а после очередных водных процедур. Его оптимизм выливался наружу и еще из прихожей заражал собравшихся на семейное торжество гостей.

Отец вошел в гостиную и поодиночке стал здороваться с присутствующими.  Затем он сел во главе стола и моментально взял «бразды правления» в свои руки. Произнося тост за мое здоровье, в конце он лукаво улыбнувшись, тонко заметил:

- Вот видите, как мой сын радостно сияет в день своего шестилетия! Расти здоровым и счастливым!

Я вновь подбежал к отцу и изо всех сил обнял его за шею, не дав допить содержимое бокала. Он дважды поцеловал меня, приговаривая:

- Это тебе от меня, а это от дяди Вели. Надеюсь, ты его помнишь.

Я растерянно замотал головой.

- Ну, как же! У него еще дочка есть по имени Нигяр, которая лежала в палате по соседству с твоей! Ну, что! Вспомнил? Это было тогда, когда ты проглотил булавку…

…В моей детской памяти мгновенно реанимировались воспоминания о том, как я попал в больницу в 1957 году. Было начало мая. Мать, будучи на сносях, находилась в роддоме им. Н.К. Крупской, а я, заболев гриппом, лежал дома в постели. 6 мая родился мой брат – Фуад. В дом стали приходить с поздравлениями люди. Одной из поздравлявших была Раиса Марковна Завельская – соседка по дедушкиной квартире. Не ограничившись одними поздравлениями отца с рождением сына, она вошла в мою комнату и, погладив меня по головке, подарила маленькую фигурку лыжника, прикрепленной к  булавке. Не мудрствуя лукаво, я по непонятным взрослому человеку причинам, откусил булавку от лыжника и плавно ее проглотил. Но, испугавшись своего необдуманного поступка, стал неистово кричать и звать отца на помощь. Отец, выяснив причину моей истерики, немедля позвонил покойному ныне корифею отечественной хирургии и своему близкому другу - профессору Фуаду Эфендиеву.

- Назим, срочно вези ребенка в больницу. Я сейчас же буду.

Профессор всю ночь просидел у моей кровати и только под утро уехал домой, поручив дежурному врачу срочно вызвать его из дому, как только у меня начнутся жалобы на колющие боли в желудке, хотя и рентген показал, что булавка, проглоченная мною, проходит по организму тупым концом. Но, слава богу, все обошлось без оперативного вмешательства!  Вот тогда-то я и увидел первый раз в жизни Вели Юсуфовича. Он навещал свою дочь Нигяр, лежавшую в больнице после операции по удалению гланд, а я в это время находился в ее палате, мило беседуя с ее бабушкой  - Зинят ханум (мать Вели Юсуфовича), ухаживающей за своей внучкой. Я сразу полюбил этого красивого и доброго человека, ведь дети, как никто другой, обладают сильной подсознательной интуицией, безошибочно определяющей как хорошее, так и плохое. Вот об этом то и напомнил мне отец в день моего рождения.

…Вечер прошел весело. Гости, насытившись оптимистичной аурой нашего дома, стали расходиться. Я пошел спать в свою комнату, а отец с матерью еще долго о чем-то беседовали полушепотом. Содержание этой беседы я узнал спустя многие годы.

Отец был несколько озабочен внезапным предложением, вернуться в Баку, поступившим от Н.С. Хрущева. Причин для подобной озабоченности было более чем достаточно…

- Зоя, утром меня вызвал к себе Никита Сергеевич и сообщил о  существующем мнении необходимости моего возвращения в республику. Что ты об этом думаешь? – задумчиво спросил он.

- Решение принимать тебе, но у меня создается впечатление, что ты этому не рад?

- Я тебе не рассказывал, но это уже второй разговор о моем возможном переходе в республиканский ЦК. Несколько месяцев назад я сразу отказался. А сейчас Хрущев дал мне время подумать. Я могу и сейчас отказаться.

Отец, несмотря на сильную усталость, не собирался укладываться спать и в возбужденном состоянии беспрерывно ходил из одного конца спальни в другой. Мать пыталась делать вид, что волнение отца на нее не перешло. Она медленно, методично накладывая косметическую маску на лицо, и готовилась ко сну, пытаясь, таким образом, стабилизирующее воздействовать на душевное состояние супруга.

  - Я не хочу интересоваться никакими подробностями, поскольку не хочу влезать в твои служебные дела. Но единственное, что могу сказать – это то, что очень устала от московских морозов не в пример тебе. Ты переносишь их так, как будто всю жизнь прожил в этом климате. А я мерзлячка! Но, если ты решишь, что следует остаться, то так оно и будет. Я не стану утомлять тебя желобами на суровый климат.

- Тебя беспокоят климатические условия в прямом смысле этого слова, а я постоянно думаю о другом климате – морально-психологическом, политическом в республике. Он оставляет желать лучшего, но смогу ли я способствовать его улучшению? Имею ли моральное право, наряду с другими взять на себя эту миссию? Эти мысли не дают мне покоя.

- А чем ты хуже других? Только не будь Дон Кихотом. Этот мир в одиночку ты никогда не исправишь. Веди себя как другие: не хуже и лучше. Мне кажется, целесообразно плыть по течению и больше думать о благе своей семьи.

- Ты ошибаешься. Видимо, мне уготовлена судьбой роль не Дон Кихота и тем более, не Чичикова, а скорее Данко, - не без иронии заметил отец, - придется вырывать свое сердце из груди для того, чтобы осветить путь людям.

- Ты неисправимый романтик! Ложись спать, утро вечера мудренее.

Мать демонстративно укрылась одеялом и закрыла глаза, хотя в действительности ей после такого разговора было не до сна.

- Какая там романтика, - отмахнулся отец, - в нашей работе от нее не осталось и следа. Пол неверного шага, и ты как сапер подрываешься на мине. И запомни, что благополучие нашей семьи не может существовать в отрыве от благополучия всего народа. Кто надеется на исключительность, преференциальность своего положения – жестоко ошибается! Благополучие, созданное на игнорировании интересов общества недолговечно и слишком эфемерно. Оно обязательно обернется для этих людей трагедией. Нельзя быть счастливым, когда несчастливы окружающие тебя люди. Знаешь, как по этому поводу высказался Платон: «Старясь о счастье других, мы находим свое собственное». После встречи с Хрущевым я виделся с Вели Юсуфовичем. Он исключительно порядочный человек. Мы обнаружили большое единомыслие по всем ключевым вопросам развития Азербайджана. Он просит помочь ему во многом. Наверное, надо соглашаться.

Во все последующие дни у отца было четкое осознание того, что республика нуждается в нем; в его опыте, в его таланте, в его энергии. Как же, он, приобретший в неполные 36 лет солидный политический авторитет не только в республике, но и в эмпиреях союзной власти, может стоять в стороне от процессов, происходящих в Азербайджане.

Республика действительно переживала переломный момент своей истории. Происходила ломка общественного сознания в постбагировский период. Надо было помочь людям преодолеть синдром страх, порожденный былыми временами, приобщить их  процессам научно-технического прогресса, охватившего более половины всего человечества, укрепить национальные основы культурного развития народа, повысить уровень его материального существования. Все это для отца являлось аксиомой. Но, несмотря на это, что-то его останавливало. Колебания были порождены  каким-то недобрым предчувствием, что не давало ему покоя…


Х       Х        Х

Баку. 16-18 февраля 1960 года. XXIV съезд Компартии Азербайджана.

Идет напряженный разговор о дальнейшем социально-экономическом и культурном развитии республики. Проблем более чем достаточно. Магистральной из них, безусловно, являлось оздоровление морально-психологического климата в Азербайджане. В ее основе лежал ряд социально-экономических проблем:

- необходимость коренного изменения жилищных условий людей; совершенствования научной базы промышленного и сельскохозяйственного производства;

- поднятие производительности труда в нефтяной и нефтеперерабатывающей отрасли;

- расширение сельскохозяйственных угодий под зерновые культуры, и увеличения производства хлопка и др.

На состоявшемся 18 февраля после окончания съезда на пленуме отца избирают секретарем ЦК КП Азербайджана по идеологии. Он и В.Е. Семичастный – самые молодые по возрасту, но далеко не по опыту государственно-политического руководства секретари ЦК.

С определенной долей восторга об избрании отца именно на этот пост, спустя сорок лет после этих событий, вспоминал в своих мемуарах Владимир Ефимович Семичастный.  

«Секретарем ЦК партии по пропаганде был Назим Гаджиев. Знал я его раньше, … еще с начала пятидесятых, когда его при Багирове на съезде комсомола избирали первым секретарем ЛКСМ республики…грамотный, подготовленный, высокой культуры человек, он дружил с Кара Караевым, знаменитым тогда не только в Азербайджане, но и во всем Советском Союзе. И вообще среди интеллигенции Назим пользовался очень большим уважением».

Это известие застало нас с матерью в Москве. Спустя неделю после вышеупомянутого съезда отец вернулся в Москву, и начались стремительные сборы. Он не терпел суетливости ни в одном, даже в обыкновенном бытовом деле. Все было четко спланировано, организовано и осуществлено.

В Баку мы летели вместе с отцом обыкновенным очередным рейсом из Внуково, хотя могли и вылететь днем позже, но спецсамолетом, подготовленным для отца услужливостью бакинского «истэблишмента». Но любая помпезность была чужда его природе. Он в довольно резкой форме отказался от подобной «услуги» и посоветовал впредь не проявлять излишнего рвения и ненужных инициатив.

В самолете я сидел рядом с отцом. В параллельном ряду сидела мать  и рядом с ней Надюша. Отец снял с себя пиджак и остался в одной модной тогда белой нейлоновой сорочке, на которой был аккуратно повязан тонкий шелковый темно-зеленый галстук. Он увлеченно объяснял мне основные законы гравитации, пытаясь, как можно проще удовлетворить мое любопытство тем, как это такая махина, как ИЛ-18 могла так высоко взлететь, да и еще продолжать полет в течение трех с половиной часов. Я прилежно кивал головой, делая вид, что все понимаю, но отца обмануть было почти невозможно. Сперва он периодически спрашивал: «Понимаешь?». Затем, почувствовав формальность моего «Да», лукаво улыбнувшись, с эпитетом «Ах ты плутишка!»,  резюмировал:

- Ладно, поймешь тогда, когда немного повзрослеешь. Только вот физику надо в будущем очень серьезно изучать. Это наука будущего! Пойду немного посижу с мамой. Надеюсь, ты не возражаешь?

С моей стороны прозвучал положительно ответил, хотя и мой тон говорил об обратном. Я по-детски сильно ревновал отца почти ко всем и даже к собственной матери. Видимо это происходило со мной потому, что мое общение с ним каждый раз превращалось в какое-то знаменательное событие. Он всегда больше принадлежать обществу, нежели семье. Но в те редкие времена, когда он находился рядом со мной, я готов был обеими руками и ногами вцепиться в него и, ни за что не отпускать!

- Надюша, ты позволь немного пообщаться с Зоей. А я в твое распоряжение отдам Айдына, - предложил отец.

- С удовольствием, Назим Мамедович, - поднимаясь с кресла, весело ответила Надя.

Она уступила место отцу, а сама пересела ко мне. С досады от потери общения с отцом, я повернулся лицом к иллюминатору и угрюмо стал созерцать проплывающие мимо облака. Какое-то время монотонность беседы отца с матерью несколько притупило мое внимание к ним, как вдруг до моего слуха донесся незнакомый мужской голос, приветствующий отца. Я резко повернулся и увидел, что отец уже на ногах крепко пожимает руку высокому стройному, симпатичному мужчине. На нем аккуратно сидел красиво сшитый костюм, и по его выправке можно было угадать военного человека. Он поздравил отца с избранием на руководящий пост. Затем они вдвоем уселись в пустовавшие позади два кресла, и некоторое время о чем-то заинтересованно беседовали. Я немного повеселел и озорно показал маме язык. Она же, обладая неистощимым чувством юмора, что помогало ей в будущем сохранять душевное равновесие в самых сложных жизненных ситуациях, ответила мне тем же.

Через неполный десяток лет, когда имя этого человека с трепетным благоговением стало произноситься людьми, я узнал, что это был Гейдар Алиевич Алиев. В то время он являлся начальником одного из крупных отделов КГБ республики. Как вспоминал В.Е. Семичастный, уже после смены состава высшего эшелона власти на XXIV съезде Компартии Азербайджана, он был утвержден начальником Управления контрразведки. Через короткое время после этого, кандидатуру Гейдара Алиевича выдвинули на пост прокурора республики. Но, проявив скромность и  присущий ему прагматизм, он отказался от этого назначения, отметив на собеседовании с Семичастным, что, будучи профессиональным оперативником, не хочет браться за работу, в которой сможет подвести и себя и его, а «дело пострадает». Как показала жизнь, все, за, что ни брался в будущем Гейдар Алиевич, у него блестяще получалось!

По словам матери отношения между отцом и Гейдаром Алиевичем, еще с ранней молодости отличались взаимным уважением и теплотой.

К слову, помимо родственных отношений, особая дружба связывала отца с его тестем – Азизом Мамедовичем Алиевым. Отец ценил его политический опыт, столь гармонично сочетающийся с его отменным профессионализмом, изысканной культурой и глубочайшим гуманизмом. Азиз Мамедович скончался буквально за три дня до ухода отца в мир лучший от сердечного приступа, последовавшего в результате того, что он поднял тяжелый чемодан домработницы, которую провожал на вокзал…

Я с детства неоднократно слышал эту историю. И даже тогда, когда наш дом было погружен в траур, мои родные проявляли искренние чувства скорби по поводу смерти этого прекрасного человека, остававшегося до последней минуты истинным представителем азербайджанской интеллигенции…    

…В Баку отцу предложили для выбора жилья сразу несколько квартир в центре города, масштабы меньшей из которых были представлены шестью комнатами. Но он никогда не изменял себе.

- Зачем мне такая большая квартира?! Футбол играть я в ней не собираюсь. Только домашним лишние хлопоты.

И мы вернулись в свою старую четырех комнатную квартиру в Ереванском переулке, да и то не сразу. В течение месяца, пока в ней шел ремонт, мы все вместе жили в двух комнатной, причем коммунальной квартире деда на Горького 1.

В один из воскресных дней отец, взяв меня и Фуада за руки, вышел прогуляться по бакинской набережной. Пройдя мимо Девичьей башни, мы остановились у многоэтажного по тем временам здания. Его архитектура была выражена в мавританском стиле, столь характерным для Испании, южной Италии и французского побережья Средиземного моря.

- Так, ребята, - протяжно произнес он, - давайте зайдем к дяде Вели и тете Саре. Посмотрим дома ли они? Надеюсь, что дома, а тетя Сара готовит что-нибудь вкусненькое!

Мы поднялись на второй этаж и позвонили в дверь. Чрезвычайно гостеприимная Сара ханум  сама отворила нам дверь и радужно пригласила в дом. К сожалению, Вели Юсуфовича, не оказалось дома и мы, посидев минут пятнадцать, ушли.

 Продолжив путь, мы подошли к дому в Ереванском переулке. Уже издали я заметил пожарную машину: на механически поднимающейся лестнице стоял человек, поддерживающий прикрепленный к ней один из компонентов кухонной мебели. Лестница поднималась прямо к окну нашей квартиры, расположенной на третьем этаже. Другой человек в окне медленно и осторожно принимал двигающийся к нему предмет. Мы подошли поближе к машине и увидели, что всей операцией руководит Аббас Тагиевич Заманов. Я очень любил его и немедля бросился в раскрытые им объятия. Поцеловав меня и Фуада, он обнялся с отцом.

- Назим. Я уже не стал тебя дожидаться, и поскольку кухонная мебель в дверь не пролезала, решил с помощью пожарников внести ее в кухню через окно.

- Что ж, оригинально и, судя по всему технически выполнимо. Только мне так неудобно причинять тебе столько хлопот! – с чувством благодарности произнес отец.

- Ну что ты, в самом деле! Мы что чужие друг другу? Все это мелочи жизни.

Аббас Тагиевич был близким другом отца. Всегда спокойный, немногословный с внимательным, пронизывающим до костей взглядом, он был человеком слова и дела. Обладая незаурядным интеллектом, феноменальной памятью и высокой степенью само организованности, он занимал высокие посты в республике, но всегда оставался очень доступным для людей и скромным человеком. В описываемое мною время, Аббас Тагиевич находился на должности заместителя начальника Управления пограничных войск КГБ Азербайджанской ССР. Несколько позже был назначен начальником управления КГБ Нахичеванской автономной республики, а в 1970 году становится заместителем Комитета госбезопасности при Совете Министров Азербайджана.

В 1976 году Аббас Тагиевич назначается на пост прокурора республики и работает в этом качестве вплоть до выхода на пенсию.

Его личность была настолько притягательной, что грозные должности, которые он занимал, нисколько не отпугивали от него простых людей. Он мог внимательно выслушать каждого и помочь в меру возможного.

…Спустя некоторое время мы переехали на нашу квартиру, и жизнь вошла в привычную колею.

Безусловно, новое амплуа отца настоятельно требовало, выражаясь современным языком, и нового имиджа. Его формирование отец начал с того, что, выехав в Москву, сдал государственную квартиру на Кутузовском проспекте. Его бывшие коллеги по ЦК КПСС настаивали на сохранении этой квартиры за ним:

- Назим, у тебя же два сына. А вдруг кто-нибудь из них приедет в будущем в Москву на учебы и захочет вообще остаться здесь?

- Вот дай бог тебе здоровья, тогда и поговорим, - непреклонно отвечал отец одному из своих многочисленных друзей - работнику управделами ЦК КПСС, предлагавшему ему различные пути сохранения за ним московской квартиры.

- До тех пор пока они вырастут, я надеюсь, что еще ни  один раз смогу организовать здесь для них квартиру, - оптимистично констатировал он свой отказ.

Следующим его шагом было окончательное юридическое оформление персональной дачи в Мардакянах, предоставленной ему государством в аренду еще в 1952 году на имя своих братьев – Абудлрагима и Расима. Имея правительственную дачу в Загульбе, он считал излишним сохранять за собой мардакянскую, хотя это и не противоречило законам.

Как ни странно это прозвучит в начале нового века, но без отца никто из членов семьи не имел права даже садиться в правительственный автомобиль, обслуживающий его, не говоря о том, чтобы пользоваться им в каких-то бытовых целях.

- Машина предоставлена государством мне и моим сотрудникам для осуществления нашей деятельности. Чтобы никто из вас не смел, садиться в нее без моего разрешения и вообще без меня! - строго выговаривал он нам.

Это уже потом, - в конце семидесятых, секретарей ЦК стали обслуживать две машины: одна для него, а другая – для обслуживания семьи.

В то время не существовало понятия «спецмагазин». Этот вид сервиса назывался «организацией доставки продуктов на дом». Формулировка предполагала, что партийный, государственный работник не имеет лишнего времени для совершения вояжа по магазинам, и в целях экономии его времени продукты доставлялись специальной службой к нему на дом. Но почти все, что доставлялось на дом, можно было приобрести в магазинах города. Отчетливо помню, как еще в Москве, мать, раскрыв так называемый «кремлевский паек», с победоносным видом обратилась к отцу:

- Более половины того, что ты принес в этом «пайке» я с утра уже купила в магазине под нашим домом.

Подобная ситуация имела место и в Баку. Люди среднего и старшего поколения хорошо помнят то, как в начале 60-х годов ушедшего века были заполнены прилавки магазинов. Мясо и масло любых видов, различные сорта рыбы, самые изысканные деликатесы можно было свободно приобрести в наших магазинах. Цены были такими, что любой гражданин, имеющий среднюю заработную плату (приблизительно 150-200 рублей) мог себе позволить приобрести все это. И доставку продуктов на дом с большой натяжкой можно было считать особой привилегией.

Молодому поколению, на долю которого выпало лицезреть полупустые прилавки конца семидесятых и все восьмидесятые годы, выстаивать очереди на получение по талонам нормированного количества мяса, масла и других продуктов, описанное мною может показаться красивой сказкой, но такова была реальность! Именно таким образом характеризовалось экономическое состояние нашего общества со всем его позитивом и, безусловно, негативом.

Фундаментальное внимание с самого начала уделялось отцом формированию кадрового корпуса идеологического поприща. Он остался верен принципам подбора и расстановки кадров, применяемым им на предшествующих этапах. Главными критериями для него, как и всегда, оставалось наличие в человеке профессионализма, опыта, организаторских навыков, коммуникабельности, культуры, высоких моральных и нравственных качеств. Назим Гаджиев был чрезвычайно требователен, прежде всего, к себе, а затем уже к своим сотрудникам.                     

Фактор региональной, этнической и национальной принадлежности имел для отца значение лишь в той мере, в какой это было необходимо для пропорционального представления в государственно-партийных органах. Но выдвижение человека, не соответствующего уровню деятельности партийных и государственных органов только ради сохранения этого принципа, было для него категорически не приемлемо.

Назим Гаджиев всегда мечтал о высочайшей консолидации азербайджанского народа на почве его движения к прогрессу. В этом, по его мнению, большую роль должно было сыграть культурное историческое  наследие, призванное, исключив пагубную для них общинно - земляческую, клановую дифференциацию сплотить азербайджанцев и создать предпосылки для вхождения их в семью развитых народов.

Команда, формируемая им на всех этапах его государственно-политической деятельности, представляла собой прочный альянс высокоинтеллектуальных, патриотически-настроенных личностей, имена которых прочно вошли в современную азербайджанскую историю. И будучи уже в высшем эшелоне республиканской власти, политический авангард, возглавляемый им, содержал в себе представителей почти всех крупных регионов Азербайджана. Не сомневаюсь в том, что приводимая мною всего лишь часть их имен, вызовет у читателя, в основном положительные воспоминания и добрые ассоциации.  

Из тех, кого Назим Гаджиев постоянно поддерживал и выдвигал, были представители почти всех регионов республики. Так, из Баку - Ширванского региона им пестовались и выдвигались такие личности, как Максуд Ализаде, Эльмира Кафарова, Рафик Раджабов, Гюлли Абилова, Азад Шарифов, Наджмаддин Ахмедов; Карабахского –  Закир Багиров, Джамиль Алибеков; Нахичевано - Эриванского – Фикрет Ахмедов, Кямран Рагимов, Будаг Будагов, Мамед Казиев; Гянджинско – Казахского – Алескер Ализаде, Х. Джанизаде, Айдын Мамедов; Куба – Яламинского  - Вели Мамедов, Садых Салимов, Мамед Муса Таиров; Шеки-Закатальского – Абдулрагим Мамедов, Ариф Мустафаев, Сабир Ахмедов, Айдын Кашиев и многие другие.

В целом, по четкому определению Льва Полонского, кадровая политика представлялась ему « в двуединстве».  То есть, «высокая требовательность должна сочетаться с бережным обращением с людьми, недопустимы скоропалительные оргвыводы, чехарда в перестановке работников». Это, по мнению известного журналиста «…не было красивой фразой эффектным теоретическим пассажем. Тому было много подтверждений».

Азат Шарифов же без устали в разговоре со многими людьми повторяет фразу: «Назим Мамедович буквально селекционировал национальные кадры, отбирая лучших из лучших»!    

Фактор семейственности и назначения на должности по принципу родственной принадлежности расценивался отцом, как явление, размывающее основы консолидации азербайджанцев, деморализующее их, и на корню уничтожающее веру в справедливость и возможность дальнейшего цивилизованного развития.

Являясь его единомышленниками и солидаризируясь с ним в этом, два родственника со стороны моей матери – Беюкага Векилов и Шукюр Алиев, занимая к моменту прихода отца в ЦК должности заведующих отделами, добровольно отказались от них, и перешли на научную работу. В наше время это может показаться радикальным аскетизмом. Однако в начале шестидесятых годов подобный шаг вполне соответствовал нормам нравственного поведения членов общества. Отец всегда с большим уважением относился к интеллекту и незаурядной внутренней культуре этих людей, но данный поступок был оценен им с особым чувством понимания и любви.

Все братья отца и его единственная сестра - Халида находились в сфере научно – преподавательской деятельности. Младший брат – Эмин являлся студентом Азинефтехима. И когда его без ведома отца  выдвинули на пост освобожденного председателя студенческого профкома, отцовскому негодованию не было предела. Эмин всеми способами старался сохранять втайне от отца свое общественное ампула, но, как говорится, нет ничего тайного, что не стало бы явью!

Эмин жил с нами, и как-то, бабушка, стирая его и отца вещи, извлекла из кармана брюк Эмина ключи от сейфа. Полагая, что брюки принадлежат отцу, она с душевной простотой проинформировала его:

- Назим, твои ключи я положила на сервант. Так, что ищи их там.

Отец в недоумении посмотрел на нее.

- Я не понимаю, о каких ключах идет речь?

- Ну, о тех, что я вытащила из кармана твоих брюк, когда стирала их.

- Назира ханум, мои ключи всегда находятся в боковых карманах моего пиджака. Но может быть, я от усталости случайно положил их в карман брюк? Сейчас проверю.

Он направился в спальню и вышел оттуда с пачкой ключей в руках.

- Мои все при мне, - показывая их бабушке, ответил отец.

- Тогда чьи же они? Ведь кроме тебя у нас дома никто не имеет служебного сейфа.

- Видимо имеет – посмотрев на бабушку, стал о чем-то догадываться отец.  

Дяди не было дома. По воскресеньям он с утра ходил в яхт-клуб, находившийся на бульваре в районе нынешней «Венеции». Эмин страстно увлекался греблей и на каноэ в паре с кем-нибудь заплывал далеко за горизонт. Вернувшись с очередного заплыва, он с радостным ощущением от морской прогулки, надышавшись свежего морского воздуха, стал, было делиться впечатлениями, как строгий взгляд отца полностью изменил его настроение. Протягивая ему, ключи от сейфа, отец более чем серьезно спросил:

- Это твои ключи?

Отпираться было бессмысленно.

- Я хотел тебе сказать о том, что избран освобожденным председателем студпрофкома, но ты всегда приходишь с работы таким уставшим, что я не осмеливался морочить тебе голову такой мелочью, - неуверенно оправдывался Эмин.

- Это далеко не мелочь, мой дорогой брат. Почему не спросив меня, ты дал согласие быть избранным на эту должность?

- Назим, ведь я полностью нахожусь на бюджете твоей семьи. Получая зарплату и стипендию, я как-то смогу облегчить ее финансовое положение.

- По поводу «финансового бремени», которое я несу, можешь не беспокоиться. Я получаю достаточно большую зарплату, позволяющую мне и содержать семью, и помогать тебе, - бросая ключи на диван, нервозно ответил отец, - а твоя задача сейчас состоит в том, чтобы, воспользовавшись этим, получить как можно больше знаний, не отвлекаясь на общественную работу. С этим ты всегда успеешь, а стать высококвалифицированным специалистом сможешь только сейчас, пока я жив, здоров и забочусь о тебе. Не воспользуешься этим, потеряешь в жизни все. Это одна сторона дела. А с другой меня просто удивляет, что ты абсолютно не заботишься об авторитете своего брата. Ведь кто поверит в то, что ты поставил меня перед фактом. Будут злословить о том, что мол из огромного коллектива института не нашли на должность председателя студпрофкома никого, кроме брата секретаря ЦК. Представляешь, как это будет выглядеть?

Далее, отец, не мешкая, направился к телефону и набрал номер ректора института Ибрагимова Исмаила Алиевича, являющегося кроме всего прочего его личным другом.

- Исмаил Алиевич, благодарю вас за оказанное Эмину доверие, но ему надо серьезно учиться, не отвлекаясь, ни на что. Так, что прошу вас удовлетворить его просьбу о переизбрании…

Идентичный случай произошел и с двоюродным братом отца Яшаром Меликовым. В 1960 году его, молодого специалиста в области сельского хозяйства, активно занимающегося общественной работой, рекомендуют для назначения заведующим отделом сельской молодежи ЦК комсомола республики. Выйдя поздно вечером из здания ЦК. Яшар под впечатлением беседы с первым секретарем ЦК Максудом Ализаде, насвистывая одну из модных эстрадных мелодий того времени, весело спускался по губернаторскому садику к площади «Азнефть». Равнодушно пройти мимо Ереванского переулка, где проживал его любимый брат Назим, которого он по степени близости к их семье закономерно считал родным, Яшар не смог.

Отец, только что, вернувшись с работы, радушно принял кузена. Было лето, и они уединились на балконе за чашкой чая. После обычного для азербайджанцев церемониала, включающего в себя взаимное осведомление состоянием здоровья и дел, Яшар радостно воскликнул:

- Назим, дорогой, можешь меня поздравить. Я только что успешно прошел собеседование с Максудом Ализаде, и послезавтра на пленуме ЦК меня избирают заведующим отделом сельской молодежи ЦК. Ну, как тебе сюрприз?

Но улыбка так и застыла на лице Яшара, когда он поймал на себе недовольный взыскательный взгляд отца. Сдержанным тоном он спросил Яшара:

- Фируз Алиевич (отец Яшара – академик  Ф.А. Меликов) знает об этом?

- Нет, - с потерявшим энтузиазм голосом ответил Яшар, - ты первым узнаешь об этом. Вопрос окончательно согласован с первым только сейчас, а до этого я не хотел никому говорить, дабы избежать лишних пересудов в случае отрицательного исхода.

- Ну, что ж, тактика разумна, а вот стратегия никуда не годится. Хорошенько подумай, чего ты себя лишаешь этим шагом? Аспирантуры и возможности получить ученую степень. Неужели ты способен пойти на такую жертву? Ты же умный парень! – не сдерживая эмоций, буквально вскричал отец. – Да и потом, ты что хочешь, чтобы меня обвинили в протекционизме родственникам и создаешь благодатную почву недругам и завистникам для нападок на меня? От тебя такого я не ожидал!

В тот же вечер, в присутствии Яшара, отец позвонил Максуду Ализаде:

- Максуд, кого ты рекомендуешь пленуму ЦК для утверждения заведующим отделом сельского молодежи?

- Меликова Яшара. Это наиболее подходящая, на наш взгляд, кандидатура для этой должности.

- А ты знаешь, что он мой двоюродный брат, - с бескомпромиссной прямотой спросил отец.

- Да, Назим Мамедович. Я узнал об этом только сегодня во время собеседования с ним, - попытался выйти из положения Максуд, - и собирался завтра доложить вам об этом.

- За день до пленума? Ничего себе оперативность. Я должен был знать обо всех кадровых решениях, как минимум за неделю! Ладно, на этот раз обойдемся без строгача. Если такое произойдет и в следующий раз, то поблажек не будет. А что касается кандидатуры Меликова, то ее необходимо отменить и в течение завтрашнего дня представить мне другую.

- Как же так, Назим Мамедович, ведь мы его рекомендовали не из-за родства с вами…- попытался возразить Максуд, но отец решительно прервал его:

- Считай, что это мнение ЦК партии. Завтра я жду от тебя другую кандидатуру.

Отец очень любил Максуда Ализаде, ценил его ум, волю, честность, порядочность. Когда этот замечательный человек с открытым, всегда улыбающимся лицом, носившим отпечаток неописуемой святости и чистоты помыслов, входил в помещение, то у всех присутствующих сразу возникало чувство радостного, оптимистичного восприятия окружающей действительности, и они готовы были свернуть горы вместе с ним.

Максуд Ализаде вошел в отечественную историю, как выдающийся, талантливейший лидер азербайджанской молодежи. И если бы, его жизнь не была бы так трагично оборвана пулей обреза маньяка - психопата, то его ожидала блестящее будущее государственного деятеля широчайшего масштаба.

Как вспоминала покойная ныне Гита Александровна Бесантина, он часами засиживался в кабинете у отца и советовался с ним буквально по всем  вопросам. Оторвать этих людей друг от друга было очень сложным делом. И когда отец по-братски журил его, то Максуд, воспринимая это, как искреннее желание старшего товарища уберечь его от ошибок,  и не думал обижаться на него.    

К слову, другой кандидатурой оказался Саилов – будущий секретарь ЦК комсомола и первый секретарь Шемахинского райкома партии в 70-х годах, карьера руководителя которого на этой должности, весьма печально и закончилась.

В этом контексте интересно вспомнить, что инициатива первичной партийной организации института усовершенствования врачей, в котором работала моя мать, принять ее в ряды КПСС, также натолкнулась на категорический запрет отца.

- Я пребываю в этой партии и служу ей за всех вас. Так, что будем считать, что свой долг перед партией наша семья выполняет и без тебя. Больше занимайся своей диссертационной работой и детьми.

Вопрос был исчерпан…. Кстати, после смерти отца, в этом институте по отношению к матери, еще не раз будут рождаться инициативы, но несколько иного характера. Как отстранить ее от избрания на должность доцента, как ликвидировать кафедру, на которой она исполняла обязанности заведующего, как создать ей невыносимые условия для защиты докторской диссертации, как запретить ей, иметь дополнительный заработок в платной поликлинике и вообще, как довести эту хрупкую на вид, но сильную духом женщину до могилы. Триумфальное завершение подобного рода инициатив не замедлили себя проявить. В неполные 55 лет, в результате долгой продолжительной болезни, она ушла из этой жизни.…

…Тем временем, отец отдавал себе отчет в том, что сфера, руководимая им, является самой обширной и сложной, к тому же, ко времени его возвращения в республику и самая запущенная. Все это порождало крайнюю уязвимость человека, стоящего во главе ее. В промышленности любое выполнение плана можно было обеспечить экстенсивным путем, т.е. при помощи увеличения площадей, количества производителей и средств производства, а в сельском хозяйстве за счет расширения посевных площадей, увеличения финансирования и т.д. Но в идеологии, охватывающей и две предыдущие сферы, план по формированию высокого гражданского и  политического самосознания не выполнишь. Посредством увеличения научно-исследовательских институтов, лабораторий, научных центров, качественное развитие науки не обеспечишь. Расширив сеть образовательных учреждений, эффективность самого образования не повысишь. А большое количество газет, журналов, театров, музеев, кинотеатров отнюдь не гарантируют их идеальное функционирование. Здесь необходима была особая политика.

Трудно определить какое из направлений идеологической работы было для отца приоритетным. Анализируя его выступления, статьи, справки приходишь к выводу о равнозначном отношении нового секретаря ЦК по идеологии ко всем проблемам, а их было немало!

В марте-апреле 1960 года вся республика готовилась к празднованию 40-летия Советского Азербайджана. Тщательно прорабатывались все компоненты юбилейной программы, тем более что ее гвоздем должно было стать участие главы Советского государства Н.С. Хрущева.

Председателем оргкомитета по организации празднования на заседании бюро ЦК был избран секретарь ЦК Назим Гаджиев. Забегая несколько вперед, должен отметить, что мероприятия прошли четко по запланированному графику без каких либо накладок, изобиловали массой встреч простых людей с Хрущевым. Эти встречи проходили  и на республиканском стадионе, и в Сумгаите, и на Нефтяных Камнях, и просто на улицах Баку. Везде Хрущева принимали искренне, радушно, проявляя наше традиционное гостеприимство.

Но при этом, не могу пройти мимо одного немаловажного для понимания той эпохи нюанса. И как ни странно может это прозвучать для нынешнего поколения молодых людей, этим нюансом является принятие мер во время подготовки, исключающих фетишизацию и идолопоклонство Н.С. Хрущеву. О некоторых эпизодах, свидетельствующих об этом, написал  в своей книге под названием «Тайнопись» известный российский писатель и журналист Александр Кикнадзе. Описание этого эпизода начинается со слов: «За годы журналистской работы я познакомил читателя со многими достойными гражданами Азербайджана». Затем, наш земляк повествует о деталях его приглашения в кабинет к В.Е. Семичастному, которые в данном контексте вряд ли будут интересовать читателя. И когда А. Кикнадзе приподнялся со стула, считая, что беседа с секретарем ЦК, в которой принимал участие и отец окончена, ему дали понять, чтобы он не спешил уходить. Владимир Ефимович продолжил:

« Я знаю, что вас приглашают на работу в Москву. Не торопитесь с отъездом. В апреле на сорокалетие Советского Азербайджана приезжает товарищ Хрущев. Назим Гаджиев предложил включить вас в состав пресс - группы, которая будет освещать пребывание Никиты Сергеевича в Баку. Думаю, вам будет интересно и  полезно поработать в новом качестве.

Я согласился. Остался. По вежливой просьбе Семичастного. А вот то, что я услышал от Владимира Ефимовича…. по форме напоминало поручение, услышать которое из уст верного служителя партии ожидал менее всего:

- Мы с Назимом Мамедовичем долго думали, как по возможности деликатно известить авторскую группу, что такая подхалимская книга (подразумевается книга об «отеческой заботе» Хрущева об Азербайджане, готовящаяся к его приезду – А.Г.) никому не нужна.

- Познакомились и с другими очерками…. Все они к одному, - вставил слово Назим.

Продолжал Семичастный:

- Мы боролись с культом личности Сталина вовсе не для того, чтобы насаждать новый культ – Хрущева….

- Саша, восприми, пожалуйста, все, как серьезную просьбу, которая потребует от тебя и сообразительности, и такта, - произнес Гаджиев.

- Давайте вместе рассмотрим варианты, - предложил я.

- Вы уже написали свою часть книги?

- Пока нет. Да и у Леонида Таирова, корреспондента «Правды», не все ладится. Руководитель авторского коллектива Хасай Везиров измаялся, звонит три дня, торопит….

- Назим, когда у тебя отпуск? – спросил я.

- Через месяц.

- А у вас, Владимир Ефимович?

- Сразу, как только вернется Назим Мамедович…. Не совсем улавливаю.

- Без ваших двух виз, насколько я понимаю, рукопись в набор не пойдет. Значит можно сказать авторам, чтобы не особенно торопились.

- Неплохо. А что если попросить Хасая Везирова подготовить журнальный вариант книги и предложить его «Блокноту агитатора», разумеется, бакинскому? – спросил Семичастный.

- Уже готовую часть рукописи придется сокращать, по меньшей мере, раз в пятьдесят.

- Чем плохо? – с трудом скрыл улыбку Гаджиев.

- А если прямо сказать, что рецензентов смущает общий невысокий уровень очерков? – спросил я.

- В этом что-то есть, - заметил Семичастный.

- В Москве прочитают и подумают: разве таким художественным стилем надо писать о Никите Сергеевиче? Чем не довод? – высказал предположение Гаджиев.

- Поговорите, пожалуйста, для начала с теми журналистами, которых знаете давно и кому доверяете. Короче, работу не следует форсировать, - сказал Владимир Ефимович.  

Кажется, задание я выполнил неплохо».

Тем временем, организационно-политический механизм, лежавший в основе всей процедуры юбилейных торжеств с участием Н.С. Хрущева, действовал безукоризненно. Все мероприятия начинались с точностью до одной минуты, и с такой же пунктуальностью завершались. Конечно, не обошлось и без импровизаций, возникавших в силу излишне эмоционального и непредсказуемого характера самого Никиты Сергеевича. И если бы не народная молва, то о двух фужерах водки, внезапно выпитых Хрущевым на Нефтяных Камнях, и о некоторых казусах в его выступлении на республиканском стадионе можно было бы и не упоминать. Отец и Семичастный во время всех мероприятий находились в основном, за спиной Хрущева, дабы экстренно оказать ему при необходимости информационную и организационную поддержку.

Я не считаю, что Хрущева можно люто ненавидеть и безапелляционно осуждать за все его фантасмагорические выходки. Патерналистская по своей сути политическая система Советского Союза, функционировавшая на основе волеизъявления одного человека или группы лиц, сама создавала подобные феномены. И Хрущев не худший из них. Александр Кикнадзе очень метко, на примере одного из членов авторского коллектива «труда» о Хрущеве, так и не увидевшим свет, замечает: «…по крайней мере, один человек должен был быть очень доволен, что грандиозно задуманное издание не увидело свет. Имею в виду поэта, мечтавшего создать камертонный настрой всей книги. Прошло немало лет, и он написал в «Откровениях», каким нехорошим руководителем-волюнтаристом был Хрущев и какое счастье, что его сменил близкий думам и чаяниям народа Брежнев. Судьба, увы, не подарила мне новых встреч с автором «Откровений». Знаю только, что терпеливо ждал часа, чтобы с большевистской прямотой сказать всю правду о корыстном Брежневе и его коррумпированном окружении».

В моей памяти навсегда запечатлелись и процессии правительственных машин во главе с кабриолетом «Чайкой», в которой Никита Сергеевич, стоя вместе с Вели Юсуфовичем, приветствовал находившихся на тротуаре у края проезжей части людей, чистосердечно и добровольно пришедших поприветствовать главу нашего общего в те времена государства.

По всей длине верхней части был сконструирован павильон достижений науки и экономики Азербайджана. И проходя из одной секции в другую, можно было наблюдать за всем, что происходило на центральных улицах по мониторам. Кстати, они были экспериментальными, но отечественного производства. Напомню читателю, что шел 1960 год!

В памяти оживает еще один эпизод. Никиту Сергеевича ожидали на правительственном банкете, организованном на первой правительственной даче в Загульбе. Отец в организационной суматохе совсем упустил из виду необходимость соблюдения норм правительственного этикета, предполагающего присутствие всех правительственных особ со своими супругами. Дома внезапно зазвонил правительственный телефон. Мать взяла трубку и услышала взволнованный голос отца:

- Зоя, срочно одевайся в парадное платье и выходи во двор. Через полчаса за тобой прибудет машина Мамеда Абдуловича и доставит тебя на банкет.

- Поняла! Через полчаса при полном параде буду во дворе. Одевшись подобающим образом, мать обратилась ко мне:

- Айдуля, ты все равно идешь во двор играться. Будь добр, проводи меня к машине, а потом иди к своим ребятам.

Взявшись за руки, мы с матерью спустились во двор, но машины там не оказалось. В это время, пробегавший какой-то пацан крикнул мне:

- Там у ворот такая иностранная машина стоит! Пойдем, посмотрим!

Мать, догадавшись, в чем дело, ускоренным шагом направилась к месту, где находилась «иномарка». Но, подойдя ближе, мы с матерью не смогли даже рассмотреть машину из-за того, что она была окружена плотным кольцом любопытствующих людей.  И лишь выскочивший из нее шофер, помахав нам рукой, изменил ситуацию.            

 Таким образом, в начале 60-х годов советские люди реагировали на «чудо» советской автомобильной промышленности, до неприличия, напоминавшие американские линкольны, форды, дженералмоторсы по своим внешним формам, но, к сожалению, не по техническим характеристикам. Эта приведшая в такое изумление толпу машина, была «Чайка».

Однако торжества прошли и начались серые, наполненные напряженным трудом будни, отнимавшие у отца огромное количество сил, энергии и приводившие к нервным колоссальным  затратам.

По его инициативе идет усиленная подготовка к проведению торжественной объединенной сессии Академий Наук СССР, Армении, Грузии и Азербайджана, посвященной 40-летию установления Советской власти в Азербайджане. Юсиф Гейдарович Мамедалиев не только поддержал эту инициативу, но и взял на себя львиную долю в ее осуществлении.

Сессия состоялась 12 мая 1960 года. Она началась со вступительной речи отца. В двадцатиминутном выступлении он умудрился довести до аудитории весь процесс развития азербайджанской науки, начиная со средневековья; прогресс научной, общественно-политической мысли в Азербайджане, успехи и недостатки в ее развитии на современном этапе; перспективы ее дальнейшей гармонизации.

Но одна его мысль не могла не привлечь мое внимание. Позволю себе дословно процитировать ее для того, чтобы читатель смог бы в полную силу оценить политическую дерзость и личную смелость Назима Гаджиева, ибо за подобные высказывания в то время можно было поплатиться не только своей должностью: «…Как бы сложилась судьба азербайджанского народа, если бы не была им завоевана Советская власть? Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно обратить свои взоры на Иранский Азербайджан, где народ лишен самых элементарных человеческих прав, вынужден влачить жалкое существование в условиях темноты и невежества, террора и преследований. Несколько дней назад иранская реакция совершила еще одно новое кровавое злодеяние, расстреляв, пять патриотов Южного Азербайджана только за то, что они стремились облегчить тяжелую участь своего народа…»

После более чем загадочной гибели на территории Азербайджанской республики лидера южно-азербайджанского революционно-демократического движения Пешевари, к тому времени прошло всего лишь двенадцать лет. За это время ни один из представителей азербайджанского руководства в своих официальных речах не осмеливался даже упоминать о проблеме Иранского Азербайджана. Позволю себе обратить внимание читателя на то обстоятельство, что отец в своей речи упорно формулировал этнографическое название северных областей Ирана, как «Иранский Азербайджан» и «Южный Азербайджан». Это само по себе  являлось в те годы крамолой, не говоря уже о раскрытии реакционной сущности политики иранской монархии по отношению к иранским азербайджанцам. Вероятно, он был настолько уверен в правоте своих мыслей и в безукоризненности своей общественно-политической репутации, что в случае каких-либо претензий по данному вопросу со стороны союзного руководства смог бы достойно аргументировать свою позицию.

В целом, Назим Гаджиев во все годы своей государственно-политической деятельности отличался резкой конкретной и принципиальной по своей сути, но дипломатичной по форме постановке проблемных вопросов. Но последний этап его жизни выделялся в этом отношении более острым и бескомпромиссным характером. Создается такое впечатление, что его постоянно преследовала мысль о том, что ему мало осталось жить на этом свете и он обязан многое успеть за оставшееся время, ибо его миссия на этой бренной земле не будет полностью завершена.

В конце сентября 1960 года в ЦК КПСС созывается совещание идеологических работников со всего Советского Союза. Оно проходило в одном из живописнейших уголков Москвы – в Лужниках. На форум такого уровня необходимо было выходить с серьезными проблемами, но это надо было делать так, чтобы не последовало обвинений в «национализме», «уклонизме», «ревизионизме», «космополитизме» и других «измах».

Отцу предстояло выступить на этом совещании. Несмотря на его прекрасные, доверительные отношения с секретарем ЦК КПСС по идеологии Леонидом Федоровичем Ильичевым, руководившим работой совещания, дело было не простым.      

Кстати, определенные положения доклада Л. Ф. Ильичева на совещании красноречиво говорили о значении, придаваемом идеологической работе в Азербайджане, играющего роль форпоста для осуществления восточной политики Советского руководства. Наряду с конкретизацией идеологических задач по созданию материально-технической базы коммунизма, формированию новых общественных отношений и «феномена» человека с взглядами, присущими новой формации, прозвучали тезисы, определяющие и внешнеполитические ориентиры в отношении именно Востока.  Эти положения были сформулированы в соответствии с интересами социалистического лагеря в его противостоянии с Западом и необходимости завоевания на свою сторону такого внушительного союзника, как национально-освободительное движение.

«Для того чтобы национально-освободительное движение в современных условиях могло одержать победу, мало оказать ему моральную и дипломатическую поддержку. Решающее значение имеет материальная помощь во всех формах: финансовая, торговая, научно-техническая, культурная и т.д.», - констатировалось в докладе.  «Это счастье для народов Востока, что они в борьбе против империализма могут опереться на всестороннюю, моральную и материальную поддержку социалистических стран. Но борьба народов Востока за свою свободу и независимость есть одновременно огромная помощь социалистическим странам, потому что национально-освободительная борьбы ведет к ослаблению нашего врага – империализма. Она затрудняет для западных держав возможность развязать новую войну против социалистических стран. Наша помощь странам Востока и с точки зрения политической, и с точки зрения экономической – политика, имеющая стратегическое значение».

И не секрет, что в силу своего геостратегического расположения, Азербайджан занимал доминирующее место в «политике, имеющей стратегическое значение». А идеологическая деятельность азербайджанского руководства обеспечивала соответствующую морально-психологическую атмосферу, направленную на четкое и безукоризненное выполнение республикой этой роли. Это обязывало секретаря ЦК КП Азербайджана по идеологии к смысловой и буквальной филигранности своего выступления на этом совещании.

Но, несмотря на все это, отец взял на себя смелость поднять вопросы, носящие противоречивый характер не только на республиканском уровне, но и на всесоюзном. Почти в самом начале своего выступления, его речь приобретает деловой, конструктивно критический характер.

«Пользуясь, случаем нашей встречей на таком высоком уровне, - произносит он, - я хочу поделиться некоторыми соображениями о замеченных в повседневной практике недостатках нашей партийной пропаганды. Мне кажется, настало время, когда нам нужно набраться мужества и откровенно говорить о тех истинах, которые давным-давно известны каждому из нас, но о которых мы, порой, умалчиваем. Я имею ввиду наличие того шаблона , стандарта, формализма, а иногда и прямого очковтирательства, которые имеют место в нашей устной и печатной пропаганде».                  

Вот так пассаж! Уверен, что не все присутствующие на совещании должным образом восприняли подобную откровенность отца. Дальше, еще резче:

«…Возьмем наши доклады, речи, газеты и устные выступления. На всем этом также лежит печать стандарта, штампа. Часто по первым словам докладчика или лектора можно судить о том, что последует дальше. Читая вводные слова абзаца в газете, не трудно представить себе, каким будет продолжение. В наших устных и печатных выступлениях на одни и те же темы мы поразительно бываем, похожи друг на друга и часто аудитория проявляет терпимость в отношении нас в силу известных нам условностей…налицо явная скованность, бедность и скудность средств нашей пропаганды, отсутствие должного полета человеческой мысли…»      

Более того, отец перешел в своей речи на более тонкую и уязвимую с точки зрения любого ортодоксального партийца стезю – взаимоотношение национальных республик с Центром.

«Крайне ограниченное место отводится юбилеям знаменательных дат, - отмечает он, - между тем, на материалах таких статей мы воспитываем поколение. Чтобы не быть голословным, достаточно сказать, что по случаю 400-летия со дня рождения великого азербайджанского поэта Физули в газете «Правда» не была опубликована ни одна статья».

Или другой, весьма симптоматичный для формулы Центр – республики тезис отца:

«Необходимо всерьез подумать о номенклатуре издающихся в центре и на местах газет и журналов. Известно, например, что у нас хлопководством занимаются, главным образом, в Узбекистане, Таджикистане, Азербайджане и Туркмении. А вот журнал «Хлопководство» издается в Москве, тиражом в 10 тыс. экземпляров. Мало кто из наших рядовых хлопкоробов читает этот журнал. По нашей республике у этого журнала всего 552 подписчика. Для пользы дела, для правильного воспитания людей гораздо лучше будет издавать популярные журналы для хлопкоробов не в Москве, а в тех республиках, где возделывается хлопок. Подобные журналы могут выпускаться и на национальных языках, и они найдут своего массового читателя».

К слову, вопрос о национальных языках был одним из самых наболевших и перманентно актуальных вопросов национальной политики в СССР на протяжении всего его существования. Вот так трактует его в своем  выступлении Назим Гаджиев:

«Проявляется неправильная линия в отношении языка, которая сказывается в неуважительном, а иногда нетерпимом отношении к национальным языкам. Порой, люди годами живущие в той или иной республике, занимающие руководящие посты, фактически отрезаны от широких масс своего народа, так как не затрудняют себя изучением национального языка. Эти товарищи не понимают, что значительная часть населения республики не владеет русским языком».

Надо сказать, что в течение двух с половиной лет своего пребывания в должности секретаря ЦК, отец все время, вплоть до самого ухода из этой жизни занимался теоретической и практической разработкой вопросов развития национального языка и межнациональных отношений в Азербайджане, считая эту проблему одной из самых приоритетных в идеологической области. А ее приоритетность, несомненно, заключалась в той роли, которую эта проблема играла в пробуждении национального самосознания азербайджанцев. Как отмечалось выше, этот процесс посредством перманентной, масштабной деятельности по развитию азербайджанского языка, укреплению его государственного статуса носил воистину исторический характер. В частности, известный в стране писатель-публицист, один из ветеранов отечественной журналистики Джамиль Алибеков правомерно считает, что роль Назима Гаджиева в популяризации и утверждении азербайджанского языка в качестве основного средства общения и в государственно-политических кругах, ярко проявилась еще в 50-х годах. Тогда он, будучи руководителем азербайджанского комсомола, на многих форумах серьезной общественно-политической значимости, выступал на блестящем литературном азербайджанском языке. На фоне существенного доминирования в делопроизводстве всех областей функционирования государственно-управленческого механизма республики русского языка, это рельефно выделялось, и было предметом гордости азербайджанской молодежи за своего лидера.

В один прекрасный день Назим Гаджиев, будучи уже заведующим отделом ЦК партии, неожиданно для Джамиля Алибекова вызывает его к себе. Как только он зашел в кабинет отца, последовало указание помощнику никого не впускать. Это не могло не насторожить Джамиль муаллима. Многие, подобные этой, конфиденциальные встречи  Алибекова с ним, еще в бытность его руководителем азербайджанского комсомола, становились предметом обсуждения анонимок, раскрывающих некоторые «нюансы» общественной деятельности молодежного журнала. При этом дабы разрядить обстановку, отец в шутливом тоне обуславливал встречу словами: «Разговор останется здесь между нами, а обсуждаемый вопрос выйдет за пределы журналистики». Но на этот раз его опасения не оправдались. С самого начала беседы отец взял, как говорится, с места в карьер:

- Джамиль, Президиум Верховного Совета республики принял решение о необходимости проверки вопроса о том, как в деятельности наших министерств, государственных учреждений и крупных организаций используется азербайджанский язык. В комиссию по проверке включены и депутаты. Я же предложил ввести в ее состав и тебя. Результаты проверки в письменном виде представишь лично мне.

Так и произошло. Собранный комиссией материал был обобщен и представлен Алибековым Назиму Гаджиеву. Ознакомление с фактами пренебрежительного, невнимательного и, порой, безответственного к судьбе азербайджанского языка, к вопросам его использования и развития в республике, указанными в справке, привело его в неистовство. Этот вопрос превратился в объект весьма дискутабельного заседания Президиума Верховного Совета. Нашлись даже ораторы, утверждавшие, что пропаганда национального языка противоречит идеологическим постулатам Советского государства. Эти горе - теоретики получили от отца жесткий, но научно объективный ответ, полностью опровергающий несостоятельность их тезисов. Причем основные параметры его выступления полностью совпали с эмоциональным выступлением председателя Президиума Верховного Совета республики, выдающегося азербайджанского писателя Мирзы Ибрагимова.

Став полновластным руководителем идеологической сферы, Назим Гаджиев прочно утверди проблему развития азербайджанского языка, в качестве одного из императивов сущности идеологической работы в республике...

Как и всегда, красной нитью через всю его короткую, но бурную жизнь проходило искреннее, душевное отношение к друзьям и просто к людям.

Было лето 1960 года. Мать с младшим братом находились на правительственной даче в Загульбе, а я временно оставался у дедушки. В воскресенье утром отец заехал за мной с тем, чтобы отвести на дачу. Мы удобно уселись с ним на заднем сидении его правительственной «Волги» салатового цвета. Мамедага – водитель «Волги», повернувшись лицом к нам, с улыбкой на лице спросил:

- Едем на дачу?

- Нет, голубчик. Сперва посетим кладбище. Я давно не был на могиле одного своего друга.

Когда мы подъехали к кладбищу, отец с цветами в руках, открывая дверцу машины, сказал мне:

- Ты подожди в машине, я скоро вернусь.

- Папа, разреши мне пойти с тобой, - взмолился я, - обещаю вести себя смирно.

- Нет, тебе еще рано ходить на кладбище.

Возражать отцу было бессмысленно, и я, подчинившись, обречено откинулся на спинку сидения. Но внезапно отец, пройдя несколько шагов вперед, вернулся к машине и, открыв дверцу, пригласил меня выйти из нее.

- Ладно, пойдем вместе. Надо воспитывать тебя в духе уважения к памяти ушедших от нас близких.

Пройдя мимо ряда могил, хаотично расположенных по территории всего Ясамальского кладбища, мы подошли к скромной могиле. С фотографии, прикрепленной к головному камню, на нас смотрел симпатичный молодой мужчина, с честным открытым взглядом, наполненным жаждой жизни. Из-под тонких, аккуратно подстриженных усиков, он как будто улыбался нам. Отец, возложив часть принесенных им цветов на могилу, молча, постоял минуты две-три. А потом, как бы разговаривая с самим собой, медленно, задумчиво произнес:

- Какая нелепая смерть. А ему бы жить да жить! Бедный Чингиз!

Внимательно вслушиваясь в сказанное отцом, я понимал, что любой мой вопрос будет неуместным. Детская интуиция подсказывала, что в такой обстановке будет благоразумным просто промолчать. Постояв еще немного у могилы друга, отец, глубоко вздохнув, обратился ко мне:

- А теперь пойдем, навестим могилу твоей бабушки.

Он подразумевал покойную Бахти ханум.

Лишь спустя много лет по рассказам матери и других людей я узнал о трагической гибели друга отца, могилу которого мы посещали. Это была могила Чингиза Мусаева, работавшего под его руководством в аппарате ЦК комсомола заведующим организационным отделом. Помимо всего прочего, они были настоящими друзьями, готовыми в любую минуту, в самых экстремальных условиях поддерживать друг друга, ибо верили во взаимную честность и порядочность.

Чингиз Мусаев по рекомендации отца был, выдвинут на ответственную работу в аппарат министерства внутренних дел республики. Как-то, выехав в один из районов Азербайджана на охоту, Чингиз Мусаев, стоя со своим старшим сыном Маиром и друзьями во дворе дома одного из них, готовил свое ружье к охоте. Тем же занимались и находившиеся рядом товарищи. Роковая случайность привела к тому, что внезапно вылетевший при проверке одним из его друзей из ствола охотничьего ружья, патрон, оборвал жизнь этого замечательного, умного человека. Это произошло в 1958 году, когда Маиру было, всего пять лет…!

И сейчас мне кажется, что отец в последнее мгновение, решив все-таки взять меня на могилу своего друга, подумал о том, что пережил пятилетний Маир, потеряв в течение какого-то мгновения отца, и как быстро взрослеют мальчики, обреченные расти без отца. И видимо, все-таки  нельзя заслонять от детей натурализм жизни, дабы в их взгляде на этот мир никогда не доминировал бы розовый цвет. Откуда ему было тогда знать, что эта участь постигнет и его сыновей!

Но наряду с этим, отец, на какой бы должности он не находился, никогда не забывал старых друзей, приобретенных им на различных этапах своей жизни. Так, приехав из Москвы, одним из первых кому он позвонил, был его старый друг еще по работе в медицинском институте, заслуженный врач республики, заведующий кафедрой, профессор Салех Мустафаевич Салехов. Это был ярчайший представитель старой азербайджанской интеллигенции, человек высочайшей культуры, олицетворяющий в себе образец врача-гуманиста, великолепного профессионала. Память о нем живет не только в Азербайджане, но и в России, Йемене, где он, кстати, в пятидесятых годах являлся личным врачом йеменского короля. По инициативе большого количества благодарных ему людей, его именем названа больница в городе Агдаше – его родины, во дворе которой установлен его бюст.      

Жизнь, тем не менее, продолжалась. Большую обеспокоенность  у отца вызывало состояние образовательной системы  республики. Эта обеспокоенность сквозила в каждой строчке его выступления на VII сессии Верховного Совета Азербайджана.

То, что школа и среднее образование в целом всегда и везде являлись фундаментом прогресса общества – аксиома, не вызывающая никаких сомнений. И как метко высказался великий русский ученый Н. Пирогов: «Школа – есть одно из проявлений жизни, с ее борьбой и с ее влечениями к достижению вечной правды».

С учебой детей в школе, в те годы в Азербайджане было далеко не все благополучно. На сессии отец с болью в душе отмечал: «…сегодня у нас еще в ряде районов неудовлетворительно осуществляется даже всеобщее семилетнее образование. Согласно Закону о школе в 1962 году у нас повсеместно должен быть осуществлен переход на всеобщее обязательное восьмилетнее обучение детей и подростков 7-16 лет. Но в ряде районов для разрешения задач не создаются необходимые условия…. Большое количество детей школьного возраста прекращают обучение в школе по неуважительным причинам. По данным ЦСУ Азербайджанской ССР на начало прошлого учебного года в школах не обучалось 6. 055 детей и подростков в возрасте 7-15 лет, причем из них нигде не учились 2.584 человека или 24,7%, а остальные выбыли по неуважительным причинам из различных классов начальной и семилетней школы.… В 1960 году в республике обучалось в седьмых классах 65,6% детей, поступивших в первые классы в 1953 году, а окончили седьмой класс лишь 56,1%».    

Отец со всей отчетливостью понимал пагубность этих процессов для будущего республики и бил тревогу с тем, чтобы вовремя остановить их. Но, решая эту проблему, нельзя было не думать и о другом аспекте: каким образом превратить школу в прочную основу трудового воспитания детей, как вложить в них навыки к повседневному труду, воспитать жизненную потребность в этом? Ведь от этого зависело будущее азербайджанского народа.

В те годы эта проблема являлась альфой и омегой всей образовательной политики Советского государства. Но для Азербайджана она представляла большую актуальность в силу необходимости реанимации трудовых традиций азербайджанского народа, выражающуюся в приобщении людей к труду с самого детства.

Особое негодование у него вызывало деформирование восприятия соответствующими должностными лицами проблем трудового воспитания детей. «Местные партийные, советские, организации республики порой проявляют непонимание существа соединения обучения в школах с производственным трудом, встают сами на неправильный путь, отрывают школьников от учебных занятий для выполнения различных сельскохозяйственных работ, - с возмущением указывает он.  «В этом проявляется невежество некоторых наших работников, которые еще не понимают целей и методов производственного обучения школьников…. ЦК КП Азербайджана запретил местным партийным и советским организациям отрывать от учебных занятий школьников для выполнения работ, не предусмотренных учебными планами и программами школ».

Но о каком трудовом или ином воспитании могла идти речь, когда как резко бичевал Назим Гаджиев: «…среди учительства, даже среди преподавателей высшей школы мы наблюдаем факты бескультурья, пьянства, взяточничества, аморальных поступков». Заявление отца, естественно, не было голословным. Он приводит факт привлечения к уголовной ответственности учителей различных школ города и даже Бакинского мореходного училища, которые вкупе с одним из административных работников завода «Бакинский рабочий» организовали целую «фабрику» по изготовлению и сбыту поддельных документов об окончании семилетней и средней школы». Он с горечью резюмирует: «Странно, как мошенники оказались в роли воспитателей, учителей».

Еще большие требования в органичной связи образования с производством предъявлялись к высшей школе. В этом контексте отец разъясняет: «Задача состоит в том, чтобы приблизить подготовку специалистов к требованиям народного хозяйства, выпускать из вузов людей, вполне подготовленных к практической работе в промышленности и сельском хозяйстве. Поэтому необходимо добиться такого положения, чтобы будущие специалисты получили глубокие знания передовой современной техники уже во время прохождения производственной практики. Но это еще не все, - продолжает он, - выпускники должны обладать не только необходимыми трудовыми навыками, но, и это, пожалуй, основное, - быть умелыми, инициативными организаторами производства. И в этой связи особо остро встает вопрос о необходимости совершенствования всего учебного процесса, устранения из него элементов академизма, начетничества, книжности».

Но и здесь, естественным образом, возникает вопрос личности воспитателя – человека, призванного осуществлять эти задачи. Однако и в этом все не, слава богу! «Какой авторитет среди студентов, - с негодованием спрашивает у депутатов Назим Гаджиев, - могут иметь, например, некоторые преподаватели юридического факультета АГУ, АПИ им. В.И. Ленина или Бакинского техникума советской торговли? Как показала проверка, в этих коллективах сложилась нездоровая обстановка, процветают склоки и интриги. Некоторые преподаватели, даже имеющие ученую степень и звание, опустились до уровня обывателей, погрязли в этих склоках, занимаются неблаговидными делами – и все это на глазах у студенческой массы и даже, порой, с участием самих студентов! Конечно, такие «воспитатели» могут оказывать на студентов  такое разлагающее влияние, и, к сожалению, они его действительно оказывают».

Горькая, оставляющая негативный след в душе любого человека констатация! Но она была необходима для того, чтобы общество встрепенулось, призадумалось и уничтожило бы то, что могло в будущем исковеркать и обречь на деградацию.

Назим Гаджиев всегда правомерно считал, что в Азербайджане есть чему поучиться. В одной из своих статей того периода, изданной в журнале «Азербайджан коммунисти», он с огромным чувством гордости за азербайджанскую науку, писал о достижениях в области исследования полупроводников, ставших возможными в результате научной деятельности группы ученых во главе с Гасаном Багировичем Абдуллаевым. Он с неподдельным вдохновением констатировал динамичное развитие в Азербайджане молодой тогда отрасли науки – вычислительной математики и вычислительной техники.

Предметом его особого внимания стали исследования академиков Ю. Мамедалиева, М. Нагиева, С. Далина и других ученых, выработавших оригинальные методы получения высококачественного каучука на основе применения бутана, получения синтетических смол путем полимеризации ненасыщенных карбогидрогенов, создания неординарных процессов быстрого хлорирования карбогидрогенов и применения их в производстве и т.д.

Все это породило его активную деятельность по приему в азербайджанские вузы первых студентов из зарубежных стран. Об этом ярко и эмоционально вспоминает в своей книге «О моем времени», назначенный в те годы ректором АЗИНЕФТЕХИМа им. М. Азизбекова, известный в республике общественно-государственный и научный деятель Исмаил Алиевич Ибрагимов.

«Успехом института, да и не только этого института, является, начиная с 1961 года, подготовка инженерных и научных кадров для зарубежных стран. В институт в эти годы было направлено большое количество горных инженеров из Германской Демократической Республики. Надо было из этих горных инженеров по разработке ископаемых сделать инженеров-нефтяников, главным образом буровиков. В тяжелых условиях мы начали эту работу - вспоминает Исмаил Ибрагимов, – не имея ни опыта, ни бытовых условий. Кадровый потенциал института позволил одолеть эту задачу. Где-то в августе 1961 года я попросился на прием к секретарю ЦК по идеологии Назима Гаджиева принять меня. Этот человек остался в нашей памяти, как один из талантливых, располагающих к себе, доступных руководителей. У него в приемной я встретился с ректором института русского языка и литературы, крупным специалистом по народному образованию, моим земляком Гуламом Мамедовым. Рассказал он, что у них в институте открывается подготовительное отделение русского языка для иностранных граждан, прибывающих в Советский Союз для обучения. И он  должен в ближайшие дни принять первых слушателей из Йемена, 92 человека, задача сложная. Учебных площадей мало, общежитий нет, со столовыми плохо. Вот эти заботы и привели его к секретарю ЦК. Я предложил ему уступить подготовительный факультет нашему институту. Мы договорились, и оба вошли в кабинет к Гаджиеву. Наша идея получила «добро» и была осуществлена».

Вообще говоря, о самых «блестящих, видных» личностях, занимавших в истории Советского Азербайджана пост секретаря ЦК по идеологии, он назвал в своей книге «… Назима Гаджиева, Шихали Курбанова, и Джафара Джафарова».

Начало 60-х годов смело можно считать апофеозом в развитии музыкального искусства Азербайджана. В особенности это касалось развития азербайджанской классической музыки, основоположник которой, гениальный Узеир Гаджибеков оставил после себя блестящую плеяду композиторов, породивших в те годы шедевры отечественной классики. Необходимо было создать максимум условий для их плодотворной деятельности, социального и бытового существования, широкой пропаганды их произведений не только в пределах Союза, но и во всем мире.

К сожалению, в среде творческих деятелей и не только композиторов и музыкантов, имели место склоки, интриги, нездоровая конкуренция, что существенно препятствовало их творчеству, омрачало атмосферу культурно-духовного бума в республике.

Еще в конце 50-х годов, из-за интриг и какой-то патологической вражды друг к другу, республику вынужден был покинуть Ниязи. Он обосновался в Ленинграде в качестве главного дирижера знаменитого Мариинского театра. Во время гастролей в Соединенные Штаты, труппа Ленинградского балета во главе с Ниязи, теряет в результате невозвращения одной балетной супружеской пары.  У маэстро назревали крупные неприятности.

Отец, будучи уже в Азербайджане позвонил первому секретарю Ленинградского горкома Спиридонову Ивану Васильевичу и по-товарищески, не без доли юмора, попросил:

- Иван Васильевич, влепите вы ему строгача с занесением в учетную карточку, и пошли в Баку.

- Назим Мамедович, а кто станет громоотводом? В ЦК партии этот вопрос будет рассматриваться со всей серьезностью. Шутка ли! Остаться в Штатах и попросить политическое убежище. Руководителям делегаций, пусть даже художественным, такое не прощается!

- Но речь идет не о простом смертном, - возразил отец, - ведь это Ниязи! Вы не беспокойтесь, в качестве громоотвода выступлю я. В Москве меня поймут. Ниязи нужен республике сейчас, как никогда!

- Ну, смотрите Назим Ммедович, под вашу ответственность. Надеюсь, вы меня не подведете.

Отец свое слово сдержал. С ЦК КПСС все формальности были им улажены, а маэстро благополучно вернулся в Баку. Моментально он был назначен директором театра оперы и балета им. М.Ф. Ахундова.    

 Новый секретарь ЦК вознамерился создать в Баку сильную балетную студию. К осуществлению этой идеи были привлечены такие мастера отечественного балета, как Гамар Алмасзаде и совсем молодые тогда Максуд Мамедов и Рафига Ахундова. Более того, используя свои личные связи в творческой среде Москвы, он пригласил в Баку балетмейстера, имеющего воистину мировую славу – Юрия Григоровича, осуществившего уже после его смерти постановку балета Арифа Меликова «Легенда о любви». Но надо заметить, что деятельность Григоровича в Баку должна была выходить далеко за рамки постановки одного балета. Однако после ухода отца из этой жизни, он существенно регламентировал свои творческие планы в нашей республике…

Тем не менее, в 1960 году планы были грандиозными. По инициативе Назима Гаджиева за зданием консерватории началось строительство балетной студии, которая спустя годы превратилась в оперную.

Вместе с тем, склоки и интриги в музыкальной среде не прекращались. В одном из своих выступлений в Союзе композиторов Азербайджана, Назим Гаджиев, пытаясь сориентировать азербайджанскую музыкальную элиту, на проявление толерантности по отношению к творчеству друг друга, утверждал: «Гениальное и совершенное искусство должно быть оригинальным. Высокое духовное искусство не терпит плагиата и повторений. И действительно, насколько невыразительным и неинтересным было бы искусство, если произведения композиторов или поэтов походили бы друг на друга. Азербайджанские композиторы Кара Караев, Фикрет Амиров, Сеид Рустамов, Афрасияб Бадалбейли, Джаангир Джаангиров, Джевдет Гаджиев, Ниязи, Сулейман Алескеров, Ашраф Аббасов и другие живут одними мечтами, имеют одни и те же цели, но при этом, являются носителями различных творческих стилей».

Затем он касается одного из самых сложных, дискутабельных вопросов музыкальной жизни республики – оценки творчества Кара Караева и Фикрета Амирова. Немало было интриганов, недобропорядочных людей, стремившихся противопоставить гениальность творения двух великих азербайджанских композиторов, спровоцировать противоречия и внести рознь между ними. Это было недопустимо, и отец прилагал колоссальные усилия для пресечения подобных действий. И Кара Караев, и Фикрет Амиров были ценнейшим достоянием азербайджанского народа. Малейшая недомолвка между ними могла привести к плачевным последствиям для музыкального искусства республики. Они оба, с ранней молодости, были близкими друзьями Назима Гаджиева, что с восхищением отмечал в своих мемуарах В. Е. Семичастный, и кроме общественно-политического и гражданского долга, он выполнял еще и свой человеческий долг перед друзьями.

«Среди всех дискуссий, - настойчиво доказывал отец, - большая возникает в обществе по поводу творчества Кара Караева и Фикрета Амирова…. В истории музыкального искусства, каждый из них имеет свое особое место и свою сложную обязанность. Кара Караев, как отважный сын древнего Востока, смело вошел в волшебную сокровищницу русской и западной музыки. Стучаться в двери этой волшебной, наполненной несметными духовными богатствами сокровищницы, требует большого мужества и героизма. Потому, что завоевать имя в этом мире, войти туда, где господствует такое множество ярких творческих имен, неимоверно трудно. Бриллианты классического музыкального искусства в этой сокровищнице беспрецедентно ярки, совершенны и гениальны. И рискованно даже стучаться в дверь этой сокровищницы. Алмазы и сапфиры, украшающие ее настолько блестящи, что вновь появившийся в ней гость, не внеся в нее свою творческую драгоценность, может быть обречен в ней на творческую гибель.

Миссия Фикрета Амирова в истории развития отечественного музыкального искусства, не менее тяжела и сложна. Проявляя в течение столетий недоверие к культуре Востока, европейцы считали, что восточная музыка не может породить высокое оперное искусство. То, за что взялся Фикрет Амиров очень тонко и уязвимо. В этой сокровищнице существуют малоизученные и еще не открытые миру драгоценности классического музыкального искусства. Но дорога к ней еще мрачна и опасна. Кроме бессмертных произведений Узеира Гаджибекова, другого источника света в этом мраке, пока не существует.

Любящий культуру своего родного Азербайджана, безоглядно радеющий за его судьбу человек, никогда не станет противопоставлять друг другу различные по характеру творчества этих двух композиторов, живущих едиными помыслами прославления нашей культуры».

Сам Назим Гаджиев, непреклонно воплощал эти мысли в жизни, являясь бескомпромиссным пропагандистом их искусства.

Следуя, по горячим следам своего выступления в Союзе композиторов, отец в статье, опубликованной газетой «Известия» от 2 ноября 1960 года под названием «Традиции великой дружбы», лишний раз обосновывает эти мысли. В частности, он отмечает: «… балет Кара Караева «Тропою грома», который в ярких музыкальных образах рассказывает о мужественной борьбе народов Африки за освобождение от колониального гнета, получил широкое признание в стране и за ее рубежом. Написанный другим азербайджанским композитором – Фикретом Амировым совместно с Э. Назировой «Арабский концерт для фортепьяно» и особенно его албанская сюита также пользуется большим успехом… ».

О непререкаемом авторитете Назима Гаджиева в среде творческой элиты Азербайджана свидетельствуют мемуары покойной супруги Ниязи – Хаджар ханум, изданные в 1987 году. Они вспоминала: «Отношения Ниязи с Кара Караевым в последние годы были сложными. Сегодня трудно искать причину этому, но еще труднее видеть, как эти отношения усложнялись их окружением. Дружба Ниязи и Караева была еще с юношеских лет, они всегда были вместе, особенно в творчестве. Было время, когда Ниязи никого не хотел дирижировать, кроме Кара Караева, чем обижал  многих других композиторов. Я  много раз пыталась с ним в то время говорить на эту тему, что мол, нельзя так, при всей твоей любви к творчеству Караева, нельзя забывать и других композиторов. Помню, как-то мы собирались на концерты в Ереван, и я вынуждена была обратиться к секретарю ЦК КП Азербайджана Назиму Гаджиеву с просьбой повлиять на Ниязи. И только его вмешательство заставило Ниязи включить в программу произведения других авторов».

Далее, Хаджар ханум реанимировала в памяти эпизод, отражающий простоту и непосредственность отношений главного идеолога республики не только с Ниязи, но и с другими творческими деятелями.

«Помнится еще такой эпизод, - писала она, - как-то в связи  октябрьским праздником, на стадионе проводилось крупное мероприятие – Ниязи пошел туда, а я – побродить по городу. Подхожу к своему дому, смотрю, с противоположной стороны к нему приближается большая группа людей во главе с Ниязи и с тогдашним секретарем ЦК партии, к сожалению, очень рано умершим, Назимом Гаджиевым, с которым Ниязи связывала большая дружба. Я замедлила шаги в надежде, что они распрощаются и пройдут мимо нашего дома. Но смотрю, они все идут к нам! Что делать, пошла домой и стала готовить еду, чтобы угостить такое большое количество людей. А у самой голова кругом идет. И вдруг с шумом открывается дверь, с огромным подносом, полным винограда и фруктов, танцуя и напевая, входит Бюль - Бюль. Он, оказывается, увидел с балкона, как к нам идет огромная группа людей, и решил внести свою долю. Этот вечер прошел очень весело, все были довольны, было много музыки, песен».

Наступал роковой для отца и для всех нас декабрь 1960 года. Читатель простит меня за такой контрастный переход от радужности к трагичности, ибо декабрь явился мрачной чертой для всей семьи, но об этом повествует следующая глава…                              



ГЛАВА V. СВЕРКНУВШИЙ, СГОРЕВШИЙ, НО   ОСВЕТИВШИЙ

МИР МЕТЕОР


В декабре 1960 года у отца в паховой области была обнаружена опухоль. По началу никакого волнения по этому поводу ни сам отец, ни мы не испытывали, поскольку анализы, проведенные в Баку, показали отсутствие злокачественности в ее происхождении. Далеко идущие для всех нас последствия этого, мы ощутили лишь несколько месяцев спустя, после события, логически символизирующего всю фабулу короткой, но неимоверно яркой жизни Назима Гаджиева.  

В начале декабря 1960 года в ЦК КП Азербайджана из ЦК КПСС поступает  обращение к «Президенту Советского Азербайджана». Оно было опубликованное в газете «Байкар» («Борьба»), издаваемой в Бостоне (США) и датируемой 18 октября 1960 года. Газета являлась органом армянской буржуазно-националистической партии клерикального толка, олицетворявшей интересы армянской диаспоры в Соединенных Штатах.

Документ сопровождался пояснительной запиской ЦК, раскрывающей политическую и социальную суть этой газеты, и указывающая на основное резюме данного обращения. Интересно, что в справке не давалось никаких рекомендаций по поводу того, как необходимо реагировать на это обращение, что было редким исключением из правила функционирования центрального аппарата партии.      

Текст обращения изобилует фарисейскими здравицами в адрес «советско-армянского правительства, которое приостановило смертельное нашествие на Еривань турецкого штыка и пушки, и спасло армянскую нацию от бездны окончательного, полного уничтожения». Кстати, спустя неполные тридцать лет, армянские издания того же толка в США пестрели совершенно противоположными сентенциями, собственно, как и вся армянская агитационно-пропагандистская сфера.

Текст включал в себя и здравицы в адрес Советского Азербайджана. В частности, в нем говорилось: «Нет сомнений, что армяне признательны Азербайджану, который бескорыстно способствовал сотням тысяч армян Нахичевани и Карабаха в деле их роста и воспитания, как истинных армян, школами, книгами, театром, как автономных областей».

Далее, следует основная мотивация всех этих славословий: «Республики…будут… поздравлять Армению и армянский народ за осуществление ими замечательного воссоединения. И они будут преподносить армянским властям памятные подарки. Но среди всех реальных и чувственных подарков самый сердечный и дорогой мог бы преподнести братский Азербайджан, подарок, который будет воспринят всем армянством, живущим как в Советской Армении, так и рассеянными на пяти континентах земного шара, величайшим счастьем с чувством признательности… Этой великой наградой будет передача Армении, в связи с 40-й годовщиной рождения армянско-советского государства, армянской Нахичевани и Карабаха. Этим самым также будет обеспечено счастливое подытоживание трагических столкновений и наболевший ран досоветского периода» .

Что касается конкретных путей «счастливого подытоживания», то здесь указанные политические силы проявили недюжинные способности к дипломатии, явно продиктованные их неофициальным «патроном» А.И. Микояном. В частности, акцентировалось внимание на вере армян: «…что Советская власть использует свое мощное влияние для разрешения армянской тяжбы посредством своих дипломатических отношений с Турцией. Но правительство Москвы не будет играть прямой роли в возвращении Нахичевани и Карабаха Армении. Конституция гарантирует членам республик внутреннюю корректировку границ, что согласие уступающего является существенным условием».

В этом явно проглядывается стремление самого Микояна и иже с ним, путем давления на республиканское руководство, решить вопрос передачи территории Армении руками Азербайджана и представить это, как «добровольную» акцию «братского народа». Союзное руководство, таким образом, оставалось бы вне игры, и ответственность за все последующие возможно негативные последствия ложились бы на Азербайджан. Одним выстрелом армянская зарубежная диаспора вкупе с Микояном решили убить двух зайцев. С одной стороны, обеспечить бескровное приобретение Арменией Нахичевани и Карабаха, с другой – услужить политическим кругам США, пытавшимся тогда расшатать национально-территориальные устои Советского государства. Как далеко могло это зайти в те годы, свидетельствует история последних двадцати лет.

Характерно, что в обращении беззастенчиво трактуются и демографические проблемы армянского народа, решение которых относилось за счет передачи Армении азербайджанских территорий.  «…Передача Армении их (Нахичевани и Карабаха – А. Г.) административных связей будет иметь существенное значение, в частности, для одномиллионного армянства, живущего за границей, потому, что этим замечательным подарком в значительной мере расширились бы возможности для несколько сотен тысяч эмигрировавших армян непосредственно репатриироваться…репатрианты свободно могут обосновываться в Нахичевани и Карабахе, которые являются армянскими автономными районами, связанными административно лишь с Баку вместо Еривана».        

Резюмировалось обращение панегириками в адрес уже всего Советского Союза.  «Такая передача со стороны Азербайджана будет иметь также мировое отражение, которое покажет прекрасный пример применения и исполнения справедливости. В то время, когда везде преследуются национальные права гнусной борьбой, переворотами и кровопролитиями, передача Нахичевани и Карабаха со стороны Азербайджана явится доказательством того, что в Советском Союзе провозглашаются и исполняются национальное равенство и справедливость добровольно и с радостью. И такой подарок превратит юбилей 40-й годовщины Советской Армении в торжество, в славную веху на пути нашей прошлой истории, жизни, дерзаний и завоеваний будущих поколений».  

9 декабря Вели Юсуфович пригласил отца к себе в кабинет.        

- Вот, ознакомьтесь, - протягивая отцу вышеописанный документ, тревожным голосом проговорил он.

Отец, внимательно прочтя документ, взглянул на Вели Юсуфовича, и без слов понял, что они единодушны в том, как надо поступать.

- Я нанес резолюцию на ваше имя с просьбой ознакомиться и переговорить. Считайте, что это указание к действию. А как надо действовать и с кем переговорить, вы знаете не хуже меня. Надеюсь, что опыт в решении подобных вопросов, который вы приобрели в аппарате ЦК КПСС, поможет вам выстроить правильную тактическую линию. О позиции нашего руководства в этом вопросе говорить излишне. Но здесь нужна крайняя осторожность и дипломатичность. Вам этих качеств не занимать.

- Все понятно, Вели Юсуфович. Они мягко стелют, но жестко спать. Это обращение может иметь для республики, далеко идущие последствия. Мне кажется, что нам необходимо проявить принципиальность, ибо при малейшем колебании или несогласованности, нам будет нанесен непоправимый удар.

- Я с вами полностью согласен, Назим Мамедович. Тем более что наша позиция полностью соответствует всем параметрам официальной государственной политики в области межнациональных отношений.

Времени на раздумье не было. Надо было срочно готовить ответ, защищающий интересы территориальной целостности Азербайджана, но не противоречащий концепции интернационализма и дружбы народов.    

Отцом была сформирована специальная группа, включающая в себя историков, правоведов, картографов, ответственных работников ЦК партии и Совмина республики.

Работа шла полным ходом. Активную помощь оказывал покойный академик Алиовсат Кулиев, являвшийся тогда директором института истории АН Азербайджана.

Вот как об этой работе вспоминал бывший государственный и партийный работник Джавид Мехтиев: «Припоминаю конец 1960 года. Тогда я работал ответственным работником Совета Министров и был у секретаря ЦК АКП  Н. М. Гаджиева по поводу подготовки материалов для обсуждения на заседании Политбюро (Президиума – А. Г.) ЦК КПСС, где официально должен был рассматриваться вопрос о передаче НКАО (и Нахичевани – А. Г.) соседней республике.  Отстоять бесспорную для нас позицию, было поручено работавшему до этого в ЦК КПСС Назиму Гаджиеву. Его интересовали содержание, даты исторических документов, о которых знали в республике, но которые в руках никто не держал. У меня и сейчас стоят перед глазами эти документы с грифами «Сов. Секретно», «Особая папка»… Н. М. Гаджиев показал мне справку, подготовленную Архивным управлением при Совмине за подписью его начальника, некоего Шекинского с резолюцией первого секретаря ЦК КП В. Ю. Ахундова: «Кирсанову Я. М. – ознакомить членов бюро, Н. М. Гаджиеву – переговорите», в которой речь шла о развитии азербайджано-армянских отношений с начала 1800 года. Там не было слов «зверства», «геноцид», «резня», не приводилась документальная хроника по годам, месяцам, когда армяне под разумными предлогами, под названием «ванцев», «сасунцев» и т.д., наподобие банд Андроника, вырезали мусульманское население. Я был поражен циничностью этого документа и задавал Н. М. Гаджиеву вопросы: зачем мы терпим их, уступаем их капризам, притязаниям? Почему они, будто элитные зерна рассованы по всем высшим властным структурам, разве они – незаменимые атрибуты кабинетов средней власти? Причем, часто независимо от их умственных, деловых качеств… Видимо эти вопросы волновали не только меня, но и его. Он долго говорил о том, что в Армении возведен в ранг государственной идеологии национализм с его бредовой идеей создания «Великой Армении» от моря – до моря, что руководители республики знают об их коварстве, неискренности, продажности, склонности к измене, их раболепии. Он доверительно сообщил мне, что некоторые наши соотечественники используют эти их качества в борьбе за власть, кресла, в целях компрометации неугодных им лиц, тем самым, ставя в зависимость себя от них. А расплачивается за это азербайджанский народ…».

Что касается последней мысли, то отец отнюдь не теоретизировал, а испытал характерность описанных поведенческих мотиваций далеко не «некоторых», а солидного количества «соотечественников» в процессе своей деятельности буквально на всех жизненных этапах. Зависть, корысть, стремление занять «должность» во что бы то ни стало, непомерно завышенная самооценка, болезненное честолюбие  оттесняли у подобных людей чувства патриотизма, национальной солидарности, нравственности и морали, и подводили их к пропасти предательства интересов своего народа во имя собственной карьеры. И это сыграло пагубную роль в судьбе и самого Назима Гаджиева.  Прикрывая амбразуру вражеского огня своей грудью, он небезосновательно ожидал выстрел в спину. Но об этом ниже…

Работа над составлением справки была в кратчайшие сроки завершена. Со всеми необходимыми к ней приложениями (архивными справками, картами и т.д.) она была послана в ЦК КПСС.

Не прошло и недели, как тишину отцовского кабинета нарушил звонок телефона высокочастотной связи (ВЧ). Звонил сам главный идеолог Союза, «серый кардинал», как уже в наши дни его окрестили историки и публицисты, М. А. Суслов.

- Назым (так своеобразно с акцентом на «ы» называл отца Суслов)! Мы тут ознакомились с вашей справкой по поводу обращения армянской газеты. Возникает много вопросов. Видимо придется рассмотреть вопрос на Президиуме ЦК. Поскольку ты являешься автором этого документа, то отвечать придется тебе.

- Михаил Андреевич, я немедленно выезжаю в Москву и готов прояснить любые непонятные товарищам аспекты нашей справки.

Еще раз, согласовав основные моменты в позиции азербайджанского руководства по этому вопросу с Вели Юсуфовичем и Владимиром Ефимовичем, отец за три дня до заседания Президиума ЦК прилетает в Москву.

Первым делом отец встретился со своим старым другом А. Н. Шелепиным. Как  председатель КГБ Союза, он был в курсе всех нюансов этого дела.

- Назим, у меня уже выработалась своя точка зрения по этому вопросу, и она полностью совпадает с позицией азербайджанского руководства. С твоей справкой я знаком и ты можешь полностью рассчитывать на мою поддержку. Любое изменение существующих межреспубликанских границ чревато крушением нашей государственности. Запад только этого и ждет. Представляешь, какая может начаться вакханалия!

- Спасибо за понимание. Другого мнения я от тебя и не ожидал, - с искренней благодарностью ответил отец, - надеюсь, ты знаешь, какие подводные рифы здесь существуют.

- Не беспокойся, в силу своих профессиональных обязанностей я информирован обо всем. И понимаю, кого, и что ты имеешь в виду. У них существуют весьма уязвимые места. Наша точка зрения опирается на более серьезный фундамент. По поводу Нахичевани – это московский договор, одобренный Лениным, подписанный Чичериным и ратифицированный сессией ВЦИК 20 марта 1920 года. По Карабаху – решение Кавбюро от 5 июля 1921 года. Эти документы сохраняют юридическую силу и не денонсированы. В твоей справке все это прекрасно изложено. Давай сделаем так: я завтра же еще раз поговорю с Никитой Сергеевичем, а ты возьми на себя  Ильичева. Он очень симпатизирует тебе. Позиция руководителя партии и правительства, секретаря ЦК по идеологии, плюс моя – это несокрушимый плацдарм для успешного наступления. Думаю, что ты не из тех, кто отсиживается в обороне.

- Иногда мне кажется, что ты знаешь меня лучше, чем я сам, - хитро улыбнувшись ответил отец.

- Ну, так я же председатель КГБ. Мне по должности положено знать тебя лучше, чем ты сам, - прищурившись, отшутился Александр Николаевич.

Друзья решили действовать синхронно по условленной договоренности.

Однако отец не ограничился одной лишь беседой с Л. Ф. Ильичевым. Получив поддержку Ильичева, он встретился с Екатериной Алексеевной Фурцевой, тепло относившейся к нему.

К тому времени в Москву подоспела и солидная помощь в лице В.Е. Семичастного, который максимально использовал свой авторитет и личные связи для отстаивания позиции Азербайджана.

     Сам Владимир Ефимович, уже в наши дни в своих мемуарах подтверждал занятую им в те годы позицию. В частности, он писал: «…в самом Нагорном Карабахе неоднократно возникали вопросы, связанные с национальным противостоянием…Они хотели самостоятельности, но чтобы все вопросы за них в Баку решались.… надо сказать, что карабахцы жили прилично…уровень жизни людей в Карабахе в два-три раза выше, чем в Азербайджане, а уж что касается Вологды, так она и в подметки Карабаху не годится….И когда в 1988 году начались события в Карабахе, среди обвинений в адрес Азербайджана были и такие, что якобы Баку хочет утверждать для работы в Карабахе любую должность.…Это придумано лишь для обострения ситуации. А главный вопрос и тогда был вопрос, и сейчас – это присоединение к Армении, создание «Единой Армении»».      

Вопрос сперва должен был обсуждаться на совещании перед заседанием Президиума ЦК на предмет окончательного формирования повестки дня. Предметом дискуссий явилось целесообразность внесения этого вопроса в повестку дня Президиума ЦК.

Н. С. Хрущев вкратце проинформировал о сути вопроса. Оказалось, что был подготовлен даже проект постановления Президиума ЦК, предполагающий «положительный» вариант решения вопроса со стороны Азербайджана. Для отражения точки зрения руководства республики, Хрущев предоставляет слово секретарю ЦК КП Азербайджана Назиму Гаджиеву. Его доклад разрушил надежды многих, рассчитывавших на бархатный вариант территориальных приобретений Арменией.

К сожалению, в архиве общественных движений и политических партий Азербайджана не нашлось копии этой справки и доклада отца. Видимо, работавшие там когда-то архивариусы армянского происхождения, пользуясь присущим нам в советское время непониманием исторической важности документов такого характера и вообще значения архивов, постарались уничтожить эти документы. Я, как историк, знакомый с архивным делом, могу подтвердить, что сделать это было не сложно, поскольку бывший партархив на основании соответствующих актов, с участием представителей ЦК, периодически очищался. Будучи куратором архивного управления от ЦК в 1991 году, я сам являлся участником подобного церемониала. И наряду с действительно устаревшими и не имеющими никакого исторического значения документами, попадались и те, которые необходимо было сохранить. Все зависело от архивных работников, включающих в акт те или иные дела и документы. В том, каким документам, отдавалось предпочтение работниками архива – армянами, сомнения быть не может…        

Но если даже и не озвучивать основные положения доклада секретаря ЦК КП Азербайджана, то по одной, лишь по бешенной, неудержимой реакции Микояна, можно безошибочно определить его характер. Вывод был один: территориальная целостность Азербайджана должна быть неприкосновенной.

После окончания доклада воцарилось полное молчание. Все взгляды были устремлены на Н. С. Хрущева. Он, задумавшись о чем-то, молчал. Отец, затаив дыхание, следил за реакцией главы государства. О том, какие чувства обуревали им в этот момент, можно было только догадываться. Наконец, Хрущев в мгновение ока произнес:

- Какие вопросы у членов Президиума и приглашенных будут к докладчику?

Все опять молчали. Не распознав отношения Хрущева к этой проблеме, никто не осмеливался даже задавать вопросы. В то же время, ярость Микояна прорывается наружу и он, не выдержав напряжения, без всякого предисловия бросает отцу в лицо обвинение:

- Так ты же ярый националист! Интересно, кто тебя рекомендовал на должность секретаря ЦК, да еще и по идеологии, - бросая мрачные взгляды в сторону Шелепина, истерически вскричал он.

Будучи уверенным, в непререкаемости своего авторитета, Микоян попрал элементарные нормы конспирации и присущей ему осторожности. Он фактически выдал свою заинтересованность в определенном решении вопроса. И все присутствующие это поняли, но предпочли не вмешиваться. Учитывая непредсказуемость и импульсивность хрущевского характера, присутствующим трудно было определить, на чьей же он стороне! Один Шелепин был невозмутим. Казалось он, заранее знал исход обсуждения по данному вопросу. Отец спокойно и уверенно собрался, было ответить на выпад Микояна, как раздался гремучий голос Никиты Сергеевича:

 - Анастас Иванович, - ты хочешь знать кто рекомендовал товарища Гаджиева на пост секретаря ЦК по идеологии? – едко спросило он, - так знай же: я лично рекомендовал его и не жалею об этом. Он прошел школу аппарата ЦК КПСС и оправдал наше доверие. Если так будет и впредь, то его ждет большое будущее. Но не будем персонифицировать такой важный вопрос. Мне интересно, какую же позицию в этом занимаешь ты? Неужели ты солидарен с позициями буржуазно-националистической партии «Рамгавар»? Это не ленинский подход.

- А как быть с принципом интернационального долга народов СССР, - отпарировал Микоян, - ведь надо же помогать друг другу, идти на уступки в интересах дружбы, тем более с учетом географических и демографических факторов.

- Именно в интересах интернационализма надо уважать территориальную целостность республик. Если начнем перекраивать республиканские границы, то такой бардак начнется в государстве, костей не соберем! Гаджиев, говоришь националист? Да не националист он, а патриот, причем в большом смысле этого слова. Защищая интересы своей республики, он защищает интересы всего Союза. Это следует четко осознавать! Считаю, что этот вопрос больше не подлежит обсуждению, - резко выпалил Хрущев, отбрасывая в сторону проект постановления.

- Никита Сергеевич, - бросил реплику Семичастный, - если армянское население этих областей так уж хочет жить в составе Армении, то ЦК Компартии Азербайджана может взять на себя обеспечение их транспортными средствами.

Атмосфера в зале заседаний после этой реплики сразу же разрядилась. У некоторых членов Президиума на лице появилась улыбка.

- Думаю, до этого не дойдет, - уверенно ответил Хрущев, - будем жить все вместе одной дружной семьей.

На этом вопрос был исчерпан…, но не для отца!            

Несколько позже, он с большим волнением рассказывал о пережитом родным и близким.

Вот как из его уст о вышеописанном услышал Джавид Мехтиев:

«В начале 1961 года с Н. М. Гаджиевым мы обсуждали план издания красочно иллюстрированной брошюры «Культура Азербайджана», и он рассказал о том, как и на этот раз, отстояли Нагорный Карабах (и Нахичевань – А.Г.) несмотря на попытки руководителей Армении, их представителей, окопавшихся во всех структурах партийной иерархии Москвы, зарубежной диаспоры, роль в этом А. Микояна, идеолога партии М. Суслова. И если бы не Н. С. Хрущев, о котором Гаджиев отозвался с душевной теплотой, то мы потеряли бы этот край. На совещании перед заседанием Политбюро (Президиума – А.Г.) ЦК КПСС он категорически отверг притязания армян, отшвырнув после доклада Гаджиева подготовленный проект постановления, заявив: «Больше этот вопрос не поднимать!»

Приблизительно в таком же контексте об этом в своей второй книге «Кровавый омут Карабаха» написал и Анатолий Помпеев.

«Мы знали, что Назим был в Москве и успешно отстоял позицию азербайджанского руководства по вопросу Карабаха и Нахичевани. Но как ему это удалось, мы до сих пор не можем понять»? - удивлялся в начале 70-х годов в разговоре с Гасаном Азизовичем Гасановым, близкий друг и соратник отца Теймур Сулейманович Алиев, занимавший в те годы пост заведующего отелом ЦК КП Азербайджана.

«На известном заседании Политбюро (Президиум – А.Г.) ЦК КПСС в 1961 г., на котором по инициативе ЦК Компартии Армении (обращении партии «Рамгавар» – А.Г.) обсуждался вопрос о территориальных претензиях Армении к Азербайджану на Нагорный Карабах и Нахичевань, резкую и глубоко аргументированную отповедь «армянским товарищам» дал секретарь ЦК Компартии Азербайджана Назим Гаджиев. Назим Гаджиев был в дружеских отношениях с родственниками автора, и автор из его уст слушал пересказ полемики с Микояном. Никто из членов Политбюро в то время откровенно и однозначно не поддержал «армянских товарищей» и А. Микояна. При всем негативном отношении к коммунистам, все же надо отметить, что они понимали, в отличие от Горбачева и его безмозглого окружения, к чему это может привести на Кавказе», - резюмировал в своей книге «Нашествие», увидевшей свет в 2002 году, вице-президент Нефтяной Восточной Академии, доктор геолого-минералогических наук, профессор Чапай Алиевич Султанов.

Международное политическое значение факта успешного отстаивания отцом на заседании Секретариата территориальной целостности республики рельефно воплощено в мыслях патриарха отечественной дипломатии, старейшего азербайджанского дипломата Вахдата Султанзаде. Он считает, что: «Многогранная реформаторская деятельность Назима Гаджиева в идеологической области не могла не затронуть сферу международных отношений. Несмотря на то, что Азербайджан являлся частью Союзного государства и делегировал право отстаивать свои государственные интересы на международной арене РСФСР, Украине и Белоруссии, вопросы пропаганды Азербайджана за рубежом, присутствием азербайджанских представительств во внешнеполитических структурах Союза, автономных связей с соседними государствами и другие находились в прерогативе нашей республики. Частично приходилось заниматься и внутрисоюзными межреспубликанскими отношениями, особенно, когда они имели международный резонанс. О сути статьи-обращения армянской диаспоры США к руководству Азербайджана…нам, людям, вращающимся в орбите государственной политики, было в достаточной степени известно…. Нам было известно о непреклонной единой позиции руководства республики, отражающей бескомпромиссность в вопросах территориальной целостности Азербайджана. И не случайно руководителем комиссии по выработке документа, воплотившего в себе четкую систему аргументации, как исторической принадлежности этих земель Азербайджану, так и международно-юридической неправомерности притязаний, был назначен именно Назим Гаджиев. Здесь помимо его личных качеств, учитывались и опыт в решении проблем межнациональных отношений в бытность его работы в ЦК КПСС…и обширные связи в среде государственно-политического истеблишмента Союза, и авторитет, которым он пользовался среди членов высшего эшелона союзной власти. Выбор был сделан правильно. Несмотря на наличие проекта постановления Президиума ЦК КПСС о передаче Нагорного Карабаха и Нахичевани Армении, якобы на основе территориальных уступок со стороны Азербайджана, именно после яркого, не оставляющего радетелям «Великой Армении от моря и до моря» никаких шансов на успех выступления Назима Гаджиева на совещании перед заседанием Президиума ЦК, этот вопрос по личному настоянию Н.С. Хрущева был снят с повестки дня Советского руководства на многие годы».

Напряжение, которое пережил отец во время этих событий, не прошло для него бесследно. Ведь, несмотря на тщательную предварительную подготовку, как внутреннюю, так и внешнюю, для него все могло завершиться весьма плачевно.  Он рисковал не только общественным положением, но и ставил на карту всею свою жизнь! Интуитивно ощущая за спиной злые, завистливые взгляды карьеристов, готовых продать и мать родную за мягкое кресло, Назим Гаджиев прекрасно понимал, что в обществе не существует абсолютного единодушия по этому вопросу, и не дай бог споткнуться – его свалят с ног, и в лежащем положении будут добивать. Он никому и никогда не давал такой возможности, но здесь риск был слишком велик. Однако национальные интересы Азербайджана были для него превыше всего. И он одержал победу, но какой ценой?!

Сразу же после возвращения из Москвы у отца начинаются невыносимые боли, резко ухудшается состояние здоровья. Все настойчиво советуют пройти обследование в Москве. На этом настаивают все местные светило медицинского мира, один лишь Мустафа Топчибашев проявлял сдержанность.

Отец близко дружил с его сыном Ибрагимом Топчибашевым – талантливейшим человеком, сочетавшим в себе уникальные способности, как хирурга, так и композитора. Хирургические операции, проведенные им, приводили в изумление авторитетнейших специалистов в этой области не только Союза, но и зарубежных стран. Мелодии, явившиеся плодом его музыкального творчества, приводили в восторг людей и до сих пор с удовольствием исполняются азербайджанскими певцами. Одним словом он впитал в себя лучшие качества своего древнего благородного рода Топчибашевых. Через свою мать Назим Гаджиев имел родственную связь с этим родом, но дружил он, с Ибрагимом исходя скорее из духовного, нежели кровного родства. А Мустафа бек относился к отцу, несмотря на некоторую сухость своего характера, как к своему сыну, принимая близко к сердцу все проблемы с его здоровьем. Он сомневался в целесообразности обследования в Москве, тем более что рентгеновский снимок, сделанный в первой поликлинике лечкомиссии, ничего тревожного не показал.

Однако решение было принято. И в кремлевской больнице, отец моментально попадает в руки профессора Арама Абрамяна, считавшегося одним из первых специалистов в Союзе.                  

Можно долго рассуждать о том, было ли это заранее спланированным делом либо роковой случайностью. Дальнейший ход событий, во всяком случае, указывает на неординарность исторической хроники.

Абрамян после гистологического обследования выносит свой вердикт: семинома – злокачественная опухоль! Мать, выехавшая вместе с отцом в Москву, впав в панику, не представляет, сообщить ему об этом. Решили скрыть от него подлинность другого эпикриза.

- Назим, - неуверенно начала она, - тебе придется оперироваться. Давай избавимся от этой гадости раз и навсегда.

- Почему операция, - с подозрением спросил отец, - неужели не существует другого пути избавления? Может, Абрамян сказал тебе, что опухоль злокачественная?

- Да нет же. Речь идет не об этом. Ты знаешь, что опухоль не злокачественная. Не драматизируй! Просто она будет тебя все время беспокоить. Зачем же терпеть это?

- Здесь что-то не так, - задумчиво произнес отец, - попрошу Мустафу бека приехать в Москву. Мне необходимо его мнение.

Мустафа Топчибашев прибывает за два дня до операции. Но, ознакомившись с результатами обследования, он еще, ни в чем не был уверен, в том числе и в злокачественности опухоли.        

- Назим, это рецидив твоей опухоли в области поясницы, которая рассосалась еще в 58-м. Но сейчас все серьезнее. Мне кажется, что решение о проведении операции было правильным, - заключил он.

- В таком случае я прошу вас присутствовать на операции.

- Не волнуйся, - настороженно ответил Мустафа бек, - я это согласовал с Абрамяном и с руководством больницы. Как врачу, который наблюдал тебя и как действительному членкору Академии медицинских наук Союза, отказать мне не смогли.

- Спасибо, Мустафа бек, я никогда не сомневался в вашем искреннем отношении ко мне.

- Ну, о чем может идти речь, ты же знаешь, что я отношусь к тебе, как к собственному сыну. Не думай о плохом, бог даст все обойдется!

- Назим, - взмолилась мать, - ты же мужественный человек! Отбрось дурные мысли и смело иди на операцию. Раз и навсегда избавишься от этого недуга, тем более что Мустафа бек будет рядом.

- То, что ты меня уговариваешь пойти на операцию – более чем понятно. Ты – моя жена и этим все сказано. Вот в чем кроется секрет настойчивости ряда товарищей в желании отправить меня на операционный стол, мягко говоря, непонятно. Сказать, что они очень уж озабочены состоянием моего здоровья, не могу. А ведь дозваниваются даже сюда – в палату! Что за нездоровый интерес?

     Отец не мог не знать о плачевной судьбе Михаила Васильевича Фрунзе. Его, кстати, в октябре 1925 года уговаривали лечь на операцию. Причем это происходило после его яркой антитроцкистской речи на январском 1925 года Пленуме ЦК РКП (б).

Будучи наркомом обороны, он пользовался колоссальной популярностью в народе. Но легендарный герой гражданской войны резко повысил свой, выражаясь современным языком, рейтинг после того, как стал правофланговым в развенчании авторитета Л. Д. Троцкого, претендовавшего на абсолютную власть в государстве после смерти В. И. Ленина. Его шансы стать во главе партии и государства неизмеримо возросли. Армия беспрекословно поддерживала своего наркома, а партия, уставшая от интриг внутри Политбюро, готова была, как покорная женщина, подчиниться власти своего Бонапарта - такой сильной харизматической личности, как М. Ф. Фрунзе. Однако это диссонировало с планами И. В. Сталина прибрать к своим рукам всю власть без остатка. Бороться с Фрунзе легальными методами он не рискнул, да и к тому не было никаких мало-мальски серьезных поводов. Характер борьбы с ним был подсказан недомоганием Михаила Васильевича. Его мучила язва двенадцатиперстной кишки. Операция была произведена по настоянию  Сталина.  31 октября 1925 года через  двое  суток  после операции,  произведенной крупнейшими  хирургами во главе с профессором  И.  И. Грековым, М. В.  Фрунзе скончался. Логика подсказывает, что Сталин  был  заинтересован  в роковом исходе операции, и эта  версия легла в основу сюжета для литературного произведения  известного писателя Б. Пильняка «Повесть о непогашенной луне». По мнению известного писателя-ученого Чингиза Гусейнова, она и стоила Б. Пильняку  жизни. Характерно, что спустя несколько дней после похорон Фрунзе профессор И. И. Греков выступил в печати с  путаными  разъяснениями  об обстоятельствах операции и смерти.  В них  он оправдывал необходимость операции  и утверждал  наличие показаний  к ней,  а смертельный исход невразумительно объяснял главным образом, общим отягощающим фоном организма М. В. Фрунзе. Не будем грешить против истины, но по свидетельству многих людей, хирург перед операцией имел серьезную беседу со Сталиным и сопровождавшим его…Микояном.

Опыт последнего в «мероприятиях» такого рода не замедлил сказаться спустя десятилетия.

В день операции мать и Абдулрагим с чувством непреодолимого внутреннего волнения стояли в коридоре перед операционной. Отец уже находился в ней. Анестезиологи готовили его к операции.

В глубине коридора появился Мустафа бек. Быстрым решительным шагом он направлялся к операционной. Будучи чрезвычайно сдержанным, по натуре человеком, знаменитый хирург все-таки нашел слова утешения, и надежды для матери и дяди. Затем он скрылся в дверях операционной. Спустя минут десять им на встречу уже в сопровождении о чем-то беседовавших с ним двух человек, шел Абрамян. По мере их приближения, мать стала различать армянскую речь. Не заподозрив ничего худого, она с нескрываемой надеждой в глазах, обратилась к Абрамяну.

- Профессор, я надеюсь, на ваш опыт и профессионализм и не сомневаюсь, что вы сделаете все возможное для успешного завершения операции.  

- Спасибо за доверие. Можете ни в чем не сомневаться. Все, что зависит от меня, будет сделано на высшем уровне, - с рассеянной улыбкой, промолвил Абрамян.

Он зашел в операционную, а сопровождавшие его лица, остановившись перед дверью, представились сотрудниками армянского постпредства в Москве.

- Нашему постпреду звонил Георгий Тер-Газарянц. Он очень беспокоился по поводу здоровья Назима Мамедовича и попросил нас от его имени еще раз поручить нашему земляку Абрамяну проведение операции на самом высоком уровне. Так, чтобы Назим Мамедович больше никогда не болел! - с явно показной озабоченностью отрапортовали сии «радетели» отцовского здоровья.

Услышав фамилию Тер-Газарянца, мать, тем более не могла подумать ничего плохого.

Карьера Жоры, как с теплотой его называл отец – Георгия Арташестовича Тер-Газарянца, развивалась параллельно с этапами отцовского движения вперед. Будучи бакинским армянином, он смог добраться до вершин партийно-государственного руководства Армении. Интересно, что он был ровесником отца и побывал в тех же ипостасях, что и отец – первый секретарь ЦК комсомола Армении, зав отделом ЦК КП республики, ответработник ЦК КПСС и к тому времени являлся секретарем ЦК по идеологии. Отношения между ними были по-товарищески теплые с известной долей необходимой для людей такого государственного уровня дипломатии. В целом, Георгий Тер-Газарянц чрезвычайно душевный человек, обладающий высоким уровнем культуры и интеллекта. Он был, пожалуй, единственным другом отца, который спустя многие годы после его ухода из этой жизни, в один из самых ответственных моментов в моей жизни – поступление в ВУЗ, позвонил из Еревана матери и предложил свою помощь. Да, и такое не забывается!

Впоследствии, первые лица Армении всегда рассматривали его в качестве опасного претендента на их место и старались избавиться от него. Но по-армянски это выглядит несколько иначе: не уничтожение его как личности и притеснение всех его родственников, а «выдвижение» в данном случае на дипломатическую работу. С 1973 года, Г. Тер-Газарян работал чрезвычайным полномочным послом СССР в Сенегале, а с 1981 – в Зимбабве.  Вот так вот, и овцы целы и волки сыты! И первым секретарем не стал, и одним послом-армянином стало больше!

…В 1965 году в Баку скончался отец Г. Тер-Газарянца. Его родители проживали в одном из маленьких, как называли в те времена в Баку «армянских» двориков на улице 28 Апреля около сада им. С. Вургуна. Тер-Газарянц с супругой приехал в Баку на похороны своего отца. Мы с матерью пришли к нему для того, чтобы выразить соболезнование. Затронув события четырехлетней давности, мать осторожно, не навязчиво прояснила у него для себя чрезвычайно важное обстоятельство – людей из армянского постпредства в кремлевской больнице он к Абрамяну не посылал! Не могу пойти против совести и убеждать читателя в неискренности Тер-Газарянца. По всему чувствовалось, что он скорбел об утрате, которую мы понесли. К этому следует добавить, что он всегда котировался в Армении человеком, пытавшимся всячески сгладить армяно-азербайджанские противоречия и выступавшим против оголтелого национализма, за что и пострадал. Уехав из Армении, он до сих пор проживает в Москве и в настоящее время, несмотря на преклонный возраст, работает заместителем генерального директора ВААП Российской Федерации…

…Операция длилась около четырех часов. Армянские представители все это время неотступно находились перед операционной. Первым вышел Абрамян. Он производил впечатление человека, исполнившего свой долг. Подойдя к своим соплеменникам, он накоротке о чем-то с ними переговорил. Затем, подойдя к матери и дяде, лаконично заявил:

- Операция прошла удачно. Об остальном я скажу тогда, когда определю курс послеоперационного лечения.  

Заметив показавшегося в дверях операционной Мустафу бека, Абрамян быстрым шагом удалился.

 Топчибашев же выглядел огорченным и даже растерянным. Он взял мать под руку и тихо вполголоса произнес:

- Я говорю с вами и как близкий вашей семье человек, и как с коллегой. Операция сделана неправильно. Ее последствия могут привести к гибели Назима. Я настаивал, чтобы опухоль была бы полностью вырезана. Даже и при ее злокачественности, это было бы единственно правильным решением. Хотя у меня и есть основания полагать, что злокачественности нет. В этом случае крепкий организм Назима обеспечил бы ему не один десяток лет жизни. Но Абрамян, мотивируя злокачественностью опухоли, решил, что ее полное удаление приведет к распространению метастазов и хочет применить химиотерапию. Я категорически против, и буду настаивать на повторной операции. Назиму пока ничего не говорите. Я буду следить за ходом болезни. Опухоль оперирована частично. Это принесет ему временное облегчение, а там видно будет.

Мать ничего, не говоря, буквально в шоковом состоянии вернулась к Абдулрагиму и пересказала ему услышанное. Работников армянского постпредства как ветром сдуло. Узнав, что отец еще долго будет отходить от наркоза, не выдержав напряжения, она удалилась в апартаменты гостиницы «Москва». В течение последующих трех дней ее мучил озноб, тошнота и онемение конечностей. Но когда отца перевели из реанимационной в палату, он увидел перед собой прежнюю, мужественную, рассудительную и нежно любящую его Зою…

…Приняв определенный курс лечения, отец уже в начале февраля возвращается в Баку. Чувствовал он себя относительно хорошо и сразу же принялся за работу. Вели Юсуфович настаивал на том, чтобы он после перенесенной операции взял отпуск и отдохнул бы на курорте. Но отец решил повременить с отпуском до лета. Предстояла большая подготовительная работа к XXV съезду Компартии республики, на котором предстояло обсудить проекты новой программы и устава КПСС.

Кроме того, он собирался всерьез заняться вопросом межнациональных и межэтнических отношений. Действия армянского спарка не давало ему покоя. Он небезосновательно видел в этом тревожный для территориальной целостности Азербайджана симптом. Действия националистов из соседней республики могли импульсировать сепаратизм в республике.

Под его руководством готовится справочный материал о национальных меньшинствах Азербайджана. В нем  вкратце описывалась история возникновения на территории республики каждого из национальных меньшинств. Речь шла о татах, талышах, курдах, лезгинах, аварцах и цахурах. Были очерчены географические рамки ареола расселения каждого из них, их обычаи, характер и менталитет. Также говорилось и об имевших место в период сталинизма ошибках в политике по отношению к ним.

Например, указывалась, что в 1938 году был ликвидирован сектор языка, фольклора и литературы национальных меньшинств при АзФАНе. И вообще «была свернута вся культурно-просветительская, школьная и литературная работа среди татов и прочих национальных меньшинств».

И сразу же формулируется очень интересный вывод: «…при изучении истории Азербайджана, азербайджанского фольклора и этнографии, изучение даже сравнительно небольшой группы татов (горских евреев), можно дать ряд факторов для глубокого исследования средневековья в Азербайджане и Закавказье». Далее этот тезис конкретизируется следующим образом: «…в связи с хазарским нашествием (вообще с хазарским вопросом), где хазары (их основная часть), как и таты, проповедовали еврейскую религию. О наличии евреев (вернее татов) в Азербайджане, в Мидии, Атропатене (IV в. до н.э.), говорят древние источники, об этом имеются сведения у арабских авторов IX-X века и в других источниках XIX-XX вв. Изучение этих материалов может дать много сведений по истории Азербайджана в средние века и поможет выяснить ряд факторов по изучении хазар….и распространенности среди них иудаизма…».

  Таким образом, в материале предлагалось «введение родного языка в нацменшколах в будущем…не как самоцель, а как методически первый шаг к изучению грамоты и получения среднего и высшего образования на азербайджанском и русским языках».  При этом отмечалось, что, в частности, в татских школах «вводился азербайджанский язык с постепенным наращиванием количества часов для его преподавания в последующих классах».

Соответствующие рекомендации даются в материале и по развитию талышского языка и культуры. «Изучение талышского языка включает в себя ряд проблем, как, например, изучение талышского языка в отношении влияния на него соседних языков, главным образом азербайджанского языка и его диалектов, изучение богатого талышского фольклора, талышских народных исторических песен и преданий, которые в некоторой степени могут отражать факты из отдельных периодов истории Азербайджана. Все это нужно сосредоточить…в Академии наук Азербайджанской ССР».

 Говоря о необходимости создания благоприятных условий для развития курдского этнического меньшинства, проживающего в Азербайджане, материал местами, как бы напоминал о возможных последствиях невнимания к курдскому вопросу, которым не преминули бы воспользоваться определенные политические круги в Армении. «В Азербайджане, - указывалось в документе, - в 1931-33 гг. были выпущены буквари и учебники по языку и по другим предметам для курдских школ III класса полностью и некоторые учебники для IV классов. Но эта работа не была полностью завершена и была прекращена после второй половины 1948 года, согласно указанию бывшего руководства ЦК АКП, как и вся работа среди других нацменьшинств. Несмотря на прекращение работы в Азербайджане, в Армении эта работа продолжалась вплоть до издания учебников почти для всех классов средней школы. Кроме того, в Армении массовыми изданиями выпускались произведения курдских поэтов и писателей и переводы их произведений на русском и армянском языках…».

Не надо обладать особым аналитическим умом для того, чтобы представить себе вакханалию, которую могли бы устроить эмиссары армянских реакционных кругов в районах компактного проживания курдов в Азербайджане, вливая в их души яд азербайджанофобии, используя чванливость азербайджанских бюрократов, их недальновидность и излишнюю администрированность их методов работы. Это становится ясно на примере современных событий. Однако подобные попытки проглядывались уже в то время. Азербайджану нужна была научно выверенная, стройная концепция межнациональных и межэтнических отношений. То же самое касалось и более малочисленных групп лезгин, цахуров, аварцев и др., проживающих в Азербайджане. Резюме материала, выражало сигнал к активным действиям: «В настоящее время языки и фольклор вышеуказанных нацменьшинств в Азербайджане никем не изучается и нашу инициативу перехватили товарищи из Грузии и Дагестана, развернувшие большую работу в этом направлении, вплоть до самостоятельного сектора при соответствующих институтах АН Грузинской ССР, где занимаются подготовкой специалистов по этим языкам, исследованием этих языков и изданием соответствующей научной литературы. Академия Наук Азербайджанской ССР имеет полную возможность начать возобновление работы по изучению этой важной научной проблемы…»      

Работа подобного характера была начата отцом, но его безвременный уход из жизни не позволил ему ее продолжить.

Одновременно он разворачивает гигантскую деятельность по созыву республиканского съезда ашугов. Назим Гаджиев с болью в сердце констатировал увядание этой древней формы азербайджанского музыкального фольклора. Съезды ашугов не проводились в республике с 1928 года. Однако времена круто изменились. Каким должен быть современный ашуг, как он должен воспевать любовь к Родине, труду, природе, к человеку. Все это должно было стать на предстоящем съезде ашугов его основным лейтмотивом. С другой стороны, выслушать самих ашугов, вникнуть в их проблемы, сделать все для того, чтобы люди, занимающиеся этим истинно народным видом отечественного музыкального искусства, не нуждались бы ни в чем.

Хронологически опережая изложение событий на несколько месяцев, отмечу, что съезд прошел в сентябре 1961 года с большим триумфом. Встречаясь спустя много лет со многими присутствовавшими тогда на съезде, я слышал восторженные оценки выступления Назима Гаджиева, ставшим одним из самых запоминаемых эпизодов его работы.                  

Позволю себе отметить, что это выступление отца состоялось  на блестящем азербайджанском языке, изобиловавшим редчайшими литературными оборотами речи.

Отдавая дань традиционному стилю ашугского искусства, и совершив небольшой экскурс в его историю, он задает вполне резонный вопрос участникам съезда: «Можно ли считать ашугское искусство отвечающим потребностям нашего человека в эпоху динамичных изменений всего облика планеты»? И далее, сам же отвечает: «Каждый день мы являемся свидетелями удивительных исторических событий. Космические полеты, великие научные открытия, стремительные общественно-политические изменения сильно влияют на развитие сознания человека. Искусство в целом, и ашугское в частности, должны помогать народу идти вровень с темпами экономического и культурного прогресса».

Это может показаться читателю несколько догматичным вмешательством главного идеолога республики в ашугское искусство. Но последующая мысль отца, уверен, не оставит у читателя камня на камне от подобного понимания вопроса.

«Кто такой ашуг? – обращаясь к съезду, вопрошает он, - История азербайджанского ашугского искусства свидетельствует, что ашуг для азербайджанского народа не простой представитель искусства, а обладатель особого образа. Получив свое название от слова «любовь», ашуг действительно человек влюбленный в свой народ, в свою Родину, в красоту ее природы, в искусство. Он человек умный, самоотверженный, морально и нравственно чистый, личность, который благодаря своему искусству несет в себе и общественную функцию. С самых древних времен мастера ашугского слова были самыми мудрыми советниками народа, его нравственными отцами. Живыми примерами этому могут служить образы Деде Коркуда и ашуга Джунунна в дастанах «Деде Коркуд» и «Кер оглу». Какими только эпитетами   роль ашуга в обществе не определялась людьми. Это оправдывается многовековым опытом общения народа с ашугами. Как сказал ашуг Алескер: «Нести правду в народ, уничтожать дьявола своей духовностью, всегда быть нравственно чистым. Вот каким должен быть ашуг…». Таким образом, - продолжает он, - ашугское искусство испокон века представляло собой исторические традиции беззаветного служения народу, воплощения его нравственного мира, его жизни и быта, обогащения его не только идеями, но главным образом искусством художественного исполнения, стилем и словом. И сегодня важной обязанностью ашугского искусства является еще более тесное единение с народом. Подлинный мастер искусства, подлинный ашуг всегда должен быть вместе с народом, жить его надеждами и чаяниями, его борьбой, глубоко понимать его мысли и цели, и воплощать их в своем искусстве».

Далее он рассматривает ашугское искусство в очень интересном, даже актуальном для сегодняшнего дня ракурсе. «Что собой представляет народ, которому призваны служить ашуги? Во всяком случае, это уже не тот народ, который существовал в эпоху Аббаса Туфарганлы, Хаста Гасыма, Ашуга Гурбана, Ашуга Алескера, Чобана Афгана и др. С тех пор утекло много воды, коренным образом изменилась историческая ситуация, сам народ качественно изменился. Если ашуг не почувствовал в какой эпохе он живет, для кого творит, его искусство потеряет всякий смысл.…Каким же все-таки должен быть ашуг в стране обладающей высокой образовательной и научной культурной? Прежде всего, самым высокообразованным, культурным и подготовленным во всех отношениях человеком. Любой деятель искусств заслуживает народное уважение только  тогда, когда он способен опережать развитие самого народа. Всякий, кто хочет носить святое имя учителя в народе, завоевать право быть народным ашугом, должен быть таким же самоотверженным и смелым, трудолюбивым и талантливым, грамотным и информированным на уровне его передовых представителей».                

То, о чем говорил Назим Гаджиев, не являлось пустой риторикой, не было высосано из пальца. Он опирался на исторические факты, на реальные исторические образы древних ашугов, на примеры их просветительской деятельности. Говоря о трудолюбии и единении с народом, он имел в виду и современных ашугов.

Как выяснилось на съезде, сыну знаменитого Ашуга Алескера Ашугу Талыбу было в то время  84 года. Восседавший в президиуме съезде, Ашуг Талыб выглядел моложе многих своих относительно молодых коллег. Когда кто-то в шутку отметил это обстоятельство, Ашуг Талыб не поленившись, достал из кармана свою трудовую книжку, и гордо размахивая ею, заявил:

- Меня таким молодым сохраняет только труд. Кто хочет выглядеть также, как и я в моем преклонном возрасте, пусть не ленится и побольше работает вместе с людьми в колхозе. Вот смотрите: в 1959 году у меня было 203 трудодня, а в 1960 – уже 270. И этим тоже надо зарабатывать уважение народа!  

К слову, в августе 1962 года, т.е. когда Назима Гаджиева уже не было в живых, в журнале «Азербайджан коммунисти» была опубликована статья, выразившая его основные мысли относительно развития ашугского искусства в Азербайджане.  

Но еще раньше, в своей статье «Чувство семьи единой», вышедшей в «Правде» 31 января 1961 года (отец писал ее в кремлевской больнице, находясь в послеоперационном состоянии), говоря о национальном искусстве, он подчеркивал и значение его мугамного направления. В частности, он подчеркивал, что: «Мугамы, без всякого сомнения, - великолепные образцы народного творчества, рожденные в далекой эпохе. В богатых, мелодичных напевах люди выражали свое душевное стремление к свободе, к счастливой жизни. Эти напевы дороги сердцу каждого азербайджанца, их надо хранить и пропагандировать. Вместе с ростом культуры народа обогащаются и мугамы».

И мало кто знал, что отец неплохо владел игрой на таком народном инструменте, как тар, и в минуту душевной грусти исполнял на нем свои любимые мугамы.

В целом, съезд пробудил огромный интерес в обществе к ашугству – его проблемам и нуждам, его специфике и необходимости дальнейшего развития. Сами ашуги стали людьми более известными и привлекали к себе внимание не только общественности, но и различных учреждений республиканского и местного управления.          

Иногда возникали даже и конфликты. Знаю это со слов покойного ныне ашуга Панаха. В свое время он был весьма популярен в народе. В перерыве между заседаниями съезда, он имел личную беседу с отцом, который, оставив ему номера всех  своих телефонов, сказал:

- Панах, звони мне в любое время дня и ночи, по любым вопросам, касающимся тебя лично и всех твоих товарищей – ашугов. И без всякого стеснения. Договорились?!

О том, что договоренность осталась в силе, отец имел возможность убедиться вскоре после съезда.

На одном из общественных мероприятий произошел конфликт между ашугом Панахом и одним из заместителей министра внутренних дел. Не сдержав эмоций, ашуг Панах дал пощечину самому заму МВД! Последний недолго размышляя, дал указание следственным органам возбудить против ашуга дело по факту хулиганства. Серьезно перепугавшись, ашуг Панах прибежал в приемную ЦК и позвонил отцу по внутреннему телефону. Трубку поднял сам отец.

- Назим Мамедович, это ашуг Панах. Здравствуйте!

- Приветствую тебя. Как ты? Что-нибудь случилось?

- Вы сможете принять меня прямо сейчас?

- Поднимайся. Через пять минут пропуск на тебя будет в комендатуре.

Поднявшись, ашуг Панах взволнованно вбежал в кабинет отца.

- Назим Мамедович, меня хотят арестовать, - запыхавшись, проговорил он, едва войдя в дверь.

- Да успокойся ты. Садись, сейчас попьем чай и во всем разберемся.      

Сняв первые волнения с Панаха, отец, молча, спокойно выслушал его. Затем с серьезным выражением лица вдумчиво проговорил:

 - Заниматься в обществе рукоприкладством, никому не дозволено. Это не аргумент в споре. Вернее, самый слабый из аргументов. Ты знаешь афоризм древнегреческого сатирика Лукиана? Наверное, не знаешь. Древнегреческий бог огня Прометей обратился к Юпитеру: «Ты берешься за молнию, - значит ты не прав. Ты сердишься Юпитер, значит ты не прав». Так, что запомни если ты прав, то никогда не должен давать волю своим эмоциям. Ты должен извиниться перед заместителем министра, а по поводу уголовного дела на тебя, я с ним договорюсь.

   Панах молча кивал головой. А отец не откладывая разговор с чиновником в долгий ящик, поднял трубку правительственного телефона, позвонил ему. Тот оказался на месте.

- Слушай, у меня тут сидит ашуг Панах…, - наступила короткая пауза, - да не кипятись, я в курсе всех деталей вашего конфликта. Он раскаивается в содеянном и принесет тебе свои извинения. А с уголовным делом, я думаю, ты спешить не будешь, а если уже поспешил, то надеюсь, дашь указание о его приостановлении. И запомни, ашуг Панах принадлежит ни тебе, ни мне, а всему народу. Он – достояние всего Азербайджана. Ты должен это глубоко осознавать.

Замминистра, переступив через свои амбиции, молча, подчинился и ашуг Панах, таким образом, был избавлен от неприятностей.  

Наверное, читатель обратил внимание, что попасть на прием к секретарю ЦК  не составляло особых трудов. Да, было время, когда людям верили на слово. И стиль общения руководства с народом был предельно простым.

Это подтверждает и рассказ ректора Института народного хозяйства в 70- и первой половины 80-х годов Аликберова Зейнала Мамедовича, доктора исторических наук, профессора, замечательного, гуманнейшего человека, уже покинувшего, к сожалению, этот мир.

Дружба с отцом у него началась еще в те времена, когда он был первым секретарем Дагестанского обкома ВЛКСМ. Затем Зейнал Мамедович перешел на партийную работу в качестве замзавотделом Дагестанского обкома КПСС. Защитив через некоторое время кандидатскую диссертацию, он перешел на руководящую работу в Дагестанский Государственный Университет проректором по учебной части. В силу определенных обстоятельств, Зейнал Мамедович решил переехать на родину своих предков, (они были родом из Шемахи) в Азербайджан. Но поскольку его семья десятилетиями была оторвана от своей исторической родины, знакомых и родственников у него в Азербайджане почти не было.

Он приезжает в Баку и единственной надеждой на нормальное благоустройство здесь, у него было присутствие в руководстве республики старых друзей по комсомолу Назима Гаджиев и Владимира Семичастного. Он мог бы обратиться и к Азизу Мамедовичу Алиеву, но несмотря на его огромный политический авторитет в республике, Зейнал  Мамедович постеснялся утруждать своего бывшего руководителя по работе в Дагестане.

Отец, услышав по телефону голос старого комсомольского товарища, обрадовался и попросил тотчас же зайти к нему. Долгожданная встреча друзей оказалась более чем теплой. Крепко обнявшись, они уселись за журнальный столик.

- Ну, рассказывай, Зейнал, как жизнь, какими судьбами к нам?

Зейнал Мамедович не спеша, стал подробно рассказывать отцу обо всех своих жизненных перипетиях. В конце он сообщил о своем решении переехать в Баку и попросил содействия в трудоустройстве.

- Какие могут быть разговоры. Ты принял верное в целом решение. Мы тебя знаем, как отличного организатора и грамотного человека. И ты, молодец, еще успел и  защититься. Это здорово! Ты знаешь, моя кандидатская тоже почти готова, но я опасаюсь ее защищать именно сейчас. Точнее опасаюсь молвы, чтобы ты правильно меня понял. Сразу начнут говорить «не сам писал». А это обидно! Ты же знаешь, что даже доклады, подготовленные моими работниками, я пишу сам почти заново. А вот ты молодец, нашел возможность безболезненно защититься!

- Назим, я знаю, что для тебя даже и докторская не проблема. Но ты прав. Злословить будут. Хотя я считаю, что на это надо наплевать. Тебя, и на то, что ты способен, знают не только в республике. Так, что не будь слишком щепетилен.

- Ну ладно Зейнал, об этом как-нибудь на досуге поговорим. А что касается твоего трудоустройства, то у меня к тебе такое предложение: на днях в отделе науки, школ и вузов образовалась вакансия заместителя заведующего и, учитывая твой профиль и опыт партийной работы, я буду рекомендовать тебя на эту должность. Там работала Зулейха Гусейнова и мы выдвинули ее на пост зампреда Госкомитета по высшему образованию. Что скажешь?

- Я, конечно, благодарен тебе за доверие, - замявшись, ответил Зейнал Мамедович, - но меня еще плохо знают в республике. Может, ты рекомендуешь меня на более скромную должность?      

- Я считаю, что ты справишься и при всей твоей коммуникабельности быстро войдешь в республиканскую колею. Но если тебе необходимо время на адаптацию, то лучше направить тебя в лекторскую группу ЦК.    

- Согласен. Спасибо Назим, ты настоящий друг!

- Тогда приходи завтра утром к десяти часам на заседание бюро. Будем тебя утверждать.

- Как так, - не скрывая удивления, спросил Зейнал Мамедович, - ведь я не привез с собой никаких документов?

- Нам важен человек, а не бумаги, - решительно отрезал отец, а затем, улыбнувшись, спросил, - надеюсь, человека ты там не убил? А все остальное ерунда! Я и Семичастный знаем тебя по комсомолу и берем всю ответственность на себя. Утвердим тебя на бюро, а потом поедешь в Махачкалу и привезешь оттуда все необходимые документы.

- Назим, а это возможно? – все еще охваченный сомнением, упрямо твердил оторопевший от подобной молниеносности решения его вопроса старый комсомольский друг отца.

- Слушай, иди сейчас в орготдел к Мехтиеву и оформляйся, а я ему сейчас позвоню.

Явно растерявшись от неожиданности такого кадрового блицкрига, Зейнал Мамедович со словами: «Сейчас иду» поднялся с кресла и быстрым шагом направился в двери. Не дойдя до нее, он услышал за собой голос отца:

- Да, после оформления позвони мне оттуда. Чтобы ты не терял времени, я дам в твое распоряжение машину, а то чего доброго заплутаешь в городе…

На следующий день Зейнал Мамедович был утвержден лектором ЦК. Впоследствии он являлся заместителем председателя республиканского общества «Знание», возглавлял кафедру общественный наук в Азгосконсерватории, защитил докторскую диссертацию и с 1973 года в течение 12 лет был ректором Азербайджанского Института народного хозяйства, оставив о себе память честного, порядочного, чересчур гуманного и доверчивого человека. Этим не преминули  воспользоваться многие лицемеры, взяточники, мздоимцы и корыстолюбивые люди, находившиеся в его окружении. Они позорили имя азербайджанского интеллигента, но  никакими грязными делами не смогли опорочить чистое имя Зейнала Мамедовича Аликберова…

 В двадцатых числах марта 1961 года отец выезжает в Нахичевань на пленум обкома партии, посвященный организационным вопросам. Происходила смена руководства, и на должность нового первого секретаря обкома был рекомендован Гаджиага Халилович Ибрагимов. Впоследствии он разработал масштабную программу мероприятий по обеспечению экономического и культурного роста автономной республики. Отец всесторонне поддерживал и помогал вначале Гаджи Халиловичу в осуществлении этой программы.  

В ходе работы пленума произошли два весьма характерных для понимания содержания деятельности отца на последнем в его жизни посту, эпизода. О них мне недавно поведал покойный ныне патриарх нашей внешней разведки, бывший руководитель органов национальной безопасности,  генерал-майор Ильгусейн Гусейнов.  В то время он занимал должность председателя КГБ Нахичевани. Еще в сороковых годах Ильгусейн Гусейнович начинал свою службу в органах вместе с отцом и находился с ним в дружеских отношениях и в последующие времена. В частности, он вспоминал:

«Назим принимал участие в работе пленума вместе с прибывшим из ЦК КПСС ответорганизатором  Гусевым. На совещании перед заседанием пленума по избранию состава обкома и его бюро, Гусев предложил избрать членом бюро командира пограничного отряда, а меня – членом обкома. Но последнее слово оставалось за Назимом, который в силу своего опыта работы в органах государственной безопасности владел всеми нюансами правовых нормативов нашей службы. Он уверенно, компетентно выразил свое мнение:

- Товарищ Гусев, к вашему сведению должен заметить, что по положению все военные части, находящиеся в ведении КГБ СССР подчиняются руководителю структуры государственной безопасности той территории, на которой они дислоцированы. И насколько правильным будет выглядеть избрание руководителя членом обкома, а его подчиненного по службе лица – членом бюро?!      

Вопрос был исчерпан: меня избрали членом бюро, а командира погранотряда – членом обкома.

После окончания пленума, когда все руководство на платформе железнодорожного вокзала провожало Назима и Гусева  в Баку, я, улучшив момент, подошел к Назиму и тихо на ухо прошептал:

-   Назим, мне буквально на минутку надо с тобой переговорить по одному очень важному вопросу.

Назим, как бы невзначай взяв меня под руку, медленно, незаметно для других, выслушивающих в это время тирады, произносимые Гусевым, отошел в сторону.

- У меня имеется информация, что армяне по национальности - заместитель командира погранотряда и начальник политотдела, проводят среди армянского населения Нахичевани пропаганду националистических взглядов. Необходимо принять срочные меры.

- Спасибо, что сообщил. Зная уровень, твоего профессионализма, не сомневаюсь, что полученные тобой сведения носят достоверный характер. Здесь необходим тонкий подход, не задевающий чьи-либо национальные чувства, но пресекающие любые проявления национализма и наносящие ущерб интересам республики действия, - задумчиво произнес он…

Не прошло и месяца, как упомянутые мной в разговоре с Назимом лица были по вполне пристойным, но формальным обстоятельствам переведены в другое место службы».

…В один из теплых апрельских вечеров 1961 года, мы с отцом вышли вечером прогуляться по бульвару. Пройдя мимо яхт-клуба, отец вдруг остановился и устремил свой взгляд к прибрежной полосе бульвара. Его нижней аллеи еще не существовало. На небольшом, естественно возникшем на гладких камнях парапете, спиной к нам сидели грузноватый мужчина и маленькая хрупкая, изящная женщина. Это были Вели Юсуфович и Сара ханум. Отец узнал их со спины и весело сказал мне:

- Смотри, дядя Вели  тетя Сара дышат морским воздухом. Давай к ним присоединимся.

  Подойдя ближе, мы увидели как Вели Юсуфович и Сара ханум, постелив на камнях носовые платки, сидят и болтая на морем ногами, о чем-то разговаривают.

- Вы позволите нарушить вашу идиллию? – шутя, спросил отец.

Супруги, увидев нас, обрадовались.

Вели Юсуфович, со своей неповторимой обаятельной улыбкой великодушно заметил, - напротив, Назим Мамедович, будет веселее. Когда я вижу вас с Айдыном, то мне кажется, что передо мной возникают два Назима – один большой, а другой маленький.

Отец с нескрываемым удовольствием оттого, что сын так похож на него, охотно согласился, добавив:

- Кроме всего прочего, в этом я вижу и определенную выгоду. Когда Айдын подрастет, буду выдавать себя за него и ходить на свидание с молодыми девушками.

Супруги весело от души рассмеялись этой шутке.

- Думаю, что в этом у вас не будет никакой необходимости. Зоенька такая красивая и мне кажется, что она будет вечно молодой, - не без удовольствия заметила при этом Сара ханум.

- Я в этом не сомневаюсь. Просто хотел вас немного отвлечь от морской романтики.

Да, не боясь быть повторенным, отмечу, что таковым был стиль поведения руководителей республики. Надо сказать, что и народ был несколько иным. Ведь сколько раз отец то с Вели Юсуфовичем, то с Семичастным прогуливались и по бульвару, и по улицам города, но никто к ним ни с какими просьбами или претензиями не подходил. И не потому, что не хотел этого сделать, а скорее по соображениям этики и соблюдения строгой гражданской дисциплины. Люди того времени рассуждали следующим образом: если члены руководства республики, отдыхая, прогуливаются, то не пристало к ним подходить и мешать их отдыху, для жалоб и предложений имеется свое время и место!

И в некоторых случаях происходило обратное: когда отец встречал кого-то из знакомых на улице, то сразу же подходил к ним, не ожидая пока они поздороваются с ним.

В один из выходных дней отец решил проехаться в гости к дедушке со мной  на троллейбусе. По тому маршруту ходил тогда троллейбус №7. Проезжая мимо «Азнефти», он поднимался к Баксовету и завершал свой маршрут на остановке между музеем Низами и зданием АСПС. На Баксовете в троллейбус вошел педагог 132 школы по математике, некий Ибрагим муаллим. Отец был знаком с ним посредством бабушки Назиры ханум, преподававшей там историю. Увидев его, отец моментально встал со своего места для того, чтобы поздороваться и усадить пожилого уважаемого человека на свое место. Тому, видимо стало неловко оттого, что секретарь ЦК уступает ему место, и он рьяно отказывался сесть.

- Ибрагим муаллим, во-первых, вы старше меня, во-вторых, вы учитель, а это самая почетная у нас в стране должность. И я не могу не проявить к вам уважения.

Выходили из троллейбуса мы вместе. Отец, пожимая ему руку, настойчивым тоном произнес:

- Если вам когда-нибудь, что-нибудь понадобится от меня, прошу вас обращаться безо всякого стеснения. Считайте, что я ваш сын и обращайтесь ко мне, как обратились бы к сыну.

Я заметил, как от умиления Ибрагим муаллим, аж прослезился! От охватившего его волнения, он кроме многократного «спасибо» ничего не мог произнести, только долго тряс руку отца…

Описываемый период, характеризовался в жизни отца, его пристальным неподдельным вниманием развитию в республике кинематографа. Позволю себе проиллюстрировать это двумя эпизодами, связанными с двумя корифеями отечественного кинематографа.

 В ЦК решался вопрос о том, какой азербайджанский фильм, созданный в последние годы, достоин, представлять наш кинематограф на всесоюзном кинофестивале, проходившем в Москве. Было принято решение о направлении на фестиваль художественного фильма Гасана Сеидбейли «Телефонистка». Отец был знаком с этим произведением еще в 1959 года, когда оно было издано. Автор надписал ему книгу словами: «Моему брату, моей душе, дорогому Назиму преподношу это в качестве маленькой памяти обо мне».  

Но после этого началась подковерная борьба с целью отмены этого решения со стороны завистников таланта этого гениального режиссера.                  

  Буквально за день до открытия фестиваля, вечером у нас дома появляется Гасан Сеидбейли. Отец, увидев своего старого друга в столь позднее время в дверях своей квартиры, сразу же обратил внимание на бледность его лица и понял, что приключилось нечто неординарное.

- Заходи Гасан, я рад тебя видеть. Но ты, кажется, чем-то взволнован.

Он, вежливо поздоровавшись, прошел в гостиную. Мать подала чай с вареньем  и вышла из комнаты.

Отпив глоток, Г. Сеидбейли перешел к сути своего ночного визита.

- Назим, ты помнишь недавнее совещание в твоем кабинете по поводу представления фильмов на фестиваль?

- Конечно, а что?

- Ведь было принято решение о том, что «Телефонистка» будет направлена на фестиваль?!

- Совершенно точно. А кто в этом сомневается?

- Да не просто сомневаются, а от имени Вели Юсуфовича изменили решение и оформили документы на…, - называет фильм режиссера, который был признан ранее недостойным представлять азербайджанское кино на московском фестивале и которого я исходя из этических соображений не стану называть.

Отец, услышав, что кто-то от имени Вели Юсуфовича пытается оказать протекцию бездарному кинопроизведению, гневно воскликнул:

- Я завтра дам по мозгам этим негодяям! Мало того, что хотят протащить на фестиваль своего бездарного протеже, так еще и пытаются вбить клин между мной и Ахундовым. Документы на твой фильм при тебе?

- Они в машине. Я сейчас спущусь и принесу, - с появившейся в глазах надеждой быстро проговорил Сеидбейли. Он, как будто боялся, что отец потеряет свою решительность. Через несколько минут документы были уже на столе перед отцом. На представительном письме Союзу кинематографистов он красным карандашом нанес резолюцию, не оставляющим интриганам никаких шансов на успех.        

- Завтра с утра пораньше ты смело действуй, а я, как только приду на работу, сразу же зайду к Ахундову и поставлю его в известность. Он либо не в курсе, либо дезинформирован.

Вели Юсуфович, действительно был тенденциозно информирован и принципиально не возражал против направления «Телефонистки» на фестиваль.

Надо сказать, что усилия Сеидбейли и поддержка отца не пропали даром. Фильм по многим номинациям был удостоен первой премии и вошел в историю азербайджанского кино, как его шедевр.  

В один из апрельских дней 1961 года отец сидел в своем кабинете в отличном расположении духа. Несколько дней тому назад был осуществлен первый в истории человечества управляемый полет в космос. Мир впервые услышал имя Юрия Алексеевича Гагарина. Отец правомерно считал, что этот космический полет ознаменовывает новый этап в качественно ином развитии науки, техники и экономики в Союзе, а значит и в Азербайджане. Это вселяло большие надежды. Он, как и десятки, сотен тысяч наших соотечественников был горд тем, что в этом прорыве человечества в космическое пространство был участие и азербайджанских ученых, инженеров и простых рабочих. И когда сейчас в нашем информационном пространстве раздаются голоса, утверждающие, что азербайджанский народ должен, индифферентно относится к этому событию, имеющему всемирно историческое значение и отрицать свою сопричастность к нему, то меня лично охватывает чувство горечи и стыда за деградацию наших людей. Неужели мы возвращаемся в средневековое мракобесие, неужели наша общественная мысль обречена на возвращение в атмосферу феодальной замкнутости и автаркизма?!

Но вернемся в тот славный апрель, наполненный весенним ароматом акаций и ландышей, искрящийся от людской радости и оптимизма, устремляющий человечество в неизведанные космические дали, навевающий романтику покорения звездного неба.  

В кабинет отца входит его помощник Багиров Закир Нариманович.

- Назим Мамедович, извините, только что мне позвонил Аждар Ибрагимов и попросил устроить ему аудиенцию у вас.

- Если Аждар хочет со мной повидаться, то у него видно что-то ко мне важное. Давай найдем сегодня для него время, - предложил отец.

- Вы же после обеда собирались на завод «Лейтенанта Шмидта», - напомнил помощник.

- Да. Я помню. Тогда давай пригласим его на семь вечера. Не будем откладывать на завтра.

Ровно в семь Аждар Ибрагимов сидя на стуле в приемной отца, дожидался его возвращения. Отец все еще находился на встрече с рабочими. Вернувшись с некоторым опозданием и войдя  стремительным шагом в приемную, он незамедлительно извинился перед Аждар муаллимом и, пожав ему руку, тотчас же пригласил в свой кабинет.

- Сейчас нам принесут чай, и мы побеседуем.

- Назим Мамедович, - не дожидаясь чая, начал Аждар Ибрагимов, - на нашей киностудии господствует нетерпимая атмосфера. Склоки, интриги, патологическая зависть друг к другу. Есть группа людей, систематически пишущая анонимки буквально на всех. Я почему-то, занимаю особое место в этих «произведениях».

- Потому, что вы на голову выше многих, - спокойно заметил отец, - и они безгранично завидуют вашему таланту.

- Но это мешает мне работать. Ведь сколько замечательных проектов! Мы с вами об этом частенько беседовали. Спасибо вам за постоянную поддержку, но я так больше не могу!

- Я вас прекрасно понимаю. Какую бы поддержку я вам не оказывал, укротить людскую зависть, пошлость, недомыслие я не в состоянии. Видимо еще долгие годы мы будем страдать от низкого уровня нашего гражданского и национального самосознания. Когда же дойдет до того, чтобы объективно оценивать национальные таланты, создавать все условия для их творчества и гордиться ими, а не топить их?! Наверное, не скоро, - с досадой вздохнул отец, - Ну, а что вы предлагаете?

- Я хочу уехать. У вас большие связи в Москве. Может, вы посодействуете мне в этом, - грустным, нерешительным тоном спросил Аждар муаллим. По его признанию, он сам в тот момент еще сомневался в целесообразности принятого решения.  

- Откровенно говоря, мне не хочется, чтобы республика теряла в вашем лице такого талантливого режиссера. Но настаивать не имею права. Давайте сделаем так: недавно Фурцева спрашивала у меня по поводу возможности рекомендовать стоящего кинематографиста на предмет работы во Вьетнаме. Как вы смотрите на то, чтобы рекомендовать вас? Может, поедите на годик, а там видно будет?  

- Я принимаю ваше предложение, - несколько воодушевившись, согласился режиссер.

На следующий день отец позвонив Е. Фурцевой, договорился с ней о направлении Аждара Ибрагимова на работу во Вьетнам. Спустя год он вернулся в Азербайджан, чтобы навестить родственников и повидался с отцом, который уже в тяжелом состоянии лежал на больничной койке. До последнего времени у нас дома хранился сувенир, привезенный Аждаром Ибрагимовым из Вьетнама в дар отцу. Это была тонкая работа, выполненная из кости, изображающая дерево и сидящую на его ветке птичку.  

- Назим Мамедович, - с оптимизмом сообщал он, посещая отца в больнице, - я продлил контракт еще на два года. Вот вы поправитесь, и мы вместе решим, как поступать дальше.

- Вы приняли правильное решение. Я надеюсь, что мы с вами еще поработаем, - с печальной улыбкой произнес отец, хотя его взгляд говорил об обратном.            

А Аждар Ибрагимов до конца своей жизни в республику так и не вернулся. В 1964 году контракт его работы в Северном Вьетнаме был исчерпан. Он добился там выдающихся результатов. Сам Хо Ши Мин вручил ему высочайший орден Демократической Республики Вьетнама и назвал его основоположником северо-вьетнамского кинематографа. Явившись в Москву к Екатерине Алексеевне Фурцевой с такими рекомендациями, он смел, надеяться на довольно триумфальное продолжение в своей творческой карьере. И его надежды не обмануты.

- Вы проявили себя во Вьетнаме блестяще, - строго, но вежливо заключила Екатерина Алексеевна, - Где бы вы хотели работать?

- Если существует возможность, то предоставьте мне место на «Мосфильме».

- Я выполню вашу просьбу. Но позвольте поинтересоваться, почему вы не хотите возвращаться в Азербайджан? Когда-то покойный Назим Мамедович охарактеризовал мне вас, как большого патриота своей республики.

- Вот поэтому-то и не хочу возвращаться. Как патриот считаю, что будучи здесь – в Москве смогу принести Азербайджану гораздо больше пользы, нежели находясь в самом Азербайджане…    

 Во второй половине мая 1961 года состояние здоровья отца резко ухудшается. Собирается консилиум во главе с Мустафой Топчибашевым. Чувствовалась некоторая скованность и удрученность Мустафы бека. Его решимость в стремлении провести повторную операцию была чем-то или кем-то поколеблена. Но в своем диагнозе по поводу отсутствия злокачественности, он был непреклонен. Отсюда вытекал вывод о неправильности  лечения. Тем не менее, он советует вновь выехать на лечение в Москву.

- Я уже консультировался с рядом московских светил в этой области. На этот раз химиотерапии не будет. Попробуем лечить медикаментозно и физиотерапевтическими методами, - сформулировал он дальнейшую систему лечения.

Отец вынужденно покидает Баку и вновь оказывается в кремлевской больнице. Недруги и завистники постарались распространить информацию о недуге, столь коварно поразившем его, в гиперболизированной форме. Некоторые лица злорадствовали, но большинство было удручено.

Тридцать седьмую годовщину своего дня рождения Назим Гаджиев встретил в больничной палате на Грановского. С утра и до вечера он принимал гостей и поздравительные телеграммы. Настроение, несмотря на такой день, у отца было не из лучших. Тем не менее, его природный оптимизм заставлял его держаться бодро и подавлять в себе болевые ощущения. В этом ему старались помочь окружающие. В этот день рядом находились мать, его кузина, проживавшая в Москве с 1938 года, Салима ханум, известный читателю по предыдущим страницам Абдулали Мустафаев. Кроме того, с поздравлениями пришли его друзья: член Верховного Суда СССР Исмаил Алхазов, личный переводчик Н.С. Хрущева по арабским странам Намик Якубов, секретарь ЦК ВЛКСМ Абдурахман Везиров и другие.

Все старались держаться непринужденно, хотя и искреннее отношение к отцу, породившее тревогу за состояние его здоровья, сохраняло в них внутреннюю напряженность. Палата была наполнена цветами, на столе стояли бутылки шампанского, фрукты, присланные из Азербайджана сладости, конфеты… Гости поднимали бокалы за здоровье отца, а он символически их поддерживал. Дежурная сестра, находящаяся в приемной правительственной палаты, периодически заходила с поступавшими поздравительными телеграммами.

Отец от души был доволен вниманием Вели Юссуфовича, поздравившего его телеграммой от имени членов бюро и всего руководства республики, руководителей республиканского комсомола во главе с Максудом Ализаде.                        

Буквально до слез он был, тронут содержанием телеграмм Юсифа Мамедалиева и Сулеймана Рагимова. Предоставлю возможность самому читателю убедиться в теплоте, чувственности и трогательности этих телеграмм:

«Глубокоуважаемый, дорогой Назим Мамедович! Прошу принять сердечные поздравления и самые наилучшие пожелания доброго здоровья, отличного самочувствия и долгих лет жизни на радость друзьям и во славу развития культуры и науки нашего народа, чему так плодотворно и беззаветно служите вы – Юсиф Мамедалиев».

«Дорогой Назим! Поздравляю тебя  с Днем Рождения. От души желаю быстрейшего выздоровления, возвращения на благородную работу, в прекрасную семью. Желаю вырастить своих детей, стать дедушкой. Крепко целую, Сулейман Рагимов».

- Вот настоящие друзья, - воскликнул он после того, как принесли телеграммы, подписанные Фикретом Амировым и его супругой Аидой ханум, Ниязи и Хаджар ханум, профессором Алиовсатом Гулиевым, Бахтияром Вагабзаде, Зейналом Халилом, Ибрагимом Топчибашевым, - они вспомнили о моем дне рождения, когда я нахожусь не в служебном кабинете, а  в больничной палате. Значит, любят меня и не списывают раньше времени.

- Ну, что вы Назим Мамедович, мы с вами еще сами кого хотите, спишем. Еще все впереди, - весело вставил А. Везиров.

- А вот посмотри, Зоя! Так могли написать только Рафик с Закиром. «Тридцать семь – это молодость. Пусть она длится вечно…», - несколько повеселев, процитировал очередную телеграмму отец.

В это время Алхазов осторожно посмотрел на часы и произнес:

- Ладно, друзья, Назим Мамедович наверное устал. Я думаю, что нам пора удалиться.

Отец поблагодарил присутствующих за внимание и, обняв каждого, проводил до дверей палаты. Осталась одна мать. В этот день в виде исключения врачи разрешили ему не принимать никаких лекарств, и допустили к нему посетителей, что противоречило правилам больницы.

К вечеру его навестили находившийся в то время в Москве Кара Караев вместе с Александрой Пахмутовой, знаменитый кинорежиссер-документалист Роман Кармен и Александр Шелепин.

Последними от него выходили мать с Романом Карменом. Когда они сели в машину, прикрепленную нашим полпредством к отцу, Роман Кармен обратился к матери со словами:

- Вы еще не знаете, каким незаурядным умом обладает ваш супруг. Поверьте, мне в своей жизни приходилось, встречался со столькими знаменитостями, что мой жизненный и творческий опыт позволяет мне нести ответственность за сказанное.

- Спасибо за ваше гуманное отношение к Назиму, за вашу теплоту, за внимание, - дрожащим от переживаемого голосом, прослезившись, промолвила мать.  Назим очень любит и ценит вас. Он собирался вновь пригласить вас в Баку. Но вот видите, как получается…, - от нахлынувших чувств, она не смогла продолжить мысль и отвернулась от Кармена, чтобы он не увидел стекавшие по ее лицу слезы.

- Зоенька, не надо так переживать. Я надеюсь, что все обойдется и Назим Мамедович вскоре совершенно поправится. Мы с ним еще искупаемся в море на загульбинском пляже, как тогда, когда я приезжал на съемки фильма о нефтяниках. Помните? – сделал попытку успокоить и отвлечь мать от мрачных мыслей великий режиссер.

- Да, конечно, - утирая слезы, ответила мать, - простите, что я так расчувствовалась. Представьте, чего мне стоит весь день непринужденно держаться на людях и самое главное – перед ним.

Систематическое и упорное лечение дало хотя и временные, но все-таки результаты. К концу июня отец уже находился в Кисловодске, отдыхая в санатории «Красные камни». Мы с матерью приехали к нему. Помню, как он встречал нас на железнодорожном вокзале в Кисловодске. Выглядел он тогда хорошо. Был, как всегда строен, весел и оптимистичен.

Спустя неделю, на отдых в Кисловодск прибыл и Вели Ахундов. Сара ханум с Нигяр к тому времени уже находились в том же санатории, что и мы. Время проходило весело. Все вокруг старались создавать для отца самую благоприятную атмосферу. Почти все время мы проводили в замечательной компании Вели Юсуфовича и его семьи. В столовой мы все вместе сидели за одним столом, вместе ездили на экскурсии в Пятигорск по лермонтовским местам, ходили на просмотр художественных фильмов, бывали на пикниках в окрестностях Кисловодска.

Частенько в нашу веселую компанию вливались находившиеся на отдыхе  Таира Таирова (зампред Совмина республики и министр иностранных дел) со своим супругом Абдуллой Байрамовым, композитор Султан Гаджибеков с сыном Исмаилом и Имран Касумов.

Отец, как странно это прозвучит, познакомился со всей труппой театра Ленинского комсомола, находившегося на гастролях в Кисловодске, благодаря мне. Во время наших трапез в столовой, я обратил внимание на сидящую за столиком позади нас красивую женщину-шатенку с очаровательными карими глазами, изумительно тонкими чертами лица и безукоризненной, насколько я мог в свои неполные восемь лет оценить, фигурой.

Ею оказалась супруга одного из руководителей театра. Его фамилию я, к сожалению, не могу вспомнить, но по имени и отечеству его величали Андреем Андреевичем. Периодически поворачиваясь в их сторону, я интригующе моргал его очаровательной супруге. Она с улыбкой отвечала мне взаимностью. Как-то, после окончания обеда, при выходе из столовой, она подошла ко мне, и нежно обняв за плечи, спросила:

- Как же тебя зовут, мой юный Дон Жуан?

Я, не имея тогда достаточного опыта общения с женским полом, растерянно улыбнулся. Шедший в ногу со мной отец, моментально упрекнул меня:

- Ну, что же ты! Моргать таким красивым женщинам можешь, а разговаривать с ними еще не научился?! Отвечай, а то подумают, что у тебя либо имени нет, либо языка.

Получив отцовскую поддержку, я, набравшись смелости, как можно четче произнес:

- Айдын, - но, поняв, что ей трудно будет запомнить это азербайджанское имя, я, как, истинный джентльмен, решив облегчить ей задачу, сделал своеобразный реверанс в ее сторону, - когда мы жили в Москве, то все называли меня Андреем.

- Вот здорово, - обращаясь к подоспевшему мужу, звонким голосочком буквально пропела она, - Андрюша, оказывается вы с этим молодым человеком тезки. А вас как зовут? – этот вопрос был обращен уже к отцу.

- Назим. Надеюсь, вы запомните?

- Да, это полегче! Ну, а я - Светлана, а моего мужа, как успели понять, зовут Андреем.

Вот при каких обстоятельствах произошло первое знакомство с художественным коллективом театра им. Ленинского комсомола.

Впоследствии, мы с отцом частенько посещали не только спектакли этого театра, но и даже репетиции. Во время этих посещений отец сблизился с выдающимся русским, советским артистом Михаилом Михайловичем Яншиным. Будучи в то время художественным руководителем Московского драматического театра им. К. С. Станиславского, он, находясь на отдыхе в Кисловодске, принимал активное участие в репетициях театра им. Ленинского комсомола.   Все разговоры со сценическим корифеем, естественно велись вокруг театра и кино. И как-то, находясь в гостях в наших апартаментах, после очередного обмена мнениями, Михаил Михайлович, хлопнув руками по своим коленям, воскликнул:

- Назим Мамедович, вот бы вам придти заместителем к Фурцевой, при вашей эрудиции и глубоком знании проблем культуры, мы бы с вами горы свернули. А?! Вопрос прозвучал так, как будто это зависело лишь от желания отца. Тем не менее, он, довольно засмеявшись, ответил:

- Это вы не мне говорите, а Никите Сергеевичу. Я-то, не против!

- А вот и скажу. Он бывает в нашем театре. Ей богу, Назим Мамедович, скажу!!

Я же стараясь не отстать от отца, с удовольствием общался с молодым тогда еще Всеволодом Ларионовым. Он любезно прогуливался со мной по живописному лесному парку санатория и даже изготовил для меня из березовой веточки настоящую пастушью свирель. Я помнил его по одной  отрицательной, но выразительной роли мошенника-вора в художественном фильме «Улица полна неожиданностей». И,  несмотря на довольно не приглядный для морального облика советского человека персонаж, который пришлось ему сыграть в этом фильме, роль была сыграна настолько талантливо, что не могла не вызывать восхищения даже у меня – восьмилетнего в то время ребенка. Он так и всю оставшуюся жизнь посвятил своему родному театру, прослужив ему ровно 50 лет. Всего Ларионов снялся в 44 фильмах, начиная с 1945 года, с фильма «Пятнадцатилетний капитан» и завершая свою кино карьеру фильмом «Линия жизни», снятым уже в наше время, в 1996 году. Дожив до начала нового тысячелетия, он в октябре 2000 года приказал долго жить.    

Иногда я наблюдал, как отец, уединившись с Вели Юсуфовичем, подолгу гуляли в парке санатория, часами о чем-то беседуя.

 В конце нашего пребывания в Кисловодске отцу стало хуже. По вечерам поднималась температура, а утром наступала слабость в организме. Было принято решение вновь лететь в Москву. Но я закапризничал и захотел вернуться в Баку. Тогда отец попросил Таиру Акперовну Таирову, отбывающую в республику, взять меня с собой, а сам с матерью вылетел в Москву.

После довольно короткого курса лечения, отец, не считаясь с мнениями врачей, преодолевая тяжелый недуг, срочно возвращается в Баку, ибо накопилось огромное количество дел, и необходимо было готовиться к проведению XXV съезда Компартии Азербайджана.  

И опять все не, слава богу! Пока отец с матерью пребывали в Москве, у меня начались страшные приступы бронхиальной астмы. И поскольку  бронхиальная астма и аллергия в те годы не были еще настолько скрупулезно изучены, чтобы эффективно лечить их, не существовало сильных препаратов, положительно действующих на них, то моя болезнь вызывало у всех большую тревогу.

В аэропорту, кроме официальных лиц, их встречали маэстро Ниязи с Хаджар ханум. Пока отец здоровался со встречавшими его лицами, Хаджар ханум, взяв мать под руку, отвела ее в сторону и тихо, извиняющимся тоном сообщила:

- Зоенька, только не волнуйся – Айдынчик находится в больнице.

- Что с ним произошло? – не скрывая тревоги, спросила мать, - он, что под машину попал? Я же выслала его из Кисловодска в полном здравии?

-  В Загульбе он ночью задыхался, бледнел. Саттар ами и Назира ханум сильно перепугались. Но в больнице ему стало легче. Сейчас он лежит там с Назирой ханум.

- Вот тебе раз! – с отчаянием воскликнула мать, - пришла беда, как говорится, открывай ворота!

- Князек (так Хаджар ханум нежно называла Ниязи) ничего Назиму не скажет. Ты уж сама преподнеси, как считаешь нужным.

Уже в машине мать, обдумывая, как сообщить отцу эту неприятное известие, выдала ему себя своей растерянностью.

- Зоя, что-нибудь случилось? Хаджар ханум что-то тебе там нашептывала.

- Ты только не волнуйся, но Айдын сильно заболел.

- Выражение лица отца резко изменилось, и он мрачно спросил:

- Что с ним?

- Сильные удушья. Наверное, обострилась бронхиальная астма.

- Это опасно для его жизни? – отгоняя от себя плохие мысли,  поинтересовался отец.

- Думаю, что нет, хотя эта болезнь еще мало изучена. Если ты не против, то мы сейчас же поедем в больницу. Он сейчас лежит там с мамой.

- Ты поезжай в больницу, а я поеду домой.

- Почему Назим. Я тебя не понимаю.

- Если он не приведи господь, умрет на моих руках – я этого не выдержу!

- Назим, что с тобой? - мать нежно погрузила свои пальцы в руки супруга, как бы пытаясь таким образом прочесть его мысли, - на тебя это не похоже! Не надо драматизировать. Ты же мужественный человек!

- Да, когда дело касается буквально всего, кроме моих детей, я способен выдержать любые пытки. Но не дай бог, чтобы жизнь испытывала меня потерей детей! Этого я не выдержу! Так, что поезжай в больницу, а потом расскажешь, в каком состоянии находится Айдын.    

Мать, незамедлительно приехав в больницу и увидев меня в нормальном состоянии, немного успокоилась. Поговорив с лечащим меня врачом Эсфирой Абрамовной Салитан, она поняла, что сильные приступы бронхиальной астмы явились реакцией на повышенный уровень влажности воздуха в Загульбе. Лишь после этого отец спокойно смог приехать ко мне и буквально через день забрал меня из больницы. Чего он только не предпринимал для лечения моего недуга, вплоть до невиданной в те годы процедуры иглотерапии. Ему не суждено было узнать, что бронхиальная астма пройдет у меня с переходным возрастом, и я даже смогу заниматься спортом. Тогда все это находилось в стадии непроверенных гипотез.

После моего выхода из больницы, я оставался дома с матерью. В один прекрасный вечер, отец, вернувшись с работы, бодро предложил:

- Ну, сынок, поехали на дачу. Ты  уже совсем поправился. Вот искупаешься в море, и тебе станет еще лучше.

- Назим, - перебила его мать, - я не советую ехать с  Айдыном на дачу. Как бы у него опять не начались там приступы.

- Не паникуй. Ничего не начнется. Одевайтесь и поехали!

Когда мы спустились вниз к машине, я заметил, что отец сам открывает ключом дверцу «Волги» и садится за руль.

Прочтя в моих глазах удивление, он обратился ко мне:

- Ты не возражаешь, если я сам поведу машину.

- Нет, - ответил я, - я помню, что ты лучше всех водишь машину. Когда мы были в Кисловодске машину дяди Ага все время водил ты.

- Хорошо, что ты это помнишь. Вот дорасти хотя бы до двенадцати лет, и я научу тебя также хорошо водить автомобиль.

По дороге мы подъехали к дому напротив кинотеатра «Низами», в котором жил маэстро Ниязи.  

- Зоя, ты подожди в машине, а мы с Айдыном поднимемся за ними.

Поднимаясь по лестнице, отец терпеливо объяснял мне, почему мы берем дядю Ниязи на дачу.

- Дядя Ниязи болен. Он все время задыхается. У него больны легкие.

- Это, как у меня? – пытаясь показаться отцу настолько взрослым, что даже болею «взрослой болезнью», полюбопытствовал я.

- Нет, это намного хуже. Ты еще маленький. Вырастишь и у тебя это, дай бог, пройдет. А  вот дяде Ниязи нужно постоянно лечиться. А кто, как не я – его самый близкий друг будет ему помогать в этом. Вот пусть поживет у нас на даче немного и ему станет легче.

Современному читателю трудно представить, что человек только, что вышедший из больницы, но еще страдающий от тяжелого недуга, мучающийся мыслью о заболевшем сыне, проявляет столько сострадания к своему другу. Такое бывает, разве что в книгах. Но это была действительность!

В ту ночь у меня, как и опасалась мать, вновь повторился сильный приступ бронхиальной астмы. До утра у моей постели просидели все обыватели дачи, включая маэстро с Хаджар ханум. На следующий день меня отвезли обратно в город, а Ниязи с Хаджар ханум остались на даче.

 В республике, тем временем, шла грандиозная подготовка к проведению XXV съезда Компартии Азербайджана, имевшего особое политическое значение, поскольку на нем должны были быть обсуждены проекты новой Программы и Устава КПСС. На заседании бюро ЦК проходило обсуждение основных тезисов отчетного доклада, с которым должен был выступить Вели Юсуфович. После того, как были высказаны все в основном мнения, Ахундов вопросительно взглянув на отца, спросил:

- Назим Мамедович, каково ваше мнение?

- Я считаю, что доклад подготовлен слабо. Слишком много бравады и большая насыщенность статистического материала. Расплывчато определены перспективы и особенности экономического, социального и культурного развития республики в предстоящий период. Я, более чем уверен, что нельзя подгонять описание этих процессов под общесоюзные стандарты. У нас имеются свои особенности, и без их учета все будет выглядеть серо, формально и без должных результатов. Констатируя сегодняшнее состояние дел в республике, отталкиваясь от позитивных моментов, мы должны четко обрисовать контуры будущего развития. Отчет ЦК должен быть более доказательным, динамичным и убедительным.

- Я полностью согласен с Назимом Мамедовичем, - одобрительно кивая головой, солидаризировался с отцом Вели Юсуфович, - какие у вас предложения?

- Вели Юсуфович, прошу всего лишь на два дня передать проект доклада мне и спустя время, вернуться к обсуждению.

- Какие будут возражения у членов бюро и приглашенных?

Возражений не было. Все молча, согласились.

На следующем заседании бюро отчетный доклад был одобрен, а также были рассмотрены тексты докладов о проекте Программы и Устава КПСС, с которыми на съезде должны были выступить В.Е. Семичастный и отец.

На съезде, 8-9 сентября были заслушаны все три доклада и приняты соответствующие решения.

Во время чтения доклада у отца начались сильные боли, но никто из депутатов и гостей съезда этого не заметил. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он был настолько собран, внутренне отмобилизован; обладал такой силой воли и духа, что начавшиеся резкие боли не смогли затмить его выдержку, логику, четкость дикции и даже звонкость его голоса.        

        Сойдя с трибуны и сев в президиуме съезда, он жестом подозвал к себе Джамиля Алибекова, работавшего тогда главным редактором газеты «Азербайджан Гянджляри» и попросил его съездить в гостевой дом ЦК и привести оттуда кое-какие черновики, необходимые для окончательного редактирования итоговых материалов съезда.

Затем он сошел с президиума, расположившегося на сцене театра оперы и балета, где проходил съезд, и спустился в зал.  Видимо для того, чтобы психологически убедить себя в том, что боли его не сломили, он подошел к одному из работников ЦК Мамедову Мазаиру и, улыбнувшись, пошутил:

- Ну, что сидите тут на галерке и, наверное, анекдоты шпарите. Эх, счастливые люди! Завидую я вам. В президиуме дыхнуть лишний раз невозможно.

Затем, весело моргнув ему, он вышел из боковой двери зала в коридор, чтобы самому лишний раз проконтролировать вынесение на заседание съезда итоговых документов. Вообще, как рассказывали его друзья и близкие, отец никогда не входил в зал, где проходило то, или иное мероприятие через президиум, в котором по служебному положению должен был сидеть. Он появлялся вместе со всеми, здороваясь с людьми за руку. Обмениваясь приветствиями, и только потом поднимался в президиум.

 Проверив, как идут дела у рабочих комиссий по подготовке итоговых документов, он почувствовал, что силы начинают его покидать. От длительного напряжения у него началось головокружение. Отец с трудом промолвил:

- Позовите врача. Пусть даст мне какое-нибудь лекарство, у меня здесь еще много работы.

Дежуривший на съезде врач настоял, чтобы отца срочно госпитализировали бы. Это было последнее публичное мероприятие, на котором он присутствовал…

На следующей неделе, подавив боли сильно действующими препаратами, отец вышел на работу. Все вокруг настаивали, чтобы он лег в больницу. Но все они плохо знали Назима Гаджиева. Пока он чувствовал в себе силы и держался на ногах, выходил на работу и сохранял обычную интенсивность своей деятельности. Он ни на минуту не останавливал налаженный им механизм работы, не отменял ни одну встречу, ни одно совещание. Вел себя, как всегда, самым активным образом на заседаниях бюро ЦК.

На одном из них произошел интересный случай. Первый секретарь одного их приграничных с Ираном районов, решил исключить из партии председателя колхоза за использование в строительстве личного дома стройматериалов, приобретенных за счет государства. Тот пожаловался в ЦК, и дело дошло до бюро.

Отец, пристально посмотрев на руководителя района, неожиданно для всех и самое главное, для самого руководителя, бросил:

- А я предлагаю исключить из партии тебя самого!

- Назим Мамедович, а меня за что? – опешив, возразил секретарь райкома.

- За то, что ты создаешь такие условия для повышения благосостояния трудящихся, что они вынуждены строить дома за счет государства, тащить у него стройматериалы! Все это происходит из-за слабой постановки организационной и хозяйственной работы. Председатель колхоза – честный человек, он вывел свой колхоз в передовые. Почему нельзя создать условия для строительства домашнего очага, не нарушая закон? Для чего же тогда все мы здесь работаем? Разве не во имя повышения человеческого благосостояния? Такие условия должны быть созданы всем колхозникам.

- Правильно Назим Мамедович, - поддержал отца Ахундов, - главная цель партии и правительства – это постоянное повышение уровня жизни людей. За использование государственных стройматериалов, мы вычтем из его доходов их цену и штраф, чтобы другим было неповадно, а ты получишь взыскание за то, что не смог организовать строительство домов трудящихся, как это полагается по закону.

- Тем более, - вставил Семичастный, - что это приграничный с Ираном район и это имеет политическое значение. Пусть они с той стороны границы видят, в каких добротных домах живут советские труженики села. Им такие хоромы и не снились. А ты человека из партии гонишь, вместо того, чтобы обеспечить строительство жилых домов, да таких, чтобы там – заграницей завидовали бы нашим людям…

В один из октябрьских дней 1961 года к отцу на прием записалась Сара ханум Тагиева – дочь Зейналабдина Тагиева. Узнав об этом, отец моментально принял ее без всякой очереди. Как вспоминала потом Сара ханум, отец был единственным из руководителей республики, принявшим дочь нефтяного миллионера, что было по тем временам беспрецедентным и далеко небезопасным для политической карьеры случаем.

Нежно, по сыновни обняв Сару ханум, отец усадил ее на стул, и они какое-то время непрестанно говорили о его матери – Бахти ханум, с которой дочь известного мецената была связана годами семинарской дружбы.

- Сара ханум, чем могу быть полезным, - спросил отец, отходя от воспоминаний. – Говорите, не стесняйтесь! Считайте, что я ваш сын.

- Спасибо, Назим Мамедович, - прослезившись, ответила тронутая невиданной за последние годы заботой о ней, Сара Ханум. – То, что вы встретились со мной, уже вселяет в меня какой-то оптимизм. Я имею высшее образование, - уже более уверенным тоном продолжила она, - причем с философским уклоном, но меня, никуда не берут на работу после того, как я приехала из Ленинграда. Более того, я принесла свои научные работы по философии. Но я дочь «эксплуататора» и люди, узнав об этом, моментально отдаляются от меня. Почему-то никто не вспоминает о том хорошем, что сделал для людей мой отец. Никто не упоминает его меценатство, его капиталовложения в школы для детей из бедных семей, строительство шолларского водопровода, помощь неимущим слоям. Вы единственный руководитель, который согласился встретиться со мной. Бегут от меня, как от чумы!

- Сара ханум, ко мне вы можете обращаться двадцать четыре часа в сутки, и вы знаете мое отношение и к вам, и к вашей семье. Что касается памяти о вашем отце, то я полностью с вами согласен. Вообще считаю, что народ должен знать правду о его благородных деяниях.  Бог даст, мы еще этим займемся. Я уже дал указание отремонтировать могилу Зейналабдина Тагиева в Бузовнах. Если я не ошибаюсь, он похоронен рядом со своим учителем, надгробный памятник для которого был сооружен на его же деньги, а у самого надгробие намного скромнее. Это свидетельствует о благородстве его нравственного облика.

- Спасибо за теплые слова, - с чувством душевного удовлетворения произнесла Сара ханум. Она заерзала на стуле, не решаясь продолжить разговор в нужном русле. Отец, уловив ее смущение и неловкость оттого, что она все время выступает в роли просителя, что претит душе любого интеллигентного человека, а тем более дочери миллионера, поднял трубку правительственного телефона и набрал номер ректора университета Шафаята Мехтиева.

- Шафаят Фархадович, я посылаю к вам Тагиеву Сару ханум – дочь Зейналабдина Тагиева, и прошу вас заняться ее трудоустройством. Она принесет с собой свои научные труды, и позаботьтесь, пожалуйста, об их обсуждении на кафедре философии. Я жду от вас соответствующих предложений.

- Назим Мамедович, не беспокойтесь, все будет исполнено. В университетской библиотеке на днях будет вакансия, и я решу вопрос трудоустройстве Сары ханум. Ну, а после обсуждения ее научных трудов, мы подумаем, как поступить дальше.

- Спасибо Шафаят муаллим. Информируйте меня лично. Этот вопрос находится под моим личным контролем, - подчеркнул отец.

- Сара ханум, сейчас вы поедите к ректору университета, и он займется вашим трудоустройством. Ни о чем не беспокойтесь, я сам буду следить за тем, чтобы вас обеспечили работой, и чтобы вас больше никто не обижал. Считайте меня вашим сыном и всегда обращайтесь ко мне по любому вопросу.

У Сары ханум от умиленья буквально отнялась речь. Она поднялась со стула и хотела произнести слова искренней благодарности, но язык отказывался ей подчиняться, мысли путались, а чувства переполняли ее сердце. Отец вышел из-за стола и, взяв ее под руку, медленно направился с ней к двери. Перед дверьми он, обняв Сару ханум, еще раз заверив в том, что все будет хорошо и пожелал ей крепкого здоровья.

От охватившего ее волнения, под впечатлением встречи с отцом, Сара ханум не нашла в себе сил тотчас же поехать к Шафаяту Мехтиеву. Она вышла на бульвар и присела на скамейку, стоящую на максимально близком расстоянии от моря. Из кармана старого шелкового плаща черного цвета, она вытащила носовой платок для того, чтобы утереть слезы, нахлынувшие на нее в результате эмоциональной разрядки. Глядя в морскую даль, она размышляла об иронии человеческой судьбы. Шутка ли, после стольких мытарств и унижений нашелся человек, реально помогающий ей в решении всех проблем. И этим человеком оказался сын Бахти – подруги ее славных детских и юношеских лет, внук Керим бека, которого так уважал ее отец….  Размышления Сары ханум внезапно прерываются детским голосом, раздавшимся прямо рядом с ней:

- Бабушка, у вас из кармана выпали деньги, - протягивая ей крупную по тем временам купюру, сказала девочка, чертившая мелом по асфальту классики.

- Какие еще деньги? – удивилась Сара ханум, - у меня в кармане никаких денег не было.

- Я сама видела, как они выпали из вашего кармана, когда вы доставали платок, - настаивала юная правдоискательница.

Сару ханум внезапно осенила догадка: Назим, обнимая ее у дверей своего кабинета, незаметно положил в карман ее плаща деньги. Предлагать деньги дочке миллионера Тагиева, пусть даже и обедневшей, было бы крайне неэтично и жестоко по отношению к ее генетической гордости. Он сделал это тонко, гуманно и с большим тактом.

От неожиданности Сара ханум выронила платок, который северный ветер Хазри моментально унес на просторы древнего Каспия. «Это плохое предзнаменование, - подумала Сара ханум, - боже упаси меня от новых потерь»! – взмолилась она в душе богу. Спустя несколько месяцев ее опасения оправдались. Это была ее последняя встреча с Назимом Гаджиевым…

Между тем, состояние здоровья отца ухудшалось, но жизненная энергия, казалось, была неистощимой. Продолжая неистово заниматься реализацией политики культурного развития Азербайджана, он выступает с инициативой создания эстрадного оркестра, для чего приглашает в республику Тофика Ахмедова, являвшегося до этого одним из оркестрантов в знаменитом джазовом оркестре под управлением Олега Лундстрема. Отец создает все условия для организации оркестра и Лундстрем, знавший отца и симпатизировавший ему, оказывал в этом активную помощь.

Но силы отца ввиду его болезни, иссякали. В конце октября он вновь вылетает в Москву для принятия очередного курса лечения. Это была его последняя поездка в Москву.

Вернулся он к середине декабря. Его организм испытывал очередной этап ремиссии. Морально он был удручен и не только состоянием своего здоровья: внезапная смерть на операционном столе Юсифа Гейдаровича Мамедалиева явилась для него сильным ударом. Народ потерял выдающегося ученого, человека, появляющегося раз в сто, а то и больше лет! Отец, как никто другой понимал и ощущал эту потерю. Создавалось впечатление, что он потерял отца или брата. Вся наша семья скорбела так, как будто ушел кто-то из ее членов. И это не удивительно, ибо Юсиф Гейдарович, действительно был для нас членом нашей семьи. Не сомневаюсь, что эти чувства были присущи всем гражданам нашей республики того времени, но по степени близости с ним, мы переживали это с особой остротой.

Я, еще не осознавая тогда всей общественно-политической значимости ухода из жизни этой личности, вспоминал поездку с отцом и Юсифом Гейдаровичем в Шемахинскую обсерваторию, его шутки и ласковое отеческое обращение со мной…

Спустя неделю после возвращения из Москвы, отец уехал в Мардакяны. Он отдыхал в известном бакинцам санатории «Зеленый сад», бывший когда-то летней резиденцией Зейналабдина Тагиева.

Вспоминается, как мы всей семьей приехали к нему в один из выходных дней. Рядом, как всегда, находился Ниязи. Мы гуляли с отцом по территории всего санатория, а затем поехали к морю. На берегу стояла лодка, глубоко погрузившаяся в песок, и, как не странно, с веслами. Мы с моим братом Фуадом моментально влезли в нее и взялись за весла, имитируя греблю. Отцу эта сцена очень понравилась, и он предложил сфотографироваться прямо в лодке. На отдыхе при нем всегда находился его старый добрый «ФЕД». Они с Ниязи вошли в лодку и, улыбаясь, встали перед нами. Мамедага по его просьбе щелкнул нас на память. Фотография вышла на славу, но она была последней в жизни отца!

….Очередной кризис болезни привел его первую больницу лечкомиссии, располагавшуюся тогда в здании нынешней урологической клиники на улице Алигейдара Караева. Он лежал на третьем этаже в правительственной палате, окна которой выходили на 190 и 189 школы и на рынок. Врачи предписали ему полный покой, но это было не в его правилах. Он периодически поднимался с постели и даже умудрялся, выходя из больницы, посещать свой рабочий кабинет. Но болезнь, усугубленная неправильно сделанной операцией и неверно проводимым лечением, делала свое черное дело!  Тогда он фактически превратил свою палату в рабочий кабинет. И как вспоминает Лев Полонский: «Тяжелая болезнь приковала его к постели. Но, несмотря на недуг, он продолжал трудиться, писал статьи, которые отличались четким слогом, отточенностью мысли, твердой позицией. Раздумывая над судьбами национальной культуры ее месте в мировой, над совершенствованием системы образования».

И действительно, он принимал в палате людей, решал различные вопросы, связывался по телефону с необходимыми ему  должностными лицами, знакомился с материалами совещаний и бюро ЦК,  формулировал предложения, составлял справки и служебные записки, писал, а когда совсем занемог – диктовал статьи для газет и журналов. В палате был установлен кинопроектор и отец, почти каждый день просматривал по два кинофильма: отечественного и зарубежного производства, давал должную оценку их художественным, техническим достоинствам. С особым вниманием он просматривал все программы бакинского и Всесоюзного телевидения. Я каждый день навещал его и с большой неохотой возвращался домой.

Надо сказать, что отец чувствовал приближение смерти, поскольку, как я уже писал выше, был весьма тонким и проникновенным человеком, хотя и на людях держался бодро. На каждый вопрос о состоянии его здоровья он неизменно отвечал: «Чувствую себя хорошо, и ничего не болит». Этим разговор на тему о его самочувствии с приходившими в больницу людьми оканчивался. Да, дорогой читатель, у него оставалось слишком мало времени для пустых и протокольных по сути разговоров. Он спешил доделать еще незавершенное, дописать недописанное, высказать недосказанное….

Его последние статьи носили характер политического завещания. Какие же проблемы в эти последние месяцы его жизни становились предметом наибольшего беспокойства?

Это, прежде всего, развитие национальной культуры и языка. В одной из своих последних статей, опубликованной в январе 1962 года в журнале «Коммунист» под названием «Культуры социалистических наций их настоящее и будущее», отец однозначно утверждает: «Нужно учитывать, что если экономика народов составляет единое целое, если наука одинаково обслуживает все нации и народы, то в области культуры национальные особенности будут жить еще долго. Конечно, развиваться, завоевывать право на жизнь будут прогрессивные особенности, а  консервативные, отрицательные отпадут, отомрут…». И в этом контексте он выводит всесоюзного читателя на мысль о том, что: «Развитие национальных культур предполагает дальнейшее развитие национальных языков. Язык – важнейшая форма национальной культуры, и ее расцвет немыслим без всестороннего развития языка…».

Там же говоря о развитии азербайджанского языка, отец с гордостью констатирует: «Если учесть, что в первом терминологическом словаре, составленным У. Гаджибековым в 1907 году было всего около 2 тысяч общественно-политических и научных терминов, а в двенадцати словарях, изданных за последние годы, стало уже свыше 40 тысяч таких терминов, то станет очевидным, насколько продвинулся вперед азербайджанский язык».

Сегодня у нас в республике иногда раздаются голоса, проповедующие отказ от употребления русского языка. Поражаешься ограниченности, дикости и косности этих людей, обрекающих наш народ на замыкание в собственной скорлупе, застой и регресс. И в связи с этим, я считаю, что и в наше время, как никогда актуально звучат мысли отца о значении для азербайджанцев русского языка.

«Во-первых, - пишет он, - потребность экономического, культурного и политического сотрудничества между народами вызывают к жизни выделение одного языка в качестве общего для всех народов. Таким языком – общим для украинца и грузина, азербайджанца и казаха, таджика и армянина – является русский…

Во-вторых, русский язык дает возможность всем народам СССР приобщиться к богатейшей культуре русского народа, к ее мировым достижениям…

В-третьих, русский язык является мощным средством взаимообогащения народов…

В-четвертых, русский язык фактически стал родным языком для многих советских людей, независимо от их национальной принадлежности…».

Резюмируя мысль о русском языке, он отдает должное его роли и месту в развитии общечеловеческой цивилизации: «Русский язык является одним из богатейших языков мира. Народ, которому принадлежит этот язык, сыграл выдающуюся роль в судьбах человечества, в развитии культуры».

Отец недвусмысленно завещает своему народу проявлять упорство, во-первых, в терминологическом развитии азербайджанского языка, что, безусловно, должно способствовать научно-техническому прогрессу нации, и, во-вторых, в использовании в этих благородных целях всей мощи и силы русского языка.

К сожалению и то, и другое сегодня в нашем обществе явно недооценивалось определенными силами, пытающимися оказать влияние на общество. О значении этих двух факторов, в силу ряда конъюнктурных обстоятельств, предпочитают не высказываться. В сфере развития азербайджанского языка превалируют тенденции примитивной, ничем не оправданной даже и не «тюркизации», а именно «туркизации». Этот процесс, угрожал, с одной стороны космополитизацией многих экономических, политических и духовных понятий, а с другой – выхолащиванию традиционной сущности азербайджанского языка, нивелируя его самобытность. Отвлекаясь от сюжетной линии книги, должен заметить, что основа этого пагубного процесса была заложена во времена охлократического господства Народного Фронта, когда в декабре 1992 года Милли Меджлис принял решение о том, что государственным языком Азербайджанской Республики объявляется тюркский язык. Причем на азербайджанском языке понятие «тюркского языка», пишется и звучит, как «турецкого языка». Это создавало путаницу, непонимание и порождало некую деморализацию общества. Подавляющее большинство общества, десятилетиями воспитанное на идеях развития азербайджанского языка, не могло понять, почему их государственным языком должен быть турецкий?!  И лишь с избранием Президентом Республики Гейдара Алиевича Алиева, благодаря его титаническим усилиям, в Конституции Азербайджана была восстановлена статья об азербайджанском языке, как государственном языке. При этом Гейдар Алиевич на обсуждении вопроса о государственном языке  государственно-политической и научной общественности республики, состоявшемся 31 октября 1995 года в здании Президиума Академии Наук Азербайджана, дал объективную, правовую и научно-семантическую оценку этому неправомерному во всех отношениях шагу. В своей речи на обсуждении он подчеркивал: «В декабре 1992 года, Милли Меджлис провел обсуждение вопроса о государственном языке. В результате этого обсуждения было принято решение о провозглашении государственным языком Азербайджана тюркский язык…. Я исследовал этот вопрос лично для себя и пришел к выводу, что в этом были допущены самоуправство и волюнтаризм».  Говоря о реакции общественного мнения, последовавшей после принятия подобной формулировки, Гейдар Алиевич недвусмысленно констатировал: «С  конституциональной и законодательной точки зрения этот закон не приобрел силы и не воспринят народом».

И как реквием этим бескомпромиссным усилиям Гейдара Алиевича и  вдохновленной его интеллектом, неистощимым патриотизмом и неуемной энергией прогрессивной общественности республики, прозвучала в Конституции Азербайджана 1995 года формулировка, отражающая суть 21 статьи:

1. Государственным языком Азербайджанской Республики является Азербайджанский язык. Азербайджанская Республика обеспечивает развитие Азербайджанского языка.

2. Азербайджанская Республика обеспечивает свободное использование и развитие других языков, на которых говорит население.

Кстати, вторая часть относится, прежде всего, к использованию на территории современного Азербайджана русского языка, поскольку для значительной части общества, именно он является либо первым, либо вторым родным языком.

И относительно этого, неуклюжая попытка вытеснения русского языка за счет английского, продемонстрировала всю несостоятельность. Несмотря на всю популярность и необходимость владения английским, значение русского языка для азербайджанца является непреходящим, ибо географическая близость с Россией, традиционные исторические и хозяйственные связи, почти двухсотлетнее проживание в одном государстве с русским народом, всегда будут сохранять высокую практичность и актуальность  его использования в Азербайджане.

Назим Гаджиев до последних дней своих фанатично занимался пропагандой азербайджанской литературы и музыкального искусства.

В докладной записке, написанной им в больнице для бюро ЦК и ЦК КПСС, он указывал: «Одним из больших вопросов, который мы должны были решить в ближайшее время – это систематическое издание азербайджанских классиков на других языках, в первую очередь на русском. Это дело следует организовать в самой республике, так как московские издания не в состоянии своевременно и полностью обеспечить наши потребности в этой области. Если до сих пор нам удавалось издавать отдельные произведения Низами, Хагани, Вагифа, М.Ф. Ахундова, Физули и других классиков, то такие замечательные писатели, как Сеид Азим Ширвани, Закир, Натаван, Хатаи, Бакиханов, Везиров и другие, в сущности, не так широко известны широкому кругу русского читателя. Издательство иностранной литературы в Москве до сих пор не издало ни одной книги азербайджанских писателей, ни классиков, ни советских писателей. Необходимо организовать в Азербайджане переводы наших классиков и писателей советского периода на языках восточных народов: иранского, турецкого, арабского».

Но для того, чтобы пропагандировать произведения современной азербайджанской литературы, ее представители должны творить на уровне мировых литературных шедевров. Были тенденции в современной азербайджанской литературе, которые очень беспокоили отца.

В марте 1962 года он писал в статье «За новый подъем азербайджанской литературы», опубликованной в «Литературном Азербайджане»: «Можно ли, однако, утверждать, что азербайджанские литераторы приложили максимум сил и энергии к тому, чтобы завоевать вершины  творческой мысли? Можно ли сказать, что литература наша поднялась на уровень великих задач, выдвигаемых жизнью, современностью? Нет, нельзя», - заключает он. Незамедлительно следует обоснование этих выводов, причем обоснования универсальные, касающиеся всех сторон жизни на примере творчества писателей и поэтов.   «…Повышение культурного уровня народных масс, - подчеркивает он, - невиданное развитие научно-философской мысли в нашу эпоху не только не облегчает задачу писателя, задачу литературы, а, наоборот, еще более осложняет ее; писатель, литература имеют дело с высококультурным читателем, должны идти в ногу с ним, более того – идти впереди, вести его за собой…. Писатель нашей эпохи обязан быть в курсе последних достижений науки и техники; должен знать философию, глубоко понимать и чувствовать музыку, живопись…. Если подойти к оценке нашей литературы с позиций этих высоких требований, то мы с горечью должны признать, что многие писатели Азербайджана отстают от века, не идут в ногу со временем».  

На что же, конкретно сетовал отец? Во-первых, на размытость жизненных ориентиров, что создавало в народе настроения расхлябанности, меланхолии, неорганизованности и непоследовательности в достижении высоких целей. Это отнюдь не способствовало повышению, как национального, так и гражданского самосознания. Так, отец критикует стихотворение одного из поэтов, написанное в описанном духе. Оно называлось «Мне остается только это».  «В чем его идеал? – спрашивает отец, - Что для него является непреходящей духовной ценностью?».  И продолжает: «В одном из отрывков этого стихотворения говорится:

Сердце мое большое, стол накрыт для всех,

Настроение у меня радужное, я навеселе,

Мне остается только это.

На небе облака, воздух прохладен,

Собирайте хворост, собирайте малину,

Подайте кебаб на вертеле из хворостины!

Польет дождь, потухнет ко