Чингиз Гусейнов

Не дать воде пролиться

из опрокинутого кувшина

Кораническое повествование

о пророке Мухаммеде

 

 

Copyright – Издательство «Вагриус», Москва 2003 г.

 

Copyright – Чингиз Гусейнов

 

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.

 

 

 

Кораническое повествование о пророке Мухаммеде известного писателя Чингиза Гусейнова, автора  ряда произведений, изданных на многих языках мира, посвящено исламу, его взаимодействии с другими авраамическими цивилизациями – иудаизмом и христианством.

Всей логикой светский по своему характеру романа-исследования автор выступает как против тех, кто, не желая видеть гуманистической направленности ислама, связывает с ним ужас сегодняшего терроризма, так и против тех, кто творит именем ислама чудовищные бесчинства, искажая его подлинный дух.

Замыслу подчинена трёхчастная композиция произведения.

Пророк, или Явление Книги жизнь Мухаммеда до первых пророческих годов в Мекке, полных трудностей и драматизма.

Небошествиевпервые предпринятое обстоятельное описание чудодейственного перенесения Мухаммеда из Мекки в Иерусалим (исра) и восхождения на семь небес (мирадж), где он, прежде чем предстать перед престолом Бога, встречается с пророками – Адамом, Ноем-Нухом, Авраамом-Ибрагимом, Моисеем-Мусой и Иисусом-Исой.

Потайное дно – попытка выстроить и рассмотреть суры Корана в хронологической последовательности, по мере ниспослания их Всевышним.

 

 

Вступление

 

Не для каждого, увы, чтение подобных сочинений, тем более читателя сегодняшнего, извини меня, но это так, - моды пошли иные, но не всё ведь убегать во внешний мир, гнаться за текущим, придёт время, когда уходить будет некуда, кроме как в самого себя. Впрочем, даже я сам порой спотыкаюсь, продираясь сквозь заросли слов, имеющих как будто в отдельности смысл, а в сцеплении становящихся, зачастую независимо от тебя, запутанными, головоломными.

Для себя создавалось повествование. Чтобы услышанное во мне, ниспосылаемое неведомо откуда и порой не могущее быть ни понято, ни понятно, обрело подобие ясности, которой как не было изначально, так нет и теперь. Будто кто меня вынудил: Сядь! Возьми в руки перо! Не думай, что лист, который пред тобой и пока сохраняет белизну, не заполнен письменами. Сумей вчитаться в сокрытое!

А свитки, обретённые мной в долгом пути, испещрены вязью из букв и слов, не поймёшь, где начало, где конец, ветхие и в обрывках, это как чтение начертанного на песке, а тут ещё надписи на глиняных плитках, разве не интересно воочию представить, как деревянным резцом сначала выводится строка на них, затем обжигается в печи? на воловьей или телячьей коже, лопаточной кости верблюда, какая была значимость слова!.. резцом железным с оловом на камне начертанные, запечатлённые каламом на папирусе. И вдруг хаос дорог обрёл  завершённость, логика прожитого высветилась, и надо лишь язык таинственных символов перевести на язык то ли веры, к которой долго шёл, то ли согласия с самим собой, которое наконец-то обретено, и ты, завершив труд, облегчённо вздыхаешь: Только так и должно было быть, никак иначе!

Тут придётся назвать множество мест на земле, где у меня, точно я автор, а не всего лишь переводчик свитков и сур с огузских свитков, который, не лишённый, увы, тщеславия, иногда позволяет себе дерзость выступить в заманчивой роли повествователя, возникали подсказки или озарения, основанные на знании  +  неумолимой логике + интуиции[1]:

это Баку, где в угловом доме на Старой Почтовой улице, в комнате с ангелами на потолке, нарисованными масляной краской, мне выпало счастье родиться. Слышу голос бабушки моей - как тут не вспомнить мне её, мудрейшую Наргиз Алекбер кызы, которая, да будет благосклонен к ней Бог, так и не сумела научить внука (а как она старалась!) аятам Корана и чтоб запомнил имена двенадцати шиитских имамов, а главное - чтоб ничего в жизни не предпринимал, прежде не произнеся: Бисмилла', или Во имя Аллаха!

это Стамбул, глядящий красотами мечетей на Европу и обращённый великолепием садов к Азии. Недоумевали единоверцы: Повествование о Мухаммеде?! А не является ли, - нападали на меня, - наша с вами вера, изначально, может, и замечательная, кто спорит? но помехой на пути к общечеловеческому? Но чем более я их убеждал  – а они перечисляли и то, и другое, и третье, что столь рьяно насаждают ортодоксы и фанатики на удивление Самому Аллаху, Который, увы, устал вмешиваться в дела людские: Доколе?!

А я уже в Медине, где покоится прах Мухаммеда, прежде - в Мекке, где он родился, и мне близка дата его рождения: двадцатое апреля, или девятое число месяца раби-авваль, которую вычислил египетский богослов аль-Худари, да будет доволен им Аллах, в книге Свет истины… - о, пески Аравийской пустыни, желтые, белые, серые, даже красные, зыбучие и сыпучие!.. ощущаешь на лице их жар, горят от сухости глаза, но вот подул ветер, приведший пески в движение, вскоре наступает жёлтая мутная мгла, небо сплошь затянуто, солнце - бледное пятно, в кожу въедаются всепроникающие песчинки, хрустят на зубах… - не уберечься! самум!  гонимый ветром, я вдруг очутился на улочке, где увидел незаметный приземистый домик: не здесь ли у своей сестры, преследуемый земляками и дабы спастись от убийц, Мухаммед услышал громовой голос ангела Джебраила:

Эй, Мухаммед!..

Пророк вздрогнул, кувшин, полный воды, который он пригнул, чтоб совершить омовение, выпал из рук, - ангел повелел ему, прежде чем пуститься в спасительное бегство, перелететь на легендарном коне Бурак, или Молния, из Мекки в священный град Йерушалайм, оттуда взойти на семь небес, встретиться с пророками и предстать перед Троном Бога. Это длилось всего лишь миг, и Мухаммед, воротясь из небошествия, успел удержать выпавший у него из рук кувшин - отсюда и заголовок всего повествования: Не дать воде пролиться из опрокинутого кувшина.

И ещё города - Нью-Йорк,. Иерусалим...  И до слуха моего донеслось, оглушив меня: Джихад! Джихад!..

Постойте! – крикнул самоубийцам, которым казалось, что, убив себя, погубив ни в чём не повинных, попадут в рай.

Нет, попадёте не в рай, обманутые своими вождями-дьяволами, а в ад! в пекло! в геенну огненную! А что до джихада... – я до хрипоты и жжения в горле вопил, но кто мне внимал в гаме и стоне? И слова пророка звучали в моём голосе:

И да не будут ваши уши глухи к тому, что я скажу!

Три вида джихада есть: малый  – война в защиту! но если напали! если изгоняют тебя из твоего дома! Средний – это бесстрашно говорить правду вождю, ничего не утаивая! ибо не любит вождь, когда говорят ему правду, может тебя погубить! Но есть, есть джихад большой! война постоянная! великая война! не прекращается ни на миг! внутри тебя война, во всём твоём существе между дьявольским, шайтаньим, сатанинским в тебе и божественным в тебе!

 И эхо волн, переводящих знаки в слова, чутко ловили антенные вершины сосен в Переделкине, устремлённые высоко вверх, в самое небо, в окружении которых, олицетворяющих несгибаемость, подвигающих к творческому уединению, есть дом, где я... - но о том уже было, и посему:

Иншалла'! Да будет на то воля Всевышнего Аллаха!

А начало начал всех молитв – семь славных строк коранической суры Фатиха:

 

Бисмиллахи-рахмани-рахим - Bo имя Aллaxa, Милocтивoгo,  Милocepдного!

Xвaлa Емy, Богу  миpoв,

Всемилocтивoмy, Милocepднейшему,

Вершителю дня Сyдного!

Teбe мы пoклoняeмcя, взывая о пoмoщи!

Beди  нac пo дopoгe пpямoй,

пo дopoгe тex, кoтopыx Ты милостью своей облагoдeтeльcтвoвaл, 

а нe тex, кoтopыe пoд гнeвoм Твоим, и нe зaблyдшиx.

 

 

 

 

 

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРОРОК, или ЯВЛЕНИЕ КНИГИ

 

Поэтическая хроника пророческих свидетельств избранного Богом, но преследуемого людьми Мухаммеда, чьё имя - да не померкнет оно в веках! - означает Достойный Восхваления.

 

 

1. Свиток, открывающий Книгу

 

И да будет Богом,

Доставляющим радость творчества,

дозволено мне, верующему в сокрытое и тайное,

                завершить повествование,

хотя, не успев начаться,

разве оно уже не завершилось с помощью Того, Кто

Вычисляет судьбы?

 

 

2. Небесная твердь

 

- ... Да, много у меня было отцов, и первый... – Мухаммед умолк. Вид мироздания с неба, захватывающий поначалу дух, стал привычен: под ногами ощущаешь опору. Но отчего пауза? - Теперь и не вспомню, кто поведал о сказанном матерью.

- Забыть такое!

- Так ли важно, кто сказал?

                - Внеся смятение в юную душу!

Под ногами заколебалась небесная твердь: о ком он? Смутно помнит плачущую мать. Однажды увидел, как тонкие её губы дрогнули, беззвучно потекли слёзы по смуглым щекам - ей было обидно, а за что, теперь уже никогда он не узнает. И не понять, как уживаются кровная привязанность и зависть, переходящая во вражду. Но память вытесняет горестное: мать уже весела, глаза, вымытые слезою, поблескивают, она перебирает, соединяя и напевно произнося буквы арабские в разных сочетаниях, - только что были Алиф, Лям и Мим, но уже добавлен к Алифу Джим, а к Ляму Нун, и вяжется тайнопись. Отчего-то всё чаще возникают рядом, порой сливаясь с материнским, иные женские лики - светлые, как крупные звезды, которые сияют на ночном небе.

                Что-то привиделось матери?

                Солнце ли, собрав всю мощь, неподвижно застыло в тот день над песчаными холмами? Блеск его величия был столь ярок, что слепящий свет разлился в мире. Невесомая яркость казалась ощутимой, скользя, словно в руках переливающийся шёлк.

                На пороге девичества, когда ещё подросток, но уже пробуждается

женское и лик озаряется загадочным светом, у будущей матери Мухаммеда Амины-хатун[2], да благословит и приветствует Бог их обоих, Мать и Дитя, потрясение было, что можно родить, не будучи замужем. Непорочно. Слово, от которого замирает сердце. Что такое прежде случалось. И не раз! Но у особо отмеченных! Ни к кому не всходивши на ложе... - это про какую-то богиню.

                 А ты сама?! – Сначала вопрос, а потом восклицание, точно игла, чтобы зашить мысль?

Явление матери было!

Явственно услышала прозвучавший в ночи неземной голос?

... Как-то ночью в нестерпимую жару, когда Амина-хатун была одна и легла спать, изнывая от жажды, то ли во сне иль наяву услышала шёпот,

но прогрохотало в ушах, точно гром:

                - Ты беременна!

                - Нет, - возразила тотчас, не смея открыть глаза, - я бы знала!

                - Знает Он!

                - Кто?

                Шёпот был настойчив:

- Не тревожься! Ты беременна сыном - любимцем Бога!

                - Но...

                - Не перечь!

                - Кто смеет... - загорелась в ней бедуинская кровь.

- Молчи! – перебил. - И слушай, что говорят тебе! - Замерла от страха. - Отныне ты носишь в себе лучшее создание всех миров!

Открыла глаза и чуть не ослепла от света - солнце, собрав в пучок,

будто женщина - волосы, свои лучи, устремило всю их яркость на неё.

                Тут же откуда ни возьмись - может, прежде, чем был услышан  голос? - красивый белый голубь. Он крылышком коснулся её жаркого тела. Не спеша и нежно погладил бедро. И она испытала неизведанное доселе наслаждение. Высохли губы.         Горело нутро. Очень захотелось пить. И вдруг в руке у неё - кто ж преподнёс? - медная чаша с шербетом. Напиток был ледяной. Белее молока и слаще мёда. Осушила до дна и, обессиленная,

счастливая, откинулась на подушку.

                - Сохрани эту тайну в себе, - был шёпот, и гулко застучало в груди. - И когда родишь, - наказывал голос, - промолви вслух: "Поручаю сына покровительству Единого и Всесильного!"

Повторила, чтобы запомнить. Но испугалась и забыла. А утром вспомнила и проснулась. И да защитит Он, - тут же прошептала услышанное, - сына от козней завистников, глумления недругов и вероломства врагов! И чтоб сына нарекла… - вспомнила, что было названо новое, доселе никому не известное имя: Мухаммедом назовёшь!

                - Что за имя? - с дрожью в голосе спросила. Прежде не слышала!

                - Мухаммед, или Прославляемый.

                Красиво и с очевидной таинственностью сказанное!

                Про множество отцов?

                Но в твоих устах красивое чудодейственно обрело реальные черты, и

тропа небесной таинственности... - тотчас перебил (но кто кого?):

Не точнее ли сказать: небесная тропа таинственности?

А проще –  небесная тропа.

Еле улавливаемая под ногами? 

И она, эта небесная тропа[3],

незаметно и плавно

опустилась на зелёные склоны гор,

    и, заглянув –  

как же пройти мимо, не остановиться пред пещерой? –

 даже вошёл в неё,

где в уединении проводил дни и ночи,

и столько всего здесь передумано!..

И зашагал, твёрдо ступая,

по неровной,

извилистой

земной тропе,

спускаясь в сумрак ущелья,

и она вывела,

преодолев трудный подъём,

на гребень горной гряды,

откуда в предутренней дымке

открылся взору Мухаммеда родной город Мекка.

И так впредь!

 

 

3.  Развёрнут свиток, чьи строки - точно Земные тропы, так и назван он, исписанный крепкими чёрными чернилами.

Дабы уберечь записи?

Свиток манит чтеца, от взгляда текст  оживает, ибо кому нужен,

если не согрет вниманием?

Но если ты зряч и не залиты глаза чёрной водой.

И грамоте если обучен!

Когда от соединения букв образуются слова?

И каждый раз изумлённо произносишь, очарованный звучанием слов.

И постиг тайночтение?

Но и не покинуло уразумение видимого и невидимого!

Ну да, кто станет омрачать сомнением то, что произошло? Был зачавший тебя отец Абдулла, или Раб Аллаха.

Но Аллаха, уточни, дабы не было путаницы, ещё не явленного мне!

Ну да, раб не Бога, Единого и Открывающего Истину, а всего лишь идола, кого тоже звали Аллахом [4], и восседает он каменной глыбой в благословенной ныне Каабе!

И был помимо истинного отца моего - Абдуллы, но к счастью моему - меня усыновивший дед Абдул-Мутталиб.

Но и третий был отец, дядя твой по отцу Абу-Талиб, который тогда  носил другое имя: Абу Манаф, или сын Манафа, в честь языческого божка.

Не скачи так быстро: никто за нами не гонится.

Годы торопят - жизнь коротка, а слово несовершенно!

Но все пути как будто пройдены.

Лишь на земле!

Жизнь разве не одна?

Что на земле - одна!

А на небе, где был я, взлетев с земли (и опасался, что не сумею воротиться), движения будто нет, и не с чем сверить поступь,

и взгляд не просто зрение пары глаз, - наделены особым свойством: приблизят малое, чтоб явственно оно предстало перед взором,

и отдалят громоздкое,    чтоб охватить и разглядеть сумел его

бескрайние пределы, земными мерками не измеряемые.

...Но речь не об отцах, которые названы, - о вслух не произнесённом!

Что осталось невыговоренным?

Оцарапав, однако, горло, точно рыбья кость.

И от кашля твоего я вздрогнул.

Оно у тебя всегда было слабое.

?!

Что первый - неведомый!

Тогда мог не знать.

Ты об Исе, рождённом Марйам?

Не только!

Ну да, прежде, до-до-до Исы, был Митра. А ещё прежде... -  и множество новых до, выстроенных, точно верблюжий караван,

прокладывающий путь из будущего в прошлое.

…О чём только не узнавали мекканцы от приезжих купцов: персидских - их земли простираются от моря до моря, египетских - страны фирауна, как называют они фараонов,  византийских - бизанцев, индийских – из Индостана везут корицу, мирру, золотой песок, слоновую кость, а далее - Чин, край света, где некогда из крыла вечной птицы выпало нетленное перо, не отысканное до сей поры.

Солнце как животворящий дух?

И явится вживе!

Это что же: святой луч, вносящий неземное семя в женское нутро?

Но не единожды говорилось о таком рождении!

Непорочное, как сказывают, зачатие?

Так привиделось матери!

Может, она, как Дева Марйам, созерцала Бога и даже услышала, как Он сказал ей, как некогда молвил Деве Марйам?

Ирония неуместна!

                Дай хоть договорить, что молвил Бог: "Блаженна ты, ибо не дрогнула при виде Меня!"         

Не пора ли развернуть новый свиток?

Мелкая узорчатая вязь, отливающая позолотой, ровные меж строк просветы, сохранившие первозданную белизну.

Без начала и конца? Даже названия нет!

Ты не внимателен – заголовок спрятан в витиеватом орнаменте искусного каллиграфа:

 

 

4. Год Слона

 

(1) Свиток, - отмечается на полях, - первоначально имел название Нива со съеденными зёрнами[5], тут же следовало:

- Но строки священные ещё не явлены!

- Были, если известно, что были всегда!

 

Орнамент составлен из арабских букв Алиф, Лям и Мим.

 

                (2) Что в буквах спрятано – имя или псевдоним сочинителя? переводчика?[6]

 

Далее – пробел, вклеены новые листы, сохранили первозданную белизну, хотя местами свиток поблек и выцвел. Но крупный, чёткий по рисунку  почерк куфи. Буквы, правда, несоразмерны, не равноудалены друг от друга, что наблюдалось на раннем этапе куфического письма.

Пришёл час, и Амина-хатун родила сына. Тотчас послала сказать о том свёкру, Абдул-Мутталибу: “Внук у тебя родился - не первый, но особенный, приди посмотреть на него. Внук? Ходила тихая, даже не заметно было, что во чреве у неё новая плоть, и вдруг - ребёнок!

Абдул-Мутталиб, сидя на коврике в тени храма Кааба, молился, глядя на улицу, уходящую в пустыню, точно просил богов свершить чудо, вернуть ему сына-первенца Абдуллу. Радовался Абдул-Мутталиб, когда видел, как сын, красивый и статный, величаво шагает к дому, - всего лишь год назад сыграл ему свадьбу, красавицы Хиджаза мечтали о нём, и множество отвергнутых им девушек от ревности в одночасье умерли, - это придумали сочинители, дабы оставить память о себе, но сущая правда, что девиц опечаленных было много. Абдул-Мутталиб недавно вернулся из паломничества в священный Йерушалайм, Эль-Кудс, - кто в Мекке не мечтает о паломничестве в город, в чью сторону при молитве обращают арабы-многобожники свои взоры, ибо сказано: Городов на земле много, но Город – один, и ещё сказано: Десять мер красоты спустилось на землю: девять - на Эль-Кудс, одна - на остальной мир, то же и с мудростью: Десять мер мудрости спустилось на мир, девять - на Эль-Кудс, одна - на всех других…Иудеи, с коими общался Абдул-Мутталиб,  утверждали - может, они правы? - что здесь центр мироздания, точка, общая для всех: вот она, притронься рукой, краеугольный камень мироздания, святая святых… Не успел стряхнуть с себя пыль дорог, как ударила в самое сердце весть о смерти сына.

 Но разве боги, коих он просил явить чудо, остались глухи? Вот же: по дороге, куда глядел в ожидании чуда, спешил гонец с вестью: “Сын умерший послал тебе внука, к тому же с признаками святости - обрезанным! Это потрясло хашимитов, из уст в уста передавалось: не есть ли в том, что у ребёнка обрезана крайняя плоть, знак особости, избранничества?

Не в том дело, каким родился, - заметил Абдул-Мутталиб, озадачив вестника, - а в том, как будет жить. Изначальным или поздним обрезанием, известно, свидетельствуется лишь, что родившийся воистину человек, а не бесполый дух. - И добавил, пока тот, ошарашенный, смотрел на него: - Праотец Ибрагим при обрезании края плоти своей был девяносто девяти лет, сын его Исмаил, прародитель наш, тринадцати лет. Полезно, если следуешь завету предков, а если преступаешь, не является ли твоё обрезание необрезанием? Ибо, - потом за многословие корил себя, - не тот возвышен и правоверен, кто таков по наружности,

вроде обрезания на плоти, а тот, кто по духу, у которого святость в сердце.

Абдул-Мутталиб взял внука невесомого на руки, долго глядел на

него, смущаясь своим удивлением обыденному явлению; вскоре подобное

испытает ещё: на старости лет боги даровали ему собственного сына, родила молодая жена. Не взамен ли первенцу явлен последыш Хамза?

Некогда переживал, что ни первая, ни вторая его жена никак не родят ему сына, обет дал: родится сын - принесёт в жертву богам! А пока собирался, уже семеро сыновей!

Пора, - сказал себе однажды, достал гадательные стрелы из сундука, что хранился в храме, и стрела, помеченная как особая, выбрала первенца Абдуллу, самого красивого из сыновей. По Хиджазу распространилась весть о готовящемся человеческом жертвоприношении, и знаменитая прорицательница с мужским именем Хикмет явилась к Абдул-Мутталибу, кого помнила рассудительным юношей, и спросила: 

                “Какова цена крови за неумышленное убийство, прекращающая кровную месть?” 

                “Десять верблюдов или сто овец”.

                "Предложи эту цену богам, поторгуйся, - сказала. - Откажутся если, увеличишь плату, пока не примут замены”.

                Десять раз по десять верблюдов приводили к храму и метали в них стрелы. Но необъяснимо, что жребий девяносто девять[7] раз падал на

Абдуллу: боги не уступали! Смилостивились лишь на сотом верблюде,

согласные на замену человечьего жертвоприношения верблюжьим.

“Вот цена, - заметила прорицательница, - человеческой крови: сто верблюдов!“

                …Когда дед молился в храме за внука в окружении каменных

изваяний богов, глаз его пал на младенца Ису, которого держала на руках Марйам. Фигурка некогда была установлена здесь, а кем – не помнит никто: то ли паломником, поверившим в Бога-Сына, то ли хашимиты отвели ей место в храме, чтобы христиан привлечь. Чудом удалось фигурку уберечь от абиссино-эфиопских христиан, чьи войска вторглись в священный город многобожников: военачальник Абраха явился в храм –  мол, грех тягчайший, чтобы Богоматерь томилась средь идолов, к тому же дикие многобожцы закапывают живьём рождающихся девочек.

- Но когда это было! - возразил Абдул-Мутталиб.

                - Продолжается и теперь!

- Клевета! Кааба осуждает этот мерзкий обычай! Но разве они не правы? - подумал Абдул-Мутталиб. - Признайся, что недавно именно сын твой Абу-Лахаб дерзостно ослушался тебя, небо Мекки сотряс вопль его жены, невестки твоей: сын закопал живьём твою внучку! Мол, "вправе принести в жертву Хубалу зачатое им, кровь для него невозбранна!"

"В человеческих жертвах не нуждается он отныне!" - возмутился

Абдул-Мутталиб.

"Я услышал его зов!" - упрямо твердил Абу-Лахаб.

"Можешь принести в жертву овцу, а безмерно чтишь - верблюда!"

                Не смогли унести фигурку Марйам - не входило это в намерения их, хотя затеяли поход в отмщение. Не званы и потому ненавистны. Лишь гибкостью луков расхвастались, показав, как далеко летят их стрелы. Но вторгнуться в Каабу! Сражаться с паломниками-пилигримами!..

Немало народу в эти дни скопилось здесь: сирийцы и йеменцы со слугами и телохранителями, византийцы. Явились шейхи - предводители вчера ещё враждовавших бедуинских племён бакритов и таблигитов, и абсы здесь, и зобъянцы, мекканцев не дадут в обиду, если что начнётся; прибыли на похороны Абдуллы и поздравить Абдул-Мутталиба с сыном и внуком, необычное у него имя Мухаммед, трудно запоминается... - зыбка грань меж горем и веселием; а кто зван на свадьбу щедрого купца – он женится на красавице Хиджаза, ей двенадцать, справили совершеннолетие и выдают замуж, имя ей – Хадиджа[8]: город празднует свадьбу уже сорок дней и ночей [9], песни доносятся с крыш домов, где установили для певцов шатры, покрытые чёрным войлоком из шерсти коз; угощают бедняков на пустырях, за которыми начинается пустыня.   

Не стали абиссино-эфиопы, явившиеся с добрыми помыслами, в спор с хашимитами ввязываться: начнется с наиглавнейшего в Хиджазе храма Кааба, и пойдут опустошать окрестные святилища, в Аравии их множество: это менгиры, дольмены, вефили, окружённые оградой из огромных камней, в виде четырехугольника или эллипса, а то и просто отполированная наклонная плита, положенная на два стоящих камня вышиной около двух локтей, служит для возлияний, на что указывают углубления: отверстия и стоки на поверхности.

Дело уладилось миром, хотя не обошлось без крупного выкупа: долго стояла на дорогах Мекки пыль от бредущей тысячной отары - дань племени курайшей абиссино-эфиопским воинам, и они спешно покидали край, гонимые непонятной хворью.

Обратил Бог Единый козни незваных пришельцев в заблуждение!

Единый Бог?! А не боги Каабы развеяли в прах злоумыслы их?

Нет, именно Он, Всемогущий, наслал на них стаи птиц! Несли в когтях крепких, закрыв небо широкими крыльями, большие камни, бросали их на головы воинов, чтобы неповадно было никому, а пуще тем, кто первым напал, будь то христиане или иудеи,  зороастрийцы или идолопоклонники, затевать кровопролитие близ священной Мекки.

Но знал ли тогда дед твой, который служил богам Каабы, что город спасен Богом Единым, а не богами?

Увы, человек мнит, что сведущ.

И бесславный конец войска укрепил престиж Мекки?
Вопрос как сомнение?
Утверждение!
Разве не с тех пор, как спаслась Кааба, курайшей стали называть

Божье племя – ал-илаhи?

Ну да, Бог сберёг город, в котором родился новый, но ещё не ведомый никому пророк!

…Заклинаю тебя Богом, не отвлекай меня!

                Не сам ли отвлёкся?!

                Но истинно меня зачавший - это говорит во мне его текущая в жилах моих живая кровь - Абдулла! Не помню отца, ибо незадолго до моего появления на свет покинул этот мир: отправился привезти финики из Йатриба, а заодно получить в ал-Абве долги - в пути и умер.

Но видишь ли ты его в своих очах, глядя на их отражение в святом колодце Замзам, чья вода сладка?

Напоминает об отце доставшийся от него меч, висящий над моим изголовьем.

И помнишь слова отца, переданные дедом, что меч - отмститель неправды?

И родила меня Амина, дочь Вахба, внучка Абд-Манафа, правнучка Кусейя. А за ними ещё и ещё, и нескончаемо тянется нить?

 

 

5. Семижды семь колен

 

Начало - первочеловек Адам и его жена Хавва.

Все мы - от них, и Нух, чей дед был правнуком Адама, Ибрагим, Муса, Иса...

Только что на кругах неба встречался с ними!

И мы вместе молились!

Но не забудь, что каждое из тех семи колен - круг замкнутый от родного к чужому:

Я,

сын,

внук,

правнук,

потом итог,

за ним корень,

после  - привязка,

а седьмой -  чужой.

Однако для нового колена семизвенного – родной.

Не стану спорить, придумано отменно, ибо утрачена восходящая к Адаму нить, разбросаны люди по миру, как чужие.

Не удержала память имена, но в их ряду - Адамов сын Сиф [Каинова завершилась в седьмом колене],

далее, в десятом колене, Нух, за ним - сын его Сим,

а в двадцать первом колене – Ибрагим,

и сын его, рождённый ему Хаджар, - Измаил.

У нас он Исмаил.

А у них Хаджар - Агарь.

С Исмаила и начать?

Не с него, а с неё, Хаджар!

Рабыни фирауна?

Подаренной Ибрагиму! И она родила ему сына, прародителя нашего! Впрочем, не одно семижды семь колен пролегает меж нами.

Начни с себя, уходя вглубь:

Ты,

Твой отец Абдулла, кого не довелось увидеть.

Дед, тебя усыновивший, - Абдул-Мутталиб.

Дед твоего отца Хашим, давший имя роду, и все мы - хашимиты,

а у деда - дед Абд-Манаф, сын Манафа (и не уточнять: языческого божка), который прародитель мамы твоей Амины.

К одному предку восходят - мать и отец.

Далее Кусейя, он же Зейд, который  вернул курайшам ключи от Каабы, отнятые вероломно родом губшанов (всего лишь за глоток вина отдал ключи пьяница Абу-Губшан), а отец Зейда - Килаб, чей отец - Мурра, сын Ка'ба, а он - сын Лу'айя, который - сын Галиба, далее Фихр, сын Малика, сын ан-Надра, сын Кинаны, сын Хузаймы, сын Мудрики, сын Илйаса, сын Мудара, сын Низара, который - именно он! - положил начало роду аднанитов, сын Ма'адда, сын Аднана... - и до этого двадцать первого славного имени Аднан в родословном древе, где три семизвенных колена, мусульманская община, или умма, единогласна.

И он, Мухаммед, замыкающий цепочку имён, двадцать второй.

А впереди?

Увидишь с небес!

Увижу или увидел?

Ты прав: увидел!

 

 

6. Отблеск облаков кровавый

 

О, если бы не видел! Разорвалось бы сердце, если то, что  с небес привиделось, я б на земле увидел! Но в небесах... - облилось сердце кровью!

И кровь в висках забилась.

Взор мой залил, - повторен заголовок, - отблеск облаков кровавый.

То был закат, быть может?

Нет, не закат  - разлитое море крови на земле в небе отразилось!

А может, то вода, окрашенная красным соком дерева сакуры?!

Увы!

Живая, солоноватая кровь? Но что потом?!

Не ведаешь как будто!

Разве?!

Не видел ли с небес, где Божий престол?

Открылись мне с тех далей пути-дороги потомков!

                Но о том ещё будет!

А прежде надобно сказать, что Амина при родах не испытала никаких болей! Возрадовались друзья - но кто тогдашние друзья? И недруги опечалились: собственные многобожники и те, кто изрёк: Божия кара!  Дьявольское порождение!

Что... что... - и нанизаны на нить:

                что с криком родившегося в ночи сына всё вокруг ярко осветилось;

                что именно в ту ночь во дворце царя-царей, как себя именуют

персидские шахи-сасаниды, почитающие пророка Зардушта-Заратустру, рухнули мраморные колонны! Погасли священные очаги в храме огнепоклонников, зажжённые от Солнца ещё самим Зардуштом, и пламя в них не одну тысячу лет поддерживалось магами;

оправдался сон, увиденный верховным жрецом: арабский всадник летит к ним на разъярённом верблюде, быстром, как выпущенная стрела;

высохло вмиг озеро Сава в Бизансе пред собором, где столько веков с пышностью, поражающей мир, короновались императоры; воды ушли к тайным источникам, обнажилось и потрескалось дно от безводья;

кресты, венчающие церкви, заколебались, задвигались, пав на землю и наводя ужас на верующих;

разбушевался Тигр, выйдя из берегов и далеко вокруг затопив земли;

рыбы морские ушли на дно;

песок пустынь столбами закрутился;

птицы небесные замертво пали;

а на Ниле солнце вдруг уменьшилось на треть, лучи стали бледны и

холодны; ночь выдалась безлунная, лишь адский огнь ярким светом озарял небо, на котором сталкивались кровавые пики; река многобожников двух уродов родила, не то мужчин, не то женщин, изо дня в день они выходили из вод, диким воем устрашая рыбаков, - те, побросав сети, убегали прочь.

Что ещё?

О цифрах не забыть!

Ах да, цифры!

                Арабские буквы в числовом значении выстраивались недругами так, чтобы можно было просчитать их как цепь, состоящую из дьявольского знака 666 ! Впрочем, имелись иные, боговдохновенные версии символики шестёрок: молвил однажды словоохотливый Джахм со ссылкой на мудрого Джабира, тот - на Ибн Аббаса, он, в свою очередь, отсылал к Абу-Мас’уду аль Бадри, который, подняв однажды шестипалую левую руку – правую пятипалую потерял, сражаясь за веру в битве при Бадре, - сказал: “Если собрать хадисы, достоверные рассказы о словах и поступках Мухаммеда, да пребудут с ним благословение и мир Аллаха, то составится 6 книг, а в

них – 6 раз по 666 изречений Пророка“.

Но то им сделано было в пику недругам: мол, если чтите цифры символом, обратим их в свою пользу!  И даже… - собраться с духом, чтобы вымолвить сразу: - Не потому ли собиратели Корана решили вторгнуться в Божий замысел и общее число сур составить путём умножения священных девятнадцати на шесть?

Нет, не желают слышать дерзостные слова… - но кто с кем греховно толкует?! Тут же перевёл разговор в другое русло:

Что ещё было в ночь рождения?

Идолы в Каабе... - нет, не намерен говорить о храме!

Обидно за своих, тогдашних многобожцев?

Знал бы о том Абдул-Мутталиб, рассказал бы, как идолы в храме Кааба попадали в тот день со своих подставок!

                Но не вняли мекканцы предостережению: рухнувшие идолы снова были установлены на своих местах!

                …Однажды Абдул-Мутталиб сказал внуку: - Мама твоя, да будут к ней милосердны боги, похожа была чем-то на Марйам. - И, помолчав, добавил, не уверенный, что внук поймет: - Кротостью ли, юным личиком или смуглостью щек, беспомощностью ли во взоре? Говорил, не ведая тогда о белом голубе, а узнав, усомнится, но промолчит. И в пояснение заключающая свиток фраза, пред тем как его свернуть, зацепив знаком вопроса: Но разве не мнит себя человек иным в подражаниях известному?

 

 

7. Новый свиток, стоило ему покинуть тёмное убежище, где долго пребывал, вдруг ожил, почувствовав свежее дуновение, и, когда развязали его, возник заголовок:

Красноречие повествователя

Абдул-Мутталиб, дабы обозначить дату рождения внука, назвал

число двадцать, добавив: месяц нисан по ассиро-вавилонскому календарю. “А год, - сказал, с чего-то прибегнув к летосчислению христиан, - пятьсот семидесятый от Воплощения Христова.

 

(3) Отсчёт годов от Рождества Христова?! - вставка недоумения. И другой рукой добавлено: Первый составитель таблицы христианских и мусульманских годов Джабир ибн Сафар, да почтит его Бог, изрёк: "Есть тексты, в которые перекочевали чужеродные цифры, вписанные сюда как некий ориентир из немусульманских сочинений по исламу".

 

Разве не мог - ведь принято у арабов! - сказать: “Двенадцатая весна минула со времени окончания войны из-за скакового жеребца, - даже его имя назвать – Дахис, - и кобылы Габры“. Или: “Двадцатая весна после войны из-за верблюдицы, чьё вымя было прострелено, и смешались кровь с молоком. Или определить знаменательное событие, как было принято, по годам правления могущественных властелинов, сказать: “Сорок второй год царствования всеславного персидского шаха-сасанида Ануширвана!“ - тем более что благоволит к ним и доброе поминание имени могло быть уловлено? Или: “За семнадцать лет до начала правления всемогущего царя Хиры ан-Ну’мана ибн аль-Мунзир. А то и, назвав 20 нисана (апреля), год 570-й определить не от рождества Исы, а от 882-й эры Зуль-Карнейна Искандера (Александра Македонского).

 

(4) О том, - поясняется на полях, - сказано было в Книге затмений Ибн Джабира, сына вышеупомянутого Джабира, да почтит их обоих Бог!

 

 Никто б не удивился! Или следуя привычному лунному исчислению годов: через каждые двенадцать лет по новому кругу, животный цикл.

Верблюду, увы, не повезло: даже именем мыши назван год в цикле, а о верблюде и не вспомнили!

Но зато полтыщи слов отдано в арабском для обозначения всех верблюжьих видов!

- Расскажи!.. Расскажи!.. - пристали родичи к Абдул-Мутталибу, но разве не знают,  что запретно о паломничестве в Эль-Кудс рассказывать, каждый должен сам посетить! Даже о том не говорят, какие цены за проживание в каменных домах и шатрах: дороже, чем для паломников в Мекке, и рабы, особенно рабыни, тоже стоили вдвое дороже, чем в Аравии.

...Разговор о годе и месяце ничего в кругу семьи не прояснил, лишь

запутал обозначение времени; особенно Абдул-Мутталиб - такое за ним водилось - непонятными словами прерывал собственные размышления, то ли заклинание произносил: Случаен ли я здесь, ловец в Эль-Кудсе ваших взоров, мекканских троп искатель?“ – то ли с кем из богов Каабы шептался: “Что спрашивать о дне, когда неведом год, и я - не я? - Ощущение, что говорит про себя: – На свете очевидец был, да и тот его покинул прежде времени: не вынес бремени увиденного. Жаждал выговориться: “Может быть, никого не удивлю, если замечу, что мир необозрим, велик и нам, увы, лишь по неведению Хиджаз представляется огромным. И о горах наших никто не слышал - не так уж высоки, как с близкого видны расстояния”. И, завладев вниманием, никому не уступал майдан красноречия, говоря, что мир расколот, разность годов даже у христиан, к чьему летосчислению я только что прибег. А абиссинцы не нарушили ход времён, у них 6060-й год от сотворения мира. Ещё христиане  армянские: в Эль-Кудсе у них дома за высокими стенами – с Бизансом в ссоре, но поддерживаются Персией, мечтающей о господстве на земле единоличном. Учиться у них, как меж сильными сохраниться! Для них, фантазиастами названных или монофизитами, рождество Исы

как человека не значимо, в Нём божественное неделимо, и земная жизнь

Его лишь видимость; порвали с теми, которые толкуют о двуединстве Исы, единосущного Отцу по божеству, тут армяне согласны, единосущного людям по человечеству, кроме греха (чтоб человек - без греха?!): учредили новое летосчисление, предпочтя тщеславное одиночество, - лишь в год девятнадцатый вступили, тут я могу спутать, и молодо древнее племя. Неужто случайность, что в этом году совпали священные девятнадцать и у тех, и у них? (Отчего священные? Не знаете разве, что ад оберегается девятнадцатью ангелов?!) Но не должно Абдул-Мутталибу, почитаемому образцом добродетели, повторять услышанное в Эль-Кудсе про возмутителя христиан - еретика, камнями закиданного: отказывая Исе в человеческой природе, он обнародовал – не сам ли сочинил? – предание: мол, покрыта туманом тайны история зачатия  иудейской девы Марйам, к тому ж неведомо,  - глумился он пестрым и витиеватым восточным слогом, - чьего сына, человека по имени Иса, родила. Голубь ли мохнатый и белокрылый первым восторжествовал? Сатана ли с опытом обольщения девиц, прослышав о греховной страсти Бога, себя низведшего до человеческих вожделений, решил, будучи во вражде с Ним, отмстить Ему на человечьем поле блудовства? Или счастливый жребий выпал ангелу Гавриилу, который явился к Марйам с посланием от Бога, но, очарованный её красотой, не устоял пред соблазном и, – тут с новой строки, – обретя облик статного красавца, сумел покорить девичье сердце, подло и вероломно телом завладел её… Нет, не пристало пересказывать сплетни, хоть очевидцем был  погребения сочинителя под камнями: Кааба чтит Ису. Но отчего не согласиться, что Иса – Бог? “Если в Нём, ответили Абдул-Мутталибу,  отсутствует чаловеческое начало, и Он – лишь Бог, тогда страдание, на долю Ему выпавшее, и распятие, боль Ему причинившее, и предсмертный крик, обращённый к Богу, - всё это становится игрой.

...Ещё одна была казнь в Эль-Кудсе, но тут молодая вдова Амина внесла ребёнка в круг семьи, чтобы удостоверились в рождении именно сына. Дед, взяв его, завёрнутого в ярко-зелёную шаль, на руки, произнес:

Да обновит он делами, угодными богам Каабы, бренный мир, коль скоро

вошёл в него с доселе неизвестным нам именем Мухаммед!

Избыть, избыть недавнее, не скоро забудется страх, вселившийся в

мекканцев в долгий, нескончаемый год Слона, когда на священную землю курайшей, где храм Кааба, ступило войско чужестранное, лес копий!..

                И пошли нанизывать, что зачавшие зло рождают ложь, скверна живет на руке, которая убила. Как снять скверну? Зарезать барана или верблюда, руку, которая убила, облить кровью, обтереть насухо; известно: от крови создано море, плоть – от земли, скалы – кости окаменевшие. А бывает и зелие зависти! Смешаны  грех и святость, вероломство и благородство в человеке! И часто гнев, порождаемый тьмой души, вожделением неуёмным, становится владыкой человека. Да, побили камнями еретика, и порой Абдул-Мутталиб вглядывался в младенца на руках Марйам, оболганного еретиком, а другая смерть… - некий выдавал

себя за нового пророка и, дабы доказать, что свидетельствует истинно,

вырыл яму на Храмовой горе и стал таскать туда дрова.

                - Сырое фиговое, - скептики кричали, - чтоб не загорелось!

                - Сохрани себя для эллинов! – настаивали сердобольные. 

                - Нет, - подзадоривали третьи, - исполни задуманное, докажи, если свидетельствуешь о себе, сколь оно  истинно, твоё свидетельство!

Абдул-Мутталиб не верил, что это может случиться. Но думал: что сильнее – страх или тщеславие? Отчего человек жаждет уподобиться богам? И… - нет, этому трудно было поверить: пророк (?) сжёг себя! Никто с места не сдвинулся, чтобы броситься к костру, разбросать горящие поленья! От растерянности? По жестокосердию? Вдруг - показалось? - из середины костра взвился коршун, может, то была гарь? Услышал: Возношусь! Померещилось?!

…Ждать прихода смерти, не убегать прежде времени от жизни. Ибо есть некая грань между жизнью и смертью,  переступить которую человек не вправе. Это и есть тайна, как втолковывал Абдул-Мутталибу иудей, глядя в Йерушалайме на развалины храма:

- Не может человек в самосожжении своём стать... - запнулся иудей,

а потом скороговоркой и невнятно произнёс: - стать Богом. Он у иудеев  один-единственный. И вездесущ, ибо... - тут и усвоил Абдул-Мутталиб, славившийся в Мекке и тем, что любил говорить сам, и  тем, что умел терпеливо выслушать собеседника, не перебивая: пусть выскажет, что у него в сердце скопилось, наболело, и тем успокоится. Мол, Бог един, но разные у Него скрытые имена: Адонай, Господствующее начало, Кто в первых и последних, Саваоф, Сильный земным и небесным воинством, Ягве, Элохим… - всуе не произносить! А у них в Каабе множество имен множества богов, и надобно их часто называть, но чаще - всевластного Хубала, вызывающего дождь, чтобы его благосклонность снискать. Но нет ли в многоименности бога иудеев многобожия? – подумал.

- С вас, иудеев, и началось, - заметил Абдул-Мутталиб. - Не вы ли

объявляете: явится Мессия, избавит мир  от насилия?

- Не мир, а нас! Не от насилия, а от чужеверного бремени!

- Вот и являются:  один,  второй…

Не дал договорить: - Плодятся лжепророки! Но, самосожженцем став, дав себя убить распятием, не доказываем ли мы обратное тому, в чем нас упрекают?

- Что провозгласили неизбежный приход Мессии?

Беседа как лесенка: то вниз по ступенькам в глубины веков, то вверх, приближаясь к дню нынешнему - к тому, что сегодня, и неведомо, где кончаются или во что упираются ступени в небесной или земной тверди.

И по ним вознесёшься, откроются тебе все семь[10] небес! И прошлое

узришь! Неужто даже в будущее глянешь?

Увы!

А будущее – прошлое отныне!

Поистине вчера и случилось, когда мекканцев ужаснул боевой слон в войске абиссино-эфиопов: вот он, качающий головой и довольный произведённым впечатлением. Большой, тяжелый, с величественными ушами и шагом огромных ало-коралловых ног. И присказка родилась, столь популярная ныне и всегда: Побольше верблюда слон есть!

                Но слова, обращённые к самому себе, застряли, запутавшись в густой, давно не чёсанной бороде велеречивого старца. Или ещё кому они предназначались? Неведомому сочинителю? Обладателю свитка? Может, кому ещё? Не его ли взгляд в сей миг оказался полонённым вязью букв, помогающей заглянуть в прошлое и прокладывающей нить вперёд?

                Важно, чтобы курайши крепли сыновьями! Известно мужьям, как это делается, чтобы сын родился: велят женам втайне провести рукой меж ног главного бога Каабы, идола Хубала, нащупав твердое - если повезёт.

                У арабок-многомужниц - есть ведь такие - мужчины липнут, манит тело, дурманящее, умащённое благовониями, и она может иметь до двенадцати мужей, и паломник не прочь рассчитывать, ибо мужчина имеет право на временную жену, и та, родив сына, - о дочерях говорить не принято - собирает мужей и уверенно указывает на отца новорождённого, хотя зачастую и сама не ведает, от кого зачала, ибо как проследить, который? Если занята кем из мужей - флажок вывешивает на двери. И та, что обрадовала сыном мужа, в мекканской бане в женский день всего лишь за одну серебряную монету непременно поделится с непонятными ей, а то и презираемыми ею одномужницами секретом рожать мальчиков, - странное племя рабынь, имеющих на всех одного-единственного мужа,  который повелевает, и не дождёшься, когда твой черёд наступит.

А секрет - чуть противиться мужу, чтобы взял силой. Но и это умения требует: станешь сопротивляться - и вовсе муж охладеет! Из хитростей: в храме тайком, чтоб не видели, а то сглазят, Хубала коснуться запретным своим  (как?), которое с ума сводит мужчин Хиджаза, ненасытных в своём сладострастии, - тут уж наверняка сына жди!

                ...Славились бедуинки как кормилицы, нечто неведомое в молоке их таилось: впитываешь ловкость наездника, мужество воина, силу богатыря.

И красноречие повествователя! - кто-то добавил сбоку, дабы обозначить выведенное в начало заглавие свитка.

                ...Ушла кормилица Алима из своей земли с мужем и грудным новорождённым ребёнком, а также с женщинами своего племени бану-са'д

в Мекку, где обитали богатые купцы.

                Поклялся Джахм ибн Аби-Джахм, что сама кормилица рассказывала, в памяти моей отпечаталось, будто вернул Мухаммеду дедовскую присказку про память молодости - резьба на камне и старости – черчение на песке. И ни искорки сочинительства во взоре, мол, настолько точен, что

даже клянётся в духе тех старых времён всеми богами Каабы. Отправились

искать младенцев, которых можно взять выкармливать.

                Уточни: мальчиков!

                Кто ж девочек выкармливал? Живы были дурные обычаи закапывать рождающихся девочек как лишнюю обузу, заслышав их первый плач:  жестокость Абу-Лахаба вошла в поговорку, заброшенное место на окраине Мекки - девичье кладбище - недаром названо его именем. И заговорил Джахм языком кормилицы Алимы, что был засушливый год, всё истребивший; ехала она на серой ослице, и с ними ещё старая верблюдица, которая не давала ни капли молока, - не потому ли, что меченая, с надрезанным ухом? Впрочем, такая же, тоже меченая, была и у отца Мухаммеда; не спали целыми ночами из-за ребёнка, он плакал от голода, а в груди не было для него молока.

Укоряла себя Алима: ”Как же прокормишь другого, когда и своему не можешь дать молока, чтобы напоить его утром?”- и ехала, задерживая караван, из-за слабости и истощения ослицы от голода. Но вскоре с надеждой на дождь и облегчение они добрались до Мекки; и не было ни одной среди них женщины, которой не предлагали бы новорожденного Мухаммеда, но каждая отказывалась, когда ей говорили, что он сирота. Это потому, что бедуинки рассчитывали на щедрость отца ребёнка и говорили:

- Чем может вознаградить ставшая вдовой мать или дед сироты?

И странное такое имя! Оно отпугивало!   И вот не осталось ни одной женщины, что пришли со мной, которая не взяла бы себе младенца, кроме меня. И вдруг будто кто вытолкнул слова из уст моих:

- Я пойду к этому сироте и возьму его!

                Муж, обычно настаивавший на своём, вдруг согласился со мной:

- Может быть, боги пошлют в нём благословение?

И я, мужем напутствуемая, пошла к несчастному, думалось мне, сироте и забрала его.

                А побудило меня к этому, как сейчас помню, только то, что я не нашла другого и не хотела возвращаться и быть единственной среди женщин нашего племени, кто не взял младенца.

...За окном раздались крики: Кормилицы! Кормилицы! И тут же  к хашимитам, чествующим рождение Мухаммеда, постучалась бедуинка.

               

               

8. Полное вымя верблюдицы

 

- ... Вернулась я к своей стоянке, и, когда прижала взятого ребёнка к

себе, обе груди мои склонились к нему, и в них оказалось столько молока, сколько он хотел. Он пил, пока не насытился, а вместе с ним пил и его отныне молочный брат. Они оба насытились и уснули, а раньше мы не могли спать из-за моего ребёнка. Муж мой подошел к старой нашей верблюдице и - о чудо! - увидел, что у неё полное вымя и ей не терпится, чтобы подоили её!.. И пил муж вместе со мной, пока мы оба не напились и не  насытились. А какую прекрасную ночь мы провели!

                Наутро муж говорит мне:

                - Знай, Алима, что ты приняла благословенную душу!

                - Надеюсь, что так, - ответила я.

                Потом отправились в путь. Я ехала на своей ослице и везла детей с собой. И, клянусь богами, моя ослица обогнала весь караван, и ни один из ослов не мог тягаться с ней, так что мои спутницы стали говорить мне:

                - Горе тебе, о дочь Абу Зуайба, остановись и подожди нас! Разве это не та ослица, которая еле тащилась?

                - Та самая! - отвечала я им, и они клялись богами:

                - Не иначе как чудеса с ней творятся!

                Так и приехали мы в наши кочевья, а более бесплодной земли в Аравии, чем наша, я не знаю. Но с тех пор, как привезли сироту, мое стадо приходило ко мне по вечерам сытым, с полным выменем, мы доили животных и пили молоко. Никто другой не мог выдоить и капли молока из

пустого вымени, так что сородичи наказывали пастухам:

- Горе вам, пасите там, где пасет пастух дочери Абу Зуайба!

                Но их скот всё так же приходил по вечерам голодным и не давал ни

капли молока, а мой возвращался сытым, с полным выменем, и мы одаривали молоком голодных и нищих. И не переставали узнавать новые благоволения богов к нам: мальчик рос как никакой другой, и начал самостоятельно есть, когда ему ещё не было двух лет, и я, отняв младенца от груди, вернула его матери.

                - ... Такая вот история про собственное младенчество.

                - Но не всё вспомнил!

                - Разве?

                - А обретший дар речи мул, на котором вы с кормилицей ехали?

                - Не мул, а ослица!

                - Неважно! Но животное вдруг промолвило, что ребёнок будет велик и прославится в мире.

                - А луна надолго однажды остановилась на небе, зачарованно глядя

на светлый лик спящего младенца.

- Ну да: в три месяца стоял на ногах, в семь бегал, в восемь  говорил,

в девять свободно изъяснялся, а в десять метко стрелял из лука!

- И дерево иссохшее, как встал в жару под ним, покрылось густой листвой.

 

 

                9. Татуировка

 

Следом за отцом Мухаммеда вскоре уйдёт и мать. Богам Каабы виднее! - говорили курайши: на всё воля богов. Может, какой тайный

знак, словно татуировка в исчерченном венами запястье словоохотливого

Абдул-Мутталиба, прочитывается как мой раб?

                - Не в названии дело, а в памяти младенчества.

                Помнит ли деда, к кому перешёл жить после смерти матери, шесть лет ему тогда было? Абдул-Мутталиб надоумил сыновей, Хамзу и приёмного Мухаммеда, стать пастухами.

                Не было, кажется, в мире ни одного пророка, который не пас овец.

                Но не каждый, кто пас, - пророк!

                Зато каждый пастух - грешник!

Не зарежешь овцу - не поешь!

                Смутен облик деда, характер - тоже.

                Что был строг? Резок? Вспыльчив?

Но разве Абдул-Мутталиб - не араб, не курайш?

                В его устах частое, когда собиралась вся многолюдная семья:

                - Мы, хашимиты!

                И удивился, когда однажды услышал из уст внука, множество народу собралось во дворе Каабы:

- Мы, курайши!

                Что дальше - не помнит. Ему Абу-Талиб, брат отца, единоутробный и единокровный, став после деда третьим отцом, рассказал:

                ”Так кто мы, - бесстрашно и дерзко спросил у деда, - хашимиты или курайши? - И, не дав тому опомниться, продолжил: - То ты говоришь, что мы хашимиты, а то - курайши”.

                Абдул-Мутталиб вспыхнул: ”Ах ты! – но, глянув на внука, отчего-то смягчился: - Мал ещё, - строго заметил, - задавать мне вопросы!”

                И впредь...

                Якобы после твоей дерзости он чаще вспоминал племя курайшей, нежели собственный свой род - хашимитов.

                Но зато хорошо запомнил другое: однажды, усталый был очень, набегался в жаркий день по мекканским улицам, особенно любил развилку дорог, откуда, где акация растёт, вид на гору Сафа открывается.

                Не акация, а тутовник.

                Тутовник по другую сторону, здесь – акация, поодаль - ююба, или

лотус, тернистый кустарник, из его ветвей был свит венок пророка Исы!

                ... Прибежал в Каабу, прошел на теневую её сторону, будто впервые

увидел коврик Абдул-Мутталиба. Краски излучали прохладу, особенно

синие полосы на нем, как морская вода, а белые нити - как пена. Решил: сяду, будь что будет! Сел, понимая, что этого делать нельзя. Но заранее знал - прибежал, чтобы сесть! Мама наказывала: сюда, где коврик, не приходи! ”Ниспослан богами!.. Когда я была маленькая..."

- Как? - удивился.

- Ну да, девочкой когда была маленькой.

- И тебя!.. - Вдруг ужаснула мысль, что маму могли закопать! Тут

же, перепрыгнув через мысль-ступеньку, испуганно произнёс - мать сначала не поняла, о чём я: - А как бы тогда я родился?

- Сказка спасла. Боги летящий ковер послали, не смогли закопать, улетела, обгоняя птиц. Дяди твои почтительно ждут, когда дед к ним выйдет, тогда вокруг коврика рассаживаются!

                - Он что же, священный?

                Обо всем здесь в Мекке говорится: священное! И фигуры богов, и улица, ведущая в храм, и Чёрный камень, и вода колодца Замзам.

                “Не подходи к колодцу близко!” - кричал дед. Страшно упасть в чёрную дыру, когда крышка колодца снята. Светится в глубине воды круг, а в нём - твоё отражение. Долго опускается пустое ведро, звонко о стены колодца ударяясь, гулко отзывается, коснувшись воды, ложится на бок,

сразу наполняясь, став тяжёлым. И большие сильные руки тащат его осторожно, чтобы не расплескать - каждая капля дорога и священна.

                Коврик меня манил, и тут входят мои дяди. ”Как посмел?” - Абу-Лахаб двинулся на меня, чтобы сбросить с ковра. Нет! Вцепился в ворс, как в гриву коня, не стащить! А взгляды! Помню, кто как смотрел из братьев отца, родных и сводных: с ужасом в глазах, недоумённо, с возмущением... Окрик деда спас: ”Оставьте моего внука!”

                С точностью известно, что случилось это через восемь лет, два месяца и десять дней после похода Слона, когда дед поклялся, что тебе суждено великое будущее.

                Кто клянётся, не думая о будущем?

                Не счесть и ложных клятв.

                Как отличить истинную от ложной?

                Ложны, когда клянутся многими богами, опасно кого-то забыть.

                Но клятва деда тогда ложная: ведь поклялся богами Каабы!

                Не богами – Аллахом!

Не твоим: был другой, как известно, Аллах, идол, чьи дочери богини Узза, Лат и Манату были жёнами старшего его брата Хубала!

                Аллах един.

                Это - нынешняя вера!

                Твоя тоже!

И даже отец был назван Абдуллой, рабом Аллаха!

В знак почитания не идола, а Того, Кто Всевышен, - моего!

 

 

10. Гадательные стрелы

 

                Благословенны Хубал и брат его Аллах! - из всегдашних молитв Абдул-Мутталиба при сборе семьи, прежде чем приступить к трапезе: мясо крупными кусками, в глубоких глиняных пиалах бараний навар, приправленный  пряностями, гора риса в котлах.

                Но прежде - Хубал, властелин грома и дождя, главный бог в Каабе,

самый большой из каменных изваяний, супруг трёх богинь: Лат, Уззы и Манату, они же дочери Аллаха (а джинны - его сыновья). Помещён внутри

 храма неподалеку от бесценного колодца Замзам - много воды.

                Вокруг - идолы поменьше, бесформенные для непосвящённого камни, да падёт кара на голову сомневающегося! И паломники приходят поклониться своим богам, будто жар они источают.

                Абдул-Мутталиб не уставал благодарить Хубала, что  Мекке явлена Кааба, которой восторгался ещё Птолемей, макораба, или храм, говорил он. Им, хашимитам, доверено владеть ключами Каабы, множество и

других обязанностей, выстроенных столбцом на свитке:

                судить, поминальные обряды, заключать браки, разводить;

                беречь священное знамя и определять знаменосца, который присягает, что в бою не выпустит из рук знамя;

дела казны, встречать и провожать караваны, чьи пути пролегают по пустыням, где ядовитые змеи, скорпионы, шакалы, встретишь и льва, лучшая пища для которого – дикий осёл;

летом караваны шли в Сирию, увозя шкуры, кожу, финики, зимой - в Южную Аравию и Йемен, страну пряностей, кофейных древ, благовоний и ладана, жемчуга, который вылавливается у берегов Персидского залива;

оберегать священный колодец Замзам, расчищенный в свое время Абдул-Мутталибом, чьими водами поддерживается  жизнь паломников[11].

                Не все обязанности перечислены: ещё - хранение гадательных стрел!

                Клянусь Аллахом, - воскликнул дед, - что...”

                Сказано о том, что он предрёк. Что будешь избран! Именно ты!

                Кто не считает себя избранным?

                Но каждый, кто сумел услышать Аллаха! Важен случай, хоть он часто не случаен: не здесь, так в другом месте.

                Случайность случая?

                Но есть свидетельствующие! Услышанное передаётся другому, это магическое: ”Сказал я...” - и называю имя. А поведал тот, чей  титул – 

Правдивый, а тому – кто-то ещё из Истинных. И уже не отыщется тот, с

кого первого  пошла притча.

                Как искусно сочинённая быль?

                Но со слов очевидца, некоего, как говорится, знающего человека, обладающего к тому же хорошей памятью!.. А у каждого - своя память.

                И тайна тоже!

                И знаки требуют разгадки?

                А притча и есть знак! Но дна достичь не каждому дано. Это как

царапина на груди.

                Шрама нет, но след остался: понятливый - да поймёт. А непонятливому что ни поведай - не уразумеет.

 

 

                11. Весомость истины

 

                История о том, как Мухаммед с молочным братом Хамзой пасли

ягнят однажды за шатрами.

                ...Два человека, чьи имена сокрыты, лишь буквы, высвечивающиеся в темноте, Лям и Нун, вышли из-за уступа скалы, подошли к нам в белых одеждах. Таз несли золотой, полный снега. Впервые Мухаммед видел снег: белый-белый, смотреть больно, и золото блестящее тускнело пред снегом! И не заметил, как подошли к нему и, повалив, разрезали грудь. Ахнуть не успел, но и больно не было. Вынули сердце, и Мухаммед видел, как оно трепетало и билось в руке Ляма, рассекли его, извлекли оттуда нечто чёрное - чёрный сгусток крови - и отбросили прочь, чтобы поглотила земля! Потом обмыли сердце белым снегом, вложили в грудь и зашили.

               

(5) Сбоку римскими цифрами обозначен год: DLXXX, или 580[12].

 

И это всё?

                Нет!

                Новая притча?

                Другие свитки!

                Пока солнце в зените и мы в тени, поведай, а оно тем временем склонится к морю.

                Но прежде - о том, что случилось после.

                Те же, лишь во тьме прочитываемые буквы вместо имён?

                Нуну сказал Лям, очистив сердце: - Взвесь теперь его и десять человек из его народа.

                Тут откуда ни возьмись и люди появились, будто за скалой прятались, рослые и крупные, а Мухаммед - хрупкий подросток, легкий, как пух. Взвесили его с ними, а весы диковинные - и видны, и не видны, свисают с небес, и он оказался равен десятерым мужчинам по весу.

                Тогда первый сказал: - Взвесь его и сотню его сородичей.

                Десять удесятерилось, и Мухаммед снова был им равен по весу.

                Первый опять повелел:     - Взвесь его и тысячу людей из его народа.

                Земля закачалась, и весы - как огромная чаша, вместившая сотню, которая умножилась в тысячу. Чаша Мухаммеда и на сей раз уравновесила их и даже... медленно поползла вниз, перевесив.

                - Оставь его, - сказал первый. - Если б возложил на чашу весь его народ, все племена курайшей - а как ты знаешь, весы, установленные Богом, Который и небо воздвиг, могут собрать не только курайшей! - он снова был бы равен им по весу, снова бы перевесил.

                Так же неожиданно, как появились, они исчезли, холм опять был безлюден. И тут Мухаммед увидел, что Хамза без памяти лежит, а когда в себя пришел, долго переживал, отважный впоследствии, от своей трусости.

                А весы?

                И весов будто не было!

                Но как же без весов? Купец-мекканец, и чтобы...

                Уразумей притчу, и да не будешь из тех, кто нарушает меру и вес!

                Но от чего очистившись, перевесил народ? Отягощён грузом грехов? Чёрными думами?

Спроси иначе: тяжесть добрых намерений или злобных помыслов людских, взваленных на тебя, перевесила чашу остального мира?

                ...Тогда не знал.

                Знаешь ли теперь?

                Весомость истины, - и заглавие ушло в конец свитка, уравновесив.

 

 

12. Махабба

 

И снова - свитки.

                Кажется, и здесь выцвели чернила, некогда чёрные, и вязь еле улавливается.

                Зато отчётливо прочитывается заглавное слово, вводящее в текст.

                Потому что выделено красными чернилами?

                Не в цвете дело!

                Разумеется. Мастерство приготовления чернил: неподвластны эти письмена разрушительному воздействию времени!

                Увы, многое уже позабылось.

                А может, утратило первозданный смысл?

                Тайна тайн, именуемая любовью?

                Ты зорок и успел в искусном сплетении букв на свитке, который я слегка развернул перед тобой, узреть в переплетении букв заглавное слово. Знаю твою страсть придавать арабским буквам значимость!

                Разве не священны они?

                Священно каждое наречие на земле!

                Но Книга...

                Не явлена ещё она!

Но уже существует!

                Не уже – существовала всегда!

                Язык её разве не арабский?

Ты лишь услышал на родном наречии!

Но ведь через меня арабский стал языком той Книги!

                Кто спорит?! Так о чём мы?!

                Первое моё слово - махабба, которое я произнёс, о чём  мне впоследствии поведали!

                И всю последующую жизнь пытался постичь его объём? Или силу, в махаббе заключённую?

                Услышал когда - не запомнил, а повторенное, и не раз, оно долго оставалось непонятным сочетанием звуков!

                Но звуков беспокоящих!

                Не только! Потребность выразить, чтобы понять, некое состояние особенного сердцебиения, и глаза...

                Не для того ль было сердце твоё вынуто и очищено?!

                Очарованный взор мой пытался разом охватить совершенство увиденного, узреть чудо сотворённого: лишь ты, себе доселе неизвестный, и нечто неуловимое, божественное чувство, влекущее к себе.

                Но более воображаемые, нежели реальные, туманные эти разумения наступят, - говорится далее в свитке, - не скоро, а пока о любви-махаббе напомнит, неведомо что в него вкладывая, умирающий дед, ему,  слышал Мухаммед, что деду сто двадцать лет - мало или много, потом поймёт, как и то, что случаются на свете преувеличения, когда хочется предстать в более таинственном, нежели примелькавшееся, обличье (а то и возвысить кого рядом, чтоб услышали тебя, и тем - возвыситься самому).

                Прожить жизнь долгую, или несколько жизней.

                Кто-то будто - разве не знаешь, кто? - с Мухаммедом  размышляет:

                Прими, как есть, и сто, и триста, и девятьсот, да сгинет сомнение!

                Собрались у деда, лежит на ковре, укрыт светло-жёлтым верблюжьим одеялом, жестом руки - иссохшая, почернела - подозвал Мухаммеда: ”Ну вот, - голос чужой, - Аллах (о Хубале умолчал, дабы обессиленным хворью упоминанием не разгневать главного бога) дал знать, что забирает меня к себе, где наши предки. - Сначала сожаление, что уходишь, потом, понимая, что смерти никому не избежать, печалишься, что твои близкие когда-нибудь уйдут. - Со всеми простился, поговорю с тобой и навсегда покину вас. И ты когда-нибудь уйдёшь, внук мой! Помни, не сиротский удел пасти коз и овец мекканцев, дело святое, согревание от них и польза, сие угодно богам!

                Богов Каабы Мухаммед боялся, особенно Хубала: руки-обрубки, недавно одна с грохотом отвалилась, подняв едкую пыль, вихрилась под косыми лучами солнца, точно шайтанята резвились. В мекканцев вселился ужас, попросили ювелира-иудея отделать руку золотом, чтобы бога умилостивить, закрепили на прежнем месте. Врос в землю, взор слепой, тяжелый. Войдет Мухаммед в храм, даже не глядя на Хубала, чувствует, что тот видит, знает о его страхе, нелюбви к нему. Но стоило на фигурку женщины с младенцем мельком глянуть, как сразу успокаивался. В детстве, помнит, шептал про себя: Она - моя мама, а её младенец - это я.

                ”...И первое слово помни, - говорит между тем внуку умирающий дед, - которое произнёс!”

                Слышал Мухаммед, рассказывали не раз, и уверовал, что помнит себя девятимесячным; с Амины и пошло, что сын, до того ни слова не произнесший, однажды, когда взяла его на руки, вдруг замер, напыжился, набрав в щеки воздуха, и выпалил: Мхабб! - тут же следом как выдох: - ба!

                Это ж её тайное махабба, любовь! Или ослышалась, выстроив из первых ничего не значащих звуков младенца мхаб и ба. Никогда вслух не высказанное, но жило в ней всегда, и сын, будто уловив растерянность матери, чётко и сразу, не по слогам, выговорил: Махабба!

Это что же, неосознанное любовное влечение?

Состояние любви!

Вспомню, что сочинилось у тебя, когда влюбился в дочь Абу-Талиба, сестру двоюродную Фахиту: Глаза спешили увидеть, руки дотронуться, а её губы... - не твои губы, её! - и вдруг захотелось, чтобы её губы - они манят чётким рисунком, спелые в припухлости - приблизились к твоим, соединились, и ты по мановению чуда забываешь обо всём на свете: лишь ты, себе доселе неизвестный, и она, влекущая к себе.

Сочинитель ты отменный!

Или не был влюблён?

Хамза отговаривал, мол, некрасива, приводил в пример дочь Абу

Хурайра Арву, не ведая, что на ней сам вскоре женится: что у неё белая, чуть розоватая кожа, тонкая линия рта и губы изящные, а какой ровный носик, стройна, черноока, а Фахита? Она во всём уступает Арве. И не

мог объяснить тому, соглашаясь, что да, избранница уступает той по всем внешним достоинствам, но почему-то именно Фахита привлекательней для

сердца и глаз; это можно почувствовать, но не объяснить. Абу-Талиб отказался выдать дочь за Мухаммеда. ”От наших двух бедностей, - сказал, - моей и твоей, богатство не наживётся”.

Об иной любви я толкую! Ведь надобно успеть сказать о Своей любви раньше, чем услышишь о любви к Тебе!

Но о любви к Кому? И о любви Чьей?

Читай, что в свитках изрёк о махабба мудрый Абу Йакуб!

Не тот ли он Абу Йакуб, который, расcказывают, ослеп, ибо сильно

горевал при виде неисчислимых пороков своего племени? И от него присказка пошла: Кто плачет, слёзы льёт, горюя за свой народ, - ослепнет! А ещё притчу, кажется, сочинил про деда, внука и осла.

                Нет, её сочинил мудрец другой. Абу Йакуб сказал: ”Любовь

несовершенна, пока любящий не перейдёт от созерцания любви к созерцанию Возлюбленной, - живущий истинной любовью да поймёт! А мудрец ал-Джунайда... да, он сочинил любимую твою притчу про деда, внука и осла: как им ни пойти - всё не по нраву толпе! Порознь идут: “О, глупцы! – кричат. - Осла к себе приравняли! Старик сядет, а внук - пешком: “Какой стыд! - укоряют. - Так мучить внука! Сойдет и внука посадит: “Ай, как нехорошо над старостью измываться!“ Оба на осла взгромоздятся: “О, жестокие! - возмущаются. - Бедное животное не жалеют! Дед себе на плечи осла взвалит: “Ну и дела!“ - смеются.

                - ...Так читай же!

                О состоянии любви спросили мудреца ал-Джунайда, и он, который некогда молвил: “Если нет любви, я - ничто!” – ответил, такой же смысл в словах Бога, Кого повторил мудрец: ”Когда Я возлюблю его, Я стану глазами, которыми он видит, и слухом, которым он слышит!”

Не только это: “И стану рукой, которой он ударяет!”

                Бьёт всей силой и больно, за что - узнаешь скоро.

 

 

13. И ты как верблюжонок дикий

 

... Не более того, что сказано, мнилось в годы, когда подпаском пастушил год-другой на дальних и ближних холмах Агаба и Сафа. Тут был он один на всём свете, и внимали ему, когда поговорить хотелось и не было рядом долговязого Хамзы, молчаливые овцы и козы. И голод нипочем: подоишь послушную козу, молоко чуть горчит, но есть в нём пряность мягкая успокоения, не похоже на овечье, а верблюжье с кислинкой.

                От них мы питались,

                а вы?

                И холод не страшен -  ляжет между ними, согреваясь их шерстью и

чтоб не давила теснота, и взглядом уходит в небесную высь.

                А там, это часто, облака, похожие на караван верблюдов. Однажды

приснилось: красное на небе, как луна полная, спрятавшаяся за тучами, вымя верблюдицы, и струится из него, словно дождь, молоко. И долго это видение его не отпускало.

                И ты как верблюжонок дикий... - медленно плывёт облачко по

небу, меняя по ходу очертание, и срезан горб - львом стало облачко!.. Миг

- и лев переливается-перетекает в дикого осла, но уже рожки на нём: облачко-антилопа в прыжке вытянулось в струну.

                Узнать бы: не случайны ль очертания?

                И чьи вы, выпущенные на волю?

Полететь по небу? Дед не удивился мечтаниям внука. Сначала походи по земле, - сказал, - измерь её шагами, а если очень поверишь в свои силы, даже полететь сможешь! Внизу едва заметная полоска сочной

земли, а далее бескрайняя желтизна пустыни, вдали пропадающая, с

красноватым отливом, и чем дальше - тем земля голубее.

О разном думается в течение дня и вечером, когда стемнеет и яркий лунный свет разливается над землёй. И хорошо, когда пустыня не дышит, обжигая нутро сухим зноем. Смотришь – зверёк какой или насекомое задело лапкой всего лишь песчинку, и отозвалось на другой, передалось третьей – и осыпается, оживая, выступ. Только что виднелась пустыня, а уже исчезла, растворяясь в тёмной серой дымке, если зима, а летом – тает, исчезая, в плавящемся мареве.

Опершись на локти, Мухаммед шепчется с живой землёй, слова какие-то вдруг жаркие спешат вырваться. И неважно о чём! Вокруг столько манящего: как листки на стебельке, что и врозь, и в то же время вместе - волшебно подобраны один к другому.

                Прикосновение облачка скользящего, тенью проплывающее по спине.

                И ты к земле припал, а овцы - по тебе, копытцами грудь оцарапав, и защипало от дождя - не дождь, лишь капли, что скупей сиротских слёз.

                И розовая нить, как вязь.

                Холод пробудил: ясное небо, одинокое облачко, и отара на месте,

лишь ранка саднит, будто от острого стебля розовая нить.

                Но что проклюнется, какой росток - успокоения иль зелья?

                Усохнет, око иссушая, или одарит взгляда остротою?

А ведь мекканский верблюжий караван уже на торговом пути! Ведом Абу-Талибом - он и дядя, и новый отец - в Сирию с дарами Хиджаза: одежда, сотканная из верблюжьей шерсти. Особенно ценилась розовая... Когда Абу-Талиб собрался уезжать, Мухаммед попросил его взять в

караван, и он, дабы не огорчать племянника, сказал: ”Клянусь богами, я возьму тебя с собой, и мы никогда с тобой не расстанемся!”

Ещё заметил... 

 

               

14. Но о том, что заметил, прочитывается в новом свитке:

                      Век человеческий.

                Чем, как не рассказом о прошлом, коротать долгий путь? Заговорит если Абу Талиб - не остановишь, умолкает тоже надолго. Мухаммед с детства ведает про распри родов курайшей, даже внутри их рода - зависть и раздоры, слышал, как спорили, кому обладать ключами от храма. А за пределами Мекки - единое племя курайшей, коим другие племена противостоят.

                Не потому ли славится меч?

                Иудеи и христиане? Но прежде о христианах. С ними, как было запечатлено у мекканцев в договоре с владельцами слона, надлежит быть в вечном мире, свой род они возводят к царю Соломону;  хоть и христиане, но за благо почитают обрезание, и от прежних божков-идолов не вполне отказались, из-за чего их союз с оплотом христианства Византией, или Бизансом, мнящим себя преемником Рима, Новым Римом, неустойчив.

                Судьба, однако, переменчива, чаша дружбы и вражды на аравийских

весах, как сказал мекканский купец, колеблется: то христиане благоволят мекканцам, а иудеи, напротив, в ссоре, то, не поймешь отчего, эти настроены миролюбиво, а те впали вдруг в озлобление, будто чем их обидели. Так не лучше ли нам, мекканцам, коль не на кого опереться, не брать себе в сподвижники ни тех, ни других?

                Ещё одна по соседству империя, не менее могучая, чем Бизанс:  сасанидская Персия, мнит себя центром Земли, в которой будто бы семь островных стран, и все семь известных климатов, да столько же сфер на небе, за которыми неподвижные звезды и горний рай, и посреди всего мироздания, как пуп на теле человечьем, - Персия. Она покорила Священный дом - храм Соломона, Бейт-аль-мукаддас, а у иудеев - Бетха-микдаш, вывезла из Эль-Кудса святыню христиан - животворящий, как те говорят, Крест Господень. Украшенное румийской, или византийской, парчой алое, лазоревое знамя персов, кожаное, на золоте - алмазный узор,  прошествовало по азиатским провинциям Бизанса, поработив их.

                Частые уверения в незыблемой дружбе - и постоянная война.

                Не пройдет с похода Слона и века человеческого, равного тридцати шести лунным годам плюс год в утробе, итого тридцать семь, роковое число, как арабы захватят и уничтожат, предав огню, знамя зороастрийцев-персов, обратят их в веру муслимов... – не ведают они о том, что на небесах уже предрешено: знамя сохранится лишь на монетах, значимо в них серебро и золото, долго не выйдут из обращения.

                Кажется Мухаммеду, что персы заполонили мир, власть шахиншаха распространяется чуть ли не дальше путей Солнца и крайних пределов земли за границами пустыни. А над небесами парит их, персов, птица Симург, чей образ запал ему в душу: крыло у неё оранжевое с металлическим оперением, а морда собачья. Видевшие птицу сказывают, что у неё человеческая голова, а хвост - рыбы. И что птица служила царице Савской Билкис, которая стала женой Соломона, покорённая его умом, а когда умерла, бессмертная птица покинула дворец, угнездилась в ветвях Древа познания, что растёт в небесном раю.

                Злы, как псы, и хитры, как рыбы! - это Абу-Талиб о персах: за что

не любит, объяснит не сразу - кичатся, дескать, что они - народ избранный, древнее древних! Но на людях говорит о персах с почтением, ибо несметны они воинством. И то хорошо, что веры своей, зороастризма, другим силой не навязывают, но и христианство оставили бы в покое, если б не соперничество с Бизансом. Абу-Талиб снова прибегает к слову хитрость: на руку персам враждебность любых племён христианскому Бизансу! К тому же поощряют многобожие арабов, - но разве сами персы не многобожцы, почитающие семь божеств? И что мудростью якобы превзошли все народы, определив двенадцать свойств, вокруг которых, если претендуют быть всесильными, вертится их владычество!

...В уме, чтобы не забыть, перечислял недавно Мухаммед

двенадцать свойств владычества, вспоминая караванную поездку с дядей.

Что-то со временем забудется. Но и пригодится ведь что-то!

Доступность чтения?

А в чтении - знание, в знании - воздействие, в воздействии -подчинение.

Что есть проще, когда свиток развёрнут?

Но и прочесть - великий дар! К чтению - умение писать, выводя алиф, бей, заключая тайну в сокрытую форму. Впрочем, писание - удел рабов, ибо труд тяжкий! Из букв назвал ещё полную загадок нун. Но сказал иначе: “Управление буквами, совокупность которых - имя великое”.

Но чьё?!

Твоё собственное?

Некогда казалось, что каждое имя, любое. И что кто переплетением букв сумеет родить слова, тому откроется тайна плоти и духа. Так казалось, пока не проведал, что в нун’е – иная тайна. Что Бог, сотворив мир, воскликнул: Нун! Да будет!

Не только!

Явные и скрытые деяния?

Четыре силы: первая - здравый смысл, коим пренебрегает всяк, кто возвеличивает своё и низводит чужое; вторая - понятливость, если она не отнята богами в наказание; третья – самоутверждение: коль в мир явился, будь услышан, и четвёртая - радость: возблагодарить Бога, что дарована тебе жизнь! Иначе - тьма неведения, забвение, грубость и скорбь.

Нет, не простое перечисление свойств от первого до двенадцатого.

Что ещё?

Ирония!
Неужто над собой?
И откровенная издёвка!

Над властью упоёнными?

Того, кто мнит, что он свободен, а он - раб!

                Мухаммед не торопил дядю - начав речь, тот непременно завершит,

ибо обуреваем долгом поучения. Что ещё к тем трём свойствам? Несение символов, коими наводится страх: и лев, и злато, и каменья. Возможность одаривания приближенных чинами, чтобы держались за твой подол и не покидали твою тень. Получение даров от подданных, и каждый состязается с другим в почитании властелина. Ублажение плоти обильной едой и одурманивающими напитками,  о чём надобно знать подданным и всеми стараниями тому способствовать, тут же - влечение к запретному, ибо запрет - для других! Наказание непослушных, и выставлены казнённые напоказ, чтобы кровь не застаивалась в жилах живущих. Упреждение уловленных, заподозренных, но чаще придуманных козней - для чего? Дабы обеспечить себе, как сказано, отход ко сну и вставание по собственной прихоти. Упражнения в забавах - их немало, - и надо не упустить ни одной. Путешествия, ну и, по-моему, двенадцатое – это могучие стражи,

оберегающие твою власть лесом вздымающихся копий, грохотом колесниц и пылью, поднимаемой конницей.

- Увы, и в ясный день, - продолжал Абу-Талиб, - когда кругом разлит свет солнца, не говоря про полнолунную ночь... – не завершил мысль, ибо впереди из-за песчаного холма возник идущий навстречу караван. В пространстве разлилась тревога тех, что эти замышляют злое, и тревога этих, что те глядят недобро, но всё же успел Абу-Талиб досказать: нигде не сыщешь мира, ибо такова природа человека.

                А караван всё ближе - персы!         По разноцветью флажков узнал? по особой мелодии висящих на шее верблюда-вожака колокольчиков? А поодаль (не на продажу ль?) - светлой масти длинношеяя красноватая молодая верблюдица, ещё не сужеребая, но готовая к зародышу, определил опытный глаз Абу-Талиба, привлекла внимание и Мухаммеда: не такой ли верблюдице уподобляют хиджазские поэты красавицу?

                Кто дрогнет? К счастью, рассветная пора - не ночь, когда тьма нагнетает страх и неясность обоюдного вероломства - надо, если учуял опасность, успеть напасть, чтобы не застигли врасплох, но силы вроде бы равны, и белые флажки арабов как будто трепещут дружелюбно.

                А в воображении Мухаммеда... - вот бы и пригодились  бойцовские навыки! С детства учили его и Хамзу искусству метания копья, гибкого, из тростника, а наконечник - заострённая верблюжья кость, заменённая потом на нож, который можно отвязать. Мухаммед ласково называл копьё мой джерид, а в душе: ”Да не пригодишься ты мне!”

                Учили стрелять из лука - два упругих изгиба, соединённых прямым коротким перехватом, точно полумесяц, а к луку два вида стрел: длинные легкие, с гладким железным наконечником, летят на дальние расстояния, и короткие тяжелые, он их не любил, - на расстояния недальние.

                В первое время  - для предохранения правой руки (Мухаммед  был

левшой) от возможного удара при обратном отскакивании тетивы - сгиб руки прикрывали металлическим щитком или надевали на большой палец костяное кольцо в виде наперстка.

                Гулко застучало сердце Мухаммеда в предчувствии битвы, как представил себе блеск высоко поднятых мечей, выхваченных из ножен. Пики высекали искры, ударяясь о щиты, свистели стрелы, флажки их белые и знамена пропитались кровью, став красными, но - Мухаммеду показалось, что благодаря именно ему обошлось миром, взгляд приковал и долго держал, зацепив, не отпуская, взор впереди идущего и даже смягчил его. В напряжении, словно не замечая друг друга, караваны пошли своими путями. И, отвлекая племянника, Абу-Талиб заговорил о странной на сей раз невоинственности только что встреченных персов:

- Неужто устали проливать кровь?.. Довольно умствований, хоть поучительны знания, сказал поэт. Какой? - Абу-Талиб не вспомнил: поэты почитаемы в Аравии, наделены даром извлекать из сердец слова, вызывающие восторг и слёзы, но вслух не произнёс, думая, что уронит

честь купца и предводителя рода.

                Но я прочёл в твоих глазах.

                Стихи?

                Цепочку слов!

                Нанизанных, как бусинки,  на нить?

                Пусть так!

                О чём?

                Про сердце, что очищено от скверны!

                Но полное любви?

                Открыто сущему всему и распласталось сочными лугами.

                Так пастбище оно?

                Для духов всех божеств!

                Вместилище, быть может?

                Да, скрижалей сокровенных!

                И капище паломника?

                И монастырь оно!

                Про Каабу не забудь - многобожников приют!

                Но куда б ни шли махаббы караваны - не миновать им сердца моего.

                ... Абу-Талиб с Мухаммедом держат путь в Сирию.

                Клич бедуина пробудил: вознесть иль погубить?

 

 

15.

 

- о хиджазских родах-племенах;

                - о чужих, которые сильны и могучи, властвуют над мирами;

                - о бедуинах пустынь, презирающих корыстолюбие и жажду обогащения; вечных в движении, ибо и Луна не стоит на месте; постоянны в дружбе, но и в ненависти; четыре высших блага у них: чалма, шатёр гостеприимный, кинжал и меткое слово; щедры, но и не прочь разбоем обогатиться, того и жди - нападут и ограбят;

- что курайши - божье племя, ибо спасены от разорения в год Слона;

- что славны Каабой, говорили с Абу-Талибом: Мухаммеду кажется,

в чем-то схожи храм и он, когда пастушит: одиноки в окружении гор и

холмов, но и неприкосновенны, хранимы и оберегаемы добрыми духами,

ибо священна территория, на которой расположились: он - по рождению, а храм - по велению богов, -

можно прочесть в свитке, слово цепляет слово, и не знающая усталости рука безымянного каллиграфа тянет нить, бывает, и растягивает. А название свитка спрятано в сплетении букв, точно в зарослях камыша зверёк - и виден, и слился с камышом:

                Узлом завязанный язык.

Что сказано - то сказано, будь то правда или ложь. И были долгие

войны из-за пастбищ, наживы, из-за власти и подчинения, пока племя или род не поглотит своих, будто инородцев. А повод - пустячный, как были в недавние сорокалетние войны: одна – потому что вымя верблюдицы прострелили из лука и брызнула наземь кровь, смешанная с молоком; другая возгорелась из-за конных скачек: дистанция - сто полетов стрелы, скакуну по кличке Дахис завистники помешали прийти первым к водопою;  приз  - всего лишь двадцать верблюдов, а война унесла много жизней, и отцы хоронили сыновей, и были убийства заложников и гонцов, давались и нарушались клятвы - три тысячи верблюдов были ценой примирения.

                Хлынули племена в Мекку, ибо здесь - святыня Кааба, смешались они, но каждое тяготеет к своему и похоже на других. Наречие - вот стержень! И быт со своими божками, законами предков. Думы - как дикие верблюды: разве взнуздаешь? Хашимитские старейшины избирали Абдул-Мутталиба в доме легендарного их предка Кусайя - Доме собраний, где хранится их знамя. И никто не посмел сказать (завязаны языки), что дом построен на крови: Кусайя разбогател, убив и ограбив друга-купца… Да,  нравы с тех далеких времён не изменились...

                Но что с того, что ведомо тебе про эти распри?

И верблюдицы рёв, в чьё вымя налитое впился язычок стрелы,

и, не насытясь, пьёт верблюжонок, чтобы вкус молока, что с кровью перемешано, изведать,

и что-то про оперение стрелы.

                Курайши... Кем из знаменитостей они гордиться могут? Мудрецы? Полководцы? Поэты? Неужто лишь женщины?! Агарь-Хаджар, наложница Авраама-Ибрагима, подаренная ему египетским фирауном, когда покинул он Египет и вернулся в Палестину, а стала... Нет, наложницей и осталась, хотя Ибрагиму сына родила, Исмаила-первенца, прародителя курайшей! Чуть что, и вспоминают о муках Хаджар, как притесняли в доме, как попрекала законная жена Сара - без двух рр, у арабов одно, - и вздрагивает служанка при виде госпожи, которая завидует, что она зачала. И была у Хаджар обида на Бога, когда, не вынеся глумлений госпожи, бежала. Бог устами ангела молвил: “Возвратись к госпоже своей, смирись под руками её! А в утешение передал ангел слова Бога: “Умножая, умножу потомство твоё, будет неисчислимо от множества. Вот, ты беременна, и родишь сына. Имя наречёшь ему Ишмаэйль, или Измаил – Послушник Божий. Ибо услышал Я, как страдаешь ты”.

...Звезды подсказывали путь: двигался караван по ночам, дабы обезопаситься от нападения кочевников - лихой народ бедуины! Есть бедуины свои: вождям-шейхам хашимиты прежде дань платили на пути следования по их землям за охрану караванов, нанимали сопровождать торговые караваны, делились с ними прибылью. А есть бедуины чужие, неведомо где обитают: только что их серо-чёрные шатры кругами или прямыми рядами надолго, казалось, расположились здесь, и возле каждого шатра, как страж, воткнуто в землю копьё, привязан у входа конь, готовый ринуться в бой, тьма-тьмущая овец, но миг - и уж нет их, кочевье с места сорвалось, из пёстротканых сумок на спинах животных выглядывают

детские головки.

                Ночью торговый караван в движении, при свете полной луны тени верблюжьих шей покачиваются на песке, а днём отдыхают, спасаясь от жары в тени, в лёгких палатках.

                Устроение шатров? Ценятся войлочные, часто паломники сами и возводят их, не прибегая к помощи мастеров-шатёрников, которые много запрашивают, всё дорожает с каждым годом.

                - Кто спорит, - это Абу-Талиб Мухаммеду, - устроение шатров, как и пастушество, - дело достойное. А ещё шерстобитчики, валяльщики, сапожники, но занятие наше - купечество, тем и славны!

                А жрецы? Не является ли Кааба средоточием жречества? Назвав всех, Абу-Талиб забыл сказать о прорицателях. И о поэтах - посредниках между людьми и богами, - от одной этой мысли вдруг стало жарко в груди.

“Не в крови ли сочинительство у нас, хашимитов?” - подумал Абу-Талиб, дабы высказать боль, развязав язык.

 

 

16. Величие числа

 

                Глянул Мухаммед на Абу-Талиба: уснул он, погружён в думы под мерную поступь верблюда? Вдруг встрепенулось животное, будто для резвости кто смазал его обжигающим взваром сока кедра, - и стремительная поступь его навязывает быстрый ритм. И зримы строки.

                Возьми в дорогу кожаный колчан, и лук, и стрелы!

                Копьё - оно остро, сработано на славу, как самхарийское,

но самхарийское оно и есть.

                И меч возьми, но прежде закалив клинок. Рубить он славно станет.

                Нет, не хочу.

                Уже!

                И льётся кровь!

И тает облачко на небе.

Помнишь?

                И узкий серп луны - печали символ.

                ...Покинь меня, нечистый дух!

                Но нет:

                я тайной вязью душу потревожу!

                У одних ли курайшей не было и нет мира? Или думалось о том, что

земля эта, видимая и невидимая, с морями малыми и большими, оазисами и холмами, напоена мудростью предков и нескончаемы рассказы о тайне пустынь! А сколько мудрости запрятно за облаками да горами высокими, чьи вершины никогда не открываются людям, ибо окутаны они туманами немыслимых цветов: то лёгкие и оранжевые, то тяжёлые и покрыты мраком, сквозь которые, кажется, не пробьются никакие лучи солнца! А что-то, может, запрятано в глубинах земли? Под песками тоже – занесено, и не отыщешь следов. Потому и нет мира, ибо мудрость, хоть и разлита в воздухе, улавливается лишь избранными.

                Не тобой ли?

                Но и тобой тоже!

                И Мухаммед вдруг, на удивление Абу-Талибу, - копилось, как вода в колодце Замзам, пробилось наружу - встрял в спор о Хаджар и Исмаиле:

- И вы, кто считает Исмаила, рождённого рабыней Хаджар, стоящим ниже истинно ваших!.. - Тут же перескочил на другое: мол, притесняли  мать прародителя нашего.

                Но тот в ответ: зачав, стала Агарь (не Хаджар!) презирать свою бездетную госпожу Сару - грех, когда рабыня восстаёт против госпожи! А Сара возьми и зачни - дряхлая старуха от столетнего Авраама!

                - Но если, - Мухаммед ему, - не притесняема Хаджар, с чего бежать ей, спасаясь - сначала одной, потом с сыном?! И, раскаявшись - но раскаяние не тех, кто обидел, а той, которая обижена! - возвратилась, покорная воле Бога, чтобы снова терпеливо сносить обиды.

                И ещё спросил, вспомнив: ”Сын твой, наш Исмаил, будет между людьми как дикий осел!”

                Привычно, когда до одури спорят иудей с иудеем, но где юноша наслышался историй?! У какого мудреца подмастерьем был, что уши его улавливали знание, взгляд примечал удивительное, сердце полнилось чуткостью? Спросил даже о том Мухаммеда, каким книжником он научен?

Мудростью здешний воздух напоён!“ – Не наивный лепет, а слово мужа; выговариваешь однажды вдохновленное, и не верится, что именно ты произнёс; мысль ясна, речь льётся плавно, но вот-вот оборвётся, исчезнет, скроется в тумане, что нежданно возник из-за уступа скалы и на тебя стремительно понёсся. Скажешь и не сумеешь больше повторить, сколь бы ни просили, не прольётся снова речь, ясная и полная глубокого

смысла. Иудей вовлёк его в словесные хитросплетения, запутал пальмовые

волокна речений: “Рука его на всех, - сказал Мухаммеду, - и руки всех на него! И жить будет пред лицем всех братьев своих!“ Научиться бы переговорить их в споре, но как?! Мол, и он, Исмаил, на всех нападать будет, и все на него нападать будут! Но разве Исмаил не был первенцем Ибрагима? Не стал началом арабов, двенадцати их колен?! И не пошел ли великий народ от него, ибо сказано было: “Умножая, умножу потомство!”

- Достойна похвалы твоя память, юноша! - Тут же сразил, упиваясь

найденным, собеседник: - Но не забывай, что то - величие числа! - А

следом, не дав Мухаммеду опомниться: - К тому же идолов!

 

 

17. Черчение на песке

 

Когда и где, в каких кругах небесных?

За звёздами какими?

И чей-то зов, усмешкой озарённый.

                Это вечное чувство неравности!

                С иудеями?

                С христианами тоже!

Ещё во времена похода Слона чуть ли не сам Абраха - слоновый, как прозвали его арабы, человек - предводитель абиссино-эфиопского воинства, предлагал деду свою веру и с ней объединиться, влившись в Бизанс, в борьбе против персов. Помнит, терзался Мухаммед в отрочестве: кто даст силу избыть эту неравность? где воля преодоления? Вглядись в иудеев и христиан, - говорил себе Мухаммед, - ничто не предпримут, не установив пред собой своих священных Книг, ниспосланных им их богами. Иудеи советуются с Таврат'ом, Торой, неземной книгой, видел однажды её, излучала будто тепло, завёрнута была в мягкую, цвета каштана, кожу. А у христиан - Инджил, или Евангелие. Потому не витает над их головами страх, не ведают печали ни в этой, ни в той жизни, ибо  по вере их им обещана награда на небесах. А что дано нам? Что есть у нас? Кааба и множество богов! И звёзды. – И тут вдруг Мухаммед слышит сбоку:

                ”Нам, сабиям, тоже обещана райская жизнь, если...” - голос умолк.

                Говорил знакомый по Мекке почтенный купец, чуть хромает и оттого прозван Хромой сабий, а он: ”Я не хромой, я одноногий!”

                - Все мы, - говорит, - исмаильтяне, но каждый сам по себе вроде умён, смел, щедр, добр, а как соединимся в род или племя... о! Мы тогда не

 люди, а разгневанное стадо диких верблюдов, у которых опустел горб!

                ”Ну да, - подумал Мухаммед, - озлоблен, ибо ногу потерял в той войне из-за верблюдицы или жеребца”.

                - А что если? - спрашивает его Мухаммед. Тот не понял. – «Сабиям, сказали вы, - напоминает ему, - обещана награда на небесах, если...» И, не завершив мысль, заговорили о другом.

                - И о другом, и о том же! - И смотрит дерзко на Мухаммеда. Тут и поведал, ударив палкой по ноге, постучав, и она отозвалась, как деревяшка: - Прежде казалось, вера и государства разделяют людей, примкни к ясной вере, обопрись на сильное государство, а лучше - прими веру сильного государства!

                - Что разделяет нашу семью? Семьи других хашимитов? Роды курайшей? Нас и не похожих на нас?

Уткнув палку в землю, сабий молча стал при свете закатного солнца

чертить по ней - это у нас любят! - чертит и чертит, а нарисованное тут же

осыпается, ибо черчение на песке.

                - Вот, - говорит, - наша история, видишь? Так что не мучайся, не ты первый, не ты последний, хотя как знать, кто мучается этой загадкой. И легче, чем разгадать ее, пески Аравийской пустыни сосчитать!

                Потом говорили о звёздах. Которые для того, вне сомнения, и существуют, чтобы путники, находя по ним дорогу, не заблудились. Что? Не для того, чтоб поиск удался?! Ах красота! Она тут, как может кому-то

показаться, вовсе ни при чём.

                И звёзды... Как та, что утренней зарёй

                алмазным синим блеском

                сияет над пустыней, -

не счесть их, звёзд, и с каждой долгий-долгий разговор... О чём?

                Свиток - чей-то текст внутри - свёрнут и крепко завязан алой лентой, узлом. Но ещё слышатся голоса, и трудно различить, кто говорит: иудей или христианин?

                Смесь наречий арабского в разговоре слышится: первый вроде бы внятно излагает мысль, и акцент для непосвящённых неуловим, но, однако, знающий определит, что акцент – сирийский;  второй словно запинается в поисках нужных слов, связывая их по наитию, но в голосе - явная уверенность, сабий с его мекканским, как у купцов, говором; и спорят с ними иудей и христианин о выборе веры, а самый юный из этих купцов

будто возражает, перебивая то одного, то другого, и горячится.

                ”Молод и не по годам мудр!” - скажет иудей, с ним согласятся христианин и сабий. Потом заговорили – и господствовала всецело речь мекканская – об изначально нарушенной людской природе: первородный грех, здесь спорящие единодушны. Нет, не все: молодой собственное имел

суждение про грех первородный, а какое - это осталось тайной.

                А разве Бог не разгневался на Адама и Еву-Хавву?!

- И разгневался, и не разгневался! – говорит им молодой купец. - И терние и волчец, - сказано, -  произрастит земля тебе, в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, ибо от неё ты

взят, ибо прах ты и в прах возвратишься.

И, перебивая друг друга, сабий и Абу-Талиб, вторя иудеям, стали

перечислять людские пороки: тщеславные и несговорчивые, завистливые и злопамятные, кичливые и вероломные... –  да, велико зло человека на земле, и вся склонность мыслей сердца его только зло во всякое время. И пожалел Бог, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своём.

                Разве изменишь природу человека, чтобы хоть чуток поумнел? Абу-Талиб, перечисляя грехи людские, думал о пороках сородичей.

Я это уловил!

Но как?

Вкруг головы взвился вдруг чёрный дым.

От чёрных дум?

…Две крайности в сородичах: или злодей из злодеев, грудь матери своей срежет, «уфф!» не скажет, или добряк из добряков, точно мул: садись на него верхом, никогда не взбрыкнёт (на удивление ослице, которая его родила), не пожалуется на усталость (на удивление коню, который его зачал) – мол, будь добр, сойди на миг, дай отдохнуть; ловкач из ловкачей: наденет, обманув, ошейник на шайтана и продаст на базаре пронырливых из проныр; или лентяй, каких свет не видывал. А и наговорит на тебя, пустит порочащий слух, сболтнёт что на ум взбредёт, а потом, поверив в это, повторять будет, каждый раз что-то новое присочиняя![13]

                Неужто пороки людские, или своего рода-племени, перечислять придётся до следующего привала в Босре, а это пять часов езды? А, может, и в Тайме, это по пути… - но там о Мухаммеде будет поведано нечто. Новый свиток? Новый рассказ!

 

18.

 

В честь папируса?

Угадал!

                И сказать непременно, что изготовлен  из поросли затхлых болот?

                Нежен и порист!

Мягче лозы и крепче травы.

                Дерево-губка с твёрдой кожурой и податливой сердцевиной, стройное и упругое?

                Великолепный плод!

                Но вырастает из отвратительных топей!

О, бумага! Чья белоснежная поверхность - поле поэтического красноречия и пророческой мудрости!

                И лукавств?!

                Но безобидных!

                И лжи?

                Во спасение. Но к ней приходишь, идя по дороге правды.

И сворачивая на обочину, чтобы отдохнуть в царстве самообмана?

В утешение, что непременно придёшь к истине.

Горизонт, который близок и недосягаем?

...Сохранила бумага эластичность и собрана для удобства в свиток

Сокрытый знак

 

(6) Вклейка в свиток, почерк этот уже был, насх среднего размера. На сей раз писчик избегает замысловато вычерченных букв, отчётливо прочитывается: Кто перепишет текст и запомнит, чтобы пересказать другим, обретёт благо и удержится от всего губительного.

 

                Их было двое, старцев-предсказателей, которые, взглянув на Мухаммеда, постигли то, чего не дано узреть простым смертным, - будущего пророка. С одним из прорицателей встретился Абу-Талиб, направляясь с племянником торговым караваном в Сирию;  в южном городе Босре был  привал, и старец неожиданно отсоветовал им продолжать поездку - почти у конечной цели, преодолев  такое расстояние! – и приказал, чтобы немедля возвращались в Мекку, ибо опасается за жизнь Мухаммеда. Не послушался его Абу-Талиб!

                С другим судьба свела в Тайме, на границе с пустыней Нафуд, когда Абу-Талиб, как всегда почти ни с чем, домой из Сирии возвращался. ”Случилось то, что случилось, -  многозначительно промолвил старец, - однако неудачей в торговле вы от беды откупились!”

                Память современников, себе не в тягость и упрощая сложное, дала провидцам одно имя – Бахира, хоть были они: первый - христианин-монах, или отшельник, а второй - иудей, что и запечатлели два свитка - Сокрытый знак, о чём уже было, а также Царапина на груди, о чём ещё будет, не ведающие друг о друге каллиграфы арабского письма.

                И ни один из летописцев-арабов не задумался, что бахира  – это верблюдица, объявленная священной за принесение приплода в течение пяти лет подряд, - её, надрезав ухо, отпускали вольно пастись. Впрочем, Мухаммед, услыхав это имя… - но не станем упреждать события! [14]

                И далее. А в одной большой рукописи, чьё название не сохранило время,  безымянный сочинитель, представившийся как благочестивый правдолюбец, вовсе не счёл нужным назвать имя предсказателя: ”Некий монах, - сказано в рукописи, - черпавший вдохновение в готовых легендах Аравийской пустыни, происхождение коих подозрительно. И он возвестил 

курайшам, что будто бы среди них находится пророк”.

 

                (7) На полях, по всей видимости, продолжение, тем же хорошо различимым насхом  среднего размера: «И не пытался безымянный сей сочинитель осмыслить при этом загадочную подсказку Корана:Разве Мы не раскрыли тебе грудь?»

 

                Собственно свиток - бумага, выделанная из сирийского благовонного

тростника, что растет у озера Шам, тот же почерк куфи, местами стертый. Судя по темно-желтому цвету и неравноудалённости букв, что является отличительной особенностью раннекуфического письма (это могло проистекать и от особенностей стиля писчика), свиток более древний, нежели светло-желтая вклейка. Начинается с описания:

На окраине южносирийского города Босра, откуда птица, купаясь в

лучах солнца, может увидеть холмы вечного Эль-Кудса, отыскалась келья, в которой жил отшельник монах, всеми позабытый. И удивились земляки, когда узнали, что жив он, Бахира, который сведущ в науках не только христиан, но и тех, кто был прежде, - иудеев. Даже в ночных видениях проникает в начало начал, в дали времен, когда восходил питаемый мудростью Солнца Зардушт, - точно идёт по канату над пропастью, а надо от одного берега к другому пройти, нельзя ни остановиться, ни вернуться, ни вдаль глянуть, ни назад взор обратить. В такие пропасти минувшего проваливается, откуда не выкарабкаешься, дабы узнать, чем стало и куда пришло то, что некогда мощно процветало. И - застрянешь.

Но сказано мудрецом: Не спеши выносить суждение о сегодняшнем, ибо завтра оно может быть ошибочным. Или чуть иначе: С расстояния времени вчерашнее видится иначе, чем тогда представлялось.

Так кто ж он? Отменный лазальщик по скалам в поисках орлиного

помета для зелья, обещающего вечную молодость? Выкарабкался Бахира из дебрей, вернулся в келью, продолжив постижение ведомых и неведомых вер по рукописи, которая передавалась, как говорят, по наследству от одного к другому… Тут и Абу-Талиб явился с верблюжьим караваном.

”О Боже, - переведя дыхание, подумал (кто? - Ч.Г. [15]), - даруй нам облегчение, а не затруднение! Избавь от чтения того, что написано кровью, ибо кровь – самый ненадёжный свидетель истины!”

                Что было дальше, повествует знающий, и несть числа хранителям заветов, оракулы - точно яркие звезды над Аравией,  поди сосчитай!

                Нельзя ли без велеречивостей?

                Путнику - быть в пути!

                …Верблюжий караван остановился неподалеку от кельи монаха

Бахиры, и он (кто прежде не то что не заговаривал с купцами мекканскими, но даже не выходил к ним, не проявлял интереса), будто ожидал именно этой встречи, уже стоял у ворот. И, как они появились, пригласил, к удивлению осторожного Абу-Талиба, к себе: Сначала, - им сказал, - отведайте моего угощения, а потом я вам скажу: случилось то, что случилось!

                Находясь в келье, монах увидел приближающийся караван, заметив

при этом удивительное: с караваном на синем жарком небе двигалось белое облачко, прикрывая тенью путника, некоего юношу. Караванщики остановились неподалёку в тени дерева, и облачко застыло над юношей, ветви склонились над ним, укрыв. Облачённый во власяницу, Бахира вышел к ним:

- О курайшиты, я приготовил для вас угощение, оно скромно, хотел бы, чтобы пришли вы все, малый и великий, раб и свободный.

                - Клянусь богами Каабы, ты преобразился! - сказал ему Абу-Талиб. -

Тот ли ты монах, каким я знаю тебя давно? Прежде ты не замечал нас, хотя

часто мы проезжали здесь. Что же с тобой произошло?

                - Ты прав, - ответил ему Бахира, - мне нечего возразить, хотя...  дни искушений, признаюсь, случались прежде, но мягкосердие ложное ведёт к греху!.. А теперь – иное, будьте моими гостями и переступите порог кельи.

Хоть и тесен мой кров, но почтить вас хочу, чтобы утолили жажду и голод.

                Все пошли за Бахирой, один лишь Мухаммед - по молодости лет или не расслышал, увлечённый думами, - остался с поклажей под деревом. Разглядев гостей, Бахира заметил:

                - Вы пришли не все.

                - Да, ты прав, - ответил один из караванщиков.

                - Но пришли все, - сказал другой, - кому следовало прийти.

                - Нет только юноши, - сказал третий. - Он самый младший из нас и потому остался с караваном.

                - Позовите его, пусть разделит с вами трапезу.

- Клянусь богами Каабы, - вмешался в разговор сабий, назвав при этом богинь Лат и Уззу, - мы будем достойны хулы и порицания, если сын доброго курайшита Абдуллы, внук почтенного Абдул-Мутталиба, племянник стража Каабы Абу-Талиба будет не с нами! – И, ковыляя, пошёл к Мухаммеду и привел его в келью.

Взгляд Мухаммеда, как только он вошёл, привлекла высокая камышовая корзина, из которой торчали свёрнутые трубочкой папирусы. И монах пристально разглядывал Мухаммеда, отмечая про себя разные приметы на его лице, о которых знал лишь по одному ему известному описанию. А когда люди поели овечьего сыру, попили отвару из изюма с какими-то пахучими травами и, довольные, покинули келью, и Абу-Талиб с ними, Бахира дотронулся до руки Мухаммеда:

- О юноша, останься, хочу поговорить с тобой.

                - Но кто ты?

                ”Неужто, подумал Бахира, не слышал обо мне?” И тут же укорил себя за горделивость, назвал имя: - Простой монах по имени Бахира.

                Мухаммед еле сдержал смех, искорка мелькнула в глазах.

                - Понимаю, тебя рассмешило, что по-вашему бахира священная верблюдица, а я, как видишь, просто верблюд! - Старец действительно был похож на… Нет, благоразумие не позволило Мухаммеду поддаться шутке старца, и тот это оценил. – Да будет тебе известно: имя это не арабское, а сирийское, и бахира означает человек надёжный, верный. Так вот, я хотел поговорить именно с тобой, о юноша. Отдай мне твой слух и взор (мол, послушай меня)!

- Не достаточно ли разговоров, что мы уже вели?

- Странно, но мы, кажется, с тобой прежде ни о чём не говорили.

                - Нужно произносить слова, чтобы счесть, что мы вели беседу?

                - Уж ты-то молчал!

                - Другие, о достопочтенный отец, сполна удовлетворили, надеюсь,

ваше стремление познать бедуинскую жизнь.

                - Не было умысла в моих вопросах.

                - Доброрасположение похвально.

                - Я пытался вас понять.

- Ну да, все, кто не мы, считают нас, когда предстаём пред ними, бедуинами-кочевниками, которые только и умеют, что красть и угонять. Но все забыли, что каждый бедуин – воин и поэт!

                - О да, горечь твоих слов объяснима. Но именами Лат и Уззы, а также Хубала, которыми здесь клялись твои родичи-сопутники, прошу тебя ответить, о чём спрошу.

                - Именами этими просить меня не надо, - сказал Мухаммед.

                - Почему?

                - Нет для меня ничего нелепее, чем клясться их именами!

                - Но в чём тогда твоя сила?

                - Ты ведь не хочешь услышать, что я метко стреляю из лука и ловко скачу на верблюде?

                - Да, ты угадал. Но спрошу иначе: кому ты поклоняешься или в ком черпаешь силу, юноша?

                Мухаммед улыбнулся: сказать ли - это придётся по душе Бахире - об особо привлекательной фигурке Марйам, она похожа на мою маму, с младенцем Исой, чей лик не обозначен, лишь продолговатый орешек, и он сам  домысливает взгляд, рисуя глаза и губы. Но тогда монах - такое с Мухаммедом уже случалось - поведёт речь о привлекательности христианства: ”Почему бы вам, мощному роду хашимитов, коль скоро Богоматерь с Богосыном уживаются в вашем храме с идолами, не принять, уговорив и всех курайшитов, веру Христову?!”

                Бахира терпеливо ждал, что Мухаммед ответит. Но тому отчетливо вдруг привиделась картина, ожило от кого-то про Ибрагима услышанное – как рушит идолов; взял палку, разбил изготовленных отцом на продажу идолов и, оставив самого крупного, вложил палку ему в руку.

 

(8) Вставка: Не об идоле Хубале ли речь?

 

                Тут появляется отец Ибрагима: ”Что ты натворил?!” - ”Это не я”, -  отвечает. И оправдывается: принесли-де паломники в жертву идолам муку, а те спор меж собой затеяли. Один кричит: ”Я поем раньше!” Другой: ”Нет, я!” А самый крупный разозлился, встал… - Видишь, - говорит отцу Ибрагим, - палку в его руке? Разбил он идолов!

- Ты издеваешься! - возмутился отец. - Что могут истуканы?!

- Вот ты и ответил, что ни к чему не пригодны!

Но кому поклоняться? - будто очнулся Ибрагим. И ответил себе: Солнцем очарован, но оно зашло. Луной очарован, но туча её закрыла. Туче поклонюсь, но ветер её разогнал. Ветер - вот бог, но не свалит он идущего человека! Человеку?! Кто ж слабому из слабых поклоняться станет?! Так кто Он, властвующий над всеми? Фараон?!

Картина возникла и исчезла.

- Я ещё не готов к ответу, о старец!

                - Но тогда именем моего Единого и Вездесущего прошу ответить: скажи, что тебе привиделось во сне этой ночью?

                - Летал меж звёзд.

                - А вчера?

                - Ходил по морю, и волны меня не поглотили.

                - Снятся ли тебе пожарища?

                - Прошёл однажды сквозь бушующее пламя, и оно, как дуновение прохлады, касалось щёк моих.

                - Видишь ли во сне земные дали?

                - Пески пустыни снятся, белые и шелковистые, беру в ладонь, струятся, чистые, как вода Замзама, меж пальцев.

- Ещё у меня просьба!..

Мухаммед по просьбе монаха - показалась странной -  расстегнул ворот своей рубахи, и Бахира удовлетворенно вздохнул, увидев царапину на его груди. Потом просил спину показать: так и есть – меж лопатками явственно обозначена печать![16] И больше ни слова Мухаммеду: сновидения юноши и шрам на груди, похожий на след кровососной банки, совпадали с описаниями, что имелись в книгах. Тут же пригласил монах Абу-Талиба, велев Мухаммеду на время покинуть их.

                - Кем тебе доводится юноша? - спросил.

- Он сын мой, - ответил Абу-Талиб.

- Неправду изрекли твои уста, - возразил Бахира. - Он, как о том мне

открылось, сирота. Отца его не должно быть в живых!

                - Ты прав: он сын моего покойного брата. Но и тебе я молвил правду: племянник мной усыновлён.

                - Это ответ истинный. Теперь внимательно слушай меня! Я узрел святость в юноше! – Изумлённый Абу-Талиб растерялся, не зная, что сказать. - Да, именно то, что ты услыхал, и я удивлён не меньше твоего!

                Монах, спеша избыть накопившееся, быстро заговорил об особом сиянии очей Мухаммеда, тайном знаке – шраме на его груди; что прихода Мухаммеда люди ожидают именно теперь, когда земля погрязла в нечисти безверия, жестокостях и разврате, а невежество поставлено на большую высоту, и что о явлении пророка сказано в древней книге. Не вставая с места, протянул руку  к нише в келье, достал книгу в кожаном переплёте, приложил к губам: - Моё дело сказать правду, которую узрел, не заставляя верить в неё. Возвращайся, - настоятельно просил, - с ним домой, но опасайся, - предупредил, - иудеев! Именем Бога Единого тебя заклинаю: если приедешь с Мухаммедом в Сирию, иудеи убьют его!

- Но мы только что вели с ними мирную беседу!

- Слушай и не перебивай! - вскричал на Абу-Талиба. - Я даже знаю имена иудеев, которые вознамерятся убить, они приведены в этой книге! Запомни их имена: арабы Зурайр и Таммам, а также еврей Дарис!

                "Это как понять? - недоумевал Абу-Талиб. - Мухаммеда ещё не было на свете, а враги его уже названы в древней книге, так, что ли?!” Вежливо выслушал Бахиру, но, усомнившись, однако, в его предсказании, ослушался монаха и продолжил свой путь.

 

(9) А Бахира-иудей, - дописано сбоку, - скажет, чтобы Абу-Талиб опасался

христиан, названы будут те же имена, что произнёс монах Бахира: мол, если увидят юношу, замыслят против него зло, признав в Мухаммеде того, кого узрел я!

 

 

19.

 

О чем говорили Бахира и Абу-Талиб, так ты и не узнал тогда.

Но Абу-Талиб, кажется, подтвердил догадки Бахиры!

Сам не знает, как это у него вырвалось, сказал: "О том, что Мухаммеду, как ты изволил молвить, уготовано великое будущее,

говорил и мой отец Абдул-Мутталиб".

"То - суждение деда о внуке, - ответил Бахира, - а моё исходит из знаний, которыми обладаю!"

Христианин винит иудея, а иудей...

                Бахира даже, как рассказывают, встречался позже с названными им людьми Писания, о которых якобы сказано в древней книге, - Зурайром,

Таммамом и Дарисом.

Пытались заманить тебя в ловушку, чтобы убить?

                Абу-Талиб после беседы с Бахирой был взволнован.

                И внимательно разглядывал твою грудь, когда по возвращении

остановились в Йанбу?

                Я скинул рубаху, чтобы нырнуть в воды Красного моря, а он повернул меня лицом к солнцу, чтобы удостовериться.

                И тоже увидел царапину на твоей груди?

                Новая рукопись так и названа:

Царапина на груди

                ...Когда прошло двенадцать лет, два месяца и десять дней после

похода Слона, Абу-Талиб отправился с Мухаммедом по торговым делам в

Сирию, а на обратном пути остановились они в местечке Тайма, чтобы по совету соседа-сабия непременно навестить там святого, знатока всех вер. ”Это наш сабий, - гордо заявил сосед, - но, увы, иудей.

                Учёный по имени Бахира, глянув на Мухаммеда, тут же спросил у

Абу-Талиба: - Кем тебе доводится этот юноша?

- Сын моего покойного брата, - ответил Абу-Талиб.

                - Жалеешь ли ты его? - спросил и, услыхав: ”Да”, изрёк, к удивлению

Мухаммеда: - Береги племянника от козней христиан!

                И долго говорил он с Абу-Талибом. Бахира произносил изречения,  вроде: "Всё, что есть сегодня, было всегда, а что будет - уже было". Однако, заметил, не скоро свершается суд над худшим, оттого сердце человеческое не страшится делать зло. Праведников порой постигает то, чего заслуживали бы нечестивые, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы праведные. Ещё о том, что именно он свыше данным ему озарением ублажил мёртвых, которые давно умерли, и они более живые, нежели те, кто жив доселе, а блаженнее тех и этих тот, кто ещё не существовал и тем самым не видел злых дел, творящихся под Луной.

- Слова одной мудрой книги, - заметил Бахира. - И каждый, кто их

произнесёт, уверовав, станет их обладателем! - И тут заметил на груди Мухаммеда тонкую, чуть розоватую полоску: - Что это?!

                Мухаммед задумался: что-то знакомое, как бывает во сне или далеком детстве, всплыло вдруг вместе с воспоминаниями, когда подростком пас овец, уснул внезапно, а проснувшись, не сразу заметил на груди царапину - она чесалась очень.

- След! - изумлённо произнёс Бахира. - Грудь вскрыта, вынуто сердце и очищено, чёрные капли первородного греха выдавлены из него, и семя брошено, чтобы в срок взросло! - И дабы утвердиться в догадке, велел Мухаммеду показать  спину. - Тайный знак! - тут же возгласил, лицо озарилось радостью, ибо на спине, - сказал Абу-Талибу, когда остались вдвоем, - печать святости.

                Почувствовал жёсткие усы Бахиры? Мягкая шерсть бороды коснулась печати, что сияла на спине, там, где соединяются лопатки?

- Прочь безверие умствующего скептика, гореть ему в аду! Не

поддаётся сомнению и проверке обычными смертными абсолютная достоверность! Ибо не вступит Бог в беседу с каким-нибудь сапожником - так и запечатлено, - для этого у Него есть избранные Им посредники, которых Он отличил от прочих, чтобы через их посредничество

люди могли обращаться к Нему!

                Не тогда ли Бахира, отвлёкшись, заговорил вдруг про чернила?

                "В незапамятные времена, - сказал твёрдо, отчеканивая фразу, -чернила ученого мужа были подобны крови мучеников за веру, а  ныне что? Цветная вода! И начисто стирается нестираемое! Обыкновенная подкрашенная водица, хоть и приготовлена по всем правилам!"

                Рассказал про утраченный секрет изготовления особых чернил?

                Но не лучше ли развернуть свиток, и пусть читает каждый.

Тем более что ещё светло: закатное солнце не спряталось, виден его алеющий полукруг.

                Время намаза?

                Каждый раз напоминать, пока не привыкнут, - быть вместе через

пятикратную молитву: перед восходом солнца, в полдень, пополудни, при закате солнца, перед отходом ко сну.

И воздвигнуты здесь будут по числу молитв пять мечетей.

Глядящих на гавань Янбо?

С Красного моря несёт прохладой, в спину смотрит пустыня, более сухой она кажется рядом с сочной зеленью плодородных равнин Йатриба, ещё не ставшего Мединой. Столько песку! Песчинка к песчинке, сыплются с ладони, а что прилипнет – легко стряхивается, и руки чисты. Взял горсть песка, пересыпает с ладони на ладонь, песчинка будто хочет поведать о том, как некогда была прижата ко дну тяжестью вод морских, всякие рыбы, над ней плывущие, касаясь её плавником, чуток перемещали к другой песчинке; однажды ушли воды, стало жечь её, высушенную, и она стала лёгкой. Песчаные низины то волнистые, словно перья голубя, веером распластались, то ровные, и с холма, что близок, вдруг осыпается, тронутая  чем-то неведомым, масса песка, обнажая гребень разлома, лишь на миг белёсую, - и сразу желтеет. Чем ближе к горизонту, тем серее песок, потом вовсе не разберёшь, что там, потому что земля сливается с небом.

                Да, быть, как песчинки, вместе, когда молишься, но молитва – это ведь и общение с самим собой!

                Но в общении при молитве - пять правил!

Назвать их снова?

Первое - находиться в ясном и полном сознании.

                А второе?

                Не спеши, а запоминай: всецело - и это всегда при нас! - обладать своими чувствами и разумом.

                В-третьих, знаем, что говорим и даже что собираются изречь,  заговори мы,  наши уста. Далее: не поражены недугом.

                Но есть и пятое!

                Да: ни в нынешний день, начатый светлой зарей, ни грядущей ночью не дотронуться до женщины.

                Если даже самая-самая любимая? И при виде её хочется свершить

нечто необыкновенное?

Сдержать чувства и эмоции, подавить вожделения и соблазны, готовясь к общению с Богом! Но прежде омыться водой - стать чистым, подобно нашим помыслам. А если застиг час молитвы в пустыне и нет поблизости воды, её заменит песок! Оботрём им, обожжённым зноем, лицо и руки.

Но очищение внутреннее - прежде всего!

 

(10) Немало и таких, - вставка в свиток, - кто не желает очищаться! Я, мол, безгрешен, пусть очищаются другие! Тем самым утрачивают чувствительность к упрёкам внешним, отгораживаются и внутренне, упрямые в гордыне, не признают себя хоть в чём-то или пред кем-то виновными. Ещё строки, обведённые тонко очиненным каламом, обновляющим старую вязь букв: Лишаются способности слушать, что думают другие, взглянуть на себя чужими глазами.

 

И да не отвлечёт ничто, когда вершится намаз! И да получит прибыль совершающий молитву!

А там, глядишь, над этой скудной пустыней засияют звёзды.

И сосчитаем их.

                "... Да, утрачен секрет изготовления особых чернил!.. - не без гордости заявил Бахира (так написано в рукописи).

                И, не дожидаясь, когда попросят рассказать, поведал, ибо полон был невыговоренных слов, если не избудет их - беда с ним приключится:

                - Взять кусок смолистой сосны, положить в огонь, сверху поместить поливную чашу, чтобы там собиралась копоть. Взять можно, если нет сосны, и копоть из светильника с нефтью, собрать в ступку, растирать, пока есть сила в руках. Копоть станет как мягкий воск, но надо потереть ещё, пока не превратится в мазь. Поставить в тень просохнуть, затем смочить водным раствором, влить в чернильницу и употреблять. Но не оставлять никогда чернильницу открытой, ибо чёрная невидимая обезьяна ждёт, пока люди кончат писать, чтобы выпить оставшиеся чернила! Если хочешь, чтобы надпись стала невидимой, намажь её смесью купороса белого и сока редьки, смоченных уксусом. А захочешь сделать надпись, которую можно прочесть, пока сырая, но которая после высыхания исчезнет, возьми голубиной крови, смешай с мочой и пиши. Из секретов ещё: если не желаешь, чтобы на чернильницу или тобой написанное садились мухи, добавь в чернила немного желчи. Но непременно бычьей!

 

 

20. Свиток, чьё название: Стрелы, коршуна пером оперённые, был, как и должно быть свитку, кратким, но разросся всякого рода пояснениями, без которых, очевидно, не обойтись.

                События истории, часто говорил Абдул-Мутталиб, отмерены поступью слоновьей, а годы - поступью верблюжьей. Скорые они, когда войны, - ни доскакать, ни догнать, но успеть первым поразить врага стрелой, сбить пикой, вонзить кинжал, чтобы не пасть самому, истекая кровью. И медленные, как торговые поездки, - плетутся, будто верблюд  упрямо примеряется к шагу черепахи, и убытки неминуемы, добавлял Абу-Талиб, частое его слово: не везло в торговле.

Но разве то, чем занимаются мекканцы, торговля?

Смотря кто!

Не умереть с голоду: продал – купил - продал, если не ограбят.

...На обратном пути из Йемена, куда ездил с дядьями (с ними был и Хамза, с кем вскормлены одной грудью), стал караван жертвой не разбойников, что часто случалось, а соседей - племени бани-хавазан, рода кайс, те вдруг с чего-то  вздумали враждовать, напали на них в местечке Эказ по дороге в Таиф. Дяди велели Мухаммеду не стрелять: сунется в бой сгоряча - сразят. Лишь снабжал стрелами Зубайра и Аббаса, они чуть старше Мухаммеда. Абу-Талиб, предчувствуя беду, вышел из Мекки с вооружённым отрядом навстречу каравану, развевалось знамя чёрное хашимитов - тем и спаслись, с лёгким ранением Хамзы, от истребления.

Нечестивая война, или сражение Фаджари-сани, велась в месяц паломничества, когда запрещёно кровопролитие. Первая битва Мухаммеду запомнилась: копьё сплелось с копьём,  будто не прямые, а гибкие, змей бы так извиваться не мог; летели стрелы, небо от множества их, звенящих над головами, точно застлано сплошным крылом, земля погрузилась во тьму, некуда спрятаться. И позавидуешь тушканчику, имеющему нору, прибежище от опасностей. Сколько ещё будет битв, рано ставить точку!

 

(11) Здесь знак, похожий на звёздочку, и приписано: В Коране точек нет!

И - полемически: При чём тут Коран?! 

Это верно буквально - не метафорически: не может ниспосланное Богом иметь окончание, завершаемое точкой. Далее безымянный комментарий:

Автор рукописи неизвестен, то ли древняя, то ли относительно недавно сочинена, ныне существует на тюркском, точнее – языке огузов, по всей вероятности, перевод с арабского (не с фарси, языка шиитов, ибо местами текст просуннитский[17], и не европейского, хотя в свитках порой даются римские цифры[18]), некоторыми выдаётся за оригинал, якобы принадлежащий перу знаменитого сочинителя Гасаноглу, изобретшего, авторство тут несомненно, во имя объединения тюрок  никем не принятый среднетюркский, или ortag turk, на базе языка огузов; добавлено, что сочинитель  популярен у арабов как Ибн Гасан, а у персов как Пургасан (оглу, ибн, пур означают сын).

До нас дошли три его газели - поэтические шедевры - на тюркском, персидском и арабском языках, имя автора заключено в последнем бейте, и так  прославился[19]; тюркская газель лексически близка к языку огузов: тюркские слова составляют здесь треть - из 89 лишь 23, и ровно по 33 - на фарси и арабские; это то же, что спутать халифа Омара, да будет Аллах благосклонен к нему, с поэтом Омаром Хайямом, да простит ему грехи Аллах! Но разве, - заключает неведомый комментатор, - имеет равную силу читаемое на языке одном и переведенное на язык другой?[20]

 

... Что говорить о битве, если она была короткой?

                Но какой кровавой!

                Была – и прошла!

                А что длилась короткими стычками, затухая и разгораясь, четыре

года? И сколь кратно, когда шёл бой, караван приходилось

останавливать?

Чтобы пересесть с верблюда на коня?

На коне, как известно, воевать было легче.

                Но ведь завершилась, кажется, мирным договором с кайсами в доме Абдуллы бин Джудан?

Хилаф ал-Фудуль.

"Вечный союз", как в нём записано было, внутри ал-мутаййабун между хашимитами - кланом мутталибов, а также зухра, тайм, харит и асад о взаимозащите и помощи незаслуженно обиженным. И да продлится время мира, когда жизнь течёт размеренно, молодость сменяется старостью и сыновья погребают отцов.

 

 

21. Курсивное письмо сасанидов

 

Не подоспело ли время, - выведено курсивным письмом сасанидов, - рассказать о первой любви  и женитьбе Мухаммеда?

                Сначала была женитьба.

                Женитьба без любви?

                Нравиться ещё не означает любить.

                Любовь родилась потом?

                Всё первое: и любовь, и женитьба, которые волей случая оказались связаны с эказской бойней.

                Среди жертв был Абу-Талиб - тёзка дяди, опекавший Каабу богатый

мекканец, муж незабвенной Хадиджи, которая за отзывчивость почиталась в Мекке. Щедрая и добрая. Всех знала в Мекке, кто чьей ветви и кому наследует, и все знали её. Не она ли - но как это ей удалось вычислить и разузнать? - составила родословное древо Мухаммеда до седьмого колена, дальше заглянуть не смогла. Но важно, что было положено начало. И умна, и красива. Сколько ни сказать о ней - будет мало.

                Абу-Талиб, муж её, смертельно раненный копьём, рухнул, подмятый собственной лошадью, которая - натянута уздечка и подогнуто копыто - тоже пала. Красивый был конь - золотисто-рыжий, с белыми подпалинами. Вынес Абу-Талиба - он ещё дышал - с поля боя Мухаммед, и дух испустил, когда ступили в Мекку. Спас Мухаммед и Варгу, брата Хадиджи - вот кого могло погубить удальство! Понял Мухаммед, что сражение - и это после договора о вечном мире! - проиграно, надо бежать, пока живы, оставив вероломному недругу трёх двугорбых верблюдов, нагруженных тюками тканей и кожи, а поверх - ещё гора всяческого добра: пять дней несли верблюды меж горбами груз! И чувство досады у Мухаммеда, что пал его одногорбый верблюд, дромадер, с которым немало дней провёл на путях караванных, был он беговой породы - бежать мог, не зная усталости, от этого восхода до грядущего заката.

                После траурной церемонии - дома вывесили синие и белые платки, цвета траура - совет  старейшин Каабы отметил мужество Мухаммеда, и прибавили к его имени титул Благоразумный.

                Хадиджа ещё молода, но уже дважды овдовела, так и не поняв в полной  мере, что означает быть замужней. Однако в первом браке родила сына и дочь - детей забрала к себе богатая родня покойного, из рода максум, и Хадидже предоставилась свобода распоряжаться собственной судьбой, и не было брата у покойного, чтобы, как это принято, взял её в жены, и она ещё юна. Вскоре - второе замужество: и на этот раз вышла за богатого, из рода тамим, он был её старше, но бездетный, прожили долго, и никого ему не родила. Зато познала иное - тамим Абу-Талиб нанял ей учителя, чтобы тот научил её чтению удобных авестийских букв или новомодного тогда курсивного письма сасанидов - и в честь всего лишь этой строки назван свиток? - созданного  зороастрийскими жрецами… - О, сколько их было, которые денно и нощно трудились, чтобы запечатлеть созданное мудрецом Зардуштом, - говорил старец учитель. – Двенадцать тысяч коровьих шкур на то пошло, сожжённых потом Искандером Зуль-Карнейном в Персеполисе, и память жрецов сохранила и спасла, увы, лишь часть!

                Складываешь буквы в уме, смешивая, и вычитывается удивительное, особенно когда стихи про чувства мужественного и благородного его - к ней, возлюбленной, нежной и верной; вслух не произнесёшь, но не уймёшь волнения, вчитавшись. Помнит, часто шептал ей муж на ложе, где от глаз завистников укрыта, - сам ли сочинил, у другого кого вычитал? - про руки её, напоминающие ляжки молодой верблюдицы, и ноги - две точёные фигуры из мрамора, украшения которых звенят нежно: муж накупил для неё множество браслетов, и для ног тоже, как это водится в Хиджазе; а груди, запретные для рук посягателей, уподобил  шарам из слоновой кости, и два других шара - упругие и прохладные, одно прикосновение к которым разжигает бешеную страсть, и бока нежной стройной фигуры тяжело поднимаются над тем, что около них.

                Снова вдова. Спросить бы у жреца, это часто делали мужчины:

                - Что будет завтра?

                Купцов, проводивших жизнь в торговых поездках, волновали прибыли: а что, если товар станет добычей разбоев? И ещё: из сыновей и братьев кто умрёт? Её преследует желание не быть одной. В последние дни эти думы о молодом Мухаммеде, кому обязана спасением брата, слишком часты. Пытается представить, и никак не соединить того подростка и нынешнего, кто волнует, и не поймет, почему: неужели этот высокий, а она ему по плечо - тот самый хилый подросток со странным, никогда прежде не  слыхивала, именем Мухаммед? 

                Ещё недавно он пас их овец и коз - попросил её тогда Абу-Талиб, тёзка мужа,  помочь сироте племяннику, мол, скромен, разумен, послушен. Пришла в Каабу жертву принести дочерям Хубала - покровительницам мекканских женщин, и удивилась, что Абу-Талиб обратился к ней вопреки обычаям не через мужа, а напрямую. “Не удивляйся, - объяснил, - я знаю о твоей доброте. К тому же мы родственники!” А родство - дед у них общий, Кусейя. И стал Мухаммед пастушить у них. И увидела она, как подросток превращается в мужчину, - чудо!

                Хадиджа велела казначею щедро отблагодарить Мухаммеда, подарила золотой перстень покойного мужа с изображёнными на нём солнцем и львом (подношение перса купца хранила в преподнесённой, кажется, им же шкатулке из чёрного дерева, отделанной перламутром. Есть версия, что она индийская), а впридачу красиво вышитый          плащ из верблюжьей шерсти, и он тут же накинул его на плечи - высокий ростом Мухаммед словно стал на голову выше.

…Помянув жертвоприношениями сороковой день, Хадиджа начала готовить торговый караван в Сирию - пятнадцать верблюдов. И уже решила Хадиджа, кому доверить караван, пока ещё небольшой, - пусть

осваивается Мухаммед. С казначеем советовалась, но вовсе не для того, чтобы укрепиться в своём решении; раба Мейсара послала за Мухаммедом: пусть явится к ней. А до того уговорила в бане двух женщин, с которыми была дружна:  Мухаммед должен согласиться на её предложение, оплата - четыре молодых верблюда. Обе женщины близки ей, и обе - сёстры матери Мухаммеда: одна – двоюродная, Абу-Талиба жена, а другая, зовут Атика, - родная.

 

 

22. Круговой кубок

 

                Отныне запастись терпением -  Хадидже? Мухаммеду?

                Ваши имена, кажется, впервые рядом.

                Нет, было уже в свитке, приведённом в начале  начал.

                Но не вычиталось: моё рождение и её свадьба - в год Слона.

                Дескать, Хадиджа противилась замужеству, томясь и предчувствуя иную судьбу.

                Но какую - не поймёт.

                Стать женой человека, что намного старше?

И сдалась!

                Не он ли, муж Хадиджи, спорил с владельцами слона?

Слишком много вопросов!

                Но рассказывали, будто именно он спас фигурку Марйам с младенцем Исой!

                Военачальник Абраха ему о Богоматери и Богосыне, как живых: мол, будут обитать среди нас, купаться в горячих источниках и плодов дерева хлебного отведают (?), как детей малых уговаривает, будто неведомо

мекканцам, что Марйам с Исой в раю. ”Ну да, а что в Аравии?” - Абрахе муж Хадиджи подыгрывает: дескать, богатым аксумцам нечем поживиться здесь, в краю бедуинов, где ни баобаба, ни шафрана, ни зебр, ни жирафов. Даже уподобил он себя айкомитам: мол, видеть их не довелось, но знает,

что живут они в бизанской столице, равной которой нет города в мире, и, сменяя друг друга, непрерывно молятся единому Богу. “Не то что мы, мекканцы, и нашим богам толком не молимся: все наши молитвы во славу императора Бизанса!”                Похвала, приправленная иронией.

                И снова путь Мухаммеда в Сирию через Босру,  но в новом качестве: доверен ему караван богатой мекканской вдовы Хадиджи. Вспомнил старца Бахиру - умер недавно, дядя в одной из своих молитв в Каабе поминал его. Решил заглянуть в келью,  где новый старец - Настура. Начал рассказывать, как много лет назад... – Но Настура перебил:

                - Ты Мухаммед?

                - Но как узнали?

- Такое разве забудется? - Усомнился тогда Настура в прозорливости Бахиры, теперь, когда познакомились, сомнение не ослабло, но понял, отчего заблуждался старец: ближе к смерти нестерпимы козни, злодейства, жестокости, несущие погибель, и пороки людские особенно заметны - не такова ли природа человека, потрясшая некогда (и по сей день потрясать продолжающая) Творца? И невольно возбуждается ожидание скорого явления Мессии. Старец, ослабевший разумом - да минует меня сия напасть! - поспешил увидеть Его в обыкновенном подростке с открытым ясным взглядом, источающим подлинно христианскую доброту, поразил  рассуждениями о святости матери, похожей,  как сказал, на Деву Марйам, и о том, что именно фигурка Богоматери с младенцем манит его в Каабе.

                Юный муж, занятый, как и вся купеческая Мекка,  караванной

торговлей,  нуждался - это уловил Настура - в отеческом совете: старец отговорил Мухаммеда - а вдруг Бахира прав? - держать путь в Сирию, мол, дороги опасны, торговля невыгодна, перекупщики захватили базары, и он, Настура, используя связи, поможет Мухаммеду продать товары в Босре.

Мухаммеду сопутствовала удача, и, к радости Хадиджи, он  вернулся раньше обещанного срока.

                 - Сведущие рассказывают...

                - Но Богу виднее! - перебил.

- ...что не ты, а Настура первым приметил тебя, вышел к твоему

слуге и, как повествуют, спросил, указывая в твою сторону: ”Что это за человек, остановившийся под деревом?” Майсара сказал: ”Это юный курайш, из тех, что живут в Святилище”. Тогда Настура заметил: ”Под этим деревом никто и никогда не останавливался, кроме пророков”.

                И не слуга ли сообщил потом своей госпоже, что видел, будто два

ангела укрывали тебя тенью широких крыл, когда в полдневный зной ты

ехал на верблюде?

                - Разве я не ответил тебе?

                Брат Хадиджи Варга - ханиф, произносят шёпотом, что он не верит в

богов Каабы. Кто-то скажет: Приверженец веры прямоты, кто стремится от заблуждения к истине, или, как сами о себе говорят - склоняется к пути истинному. Может, отвернулся от всего, что ложно? Или иначе (а то и короче): просто честный человек? Что ханифство проповедовал - ещё не раз о том напомнит Варга! - наш праотец Ибрагим. Сказал: Он первый ханиф. Тот, кто Каабу воздвиг. Вера называется ислам! А сами - муслим’ы.

Но муслим - это предавшийся Единому Богу! А предавшийся Ему

Единому не иудей ли? И христианин тоже! Но евреи и христиане-сирийцы называют ханифом еретика, безбожника! Так кто он, Варга?! Нет, не был Ибрагим ни иудеем, ни христианином, и Варга не является ни тем, ни другим, - произнесение имени Варги рядом с праотцем показалось неуместным. Впрочем, слово произнесено, его не отменить. Весть о ханифах принёс однажды Абу-Талиб. И не в осуждение их, а как новость.

Тем более что Кааба признает единобожцев, тоже и ханифов,  нет для них

понятия еретик, если явился с почтением в храм и не хулит веру других. Всем дорога в Каабу открыта: и разным христианам,  а в их числе  синайским подвижникам, и зороастрийцам-огнепоклонникам, иудеям тоже (но не придут). И тем из христиан, для кого пророк Иса, или Христос, - совершенный Бог, но и совершенный человек, пребывающий в двух природах неслитно, неразлучно и нераздельно при сохранении, говорят, свойства каждого естества - божественного и человеческого. И тем из христиан, кто упорствует, утверждая, что земная жизнь Исы была лишь видимостью и потому, мол, божественное в Христе несовместимо с сохранением человеческого, - за такое в христианском мире - казнь!

                Что ж, мекканцы не спорят: христиане - и те, и другие, и третьи, войдя в Храм, сразу же направляются,

                как и я!

                минуя Хубала и главных божков, к Марйам и называют ее не иначе как Богородица с младенцем Иисусом.

                Иудейские колонисты не чтят Каабу, а новые единобожцы - ханифы, 

духом с ними близкие, и вовсе ни в какой храм не ходят.

                В каждом сердце, говорят, свой храм.

                А посещать  чужое  - вызвать недоумение у племени, обвинят в вероотступничестве.

                Когда Абу-Талиб принес услышанную весть,  были одни разговоры дома, возгласы изумления, хотел удивить Мухаммеда, так, кажется?

                А что до их отказа приносить жертвоприношения богам, дабы умилостивить идолов обильным кровопролитием, раздаривать нищим и бедным жертвенное мясо и есть его самим, - они или скупы на траты,  или, что маловероятно, боятся вида крови.

                Поговаривают, однако, что и Мухаммед, хоть не ханиф, но вот если

женится - тоже перестанет приносить жертву и есть жертвенное мясо!

                О ханифах потом,  ещё рано.

                Когда?

                Варга сам расскажет, как вернётся из Бизанса.

                Так случится ли это?

                Уже скоро!

                Тут и двадцатипятилетие Мухаммеда,  некогда обретшего звание почётное Благоразумный, избрание в совет старейшин.

И новое имя, точнее, качество, прибавленное к имени: Амин - Справедливый.

                Сколько же мне?

Хадидже страшно подумать, что скоро тридцать шесть - почти век курайшский прожила! Много это или мало? Но она ещё...  да разве запоминается, как было с первым мужем или со вторым? Запоминается, чего не было. Но хотелось. Мечты, в которых и себе не признавалась. Ожидание и уверенность, что непременно с нею это (но что?) будет.

                Хадиджа рассеянна,  щеки от непонятного - понятного ей! -  пылают.

Слушает, как двое мужчин - брат Варга, он недавно из Бизанса прибыл, и другой, с недавних пор предводитель ее караванов, - спорят. Нет, Мухаммед молчит, слышен лишь голос Варги, и ей неважно, прав он или нет, тем более что не настаивает на своём, - лишь бы всегда были рядом с нею. И состязания поэтов, что устраивались дважды в год на мекканских торговых ярмарках, где звучат стихи о любви. Запоминала, как бы ни были они длинны, удивляя подругу: Нафиса услышит и позабудет, а Хадиджа - нет.

                Слова не представлялись ей выдумкой поэтов, стремящихся

выиграть в споре:  кто красивее скажет о возлюбленной? Было в стихах нечто иное, невыразимое, и хотелось ещё раз услышать, чтобы понять.

                Средь победивших на ярмарках стихотворений,  что висят на стенах Каабы и образуют собой -  это Варга придумал - ожерелье из семи крупных

жемчужин, было одно,  которое особенно тревожило:

                Проснись, о дева,  со своею чашей (и не важно - какая она из себя, эта дева, - Хадиджа видит в ней себя), преподнеси и нам утренний напиток,

                не щади вин эндеринских, которые, смешаешь если с тёплою водою,

                становятся,  как будто в них шафран, - светлее.

                Томление в ожидании кругового кубка,  пока дойдет  до  нас, дабы могли отвлечься от терзаний страсти (но гасить чувства - зачем?!).

                Но ты от нас тот кубок отвела, лишив напитка утреннего!

                Клянусь и теми кубками,  что в Ба'альбакке осушал,

                и теми, что в Дамаске и Касырине!

                Смерти не миновать - так насладимся тем, что нам дано,

                и пусть свершится то, что суждено нам!

                Остановись перед разлукою, красавица в носилках (уже в носилках?),

                чтобы спросили мы, решилась на разлуку отчего ты?

                Или поспешен племени отъезд?

                Или, быть может, любовнику ты изменила?

                Отвечай! Тебя днем страшным рубящих меча ударов, в котором (день или меч?) черпали  отраду  пронзающие насмерть, -  заклинаю!

                Подобны острым стрелам очи братьев двоюродных твоих!

                Звучит долго в душе, наполняя сердце ожиданием и предчувствиями, строка поэта Амр ибн Кюльсума - причудливая вязь в свитке:

                Ведь завтрашний день, как и сегодняшний, да и послезавтрашний тоже, принесут, несомненно, то, о чем и не ведаешь ты.

                Кажется, сердце остановится, если не увидит Мухаммеда. Нафиса,

подруга ее, удивлённо слушает Хадиджу:

- Ты, и чтоб чьей-то рабой была?! Да кто он такой! Только дай знать, сам прибежит к тебе! - И Нафиса пригласила к себе Мухаммеда для важного, сказала, разговора.

Не успели войти - давай расточать похвалы, говоря о его великой надёжности, честности и благородном нраве, что  привлёк он внимание женщины достойной, рассудительной и богатой.

Движением головы прервать хотел, чтобы не слушать далее. Рано

ему жениться, не интересуют его вовсе женщины. Одна есть, но недосягаема.

                 - О чём ты, Мухаммед?! Счастье летит в руки - и он, как молодой мужчина... Мухаммед в напряжении, но уже не перебить, поздно, имя она

назвала: - Твоя, Мухаммед, благодетельница!

                Хочет, чтобы именно на ней он женился! Внезапно пред ним другая Хадиджа предстала, прежние отроческие волнения дополнились новыми.

Чувствовал тогда, когда напутствовала в первый караванный путь!

Даже обратилась: "О сын моего дяди, ты привлёк меня родством, высоким положением среди сородичей, добронравием и правдивостью".

                Имя её, когда впервые привели к ней, связалось со священным

Чёрным камнем, что покоится в храме Кааба, по созвучию.

                Хаджари - Хадиджа?

                А ещё Хаджар (Агарь).

                И даже край наш Хиджаз!

                Чудесно выстроились: Хадиджа - Хаджари - Хаджар - Хиджаз!

                Недоступная Хадиджа, миг назад чужая, вдруг стала с ним вровень.

                Близка и желанна?

                Обрёл... Но и прежде чувствовал!

                Или догадывался?

                Улавливал!

Женскую ласку?

                Видел женщину, которая любит!

 

                (12) На полях рукописи – диалогическая запись:

                - Тут же следом испытал чувство радости.

                - Постоянное чувство бездомности?

                - Неправда!

- Дом свой искал?

- Но разве дедов дом был не родным?

- Что порывает с проклятой и унизительной бедностью!

 

                Гостья... Точнее, он - гость, и хозяйка, куда приглашён, с ним откровенна - надлежит и ему откровенным быть с нею:

                - Свадьба... – Скорее прервать Мухаммеда, ведь согласен (посмел бы отвергнуть!):

                - Да, знаю, - говорит ему Нафиса, - свадьба - это мужские расходы, и немалые, так у нас принято. - И что соблюдать традиции его обязывает принадлежность к хашимитскому роду, и - после паузы - что Хадиджа берёт на себя все свадебные расходы до дирхема!

                Сваты Мухаммеда - после  похода Слона минуло двадцать пять лет, два месяца и десять дней - Хамза, который неизменно рядом, и Абу-Талиб, как старший в роду бани хашим - он и возглавил с  вождями других мударитских племен шествие к отцу Хадиджи Хувайлиду.

 

                (13) Сбоку чьей-то рукой: Отец её был против третьего брака  дочери! Вторая запись: Был, да согласился: напоили, беднягу, и дал согласие, а как протрезвел и узнал – озлобился!  Тут же суждение, опровергающее запечатлённое в свитке: Прежде узнайте, неучи! Давно он умер![21]

               

Пришли сваты, взял слово Абу-Талиб, держал, как старейшине подобает, речь, расписывая благородные качества сына-племянника, его внешний облик статного мужчины, но прежде - так принято - о своём роде:

Слава богам Каабы, которые сделали нас потомками Ибрагима,  отпрысками Исмаила, плодом семени Аднана, потомством Мудара и

Ма'адда, попечителями Дома, дарованного нам и неприступного!

                И далее: Этот вот известный мекканцам мужчина - сын моего брата Мухаммед, удостоенный титулов Благоразумный и Справедливый. Если взвесить его на весах почестей с любым человеком, обязательно перетянет. Если небогат, то разве неведомо, что богатство - тень исчезающая, состояние переменчивое, или, по выражению покойного моего отца, грязь на руке человека, что легко смывается? Не красноречив он: как говорить станет - заикается, обрывает речь, и не поймешь, о чём сказать хочет, но если надо,  и слово - я о том свидетельствую - веское промолвит. А какой у него ясный взгляд, полный решимости! Как красят его густые вьющиеся волосы на голове и чёрная, как мекканская ночь, борода! И сросшиеся брови как знак неразделимости дум и дел, помыслов и свершений, глаз и рук! Он отзывчив и сердечен и, говоря с собеседником, смотрит ему прямо в глаза, не отворачивая взора, с доверием. Руку в приветствии протягивая, никогда первым её не убирает, дабы не обидеть. А как шествует мой племянник! Идёт, держа голову прямо, и никогда не обернётся, если то не зов о помощи, если даже за спиной злословят, а этого у нас, увы, ещё немало. Погонщик верблюдов! – так о нём злопыхатели говорят. Но чей погонщик? Хадиджи! Самой красивой и уважаемой женщины Хиджаза! - отвечаю я им, и они умолкают. Я бы мог говорить ещё долго, но сказанного, думаю, достаточно.

                Так вот: Мухаммед. ваш сородич, с нашей помощью сватается к дочери Хувайлида - принёс ей брачный дар: и то, что сразу представить надобно, и то, что надлежит внести позже, из моего добра. А в будущем о нём, я верю, разойдутся великие вести, ждет его славная судьба.

                И пока держал речь, думал о том, как умно поступил всего лишь год назад, не выдав дочь за Мухаммеда, сказав, что найдёт ему богатую жену и ему подмога будет. Уже тогда была у него на примете Хадиджа, дочь Хувайлида из семьи Асада. И вот случилось: согласие получено, скоро  свадьба, счастье, выпавшее на долю Хадиджи и Мухаммеда; жена подарила мужу раба Зейда, юношу из племени калб, захваченного в детстве во время набега и проданного в рабство (Мухаммед вскоре торжественно освободит его перед Каабой и объявит своим сыном).

Разница в летах? Но она совсем незаметна: будто ждали друг друга давно и долго - именно Хадидже быть женой Мухаммеда.

 

 

                23. Увлекла вас охота

               

                Имя Мухаммед – частое на устах у Хадиджи: и когда обращается к нему, и когда за произнесённым именем ничего не следует, но оно такое необычное! ”Произношу, - пошутила однажды, - чтобы не забыть, как тебя

зовут!” Никто ни до, ни после не вкладывал в имя столько нежности, как

она. После неё всё было иначе.

                - Ты сильный, - сказала на рассвете, будто это у неё впервые, и у Мухаммеда покой на душе, что есть жена. Моя жена!

                - Мужчине и подобает быть сильным! - ответил спокойно. - Значит, я такой с тобой.

- А с другими?

                - ?!

- Другие были?

- Стёрлись из памяти.

                Недоверчиво посмотрела. В Мухаммеде есть нечто такое, чего не было ни в её мужьях, ни в тех, о ком знала или слышала, и этим дорожила,

боясь, что обманется.

                А вдруг её только молодость его волнует? Упоминание о мужьях, уловила, неприятно ему:

- Руки у тебя ласковые!

                - А ты красивая, - сказал просто, но воспринялось, будто не о ней.

                - Мне это и раньше… - и тут же: зачем она об этом?!

                - И молодая.

- Правда?.. Я тебе верю. Верю, но и боюсь.

- Боишься? – удивился Мухаммед. – Но чего?

- Что ненадолго наше счастье.

- О чём ты? Что может нам грозить?

И она вдруг - не надо бы! – о годах. Нет, это не будет утаивать!

- Я не чувствую годов, будто с тобой моё первое замужество.

                - Был год Слона... - Не то для неё, не то для себя произнёс.

                - Да, ты родился тогда. - И подумала: Для меня.

                Любовь была щедрой, как продолжение свадьбы, нескончаемой, как праздник: Хадиджа сразу понесла, и с точностью до дня, когда подоспело время, родила сына, назвали Касымом. Всегда в Аравии - только  ли  здесь? -  рождение мальчика событие: сын-первенец, наследник, продолжатель главной линии - мужской. И в его честь соединяются имена сына и отца: Абуль Касым Мухаммед, или Мухаммед - Отец Касыма. А также матери и сына: Умм аль-Касым Хадиджа, или  Мать Касыма.

                ...Праздник и у дяди-отца - Абу-Талиба: третий сын после Талиба (имя первенца легло в основу собственного: Абу-Талиб, Отец Талиба) и Агила от молодой и любимой жены родился, Джафар. Детей у него много, прозвали Многодетный Абу-Талиб: от двух жён шестеро сыновей и пятеро дочерей; ещё тещи, а у одной из жён бабушка жива - как прокормить всех?

 

                (14) Абзац обведён фиолетовыми чернилами, написано: Выбивается из сюжета. Может, этот  кусок - в другое место? – Ибн Гасан[22].

 

 

                Недолгая у них радость: не дождались,  когда сын сможет подняться

на ноги, жил лишь несколько месяцев. Кого прогневил?

                Ждали: родится сын, но появилась на свет дочь, дали ей имя Ругийа.

 

                (15) Почерком Ибн Гасана, буквы слитные, ровные пропорционально: Помнить, Хадидже, да будет к ней благосклонен Аллах, тридцать девять, а Мухаммеду, да приветствует Аллах его и его род, двадцать семь. На отдельном листке безымянный комментатор сообщает некоторые сведения о жизни Ибн Гасана: Часто, будто купец какой, Ибн Гасан подсчитывал, кому сколько лет. Купец он и есть: торговал особой сирийской бумагой, белизна которой завораживала; есть суждение, что однажды Ибн Гасан пошёл на величайшее святотатство, наущенный кяфиром (нечестивцем), а именно - затеял перевод на среднетюркский мекканских сур Корана, зная, что не должно звучать Священное Писание на ином, кроме арабского, языке. И, не завершив труд, сжёг  его перед смертью. Не наступила ли она как наказание, во-первых, за грех перевода, а во-вторых, за то, что сжёг переведённое - священные строки?[23]

 

От траура по сыну идут раскалёнными песками. Вглубь  и вглубь того, что покрыто забвением? Добраться бы до ясных и чётких времен!

А дочь растёт. Вскоре - сын! Думали назвать... – да прожил всего

лишь день! Следом - дочь Зейнаб. Крепышка! Счастье - иметь дочерей, дядя Абу-Лахаб услышал бы: живьём дочерей закапывал, яма глубокая, дабы плач заглушить, - бросали, завернув в тряпицу, на самое дно.

 

(16) Здесь восклицание: Дикие арабы! Те же фиолетовые чернила, подписано, очевидно в пику арабскому, тюркским именем: Гасаноглу.

 

И разровняли - никаких следов. В оправдание убиения дочерей - благая мысль: мол, уравновесить мужчин, ибо их убыль в боях, и женщин. У мекканцев высшая родовитость – обладание достоянием и сыновьями.

                Узнали в роду, когда Абу-Лахаб затеял второе погребёние, готовый в гневе живьём закопать и любимую жену, если та воспротивится.

                “Не отдам! Не отдам!” - кричала Умм-Джамиль. В ушах по сей день её вопль. Чтобы припугнуть, поволок он жену к краю вырытой ямы. Отпрянула, лишившись чувств. Абу-Лахаб прижал её, опустошённую после родов, к груди и, целуя в солёные губы, унёс на руках домой.

                ”Жертвы мои окупятся!”

                Каждую ночь допоздна он предавался безумной, исступлённой, неуёмной страсти,  доводя жену до обморока. И стали один за другим рождаться сыновья - даже раньше, чем у Абу-Талиба.

 

(17) И после всего, что случилось, - приписано Ибн Гасаном, - Мухаммед, да пребудет с ним милость Аллаха, выдаст двух своих дочерей - Ругийю и Умм-Кюльсум  за двух сыновей своего врага Абу-Лахаба - Атаба и Атиба!

 

                Упоены наслаждением.

                Другие строки поэта вспомнились Мухаммеду, столь созвучные после смерти сына их настроению:

                Ведь смерти нам не миновать.

                Нет, не эти, не согласна с мужем Хадиджа. И прячет скорбь:

                Такого горя, что испытала я, не испытывала ни одна верблюдица,

                жалобным воем оглашающая мир, потеряв верблюжонка.

                Разве объяснишь, кем и почему подсказаны (Хадидже? Мухаммеду, может?) именно эти строки?

                Ищет и ищет своего детёныша, белый-белый, затоптанный, валяется в грязи: растерзан дикими волками.

                Нет, строки на сей раз не чужие! Но своя ли: Увлекла вас охота?! Строку обволокла другая. И прежде неё. И после: Но кто прильнёт к груди, чтоб мягкими её губами обхватить? Цепляется  новая: Иссохлось молоко, горят кровоточащие соски. Меж словами витает нечто, словно птичье перо в небе качается. Кажется, впервые у Мухаммеда. В нём жить начинает странная увлекающая уверенность - вхождение в слово:          И за наслаждением страстью погнались.

                Что ж такое прячется в женском теле, когда избранница любима?

                Хадиджа никак не насытится любовью, с каждыми родами молодеет. Сына ждать, сына! Но так ли это важно: девочки тоже его дети! И сын родился! Не спешить с именем? День... два... три... неделя! Не успели дать имя Тейюб, как... - но отчего, кто скажет, боги уносят сыновей?!

                Дочь родилась, третья, Умм-Кюльсум, так и чередуются: дочь - сын! Дочь живёт, сын умирает, и нескончаем траур в семье.

Но дочери вокруг, и что бы ни случилось: ясны небеса!

...Хадиджа опять беременна. Может, на сей раз сын?

 

 

24. Калам из тростника

 

                Новый друг у Мухаммеда на караванных дорогах - торгуют на паях кожами: мекканец Абу-Бакр. Впрочем, не новый: знакомы с подростковой поры, к тому же родственными узами соединены - из  курайшского рода максум, моложе на три года, что поначалу было заметно, да ещё когда встретились в первый раз и тот представился Абу-Бакром. Мухаммеда это рассмешило: ведь абу – это отец, а бакрверблюжонок.

"Отец верблюжонка? А где же твой верблюжонок?"

Не по возрасту сметливый Абу-Бакр (тогда ему было лет десять), поняв шутку, улыбнулся и по-взрослому ответил вполне рассудительно:

"Так меня назвали мой отец Осман Абу Куфаха и мать - тоже её полное имя произнёс - Умм аль-Хайр Сальма бинт Шакр".

Многие годы спустя Абу-Бакр услышит от Мухаммеда, в чьё пророческое избранничество сразу поверит и пойдет рядом с ним до конца дней его, преданный его имени и делу: "Ты надежен в братстве и мудр в советах, дружба с тобой – моё богатство".

К двум друзьям присоединится потом ещё третий, почти ровесник, Варга, брат Хадиджи. О чём он, Варга?! Как будто Мухаммед уже слышал в детстве о том же, о чём вскользь сказал Варга, - смутное, далёкое... в устах, кажется, матери: Некое единое Божество. И что в уединении с Ним - высшая страсть. Но тут появился Абу-Бакр, заговорили о купеческих делах, удаче, недавно выпавшей на долю Абу-Бакра: выгодно продал кожу и шерсть, вывезя их в тюках чёрных, белых и золотистых; привёз пестрые ткани, а также бусы, серьги и кольца, которые быстро раскупили. "Но зачем тебе столько золота и серебра? – не то спросил, не то укорил его Варга. - Семьи у тебя нет, детьми не обзавёлся. На что думаешь деньги свои употребить?" Мухаммед и Абу-Бакр удивлённо слушали: куда тот клонит? "Мне тут недавно купец из Бизанса подзорную трубу предлагал, богатство бедного, говорит, - это гордое одиночество с подзорной трубой, много денег за неё просит, может, купишь?" - "Куплю, чтобы подарить, тебе!" Кстати, так и поступил Абу-Бакр, и Варга до конца дней своих не расставался с подзорной трубой и всё время вглядывался в ночное небо, будто желая что-то увидеть там, разглядеть, дабы избавиться от некоего сомнения, но какого?! Так и умер с подзорной трубой в руках, лежал с ней, прижав к груди бездыханной.

...Мухаммед почувствовал однажды: что-то с ним неясное ему

самому происходит, и оттого тревожно на душе. Говорил как-то с Хадиджой по-особенному, вроде он - шаир-поэт,  который наделён, как думалось мекканцам, тайным даром придавать словам мелодию и благозвучие. Умолкнув, Мухаммед глянул затем отрешённо на нее, произнеся всего несколько строк, которые соединились, и - тайный смысл кто отгадает? Надо запомнить! Утром Хадиджа невзначай сказала про месяц, выставленный на любование.

                - Сочинила? - удивился Мухаммед.

- Ты сам произнёс, в своём сердце.

- И ты услышала?

- В глазах прочла.

- Ну да, ведь научена грамоте! А дальше что было?

                - Забыл или меня проверить решил?

                И сияние солнца, и месяц, когда, бледный, следует за ним и набирает силы, разгораясь, укрытый днём и выставленный ночью - на любование.

                Строки элегические - неясны и тревожат.    Может, слова любви, идущие в караване иных настроений? Чаще забывает, а если произнесёт вслух, не заметив, что Хадиджа рядом, она запомнит. Или иначе: сумела подслушать Мухаммеда,  чтобы потом прочесть ему? Втайне записывает на желтоватом клочке телячьей кожи, приготовленной для письма, пергаменте, и прячет в шкатулку, благодарная старцу-учителю, который научил её месопотамскому письму, рождённому в Хире, предшественнице Куфы, что назовётся позднее письмом куфическим. Почерк (о том уже было) приземистый, с буквами прямолинейными, угловатыми. Научил также письму мекканскому, округло-криволинейному.

                - Письмо, - говорил старец, - это то, что может читаться, если

ясно выведены буквы. А написать - то же, что постичь половину знания! - Торжественно провозглашал: - Мысль! Звук! Знак! Священнодейство! С богами общение! Да, три достоинства, нам данные: мысль - то, что здесь спрятано, - показал на голову, и здесь - показал на грудь; потом речь, которой выражается мысль, а третье – письмо, хранящее мысль и речь! Я служил каллиграфом  в Набатейском государстве, был учителем будущего гассанидского царя Хариса, познал роскошь столичной жизни в Джиллике! - А поведав о долговечности  письмен на папирусе,  коже оленей, овец и телят, лопаточной кости верблюжьей или бараньей, спрашивал: - Что надобно писцу? - Сам же отвечал: - Перо тростниковое, или калам... нет, я о пере обычном, не священном, или вышнем[24], перочинный нож, чернильница, мешалка, чернила и пергамент. - И долго про калам, тоном наказа: - Держать всегда отточенным, кончик должен быть  расщеплённым, и, если сегодня был в употреблении, завтра очинить, дабы влажность вчерашних чернил сошла с него полностью; в чернильнице перочинным ножом и каламом не помешивать, чтобы оставались острыми, иметь для этого мешалку - пластинку из кости; надобно добавить в чернильницу для благовония немного мускуса или розовой воды, иметь тряпочку для вытирания кончика калама, а чернила должны быть не густыми, а текучими и блестящими, дабы писец не утомился при письме.

                Услышанное от Мухаммеда - и заря с десятью ночами... - Хадиджа записывала два дня: когда долго не прикасаешься к каламу, отвыкаешь.

...Разговоры вели под гулким куполом, обращённая к собравшимся речь Мухаммеда лилась гладко, чутко внимали ему, пред сном думал: Надо запомнить! – но улетучилось на рассвете.

                - Я запомнила! - Ни слова, что записывает, не откладывая. - Надо, чтобы у тебя был равий - ученик, который заучивал бы твои слова.  - У кого хранитель тела, если богат и опасается за жизнь,  а у кого - хранитель сочинений, готовый в любой миг воспроизвести их.

                - Равии при больших поэтах.

                - Сочиняешь ради собственного удовольствия?

                - Чтобы тебе прочесть!

                Их много в Аравии, поэтов: каждый третий хиджазец, а из бедуинов  каждый второй,  если не первый, мнит себя шаиром, якобы владеющим тайной вещего слова, - шаир и означает вещий.

 

 

25. Волшебство заклинания

 

Мелодия мерной езды на верблюде. И стих подгоняется  под

убаюкивающий или, напротив, обрывистый, как темп скачущего всадника.

                Варга нелестно отозвался о шаирах:  сочинения, мол, даже вредные, ибо воспевают утехи. Мухаммед молчит, не пристало защищать своё, с детских лет, поэтическое. Лишь когда Варга снова заговорил о первом ханифе праотце Ибрагиме,  Мухаммед неожиданно спросил:

                - Но что тебе ведомо о свитках ранних?

                Варга удивлённо глянул на него:

                - Наши ли они, эти ранние свитки, о которых ты спрашиваешь?

                - Чьи же?

                - Иудейские! - ответил, как показалось Мухаммеду, с вызовом: мол,

толкуешь о предке, не ведая, что свитки его - чужие.

                - А что у нас?

- У нас, как известно, шаиры, которые воспевают... - а что воспевают, умолчал, лишь рукой покрутил в воздухе, что могло означать удаль или веселье. Умеют-де пить вино, при этом не от напитка пьянея, а от любви к ней, возлюбленной. Бесстыдное описание её стана божественного, с ума сводящих бедер, завораживающей впадины пупка. Противное мужскому званию самопрославление пред возлюбленной.

                Частое в устах Варги слово: ислам. Или: самозабвенная вера. Их двое-трое, ханифов, собираются тайно, будто скрываясь от каабцев, дабы вручить себя, отказываясь от каких бы то ни было земных радостей, единому Богу. И приветствие салам, или душевное умиротворение, созвучное исламу. Ханиф - что иудей или христианин. Но коли так,  отчего бы не назваться иудеем или христианином,  не придумывая ничего нового?

                - Но у христиан - испорченное, - пояснил Варга, - единобожие. Ибо вера в единого Бога размыта: есть Бог-отец,  Богоматерь и Бог-сын.

                - Ещё Бог-Дух!

                - К тому ж и приверженность к мирским прихотям, слабостям. А

иудеи… Не хочу, чтобы меня, - шутит Варга или всерьёз? - кара постигла за нарушение святости субботнего дня. - Тут же пояснил: - Быть в обезьяну превращённым! - Резко меняет тему: вот, дескать, как звучат на арабском языке премудрости Сулеймановы; увлечён переводом Пятикнижия Моисея, старается быть точным, постоянно помня о еврейских мудрецах, которые объявили траур, сочтя перевод Торы-Таврата на какой-то из языков - Варга не помнит, на какой - неточным (ибо кто даёт буквальный перевод Писания, тот лжёт, но кто – неточный, тот кощунствует!). Так вот:  подлинно суетны не ведающие о едином Боге. И почитают за богов, правящих миром, или огонь, или ветер, или движущийся воздух, или звёздный круг, или бурную воду, или небесные светила.

                А если, пленяясь их красотой, удивляясь силе и действию их, они почитали их за богов, то должны были бы понять и узнать, насколько лучше их и могущественнее Тот, Кто сотворил их, Виновник бытия их!

... Абу-Талиб к ним явился: жена его четвертого сына родила, ещё не обрёл имя, пусть Мухаммед назовёт.

- Будет Али! - предложил Мухаммед.

                - Высший?!

                - Даже Всевысший!.. Нет,  богов дразнить не станем, всего лишь Возвышенный, мой родной, - не сказал  двоюродный, - брат.

                Просьба ещё, чтобы богатый племянник взял на попечение Али и 

вырастил. Мухаммеду услышалось: Утолить тоску по сыну. Другого сына, Джафара, согласился взять в свою семью брат Аббас.

                Мухаммед словно примирился, что он - отец дочерей, любит их и в

каждой чтит женщину. И матерью своих дочерей любим.

                - Чувствую себя с тобой,  - Хадиджа Мухаммеду,  - будто мне восемнадцать и ничего прежде не было. - И тут же: - Кто я тебе?

                - Ты дочь моя. - Ей нравится.

                - Ещё?

- Сестра и друг.

                 - Подруга - это точнее. Даже... подумала было сказать, что мать она ему, но смутилась и перевела разговор в шутку: - Так что, - голос звонкий, - всегда слушайся меня!

                Скорая,  вся - движение, глаза светятся радостью.

                - Я тебе ещё сына рожу! - убеждена. - Но надо щедро одарить, чтобы умилостивились, мекканских богов!

                Из давних её намерений, когда вторично замуж вышла: восстановить сообща Каабу. Забор в человеческий рост надо расширить, укрепить и поднять: паломников порой негде разместить. Песок разъел стены, обветшали, люди не помнят, когда храм подновлялся.

А тут – буря на море, выброшен на берег потерпевший крушение византийский корабль, и решили мекканцы: разобрать и выкупить, собравшись родами курайшей и окрестными племенами, корабельные балки и мачты, привлечь к работе матросов,  начать восстанавливать храм.

 

 

26. Сон и его разгадка

 

                Приснилось Мухаммеду, что стоят у ворот Каабы понурые праотец Ибрагим и его сын Исмаил, - мекканцы часто вспоминают предков, дабы прекратить раздоры. Помнит, Мухаммед подумал: Не хотят войти в храм!

                - Это наша святыня Кааба?! - спрашивает Исмаил удивлённо у отца.

                - Да, - вздыхает Ибрагим. - Некогда построенный нами храм, шестигранник! - Именно это слово: шестигранник. И такая печаль в его взоре! А показав на Священный камень, молвил:

                - Увы, почернел белый яхонт, ниспосланный некогда праотцу Адаму.

                - Но Камень всегда был чёрный! - возражает Мухаммед.

                - И ты меня будешь учить?! - вскричал Ибрагим.

                - Я не хотел...

                - От людских пороков Камень почернел! – недовольно нахмурился.

                Мухаммед - смущён, растерян - приглашает их внутрь, умоляет, но те не двигаются с места, не слышат, казалось бы, его.

                - Нет, - отвечает Ибрагим, голос непреклонен, - уйдем отсюда! Здесь неуютно!

                - Мы вас так ждали! – говорит с обидой Мухаммед, кажется, вот-вот расплачется, что не находит нужных слов. - Мы так на вас надеялись!

                - Правда?  - Исмаил вдруг обрадовался.

                А отец упорно молчит.

                - Ну да! – уверенно отвечает Мухаммед.

                - Пригласить в эдакие развалины?! - не сдержался Ибрагим. -  Омрачить наш дух?

                - Но мы...

                - Даже крыши над головой нет!

                - Мы...

Но не даёт ему Ибрагим договорить:

                - А Камень, на котором отпечаток ноги моей, - где он?

                - Вот же! - показывает Мухаммед.

                - Где?!

                Смотрит Мухаммед - нет на месте Камня!

- Да будет тебе ведомо, - сердится Ибрагим на Мухаммеда, - что Камень служил подмостком и поднимался по мере того, как возводились стены храма! Куда вы подевали этот Камень?!

- Наши золотые монеты...

Снова прервал его Ибрагим, не стерпев:

                - Смеешь рассказывать, что нищи, нет у вас денег?! Я ни от кого и никогда не взял ничего, от нитки до ремешка обуви, чтобы не сказали: “Я обогатил Ибрагима!”, а ты!.. - И с укором глянул на Мухаммеда.

                Сон как явь: то ли привиделось, то ли впрямь явились сюда Ибрагим с Исмаилом. В окно смотрел молодой месяц. Нет, надо было уговорить!

                Проснулся Мухаммед и уже не мог уснуть. Проснулась и Хадиджа. Мухаммед рассказал - видение или сон? Но умолчал про Чёрный камень, ибо увиденное во сне расходилось с услышанным от деда. Да и как мог не знать Ибрагим, что известно каждому мекканцу: Чёрный камень некогда был ангелом-хранителем, приставленным к Адаму в раю. И превращён, наказанный, в камень, ибо не углядел за Адамом. И был – это совпало с изгнанием Адама - низвергнут Богом на землю. Чудодейственно спасён во времена потопа и отдан затем Джебраилом Ибрагиму, и он вделал этот Камень, ярко, точно луна, светивший в ночи, в угол внешней стены. Белый и блестящий, Камень постепенно почернел от поцелуев и прикосновений грешных губ и рук.

- Кааба, - сказал Абу-Бакр, когда Мухаммед о сне поведал, - утратила

первозданный вид.

                - И что же?

                - Твой сон подсказывает выход.

- Справимся ли?

                По преданию,  дед рассказывал, храм имел величественные ворота на восток, туда, где Эль-Кудс. И на запад тоже. Ворота назывались Лунными и Солнечными. Поистине от ворот этих остались одни развалины.

                Как только Абу-Бакр ушел, Хадиджа - к Мухаммеду:

                - Я часто думаю про Хаджар, как она обрадовала Ибрагима, родив сына.

                - И ты родишь! Вот вернём Каабе первозданный вид!..

                Судьбе было угодно ускорить восстановление храма: случился пожар, потушенный ливнем, и сель довершила начатое дождём: высилась отныне Кааба полуразрушенным уродливым остовом. То - неведомо за что наказание богов. Но кто осмелится навлечь новый гнев богов, начав доламывать невысокие, в рост человека, старые стены? Эти валуны, кое-как сложенные, - их надо заново установить, возвести новые высокие стены, покрыть храм крышей. И разросшийся вокруг терновник вырубить. Кто не побоится притронуться к тому, что осталось от Каабы? Нашёлся смельчак! Кто? Валид бин Мугира: Боги, - обратил взор к небу, - мы не желаем вам зла, хотим только добра! И, взяв кирку, стал ломать стену между Чёрным камнем и йеменским углом, топором вырубил терновник. Решили ночь переждать: если будут наказаны за дерзость, перестанут ломать, пусть Кааба останется такой, какая есть. А если... Но боги, похоже, были довольны. Разрушили храм, а когда дошли до основания, взору предстали камни зеленого цвета, похожие на верблюжьи горбы.      

Кто-то воскликнул:  Камни, положенные Ибрагимом!

Стали возводить стены из перемежающихся рядов камней и

деревянных корабельных брусьев. Вход подняли вдвое, до восемнадцати локтей, стал выше роста человеческого. Впервые храм получил крышу, которую поддерживали шесть деревянных столбов: изрядную сноровку проявил корабельный плотник. Изнутри оштукатуренные стены покрыли росписями (стёрли впоследствии, признав чужеродными, византийскими).

                Спор возник из-за священного Чёрного камня, который был вынесен при строительстве, надёжно укрыт в доме Мухаммеда. Камень издавна покоился внутри, считался ключом к храму Небесному: кому или чьему роду внести в храм и установить Чёрный камень? Клялись, доказывая друг другу, чей род древнее. Перессорились, осыпая друг друга  выкриками оскорбительными, вот-вот начнут драться. Мухаммед подсказал, как решить спор со святыней: велел рабу Мейсару расстелить на площади широкий палас, вынес и положил на него Чёрный камень. ”Теперь, - сказал, - пусть представители всех родов курайшей подойдут ко мне, возьмутся за края паласа и сообща внесут священный камень в храм!” Чёрный камень будто ожил,  когда установили его. Это был шестигранник, а подставка держалась на шести колоннах. Восстановление храма совпало с рождением у Мухаммеда новой дочери. Она появилась в особенный год, - сказал он Хадидже, предложив назвать… Помолчав, торжественно произнёс: Именем божественным и звёздным - Фатимейи-Зохра, или Фатима. Но чем ещё этот год особенный? Строками?!

 

 

27. Чёрный камень

 

                (18) В свитке приписка,  взята, очевидно, из другого текста, а тот… Нет, не отыскать первоисточник: Да не развеется в прах! Заголовок был иной, зачёркнут, прочитывается с трудом: Оживший Чёрный камень. А далее более авторский, нежели поясняющий текст:  Строка навеяна, объясняла Хадиджа, восстановлением Каабы. А может, дочери Фатимы рождением? Какой-то ведь был знак!

 

Пронёсся, шипя в облаках, и пал, разломанный на куски.

                Я слышал!

                Белым обручем схвачено чёрное, подпоясано серебром,

                И упрятан лик, опалённый молнией.

                Во чреве - съеденный язык, слиплись немые губы,

                изнутри зазывает внутрь.

                И взглядом, что тоньше луча, - сквозь каменный мрак.

                И вышел в бездонную тьму, тьма за которой.

                И ещё.

                Ещё.

                Но что тебе там, где тебя не сыщешь?

                И ушедший - собою в себе,

                без себя,

                прочерченный грохотом вспышки.

                Я видел!

                ...Варга, когда Хадиджа прочла, был поражён прозвучавшим:

- Что это?

Мухаммеду показалось, что Варга говорит про чужое, особенно когда тот упомянул про умолкнувшую в камне тайну.

                - Вам с Хадиджой показалось: такое сочинить я не смог бы.

                - Так чьи ж тогда?

                - Моё - когда в сей миг я произношу.

                - Но ты молчишь!

                - Вам это кажется. Пытаюсь понять, что меня тревожит. Иду и иду!

                В пути...  в пути... - и не поцеловать.

                Нет, не помогут, и взывал: когда ж,  когда?

                И виделись мне берега.

                С берега, который здесь, мост брошен, тетивой изогнутый, повис.

                Кто-то смотрит, взгляд языкаст, но звук не пойман.

                Мост где-то там опущен, где берег слился с небом, уйдя в пожар заката.

                Иди, иди ж ко мне!

                Нет, не придет, услышала иль нет?

                Здесь его кто-то окликнул. Не раз и не два его окликали. Как впервые, когда услышал за спиной: Эй, Мухаммед!

               

 

                28. Яблоко, разрезанное пополам

 

                ...Мухаммед шел в Каабу,  довольный жизнью и собой в этом мире.

У него есть дом, любимая жена Хадиджа, он уважаем в родном городе. Есть дочери, особенно дорога Фатима. Построили, восстановив, Солнечные и Лунные ворота Каабы. Покрыли храм крышей. Вокруг возвели ограду в рост человеческий. Но появилось впечатление, что кому-то она помеха. Кто-то постоянно её рушит, пытаясь через неё перелезть. Никак не избавится Мухаммед от навязчивой поговорки, что родилась: Кто разрушает ограду, того непременно ужалит змея.

                Вдруг чей-то явственный голос:

- Время придет - и крова лишишься! - Но тут же следом: - Но времени уже не будет!

                Произнёс невольно: - Но вот он я, и вот оно, время моё!

Кто-то коротко хохотнул: - Его уж нет, времени твоего!

Вперёд глянул - никого. Налево и направо - ни души.              Назад повернулся - пустынно. Громко произнёс, чтобы услышал неведомый:

                - Что ж, все умрём, покинув этот мир. Уйдём из дому. Я тоже.

                Но тот же голос: - Не о смерти речь веду!

Не успел ответить... – да и кому?!

- Тебя, живого и сильного телом и духом, зрелого в мудрости, изгонят из родного города! И камни будут  вслед бросать! И колючки под ноги, чтобы поранился!

                - Кто ты, покажись! Кто кличет мне беду?! - Согбенная старушка зашевелилась у забора! Точно с неба, из-за туч свалилась.

                - Ты это пророчествуешь?

                - Я помалкиваю, да видно мне, что ждёт тебя.

                - Но я слышал!

- Не знаю, что услышал ты, - тихо прошептала и закашлялась, поперхнулась, но вдруг... Преобразилась вдруг! - Да, мои слова ты слышал! Тебя изгонят, ибо взором чист!

                - ?!

                - Здесь, в Мекке, посеется семя недоброе. И произрастёт оно, это семя, гневом и злобой к тебе!

- Что скажешь ещё?! - Недоволен, что заговорил со старухой. Но и не верить ей опасается. Кто-то, принявший облик её?

                - За плечами твоими широкими вижу... Кого б ты думал?

                - Ангелов?

                - Они у каждого  - записывают дурные и добрые дела его.

                - Так видишь ты кого?

                - Сама не знаю: такого, чтоб плечи излучали свет, припомнить мне трудно.

                - Всё потому, что за спиной у меня лучи закатного солнца!

                - Я не слепа, обычный свет не спутаю с небесным!

                - Свет солнца и есть обычный свет, но он и небесный.

                - Не запутывай меня, а слушай, что говорят тебе!

                - Но кто ты? Тебя не видел прежде я. Рабыня ты? Но чья?!

                - Я - это ты!

                - Старуха?!

                - Но кто тебе сказал, что встретил ты старуху? Старик - ты сам!

...Дрожь охватила Мухаммеда, всё нутро затряслось, заспешил он домой. И всю ночь его лихорадило. А пред глазами играли слова из причудливо сплетенных букв:

Она и Я. Но более - Она.

И буквы изображали чашу или пиалу, которой черпал Мухаммед  воду из колодца Замзам.

                А Хадиджа... Она глядела на укрытого одеялом мужа  и вспомнила, как он сказал ей (возвращались как-то с поэтической  ярмарки) про живительную воду, что собирается в колодце Замзам и не иссякает с той поры, как колодец был очищен дедом Мухаммеда - Абдул-Мутталибом.

                “Вот и строки, - заметил, - должны копиться в душе, и, если даже изольются, не обнажат дно, а ещё больше его скроют”.

И прочёл:

                Взойду, когда нескорый круг свершу, а ты,

                ты яблоко возьми и надвое разрежь.

                Алощекастое - твоё, а бледноликое - моё.

                Ну на ж, держи!

                Волокна пальмовые - нити для сетей.

                И ни Его, и ни Её, а Нечто пополам.

                ...Стрела летит, в пути сгорая, и алый лик щеки горячей

                в губах взорвался волдырями.

                Хадидже услышалось: Тоска по сыну! Стало грустно. И жаль мужа.

...В полубреду, рожая нового ребёнка, Хадиджа молилась строками мужа. От них веяло тревогой. И - новой надеждой.

Мальчика родила!

Но о том,  что вскоре умрет, как умер их первенец Касым,  и что родившийся - последыш,  Хадиджа не ведает пока. Месяц-другой сын носил имя отца Мухаммеда,  да  отдаст  Абдулла лета свои, прожитые и непрожитые, внуку! Но снова, как и прежде, смерть... Она наступила в отсутствие Мухаммеда: он был в караванной поездке. И похоронила без него. Пусть боги объявят: за что им такое наказание? За какой грех губят её детей, обращая их в прах? И зачем дозволяют зачать, чтобы родились, и не губят во чреве, прежде чем дитя родится? Не будь многоречивой, Хадиджа, - услышала будто Мухаммеда, - ибо во множестве слов нет правды!  Как сказать мужу? С каких слов начать? Когда лучше: сразу? чуть погодя? Нестерпимо горе его представить, нет, пусть остаётся  в неведении. А он, не успев ступить в дом, спрашивает: "Где сын? Где он?"

Как мне пережить твое переживание?

"Где он?!" - уже в голосе тревога, а у неё сердце сейчас разорвётся.

                "Да, да, - лепечет она, - сын!"

                Понял! Предчувствие было! Неведомый  промысл богов?

                - Боги видимые,  - подчеркнул это слово Варга, - ни при чём: камни не ведают ни сном, ни духом о вашем горе. Это повеление Единого Бога!

                - Гнев Его? Но за что?

                - Это Его тайна. Но и некий знак!

                Сын не болел, стоял крепко на ногах, месяц-другой, и бегал  бы  здоровый. Смерть потрясла повторяющейся нелепостью. Может, Варга прав: Бог предупреждает?

                ...Расписывать и расписывать, а пред глазами строки, уводящие, точно ступени, в звёздное небо. Но строки… Если вслух произносишь, слышатся Мухаммеду как девичьи - его дочерей! - голоса, ими заполнен дом. Растут дочери, их трое, нет, четверо! Зейнаб, Ругийа, Умм-Кюльсум. И Фатима. А с Хадиджой - пятеро любимых женщин.

И при Мухаммеде всегда Али, ему уже десять. Смышлён, иногда скажет не по возрасту мудрёное, Мухаммед изумляется. Вчера вдруг Али возьми и скажи Мухаммеду: “Когда споришь с понятливыми, можешь их

убедить, а когда с джахилом, невеждой, споришь - не пытайся убедить!”

"Да, - ответил Мухаммед, - времена джахильи продолжаются на аравийской земле!"

Рабыня Хадиджи однажды сказала госпоже, что на мекканском

базаре Мухаммеда бездетным прозвали.

                - Как так бездетный?! - возмутилась я. - У него дочери есть! И в Али он видит сына! А они мне... - Замолчала: известно, что ей могли ответить, если нет в семье своего сына - продолжателя мужского рода. Правда, и по сию пору обращаются к Мухаммеду порой по кунье, или сыну: Эй, Абуль-Касым! - отец Касыма, хотя сын, нет в том секрета,  давно умер. И потому не всегда уловишь, с каким умыслом назвали: по привычке или лишний раз уколоть бездетностью.

- …Я больше не рожу, а тебе пора иметь наследника.

                - Участью своей я доволен.

                - Ты знаешь,  что хочу тебе я предложить? - И не  дав возразить:  - У меня есть на примете молодая,  зовут её Мария, она красива и крепка, и я ей верю, как себе. Ее и приведу к тебе!

                - Ты хочешь, чтобы у меня была вторая жена?!

                День уходит, беременный светом, оставляя в окне листопад.

                Сумерки нежности. Есть света ночь, есть мрака день.

                За тайною сокрытою вселенной чей-то взгляд.

                Что-то ещё, но что? Дыхание прохлады? Жар испепеляющий?

                Слышимость невысказанного.

                - Читай уж вслух! - Уловила.

- Ты и есть все мои жёны!

                Она и Я. Но более - Она.  А всё иное – тлен.

                Тверди слова (и затверди!):

Ева - Хавва, Агарь - Хаджар, Хадиджа, Мария – Марйам. Кто ещё?

                Христианка ли, чьё имя... – стёрто!

А может, иудейка, чьё имя... – тоже стёрто! И так тщательно, первое и второе имена, что ни прочесть, ни додумать.

                - Будет, как я решила, не возражай: родит сына, но матерью буду я!

                ...Мягкость в обхождении с Хадиджой, о чём вскоре узнали, изумляла мекканцев.

                Но прежде родились строки - не были понятны ни тогда, ни теперь.

Отчего же? Всё ясно!

                Тебе, быть может, да.

                Забытый было гнев вздохнёт и улыбнётся,

водой из медного кувшина[25], что был задет рукой вчерашней,

но удержан сегодня, избудет - не прольётся!

 

 

29. Скорбь новолуния

 

                Но отвлеклись.

                Потому что давно не виделись, я даже поначалу не узнал тебя.

                Вглядись в меня – узришь, как изменился сам!

                Узреть тебя, чтобы постигнуть себя?

                Я о другом: об одножёнстве твоём.

                Мол, почему не желаю обзаводиться ещё женой?

                У других не две, а четыре!

                Поболее даже!

                Скуп? Или, за глаза болтали, не может?

                Повторяли мои же слова с ехидством, а то и глумясь: Жена, мол, не только для того, чтобы спала со мной и рожала мне детей, друг она мне!

                Ты женщин любил, это правда. Помню, часто говорил: Более всего на земле я любил женщин и ароматы.

                Не женщин, а Хадиджу!

                Но в ней женщину?

                Не только! А и праведную жену!

                Да, слышал, как ты говорил: Этот мир даётся во временное пользование, и лучшее, что есть в этом мире, - праведная жена! А однажды при Абу-Талибе сказал: Женщины божественны! И вызвал его удивление.

                Он даже спросил: “Уж не сделался ли ты поэтом?”

                Но ты ответил, что полное наслаждение находил всегда в молитве.

                Молитва тут ни при чем!

                Кто спорит?

                Да, сначала Хадиджа.

                Но и после Хадиджи было немало. Женитьбы твои.

                Как стал вдовцом!

                И не одна, даже не семь!

                Рано ещё об этом!

                Чем больше жён - тем более почитаем, не так ли?

                Хочешь услышать да или нет?

                Определённость красит мужчину.

                Не с нас пошло.

                И первые люди Писания, или ахлу-ль-Китаб, полагали подобное.

                И даже со времён фирауна!

                Мне довольно было одной, ты знаешь.

                На удивление даже той единственной, что была тебе верною женой.

                Недоумевала Хадиджа.

                И вторили ей - нетрудно домыслить - мекканцы.

                Впрочем... Что ещё надумал сказать?

                Не сам ли он и есть он сам?

                Знаю, давно выговориться жаждешь!

                Про женитьбу на Хадидже?

                Вот именно!

                Что была намного старше?! Польстился, мол, на богатство старухи!

                Это она, быстрая, подвижная и горячая, -  старуха?! Многим молодым...

                Вот и купила, дескать, себе кого хотела!

                Даже её слова, сказанные задолго до свадьбы, были известны в

Мекке: ”Ты мне нравишься, потому что у тебя достойные родственники и

ты сам пользуешься здесь уважением”.

                Сделкой были истолкованы эти слова её.

                При покупке, добавь, молодого верблюда!

                Когда покупатель проявляет особый интерес к родословной и иным ценным качествам приобретаемого животного.

                На подобные сплетни отвечу не менее известными мекканцам словами знаменитого Джахма ибн Аби Джахма:

                ”Уж как ни бесчувственны были каменные идолы, но и они, заслышав про сделку Хадиджи и Мухаммеда, с таким грохотом расхохотались, что новые стены Каабы, недавно восстановленные, чуть не разлетелись, обнажив Чёрный камень!”

                Помню: в присутствии женщин оживлялся.

Не отказываюсь: я никогда не переставал восхищаться совершенством женских тел!

                Ну да, что в том плохого?

                Эти плавные линии плеч!

                Гладкие руки!

                Изящество и гибкость стана, мягкий взгляд... Я прав?

                Про брови не забудь и губы, углем нарисованные будто.

                А ваши разговоры о женщинах в кругу семьи?

                Не было их никогда ни у деда, ни у приемного отца Абу-Талиба.

                Хочешь сказать, о женщинах говорили не иначе, как о матерях детей?

                Мать моих детей, и ничего более.

                Хашимит Абу-Лахаб тоже?!

                Как могут ужиться в человеке убиение собственных дочерей и любовь к женщине – матери дочерей, к своей единственной обожаемой женщине Умм-Джамиль?!

                Вот и старалась потому по первому же хотению мужа сбросить с себя всё, что надето, оголиться и лечь в ожидании...

                Пригодная лишь для этого!

                И довольная, заметь, судьбой: рожала ему и смирялась с участью убиенных дочерей!

                Но договорю за тебя: мужчина, точно животное, спешит утолить свою страсть! Без всякой ласки, восхищения совершенством, какое являет она, извлекая, разумеется, из нутра какие-то, признайся, истинно человеческие звуки! Кто из мужчин упрекнет такого?!

                Он наслаждается тем, что делает, а она в положенное природой время производит на свет потомство. Его потомство! Не об этом ли мечтает каждый?

                Чтоб родила ему сына.

                А как часто он взрывался и негодовал! Посмела бы!

                Теперь-то понятно, почему мужчины переставали говорить о женщинах при тебе.

Лишь иногда!

И то - разве что позлословить.

Может, ещё какие у тебя суждения?

...Скажешь - осмеют тебя мекканцы: мол, каждый – и мужчина, и женщина – является по-своему пастырем!

Разве нет? Мужчина – пастырь для своей семьи, а женщина – пастырь для дома и детей, и каждый ответствен за свою паству!

Женщина… Она прекрасна, когда… - перебил, словно зная, что последует далее:

Но учти – обнажаясь, женщина с одеждой совлекает с себя стыд!

И потому укрыть её с головы до ног?!

В одеянии женщина полна тайны, мужчины оказывают ей уважение!

Но всю-всю спрятать, явив лишь лик?

Велик мужской соблазн!

                Как всё бывает на самом деле?

                Кто знает, что испытывала Хадиджа, когда в одну из ночей,  отправив в путь большой верблюжий караван с нанятыми погонщиками (в Аказе, где стоянка караванов и верблюжий рынок, должны были новых верблюдов присмотреть. Они  теперь богаты и знатны, и Мухаммед избавлен от необходимости ездить по делам торговли), впустила к мужу юную египтянку! Но прежде предупредила: ”Задолго  до рассвета покинешь ложе!” Чтоб  Мухаммед не видел её красоты, как юна и привлекательна?

                ”А если...”

                ”Что бы ни случилось!”

                ”Это у меня впервые, мне страшно!”

                ”Он тоже не знал девиц”. Вспомнила неожиданно про свой страх и первое замужество, когда ждала: явится муж и  что-то случится.

                ”Боюсь я”.

                ”Но хочешь! – Египтянка опустила глаза. – И не собираешься бежать! - Молчит. - С ним тебе будет хорошо! Но покинешь ложе затемно! Отблагодарю, если родишь сына, но он будет наш!”

                ”А если дочь?”

                ”Я говорю, что будет сын!”

                ”Но всё же...” 

                Оттягивает. Неужели боится?

                ”Будет тогда у нас не четыре, а пять

 дочерей”.

                Успокоить: если она войдет со страхом, Мухаммед откажется - изучила мужа, знает: если что не так - он не сможет. Впечатлителен

потому что. Искать тогда другую?

...С трудом дождалась рассвета. Почти как в притче:

И вошёл он к ней, и она зачала.

А к притче - строки:

                Убегающие линии лица, и заузились, точно Мим, и вздёрнулись, точно Алиф.

                В обернувшейся шее вскрикнет немочью боль плеча.

                Рукоделием сияет парча,

что скинута с неба звёздного.

                Готовила Мухаммеда к новой жене, а о себе забыла. Только бы та родила сына, чтобы не зря ей страдать. Росток на древе. Даже не росток, завязь! И холила Марию, и заботилась о ней.

Родился сын. Назвали Ибрагимом. Да поможет ему предок! Не помог: недолго жил Ибрагим. А пока жил, Мухаммеда какое-то воодушевление охватило. Но воодушевление - без строк. Невзначай Хадиджа вслух произнесла про месяц: бледен,  почти невидим,  ибо рядом - солнце, и что-то про скорбь новолуния. Мухаммед не дал договорить, вскричал:

                - Вычеркни из памяти!

                - Останутся в записях.

                - Порви и выбрось! А ещё лучше, - Мухаммед вдруг побледнел, - сожги их в печи!

Сжечь своё?!

- ...А пепел развей по ветру!

                - Зацепятся на земле - прорастут!

 

 

30. Излучающие весть

 

Как-то говорил Мухаммед с поэтами племён,  прибывшими Каабе поклониться, потом они участвовали в поэтическом состязании в местечке Аказ, неподалеку от Мекки, на расстоянии дня караванного пути. Были пред тем единоборства силачей, упражнялись в искусстве верховой езды, метания копья, игры в мяч – ударить так, чтоб встретилась с мячом луна. Стрельба из лука - кто попадёт в цель. А ещё – сколько может стрел выпустить, пока тень от солнца не увеличилась ни на палец, то есть пока не сосчитаешь до тридцати. Пять стрел? Семь? Или десять?

Однажды среди победителей оказался Хамза, молочный брат Мухаммеда, а по родословной - родной дядя, чьи стрелы вонзились в

сердце мишени, изображающей онагра, к тому же выпустил десять стрел!

 

                (19) На свитке отыскалась не занятая письменами белая полоска, хлынула в неё перепалка, разные цвета чернил. Очевидно, свиток хранился у некоего вельможи, а читал его постигший грамоту. Синими чернилами: Как часто можно  указывать степень родства?! Красными: Не оставляй следы, невежа! Светло-малиновыми, цвета луковой кожицы: Да восторжествует благоразумие мудрых! - Ибн Гасан.

 

Мухаммеда с Хамзой учили вместе орудовать мечом, кинжалами, палицей. Стрельба из лука, чтобы все тело активно нападало и оборонялось. Скачки на коне, верблюде. Прыжки через ров, с горы. Спуск по крутому склону, почти наотвес. Верхолазание. Аркан - бросить и захватить:  скольких жеребцов они с Хамзой заарканили!

                Точно так же, как копьеметание, состязались в искусстве слова: кто кого переговорит, поразив голосом, пронзительностью взгляда, а главное - игрой метафор, чувственностью описаний, чтобы были, в согласии с духом стихотворения, и смех, и слёзы тех, кто внимает поэту.

                И стихи победителей, золотыми буквами написанные, как о том уже было, вывешиваются затем на стенах Каабы, чтобы прочли паломники.

                Разнородные хиджазские наречия, но все как будто говорят на схожем, да и строки… Подобны чёрной ночи волосы возлюбленной, а стан - это гибкая ветвь, жемчуг - слёзы, и щёки пылают, точно отдали ей жар свой розы лепестки (а у иного - припечатались к щекам).

- Послушаем и тебя! - обратились к Мухаммеду.

- Мне говорить не о чем,  - ответил.

                - Ну да, перевелись истинные поэты!

И вдруг Мухаммед:

- Разве ваши речения – это язык?! – Замерли. В  наступившей тишине продолжил: - Хиджазский - разнородная смесь, не вполне ещё язык, надо говорить по-курайшски!

                - Язык бедуинов и есть поэзия! - ответил Абузар. - И сами поэты, и ценят поэзию! Не рассказать ли тебе…

Перебил его Мухаммед:

                - Знаю, о чём сказать хочешь, - молвил к удивлению Абузара. – Слышал однажды из твоих уст: Мой друг Ааша сочинил в честь бедуина, у которого гостил, всего лишь бейт, и наутро явились к нему восемь сватов сватать восьмерых его дочерей! Но хиджазцу надобно избрать язык курайшей! Почему? Богами с давних времён именно курайшам доверен храм Кааба!.. Впрочем, Ааша был бедуином из курайшей!

                - Легко отвергать чужих, яви образец! (Это снова Абузар.)

                Мухаммед промолчал и насупился.

                - Скажи!  - попросила мужа Хадиджа.

                И Абу-Бакр стал просить.

                Но Варга - нет: стихи ли то, что сочиняет Мухаммед? Неловко ему: выступит зять - засмеют!

                Обвел Мухаммед всех взглядом, полным недоумения, будто не понимая,  чего  от него хотят, неспроста ведь и Варга молчит,  и вдруг произнёс лишь строку, и не произнёс вовсе - она сама вырвалась:

                Весть излучающие!

                Умолкли поэты: не понимают ничего, что-то таинственное прозвучало. Ну а дальше?

И снова - лишь переставив слова - молвил Мухаммед:

                Излучающие весть!

                Кто? Какую? Сказав, молча ушел, а с ним - Хадиджа.

                Поэты в недоумении... Что это – вызов, глумление, тайна какая-то в

молвленном?

                Но вскоре брошенная им одинокая строка забылась, и ещё долго

продолжалось состязание: кто кого поразит неожиданностью образов, на

сей раз воинственных.

Победили стихи Абузара про мечи, падающие на врага, но

уподобленные гибкостью цветным платочкам в руках играющих детей. И этот контраст, как ни было Абузару странно, пришёлся внимающим, настроенным на боевой клич, по душе, особенно финальная строка: Одежды сражающихся - словно обмакнутые в кровь или вымазанные ею.

                Кичился впоследствии Абузар, перед персидским купцом хвастал, мол, шёлковый свиток с его победившими стихами, повешенный на вратах Каабы, точнее – на её стенах, не менее, а может, более ценен, чем такой же свиток, тоже шёлковый, на котором запечатлена грамота персидского шаха, недавно жалованная императору Бизанса!  Купец, вряд ли понимая, что тот ему втолковывает, кивал головой в знак согласия.

Вдруг забытая строка, вырвавшаяся из уст Мухаммеда, заиграла, точно крылья птицы в лучах закатного солнца, над площадью.

                - Может, - сказал Анис брату Абузару, - ощущение кажущееся?

                - Ты о чем? - удивленно спросил Абузар.

- О Мухаммеде. Ведь ты понял, а спрашиваешь!

                - И что же?

                - Она всё ещё излучает весть!

                - Строка?

                - Будто взывает к продолжению, манит, и каждый думает о своём сокровенном, ждет, что последует.

                - Но о том, что последует, не ведает, убеждён, даже сам Мухаммед.

                - Как знать! - возразил Анис.

                - Ведал бы если - непременно б прочёл!

                - Нет, он унёс невыговоренное с собой, какую-то тайну!

                - А может, - выразил Абузар сомнение, - и вовсе это не его строка?

                - Чья же?

                - Просто нам послышалось.

                - Тебе и мне? Всем сразу?

                - Такое случается.

                - Кажется, сказано не всё, сокровенное утаилось,  раскрыть бы.

                - Поэзия загадочна. В ней спрятаны слова, доступные не каждому.

                - Кто знает,  продолжи он нанизывать строки, и, может, висеть его

стихам рядом с твоими на стенах Каабы, а?

                Обиделся Абузар, привык быть первым:

- Весть излучают! - с иронией. - Одна фраза, и уже победа?

- Но не ты ли учил меня, о старший мой брат: где сказано мало, там сказано много! Разве нет?!

...Мухаммед, будто спасаясь от преследования строк, навеянных,

помнит, зороастрийцами-огнепоклонниками, - есть  в тех стихах,  Хадиджа

не успела прочесть, про отраженный свет любви, который красит месяц,

огненно полыхающий, - выскочил из дому и заспешил к горе Харра.

                Зов оттуда,  и всё чаще: ”Уйди в пещеру, затаись!"

                Ищет уединения - сидит молча, погружённый в думы, а Хадиджа ждёт, не прерывает его размышлений. Но он будто и не замечает её

внимания. Ничего не видит вокруг. Томится.

                - Сидя спит, - сказал Хадидже Али, он всегда сопровождает Мухаммеда.

                - Сочиняет! - успокаивает себя Хадиджа.

                - Нет, не сочиняю,  - возразил, будто услышав ее.

                Что с ним происходит?

                Сидит столь долго, что звёзды успевают на небе переместиться, ушла луна, а он сидит неподвижно, опустив руки на колени и держа прямо голову, глаза полузакрыты… - сначала видел при свете дневном, потом луны, потом звёзд, а далее лишь угадывал видимое.

                ... Абу-Талиб к ним явился, давно не видел ни Мухаммеда,  ни сына,

переступил порог их опустевшего за год дома (Мухаммед и Хадиджа

выдали дочерей замуж: сначала старшую Зейнаб за троюродного брата Мухаммеда - Лакита (по кунье - Абул-Ас), он же двоюродный племянник матери, а затем, по настоянию Абу-Талиба, за двух сыновей Абу-Лахаба выдал Ругийу и Умм-Кюльсум.

                И как всегда, сын Абу-Талиба Али рядом с Мухаммедом - если он дома. Но это теперь редкость - в последнее время Мухаммед чаще уходит в пещеру один. И Хамза недавно к ним наведывался, Абу-Бакр тоже спрашивал, где Мухаммед. Словно оправдываясь, Хадиджа повторяет, что Мухаммед на горе Харра.

                - Что он там ищет? По своим пастушьим годам истосковался?

                Хадиджа не знает, что сказать. Она чувствует мужа, но долго объяснять, да и не так истолкуют.

- Уединяется в пещеру? - удивился Абу-Талиб. - Но зачем? С чего ему прятаться в мёртвой пещере?

 

 

31. Запах толчёного тмина

 

                В тот день шествовал Мухаммед с Али к горе, и странное испытал чувство, что на сей раз не скоро вернется он домой:  что-то произойдёт,  должно случиться! Неспроста показалось,  что две смоковницы, что росли на дороге, кланяются ему ветвями. Остановился, подошёл, чтобы потрогать, и уловил пальцами некое живое тепло под корой.

                У подножия горы разбросаны камни, множество камней.

                ”Ты заметил, Али?!” - спросил.

                “Что?”

                “Камни, произрастая из земли, приподнимаются в приветствии!”

                Племянник в знак согласия кивнул: ему и впрямь это показалось.

                ...А вот и пещера. Ещё светло, и солнце её освещает, но его уход скор - закатится оно за море, и сразу наступает мрак. Сухо внутри. Пахнет чем-то терпким, точно толкли тмин. Постелил овечью шкуру, сел у входа и уставился на низину, конца и края ей нет, а там - пустыня.

                Али проголодался и предложил Мухаммеду поесть.

                - Ешь сам! - Недоволен, что отвлекли. - И пока светло, возвращайся домой. Я останусь один.

                Лепешка манила румяным, как у закатного солнца, ликом. И посыпана сверху маковыми родинками. Молоко гулко отозвалось в кувшине. Али ел молча и не спешил, а потом и вовсе Мухаммед о нём забыл, захваченный думами.

Не ты первый, кто ушёл в пещеру, чтобы приблизиться к себе.

                Тлен, тлен!..  - пророчествуют хиджазские кахины: неведомо откуда пришли и  уйдём неведомо куда. Вход, не имеющий выхода. Дорога без возврата. Слоями пыль от ног ушедших  - словно пепел. Молитвы - точно гимны. Гремящий гнев, страстный пыл. Поучения: кто не страшится богов своих - тот,  тростнику подобный,  будет срезан.

                Сулеймановой мудростью Хадиджа  и брат ее Варга были напитаны,

как верблюжонок - молоком верблюдицы. Любила слушать, как поют  псалмы, забур, под звуки лютни - песни царя Давуда.          

Но кто мой бог? Только твой? Как дикий верблюд мы - гордый и мстительный! Дано ли Слово нам?

И он сочинял? Дьяволом наущенное нанизывал на шёлковую нить! Вскричал однажды, чтоб Хадиджа сожгла строки! Ослушалась. Берегла нити. Но пылали, подобные ало-красным углям во мраке ночи: Восходят горы, нисходят ущелья, меж гор - ручьи, луна, сверкающая в ночи,  укажет время любви, солнце откроет день и уйдет в ночь, в ту, которая... Нет, любви не будет! Изнеженных утехи! Или похоть? И что значит: сон, уводящий в ночь?

 

 

32. Первое из троекратного

 

                Поодаль паслась, мирно жуя сочную траву, её много в этом году, одинокая овца. Белая курчавая шерсть густо облепила круглые её розовые

глаза, голову подняла, глянув удивленно на Мухаммеда, и закивала.

                Кланяется мне!

                - Возвращайся, - сказал он Али каким-то новым, себе незнакомым тоном. - Дальше я пойду один. - Но тот будто не слышит: Не оставляй его одного! - наказывала Хадиджа, недовольная, что в прошлый раз он вернулся (Али тогда не удержался, рассказал Хадидже - сам видел! - о смоковницах, как Мухаммед подошел к дереву, дотронулся до него, о камнях умолчал). В ушах Мухаммеда по мере приближения к горе, где пещера, - женский голос, неясный - предупреждает о перемене? А какой был голос у матери, не она ли? Голос матери! Ну да, вчера исполнилось сорок лет - не могла не явиться к нему! А утром...  И лишь тут заметил, что не один, рядом Али.

- Ты ещё здесь?! Оставь меня одного!

                - Но...

Не дал договорить: - Знаю, что тебе наказывала Хадиджа! Нет-нет, оставь меня, и немедленно! - Насилу выпроводил Али и, когда тот уже спускался со склона горы, бросил ему вслед: - Кого встретишь в пути, идущего ко мне, - вороти! И не приходите ко мне, пока сам не явлюсь!

В углу пещеры кувшин с водой из колодца Замзам. Рядом на скатёрке чаша, чтобы пить из кувшина, узелок с едой: лепешки и сыр из овечьего молока. Но у Мухаммеда пост, привык не есть весь день и голода не ощущает, приступит к трапезе, когда звёзды на небе загорятся.

                Серовато-красная впереди пустыня. В тишине какие-то шумы, то ли

где-то воет собака, то ли далеко-далеко кошка жалобно мяучит. Чувствует себя так, будто затерялся на необозримых просторах: куда идти? Никуда не придёшь. Но надо идти, чтобы куда-то выйти, но куда?

                Ближе к закату Мухаммед почувствовал озноб - волнами он прокатился по телу,  охладив спину. Ушёл в глубину пещеры и там сел, укрывшись накидкой из верблюжьей шерсти.

                И вдруг Некто закрыл собой вход. Потемнело. Казалось - в глазах. И трудно дышать. Он заперт, не выйти ему отсюда! Видение стало явью.

                - Кто ты? - Свой голос раздался будто чужой.

                Тот назвался не сразу, помедлив слегка:

                - Джебраил я! - Человек с именем ангела? - удивился Мухаммед. - Я

и есть ангел. Наиглавнейший! - Прочёл мои мысли!

                - Но дух ты, плоти не имеющий! - выпалил Мухаммед, не испытывая при этом удивления, и страх вдруг отпустил его.

                - Только ты один видишь меня!

                - Но если вижу, то где ж твои шестьсот крыльев?! - вспомнил про них неожиданно. И смутился.

                - Ты дерзок!

                - Я хотел лишь... - Тот перебил:

                - Не задавай пустых вопросов!

                - Мы с тобой, кажется, прежде виделись, помнится, даже говорили.

- В воображении  твоём,  рождённом греховным вдохновением,

дерзнул меня ты вызвать! Опасны твои мысли! Заблудшие идут за поэтами!

                - То дар богов.

                - Вот это верно!

                - Я рад, что ты согласен!

                - Но не богов, а Бога!

                - У кого кто!

                - Но молвят что поэты - следуют ли тому сами?

                - Зато грядущее предсказывать умеют!

                Снова перебил Мухаммеда:

- Тайный у них сговор с шайтанами!

                - Однако...

                - Молчи и не перебивай, мне надоело тебя слушать!

                - Не звал - ты сам явился!

                - Пророков всех наставник я! С Адама начиная!

                - А разве Адам... - неосторожно усомнился было, вспомнив про грех первородный, но видение исчезло.

                - С кем ты разговариваешь,  Мухаммед?  - произнёс вслух.  - Не с самим ли собой? - Или... одержим греховным вдохновением? В него определенно джинн вселился! - Не с Джебраилом ли мысленный разговор?

                Скобки { фигурные, а внутри квадратные [ открыты невесть кем и когда, дабы упрятать, точно жемчуг внутри раковины, грех первородный. На меня взгляни – о себе подумай! Нечего  повторять заученное: никакого первородного греха! Был! Не зря сказано Богом: “Истреблю человека на земле, которого Я сотворил, с лица земли, от человека до скота, до гадов и до птиц небесных, ибо Я раскаялся, что создал их”.

Спросить у Джебраила, очевидца рождения Адама: так ли было, как представилось? Но если видение повторится! Ни слова Джебраилу про шестьсот его крыльев! Никак не избыть настойчивое: грех изначален! Есть хлеб в поте лица своего - разве это грех? И что наделён человек Его естеством?! Уснёт на миг, проснётся... - цепление слов, не раз уже бывало. Да будет тебе известно: Хавва была создана как подруга Адама! Но из левого его бока! Тут, уразумей, притча: создана из правого ребра и

потому хрупка! Захочешь если силой выпрямить - сломаешь!

                Но в наказание Адаму и Хавве рождают детей в муках!

То величественный акт самопожертвования!

 Ну да, твоё изречение, только что рождённое: Рай – под стопой

матери! Запомни и это: лучший из вас не тот, который ради небесного пренебрегает земным, и не тот, который поступает наоборот - ради земного пренебрегает небесным. Не ясно? Трудно уразуметь? Ибо заключено в известные уже тогда, о чём было, фигурные скобки, но надо сначала закрыть ту, что схожа с полумесяцем, затем квадратные, похожие на врата  крепостные, и обрамить фигурной, которая } лишь волнистая

линия, устремлённая ввысь, или, если легла, похожа на ладью.

                Знаю, что скажешь: нет большего богатства, чем мудрость.

                Но истина выше!

Разве приходит она обнажённой?

В образах узри её, в символах! Кому подвластно? Мудрецу! И нет

большей нищеты, чем невежество!

               

 

33. Второе из троекратного

 

                В пещере будто грозно заговорили братья родные Хубал и Аллах.

                Нет,  бежать отсюда, не останется он здесь!

                Может,  заболевает?

Усталый и измученный тревожными думами, Мухаммед на  рассвете покинул пещеру. Хадиджа была странно спокойна - не сам ли признал,  что ему привиделось? Такое в Мекке случается: никого не минует игра воображения! Даже хакамов племен: судьи-защитники  порой такое насочиняют о своем племени, оспаривая его право на некие преимущества при дележе территорий, пастбищ и источников воды, что другим от обиды,  что кто-то из соседей, ничем не примечательный, лучше их, а главное, умеет в этом убедить других, ничего иного не остаётся,  как призывать к завершению бесплодных споров войной. И собственное превосходство утверждается силой оружия. А потерпевший поражение, опозоренный и униженный, замышляет месть. И бесконечны распри - только бы начать мстить! И наружу извлекается недуг сокрытой злобы.

И прорицатели-кахины, жрецы, что восхваляют собственных божков, принижая тем божков других. Но пуще всех будоражат толпу поэты, разжигая распри, и каждый утверждает, что  именно он заключает в своих строках истину и правду:  превозносятся доблести племени,  извещают и стращают:

                Мы пронзаем копьями, пока враг держится вдалеке от нас

                (копья темные,  из хаттского тростника, тонкие и гибкие),

                мечами рубим белыми, взвивающимися, когда враг напирает,

                и шеи скашиваем, подобно луговой траве, и головы летят, точно 

вьюки с верблюдов.

                Разве Мухаммед,  с тех пор как распространяются его строки, не причислен мекканцами к  истинным шаирам? Не почитаемы разве в Аравии носители божественного дара? Но божественного ли?

                Торчат поэты, как одержимые, на площади перед Каабой и выкрикивают, воспаленные видениями, предсказания о небесных карах. Чаще - о Страшном суде и гибели мира, погрязшего в разврате.

Но да не уподобимся мы племени воинственному и жестокому, имя которому - йаджудж-маджудж. Ещё недавно  казалось, что обитает это племя далеко на севере, где устремилась ввысь заросшая непроходимыми лесами горная гряда Каф, чёрной чертой прочертившая плоский диск земли. И неведомо, по ту или эту сторону горной гряды оно расселилось: йаджуджей-маджуджей на севере ждут с юга, а на юге опасаются, что грянут они с севера. И питаются огнём, коего здесь, на Кафе, полыхает немало. Некогда племя нападало, сказывают, на арабов, предводительствуемое их царём, кому имя – Йаджудж. Одно лишь упоминание о йаджуджах-маджуджах, о которых лишь слышали, неведомых и таинственных, наводит ужас! Но разве  они исчезли, уйдя в прошлое? Не притаились, готовые нагрянуть из будущего? Ведь в будущем больше настоящего, как и в настоящем – прошлого. Ибо будущее уже было, только мы о том не знаем.

                Запутанные поэтические тропы - куда приведут они шаиров? Тайный сговор у них, вспомнил Мухаммед, с шайтаном!

                …Явится ли ещё наставник пророков? Первым назвал Адама, кого вылепил Бог из звучащей глины собственными руками. Не только это! Дал Он ему наилучшее сложение, сотворив по образу Своему, вдохнув в него от Духа Своего!     Для чего? Чтобы глядеться в него как в зеркало, видя своё отражение? Был Он сокрытым неведомым сокровищем, а стал узнаваемым в сотворённом!

                Кто ж  пророк последний? - спросить у Джебраила, чтобы знать.

                ...Вихрь, загрохотало, прогремело небо. Такой силы удар обрушился

на гору, что Мухаммед упал. Дрожь охватила тело. Пещера содрогнулась. Потом - беспамятство. Кто-то позвал его: ”Проснись!

                ”Ты кто?”

                Снова, как в тот раз, назвался Джебраилом, что послан Богом.

                ”Аллахом или Хубалом?” - переспросил.

                Хубала никакого нет! - разгневался. - Единый есть, Единственный и Вездесущий, Начало всех начал – Бог! Аллах!

                ”Да, но Аллах...” - пытался Мухаммед возразить, что, мол, Аллах и Хубал - братья родные.

                Нет у него ни дочерей,  ни сыновей, о чем заблудшие родичи твои

толкуют в храме Кааба! - вскричал Джебраил.

                Мухаммед в тревоге проснулся. Тут же при свете солнца успокоился, пожалев, однако, что слишком коротка была встреча. Не успел спросить о

пророках!

                - Это твои сны, - успокаивает Хадиджа, - сказочные.

                Зыбка грань между сном и явью, видения продолжают беспокоить его своей реальностью. Абу-Бакр тоже не может предложить в разгадку снов что-либо, хоть славится в Мекке как искусный их толкователь.

                - А то сны, - сказала Хадиджа, противореча  только что сказанному и видя, что не успокоить Мухаммеда, - вещие, скоро сбываются.

                - Сон или другая явь? - спросил Абу-Бакр.

                - Может, Аллах, отвергнув Хубала, дабы верховодить единолично, - высказала Хадиджа догадку, - испытывает нашу готовность поверить в Него единого?

                - Несговорчивость богов как козни курайшей?

                - Как видно, - заметил Абу-Бакр, - земные распри перекинулись и на небо. Или наоборот. - Не поймешь, шутит или говорит всерьёз.

- Нет, - упорствовал Мухаммед, не соглашаясь, - в меня вселился Джинн, сын Аллаха, дабы...

                Но тут Хадиджа внезапно прервала его: - Молчи! - вскричала. - Накличешь гнев Аллаха, он Един!

                Чтобы Хадиджа вспылила?! Это так неожиданно! И впервые!

                Но вскричала, чтобы спасти!

                Пробудился Мухаммед - опять был сон!

Сон во сне?!

                И с новой силой ощутил зов, настоятельный, нетерпеливый:

                - Уйди в пещеру!

 

 

34. НОЧЬ МОГУЩЕСТВА

 

Изначально ли было так задумано, переписчик ли упустил по забывчивости, но рукопись, начинающаяся словами: Скрылось, уйдя за море, солнце, не имела названия. Но по мере того как раскрывались листы, сшитые шёлковыми нитями, на полях, украшенных множеством орнаментов, возникали фразы, написанные разными почерками куфи, и порой буквы были настолько мелкими, что ими можно было уместить весь Коран в тоненькой книжечке, как это проделал в давние времена некий каллиграф Мостасеми: он переписал для великого Теймурланга, Хромого Тимура, он же Тамерлан, да будет доволен им Аллах, полный текст Священной Книги, поместив книжечку под перстень [26].

                Далее следовало:

                ...Тьма покрыла твердь земли и неба. Мухаммед,  да благословит его Бог и приветствует, отпив глоток воды из кувшина, укутался в плащ, прилёг и тотчас уснул. Вдруг в полночь...

                В ту иль в эту?

                И в ту, и в эту!  И даже во все последующие – какие были и какие будут. Ибо явлено отныне могущество каждой ночи! На полях последняя строка с переставленными словами:

                Ночь могущества повторена, но без восклицания, ибо предпослано ей восклицающее: Воистину!

Сквозь грохот отчётливо услышалось - кто-то позвал его: 

                - Мухаммед!

                Пещера вдруг нестерпимо ярко озарилась. Вскочил. Но тут же, будто кто ударил его, упал навзничь и лишился чувств. Снова раздался властный окрик:

- Встань, о завернувшийся! И не прячься в пещере!

                Открыл глаза и в темноте... - темнее тёмной ночи стало вокруг, но  явственно различил очертания человека...  - нет, то был великан! И не успел разглядеть, что за существо перед ним! Лишь поразился его огромным крыльям, что за плечами у того росли!

И этот Некто вдруг заговорил, и голос был его спокоен:

- На сей раз это не сон, который тебе снится, Мухаммед!

- Но кто ты?

- Спроси, не кто я, ибо ты узнал меня!

- Ты ангел Джебраил!

- Спроси, кто ты!

- Я... Но мне ведомо, кто я: Мухаммед ибн Абдулла!

                - Отныне ты не тот, кто прежде был. Ты - посланец Бога! Аллаха!

                - Я, - изумился, - пророк?!

                - Сразу и пророк!

                - Но ты сказал!

                - Лишь первый день в обилии тобою уже прожитых годов!

- Обилие годов, которые я прожил?!

- А разве нет?

- Вчера как будто в мир явился!

                - Но сорок лет  немалый в жизни срок!

                - Да, мне исполнилось недавно. Но я, тебе признаюсь, так и не уразумел, зачем на свет родился.

- Не для того сюда я прибыл, чтобы наивные твои суждения выслушивать!

Молчи и запоминай!

Бог ждал, когда годов достигнешь этих!

                - Пророческие то лета?

                - И не жить тебе более жизнью затворника! Чрез испытания пройдёшь, познаешь козни недругов, предательство родных, потери близких! Увещевателем - запомни! - благовестником ты послан в месяц рамазан! И послан, чтобы повеления объявлял Его! – Джебраил развернул перед ним шёлковый свиток, он светился,  точно полная луна, был исписан

видимыми, но непонятными буквами: - Читай! - повелел.

                - Умми, умми...аа! - воскликнул Мухаммед.

                Умма или умми?

                Звук искривился!

                Затемняя смысл?

                Так растерялся, что и не вспомнить.

                Как будто бы из уст сорвалось умма. Услышали иные уши умми.

                - Умми, умми...аа!

                - Я жду! - прогремел над ухом Мухаммеда прежде спокойный, но отныне властный голос Джебраила.

                - Я не могу прочесть!

                - Нет, можешь!

И, думая снова признаться, что такое ему неведомо, Мухаммед вдруг ясно увидел на гладком свитке знакомые буквы! Они складывались в

необычные, но - о чудо! - понятные слова!

 

 

35. Белизна листа слепящая

 

Высветилось с той же отчётливостью, что и первая открывающая Книгу строка:

                Нет иного Божества, кроме Аллаха, и  Мухаммед пророк Его!

                - Обо мне?!

                - Читай! Узнай, чего не знал, о чём не ведал! - И чертит каламом.

                Перевести дух. Слепящий свет!

                - Читай запечатлённое! Повторяй:

                Веди нас по дороге прямой - тех, кого облагодетельствовал, а не заблудших!

                Джебраил вдруг - так же неожиданно, как появился, - в мгновение ока исчез.

                Пещера снова погрузилась во тьму. Мухаммед впал в полузабытьё. Всю ночь его трясло, как в лихорадке. Увиденные накануне буквы то оживали пред ним, ширясь и увеличиваясь в объёме, а то делались невидимыми, и Мухаммед силился их удержать в памяти.

А утром чуть свет... Хадиджа забеспокоилась: Мухаммеда нет который день. Спешно послала к пещере Али с рабом Мейсаром - увидели

 Мухаммеда лежащим на склоне горы, щеки его пылали.

                - Мне холодно - укройте меня!

                ...Они уже дома. Мухаммед еле стоял на ногах.

- Хадиджа, - сказал, - мне холодно!..

Внесли сухой верблюжий помёт, который быстро схватывает огонь и хорошо горит, затопили печь. Мухаммед лёг и неслышно прошептал:

- Хадиджа, ко мне на сей раз вправду являлся Джебраил.

- Потом расскажешь, поспи, ты устал!

- Как потом?! – Тотчас стало жарко, скинул с себя одеяло: - Явился и развернул предо мной свиток! – Но тут же, обессиленный, лёг. Вскоре позвал жену: - Шёлковый был свиток. А шёлк озарённый... Как блеск вечерней звезды. Или предрассветной! А с букв священных свет небес струился! Когда это начнётся...

                - Что это? - переспросила Хадиджа.

                - Ты приглядись ко мне, - попросил, - когда это начнётся, может, тебе удастся увидеть в моих глазах отражение свитка, его ни с чем не сравнимый  свет.

                Вдруг побледнел. Крупные, точно жемчуг, капли пота выступили на лбу. Затряслись руки. Вскочил и, словно в бреду, стал изрекать, глядя перед собой и будто с кем-то споря. А глаза расширились, будто пытаясь охватить увиденный мир, – теперь Хадиджа часто будет видеть этот его взгляд, прикованный к некоему чуду.

                Не узнаёт Хадиджу. И снова:

                О ты, в себя ушедший, сбрось дрёму!

                И возглашатайствуй, Создателя восславив!

                - Но как? О чём сказать, с чего начать? - спросил в отчаянии у кого-то, кто был как будто с ним рядом, но Хадиджа никого, кроме Мухаммеда, не видела, но зато слышала отчётливо, как он произносил какие-то странные повеления и сам же кому-то отвечал - не своими, чужими словами:

                Вглядись, что пред тобой, и повторяй:

                О том ли мне сказать,      кто восстал и возгордился, тобой пренебрегая?

                И раба, что чуб лелеял, получив свободу, когда, Его благодаря, молился, убил?

                Что радость видел он?

                Хадиджа слышит. Запомнить, но как?

                И в гневе ты затрясся,     поднял, устрашая, голову за чуб, и выскользнула, пав на тело,

                и чудо их соединило, как возвращение к Нему.

                Видал ли ты тот правый путь, или тебе приказывала богобоязненность?

                Не знал ли, что Он видит? Чубастые другие, но рабы, что, окружив стеной твою гордыню,                и алчность, и бесчестие  твои, и спесь!

                Так нет!

                Умолк и, еле дотащившись до постели, упал навзничь.

                Лихорадка не отпускала. Лежал всю ночь. И утро, следующее за нею. Слова какие-то - в бреду ли, наяву? Разговоры: то про себя, а то и вслух, будто кому отвечает. И то же знакомое Хадидже отчаяние в его голосе.

                Запомнить!

                Умми! Умма!

 

(20) Существует, - приписано Ибн Гасаном[27], - разночтение конечной буквы, точнее, разнослышимость её: то ли  умми, к чему склоняются многие, и тогда можно перевести: Не могу прочесть; то ли умма, и тогда смысл уже иной: Как же все? или Что же скажут все? Оба этих смысла так или иначе раскрываются в свитке[28].

 

                Читай же!

                Не понимаю!

Но разве грамоте ты не научен?!

Лишь буквы разумею!

                Так читай же!

Такое прочитать не в силах.

                Прочесть ты можешь, должен и обязан!

                Я не готов!

                Ты несмышлён?

                Не знаю.

                Объясни!

                Наивен, может?

                Как будто тебя только что родили?

                Да, наг я и беспомощен!

Но ты ведь видишь знаки! Тебе ясны они!

                Умми! Умма! Он выше, свиток откровений, моего разумения!

                О чём ты?! Умма - все мы, ни о чем не ведающие?

                Не знают они!

                А может, умма - невежды-идолопоклонники? Толпа и чернь?

                Скажи им!

                Но о чём?

                Что ангелы нисходят!

                Огромная фигура вдруг закрыла собой видимый впереди холм, на склонах которого росла ююба - терновый куст.

                Так повторяй же! И не расспрашивай ни о чём: Его Мы ниспослали в ночь могущества!

                Что даст мне знать, что эта ночь - могущества?

                Могущества ночь - мир откровений.

                Вижу: вот Он воздвигся на самом краю неба - горизонте высшем, потом приблизился, спустился, был на расстоянии двух луков или ближе!

                Узреть Его ещё раз довелось!

                Кому узреть?! Не обо мне ли речь?

                Да, о тебе - вглядись, и ты узришь!

                ...Хадиджа слушала внимательно. Прервать Мухаммеда - как

вскрыть ножом  аорту:  вот  она,  вздулась,  наполнилась кровью.

                Скажи, что ты - посланник, и сердце твоё не солгало:

                Неужто спорить станете о том, что видел я?

Но площадь на куски расколется!

                Хадиджа тихо спросила: - Ты меня слышишь?

                Глаза его смотрели  изумлённо, будто видели нечто. Дух? О духе рассказать вам?! - Заговорил, и странные слова - его и не его, неземные.

                ...И видел он Его при нисхождении другом, у самой крайней ююбы (лотуса-акации?), около которой тенистый сад прибежища, и открыл тебе Он то, что открыл!

Но какое знамение?

Знамение - твоя речь: И разве сравняются те, которые знают,          с теми, кто не ведает?

                Какое-то время Мухаммед стоял, не шелохнувшись, а потом, усталый, опустился на ковёр. И тут Хадиджа подсела к мужу:

                - Прежде, когда ты... - Не знает, как спросить. - То, что изрекал ты, были тоже откровения? - Мухаммед молчал. - И ты, - продолжала Хадиджа, - вернулся к ним?

- О чём ты?! Ночь, озарённая светом!

                Хадиджа не поняла, что значат слова мужа, и смутилась от своей непонятливости. Мухаммед тут же спросил:

- А послания ты запомнила?

- Строки?

                - Не говори так!

- Но... - Мухаммед не дал ей договорить: - Не смей впредь называть услышанное строками!

- Не хотела тебя сердить, если позволишь... - Заметила, что муж успокоился. Осмелев, достала из шкатулки листок, запись недельной давности, ещё до откровений. Тогда и записала услышанное. А записывая, с благодарностью вспоминала учителя-старца, который научил её грамоте. "Только ли чтению или и писанию тоже?" – спросил у неё старец, когда они остались наедине. Помнит, возмутилась, мол, не пристало госпоже учиться писать, есть для этого тяжкого труда рабы, которых этому научили, а ей, госпоже, определено судьбой лишь чтение!

"О да, вы правы, - сказал учитель и усмехнулся. – Есть чудо чтения! Но и в писании есть чудо, когда выводишь буквы своей рукой! - Тут же с нескрываемым удовольствием, даже восторгом, лицо у старца помолодело, вывел... это был, как потом она узнает, Каф, и приписал к нему Лям. - И вот составилось, - воскликнул, - слово калям!" - И о почерках, особенно таком, как ныне модное курсивное письмо сасанидов, и что создано зороастрийскими жрецами: "Кто знает, а не понадобится ли вам, о юная красавица Хадиджа, записывать услышанное?" Чуть вслух не произнесла:

Спасибо, понадобилось! Стало стыдно, как вспомнила про возмущение

своё: мол, учиться письму то же, что и признаться, что ты – рабыня!

                Мухаммед изумлённо слушал, как Хадиджа читает про... Что за чистое горение?! Что это: Марево танцующих горбов верблюжьих?

                - Сама сочинила?

                - Нет, это твоё! - И что-то про ночь, которая черней, чем чёрный угль.

- Постой!  - Мухаммед побледнел: - Прежде, запомни, я ничего не слагал! - Но застряла в голове строка, никак не отвяжется видение верблюжьих горбов, танцующих в мареве миража.

 

 

36. На полях рукописи - похожее на заголовок, и подчёркнуто волнистой линией:

Книга ниспослана!

Знак восклицания тут, по всей видимости, означает удовлетворение, что найденное - удачно.

И выйдет Мухаммед к мекканцам... Нет, это ещё не скоро! Соберёт на площадь всех, кто числит себя курайшем. И они, увидев его, вскричат:

                - Наконец-то видим тебя среди нас!

                - Снизошел к нам с горы Харра!

                - Покинул пещеру!

                - Говори же, мы внимаем тебе!

                И он произнесёт - прокричит в толпу:

                - Оставьте раздоры!

                - Ах как ты удивил нас! - услышит.

                - Да будет союз курайшей!

                Снова чей-то крик прервёт его:

                - Много раз о том говорено!

                Но Мухаммед как будто не слышит:

                - Мне явлено: Возвышены курайши за семь достоинств!

                - Кем возвышены?

- Да поклонимся Ему в Каабе!

                - Но кто он и что за семь достоинств, замеченных Им?

И Мухаммед, умолкнув на миг, назовет Его:

- Он тот, Который Един! Поклоняйтесь, явлено мне, Владыке дома сего, Каабы, -  Единому Богу!

Но очевидцы его пещерных бдений уже успели разнести молву по Мекке: влюбился-де  Мухаммед в некоего своего Бога Единого.

                - Да кто он, твой Создатель?

                - Аллах Единый!

                - Аллах?!

                - Не тот ли он, - слышит Мухаммед, - единственный тоскующий  в  одиночестве  Бог, чьему изваянию мы поклоняемся в Каабе?!

                - Разлученный с родным братом, который - главный бог в храме, и он томился прежде, покуда ты не явился?

                Посыпались имена мекканских божков и богинь:

                - А Хубал? - кто-то ему из толпы.

                - А Лат? А Узза? А Манату? - Ещё и ещё, не остановить, не перекричать. Чем угомонить толпу? Придет ли на помощь Он, пославший к нему Джебраила? Какие речи вложит в уста, чтобы убедил сородичей? А может… - от возможности, которая показалась вдруг реальной, забилось сердце: просить, чтобы Джебраил сам или… через кого же? Ису! - Его назвать! - встречу ему устроил.

”С Богом?!” - глянул Джебраил строго на Мухаммеда, мол, как

смеет? Впервые, когда раздался его властный окрик, Мухаммеда обуял страх, но уже привычный к явлениям Джебраила, на сей раз не растерялся:

”Да! Хочу без посредников удостовериться у Него!” Ещё в детстве, услыхав о справедливости богов, вздумал Мухаммед вопрошать: почему так рано забрали отца на небо, не позволили узреть черты? Отчего так рано мать покинула его? Но снова Джебраил – он читает мои мысли! - опередил: ”Куда попали после смерти? Не пора ли посланнику Бога, - о нём со стороны, - забыть про своё земное, про сиротство?!”

И про мекканцев узнать! Глумятся! Не верят в ниспосылаемое! Чудо

им какое явить, чтобы уверовали в избранничество?

”Но разве не явил чудо?! - И, не дав Мухаммеду опомниться: - Ты

произнёс такое!” Прозвучала лишь строка: - Когда солнце будет скручено!

Сколько раз на дню молиться, вот о чём узнать! Чуть что - молились. Мухаммед убеждён: чем больше, тем лучше. И состязались. Однажды кто-то молвил: - Пятьдесят раз молиться надо! А другой: - Нет, десять по пятьдесят! Тут же третий удивлённо: - Как можно исчислить молитвы?

”Увы, - вздохнул вдруг Джебраил. - Я от себя не властен!”

”Может, через Мусу? - При имени Мусы Джебраил разгневался, жаром обдало Мухаммеда, но он успел: - Через Ису, быть может?”

Джебраил тут же успокоился: ”О том, - сказал, - сам у Бога узнаешь”.

                ”Когда?”

                ”Слишком много вопросов!” - перебил Джебраил Мухаммеда.

                Снова призывать восхититься сотворённым  Всевеликим Богом?

                Месяцем да восхитимся! Звездой, когда она закатывается! Ночью, когда она густеет и покрывает!

                И тут, заслышав привычный поэтический зачин, умолкнут разом: что им ещё скажет Мухаммед?

                И зарёй, когда она показывается, и днём, когда он засиял, и городом да восхитимся -  нашей Меккой!

                Не сбился с пути ваш товарищ, не заблудился. И говорит он не по пристрастию. Это только откровение, которое ему ниспосылает Бог Единый! Ниспослано в ночь всемогущества,

                Возвеличивайте Бога этого дома - Каабы,

                Который накормил вас после голода…

                Гул неприятия, ибо забыли:

- Неправда! Не ведали голода!

                Который обезопасил вас после страха.

                Неумолчные выкрики обуянных гордыней:

- Нам некого бояться!

                Он бросит им в лицо: - И вы не страшитесь Бога? Того, Кто дал скрижали каменные, закон и заповеди пророку, чье имя Муса? И Он сказал: Да не будет других у вас богов, кроме Меня! Кто в ярости умеет наказывать и карать нещадно?

                Напоминание мекканцам... Никто им не скажет, что возгордились в презрении друг к другу! Что нечего им будет взвешивать на своих весах, кроме пустых чаш! Что уповают на силу богатства, будто оно - крепость, которая защитит от казней!

 

 

37.

 

В просвете меж строк, образованном идущими с отступом последними строками листка, которые, о чём - ниже, предупреждают, перебрасывая тем самым мост к неведомо какому свитку, дан заголовок:

                Горсть пепла

                ...А как же быть с прочтённой тобой - но когда? - главной Записью на Престоле Бога?

                Вздрогнул: Престол Бога?!           

                Но тут же: Ну да! Ведь был Там! И, явившись оттуда, возвестил!

Воистину милость Моя превыше гнева Моего! [29] Кто ко Мне на пядь приблизится – приближусь к нему на локоть! Кто приблизится на локоть – приближусь на сажень! Кто направится ко Мне шагом, к тому Я побегу! Кто встретит Меня грехами, что покроют собою всю землю или превысят все горы, но при этом с надеждой воззрит на Меня Единого, тому Я прощу грехи его!

                Но разве милосердие не разделено Им, как доподлинно известно, на сто частей, и всего одна лишь отдана тем, кого Он сотворил?

Но её достаточно, чтоб мать любила дитя, муж любил жену, дети чтоб любили родителей своих, а все – Всевышнего Бога!

                А девяносто девять частей оставлено Им Себе!

                Но дабы воздать это всеобъемлющее милосердие людям в Судный день! Ибо оно, Великое и Всеохватное, будет потребно тогда для прощения грехов!

                И всепрощения?

 

 

38.

 

В заголовок свитка, фрагмент без начала и конца, была вынесена кораническая фраза:

                Огнь сводчатый, воспламенённый

                ...Закрыл глаза, укутавшись в толстое одеяло из верблюжьей шерсти,

чтобы было тепло, и в голове роились буквы,  принимая странные

очертания. Пытался ухватиться за ручку похожего на ковш Нун'а и им зачерпнуть воды из священного источника Замзама,  и много вокруг народу столпилось у врат Каабы, - напиться,  утолив жажду.

                А то вдруг и вовсе не ковш этот нун, а огромная рыба, и она уплывает, пропадая в морских безднах.

                Кто-то позвал, услышал явственно:               ”Пора!” Дрожь сразу прошла, и наступило просветление. Встал, скинув одеяло. Первая молитва дома после явленного в пещере шёлкового свитка? Но в позе молящегося в Каабе многобожца, который просит богов в своих молитвах: прежде всего, обезопасить верблюжьи караваны на торговых путях, не дать им пасть; и не убиться всаднику во время верховой езды; и уберечь в шторм полные груза корабль или лодку; и чтоб не убывало добро в обоих мирах.

                Мухаммед стоял прямо, полуприкрыв глаза и обратив лицо к закатному свету, что струился из окна, - взор простирался над Меккой, устремляясь в далекую даль, где Эль-Кудс, Йерушалайм.

Потом встал на колени!.. Это было ново в молитве у мекканцев.

                Низко поклонился Богу!

                Хадиджа потом рассказывала, как молча наблюдала за ним, чтобы

не вспугнуть нечаянным словом: Будет говорить - надо запомнить!

                Речь лилась то быстрая, а то после долгой паузы.

                ...Неслышно подошел Абу-Талиб. Было неожиданно, когда в земном поклоне Мухаммед простёрся: что за поза? Почему молитва не в Каабе?

”Кому молишься?” - спросил, понимая, что нельзя отвлекать от молитвы. Но то - в Каабе!

Мухаммед молчал. Губы шептали:

                Чтоб не стали сердца совращёнными!

                И люди уверуют!                Скажи: “Пришла истина, и исчезла ложь!” Воистину ложь исчезающа!

                Абу-Талиб прислушался: молитва необычная, пусть завершит.

                ...Огнь сводчатый, воспламенённый,

                сокрушилище на колоннах вытянутых.

                И снова раздражающий Абу-Талиба нелепый поклон, да ещё... лбом

земли коснулся! Как принято у христиан! И не раз, не два: семь раз припал Мухаммед лбом к земле, - сосчитал Абу-Талиб.

                И ладони открытыми держит перед глазами - что сие значит?!

                Только теперь Мухаммед повернулся к Абу-Талибу:

- Я  молился, - сказал. Уловил недовольство Абу-Талиба.

                - Давно не видел тебя в Каабе молящимся (про странные поклоны умолчал, а в пылу спора забыл спросить. И про открытые ладони тоже).

                - Кому там молиться? Идолам?

                - Это наши боги!

- Бог един. – И произнёс: Ля-иллях-иль-ляль-лях!

- Что сие значит?

                - Разве я сказал что-то непонятное на нашем языке?

- Странное сочетание слов!

- Свыше мне ниспослано!

- И что оно означает?

- То и означает, как сказано: нет Бога, кроме единого Аллаха, Того, Кто создал Адама, первого пророка!

- Притча иудеев!

- Да, ты прав: прежде Бог избрал их, направив к ним Мусу, но они забыли дорогу к Нему.

                - И кто тебе о том поведал? Не сам ли Муса?

                Вопрос Абу-Талиба Мухаммед оставил без ответа и продолжил:

                - ...Тогда Он обратил Свой взор на Ису,  но те, которые назвались впоследствии христианами, тоже отступили от Его слова!

                - И тогда Бог... - Мухаммед понял, к чему клонит Абу-Талиб, и тут же заметил, не дав тому договорить: - Не во мне дело! А через меня возжелал Бог приобщить нас к праотцу Ибрагиму.

                - Глубь веков как глубь пустыни.

                - И начало начал!

                - Засыпаны песками!

                - Но следы на них, будто было вчера! Остановиться? Идти дальше?

- Вглубь пустыни?!

                - Именно здесь был некогда рай.

- Но ныне, как ты знаешь, пустыня непригодна для жизни.

- Не ты ли говорил мне, что здесь жили наши предки? И не потому ли пустыня превратилась в ад, что мы стали поклоняться идолам?

                - Идолы ни при чём. То работа времени.

                - Впрочем, иное у меня суждение про нашу пустыню: Бог удалил отсюда всё лишнее,  чтобы человек мог остаться наедине с самим собой! В ниспосланных мне Богом на горе Харра свитках...

                - Что за свитки? - прервал его Абу-Талиб.

- Из Книги Книг!

- Уж не иудеев ли имеешь в виду?

- Даже не христиан! Впрочем, им тоже книги ниспосланы свыше. Речь я веду о Матери Книг Бога – ниспосланном нам Коране!

- Коране?! Но где она, эта книга?

Мухаммед промолчал.

                Но ведь ты слышал о ней!

- Не на твоих ли ладонях, в которые ты гляделся во время молитвы, она запечатлена?

- На ладонях читается судьба, и она благополучна, если молишься Единому Всевышнему.

- И что тебе открылось на ладонях?

- Неуместна твоя ирония, Абу-Талиб! – Мухаммед впервые обратился к дяде по имени.

                - Ты мне не ответил, о мой любимый племянник! – Абу-Талиб как бы намекнул на вольность его обращения.   

- Легко сказать: покажи, мол, вот она, Книга!

                То убежденность, а то – Абу-Талиб уловил - сомнение.

                И как убедить, если... нет, это от прежнего поэтического, когда мучительно ищешь нужное тебе слово, и дразнят буквы, сплетаясь и обретая смысл, а то и рассыпаясь, и не соединить их!

                - ...В Коране есть и об Ибрагиме истина: предупреждал отца  об  идолопоклонстве! “Отец мой, - вопрошал он, - почему ты поклоняешься тому, что не слышит, и не видит, и не избавляет тебя ни от чего?”

                - Но ведомо, как отец сыну пригрозил, что тот отказывается от их собственных богов: “Если не удержишься, - сказал отец сыну, - я непременно побью тебя камнями”,  а потом, видя упорство сына, прогнал: “Удались от меня и подумай над тем, что я тебе сказал, и не являйся...”

                - Ты читаешь Коран! - прервал его Мухаммед.

                - Но что с того?! Знал и прежде, как получил Ибрагим  благие вести о рождении сыновей - Исмаила, Исхака и Йакуба. И про сон о жертвоприношении Исмаила, и что молился он о прощении отца!

                - И как брошен был в огонь?

                - Кто о том не ведает?

                - Но помнишь ли за что?

                - Что не поклонился огню Авраам, - назвал на манер иудеев.

                - Ты чуждо произнёс его имя!

                - Чтобы отвратить тебя от веры иудеев.

                - Или сомневаешься в прародителе нашем?! Не он ли, Ибрагим,  размышлял со своим народом о поклонении звёздам как богам, а не излучающим мудрость? И разрушил идолов, осмеяв их никчемность!

                - Ты рассказываешь мне притчи иудеев.

                - Притча с огнём поведана, чтобы люди не верили в идолов!

                - Огонь как идол?

                - “Поклонись огню!” - приказал фираун Ибрагиму, когда тот отказался признать в нём Бога. “Но вода тушит огонь!” - сказал Ибрагим. “Хорошо, поклонись воде!” - “Может, облаку, напоенному водой?” - “Что ж, поклонись облаку!” - “Но разве ветер не разгоняет облако?” - “Ветру поклонись!” - “Но человек преодолевает силу ветра”. - “Человеку поклонись!” - “Но я сам человек, как же мне поклоняться самому себе?” И лишь тогда фираун приказал бросить его в огонь, чтобы всепожирающий идол сжёг Ибрагима. Но оказалось Нечто сильнее всего и вся: Создатель! Как надёжный дом Единого Бога строили Ибрагим с Исмаилом Каабу!

                - Которую ты желаешь разрушить!

                - Заповедано: Очистите Мой дом для паломников пребывающих, преклоняющихся, падающих ниц! И молился Ибрагим, прося Бога: Сделай страну, - говорил о нашей Аравии! – безопасной, надели плодами её обитателей - тех,  кто уверовал в Тебя и в последний  день. Сделай нас предавшимися Тебе, а из нашего потомства – преданную Тебе общину! Воздвигни среди нас,  - просил и услышан был!  - посланника, он прочтёт им Твои речения, научит Писанию  и мудрости и очистит!

                - Не хочешь ли сказать,  что ты...  - ухмыльнулся Абу-Талиб, не досказав, и лицо его вдруг стало чужое.

                Прости ему неведение его!

                Ханифы! Варга! Мухаммед не устоял  перед соблазном! Но с ними заодно и Хадиджа - женщина умная, проницательная... Уберечь Али! Сказал лишь: - Не забудь про Чёрный камень, открывающий в будущее врата! Камень - наша сила, питающая дух, знак, что мы избраны богами, и я,  как опекающий храм многобожцев...

                - Знаю, тебя община избрала стражем идолов!

                - Богов! И они предостерегают, утешают и дают надежду!

                - Всё разом?

                - Мы верим во множество богов, иудеи - в одного, и христиане, но и они допускают многобожие, признавая трех богов!.. И ангелы у них, как у нас, божественного происхождения. Каждому дороги обычаи его племени.

                - У нас ещё обычай закапывать живьём девочек!

                - Случалось, у иных племён родителей умерших поедали!

                Кто в Аравии не слышал притчи о беседе персидского шаха Дария с

эллинами и калатиями: эллины ни за что не соглашались следовать обычаю калатиев поедать умерших родителей, а калатии - обычаю эллинов сжигать умерших  родителей.

                - Нет укора тебе, Абу-Талиб,  и не по пристрастию я говорю!

                - Но отчего Богом избран именно  ты?

- Спроси,  если властен,  у Него!

                - И про семь достоинств курайшей, поведанных тебе?

                - Кому, как не тебе, стражу Каабы, знать, чем славны курайши!

                - Ты услышал, тебе и поведать!

                Мухаммед задумался.

- Что ж ты умолк? Или забыл?

- Такое не забывается.

- Скажи!

- Первое достоинство, что все мы курайши.

                - Похвально услышать это из уст твоих.

                - Второе, что именно курайшам велено накрывать покрывалом Каабу и жажду утолять паломников водами священного Замзама!

                - Мудрость в твоих словах!

                - Третье, что им была дарована победа над слоном!

                - Что ж, это ведомо всем.

                - Но о том явлена Богом сура! И Он особой сурой помянул, выделил нас, курайшей, среди других племён, призвав к миру и согласию, и если будем следовать этому, то не проявится ли четвёртое, наиглавнейшее достоинство курайшей как мирного племени? А пятое... Не одному ли из

курайшей дарован сан пророческий?

                - Но где ты научен тому, о чём изрекаешь, Мухаммед? От кого знаний ненаших набрался? Мы с дедом твоим как будто учили тебя не

тому, о чём ты толкуешь.

                - Не более вашего ведомо мне, и я всё тот же, кем и был.

                - Но полно учёности и дерзко миг назад тобой сказанное!

- Лишь повторяю Бога, ничего более.

                - Того, кто являлся, - и снова на манер иудеев, - Аврааму?!

                - Увы, почестей, коими был наделён Ибрагим, я не удостоен: мне повеления Бога передаются Джебраилом!.. Шестое достоинство - к тебе, увы, это не относится. Ибо нашлись славные курайши, которые сразу, без колебаний и раздумий, поклонились Превеликому и Преславному Богу, когда Ему никто не поклонялся!

- Что ж, пусть так. Но каково достоинство седьмое?

- Седьмое... Не устами ли курайша Мухаммеда ты услышал Богом ниспосланное о курайшах?  

- Многие выдавали себя за посланников, не приводя доказательств.

- Они-то приводили, истинные посланники!

                - Стереть с богов налет древности!

                - Наш спор - как о тени осла!

                - От богов переход к ослу?!

- Неожиданности порой помогают остудить пыл. К тому же осёл - дар человеку от богов.

                Притча, популярная в Мекке: кому первому, когда жжёт солнце, принадлежит право укрыться в тени осла: владельцу или нанимателю?

                - То сказки!

                - Но в них поучение!

                - Придумано в назидание!

- Как бы то ни было, не стану спорить, но именно мне велено созвать мекканцев на  базарную  площадь  и поведать о явленном откровении.

И произнести формулу пророчества, переданную Джебраилом: её

первую часть ты слышал: "Нет иного Божества, кроме единого Аллаха". А вторую, что "Мухаммед - пророк Его", услышишь на площади!

                - Тебя спросят о наших богах!

- Отвечу откровением, которое мне ниспослано.

                ...Уходя от Мухаммеда, взглянул Абу-Талиб на Али - прочёл в глазах

сына он отпор. И весь путь сопровождал его холодный взгляд сына.  Нет, не убережёт! Не он ли, Мухаммед,  и есть тот, - подумал Абу-Талиб, - в ком воплотились достоинства курайшей? Предсказания Бахиры всплыли неожиданно. Тогда изумлённый Абу-Талиб воспринял сказанное как доброе напутствие уходящего старца, который одной ногой здесь, другой - там, и  словно исчезла грань, разделяющая мысль и бред, захотелось в многобожце, который приемлет символы его христианской веры, увидеть знак ее обновления.

Мухаммед, я не верю в пророческую миссию твою! - думал Абу-Талиб, направляясь в Каабу. И поза племянника при молитве - мекканцы её никогда не примут: не принято унижаться пред богами! Как отнестись к Мухаммеду новому, незнакомому? Приёмный сын, родной племянник. И сыну его Мухаммед стал как отец. Одна семья, кровью одной объединены, Аднановой! Что б ни случилось впредь - защитит, в обиду не даст! А как переступил ворота храма, несколько паломников, стоявшие тут же, почтительно его приветствовали. Вспомнились слова Бахиры про незамутнённое дарование Мухаммеда... что-то ещё тот говорил про племянника, запамятовал Абу-Талиб, сокрушаясь перемене.

 

 

39. Высвобожденный из скалы родник

 

                - ...Научи меня своей вере, - попросила Хадиджа.  - Хочу быть первой, кто уверует в тебя... Я это знала.

                - Что?

                - Что ты не такой, как все. Но думала, сочтёшь признание как

назойливость женщины в любви к мужу.

                - Мужчины остерегаются буквально понимать и потому не верят.

                Обидно ей за прежние строки,  резко отвергнутые Мухаммедом:  мол, не его! Но и откровение ни с чем иным не сравнишь. Как и стихи, что слагались недавно. Долго колебалась, как вернуться к сказанному ранее Мухаммедом; и, может, удастся спасти сочиненное им?

                - Столько  поэтического в услышанном, строки как стихи!..

                - Не называй откровения стихами, если уверуешь.

                Но почему? -  Молчи, пусть говорит!

                - Тогда я сочинял,  и это во мне говорил... - Но не станет повторять, кто он, этот искушающий,  дабы... Умолк.

- Но веришь ли ты сам, признайся (после паузы), в то, что только

что сказал?! (и снова пауза) В сей миг?

- Прочь от меня!

- Но я есть ты!

- Обретший облик мой!

- И я тебя принудил, подчинив?!

Тебя, чья прозорливость пламенной натуры...

                - Умолкни!

                - Чья сила, бьющая чрез край...

                - Но сила неземная!

                - Пусть даже сила духа, что с того?!

(Умолкнув ли, исчез - или исчез, умолкнув?)

                Хадиджа ждала.

                - ...Несу ниспосылаемое теперь! - сказал Мухаммед.

                - Но вера в единого Бога не новая!

                - Да, мы много говорили о ней.

                - Ты спорил, не соглашался!

                "Отщепенцы от язычества!" - кричали  ханифам. А те дразнили сородичей-язычников, что отступили от веры предка - нашего Ибрагима! Дразнили их и арабы-иудеи: хранят не свои, чужие свитки – Авраамовы.

                "Покажите! – это им мекканцы отвечали. - То, что у вас, Писание иудеев!"

                Никто ни с кем не спорил - привиделось! Ханифы верили тайком. Но какая эта вера, если боятся признаться? Даже полны сомнений: Если бы я только мог знать, какой образ угоден Богу, - говорили, - сразу б его принял. Но я этого не знаю! Какой прок в вере, если скрываешь её? Боишься? Живешь в ней как в тайне? Стыдливо созерцаешь? Почему же назвал новую веру, как ханифы, исламом, а уверовавших - преданными?

Предавшимися!

                Вере Ибрагима?

                Единому Богу!

                Разве Бог не един для всех живущих на земле?

                Много слов - нужны действия!

                Но были Писания.

                Их не читали. А если и прочли - не так поняли!

                И снова - Чтение?

                Мы уверовали в то, что ниспослано нам, - Коран!

                Но и в то, что ниспослано было прежде?

Таврат, или Пятикнижие Мусы, – Божественное Писание, ниспосланное иудеям. Но и христианам ниспослан Богом Инджиль, или Евангелие.

Так что же? Разделить эти Книги?

Не разделить, а соединить, ибо все эти Книги – Божественные послания!

Разве не соединили их?

Да, но лишь христиане соединили Таврат и Инджиль как единую Книгу Бога: мол, вторая сокрыта в первой, а первая раскрывается во второй.

Но с этим не согласились люди Пятикнижия, не приняли Инджиль!

И взяли грех на душу перед Богом!

А что Коран?!

А Коран явлен Богом, чтобы подтвердить истинность прежде явленных обеих Книг!

И стать третьей?

Я о другом: мне надобно нести людям явленную мне Богом истину. Спасти от греха!

                Всех людей?

Мы некогда были частью единого племени, дети Адама и Хаввы! Я высчитал недавно. Пра-пра-прадед Ибрагима  был пра-пра-пра-правнуком Нуха, а его пра-пра-прадед был пра-пра-пра-правнуком Адама!

                Но как можно докричаться до всех?

                Начать с наших племён, объединив их. Покончить с кознями и кровью.

                Хватит ли жизни?

                Я вспашу поле, а вы засейте его.

                - Но что станет с божками? - спросила Хадиджа. - У каждого племени свой бог! И не один!

                - Ты пришла к тому, о чём я говорю: распри племён - как распри богов!

                Явиться, и чтоб ударом жезла - пастушьей палки, которую хранил как память одиночества, - забил высвобожденный из скалы родник,     как некогда из-под ноги младенца Исмаила забил источник. Новый Замзам?

                - ... Дыхание Всемогущего Аллаха разумение даёт.

                О пророчестве ушедших рассказывали очевидцы: вдохновляемые Духом Божиим, пророки имели власть творить чудеса.

                ...В Мухаммеда сначала уверовала Хадиджа. Потому что жена? Мол, как убедишь других, если не убедишь жену? Но кто потом? С кого начать? Имена отовсюду раздаются - каждый спешит, чтобы именно он услышан был. Абу-Бакр? "Нет, не он, а я!" Возражает... но кто? Чей-то ещё голос: "Я раньше, чем Абу-Бакр, поверил, что Мухаммед явлен в мир пророком!"

                Разделяются принявшие ислам: До прихода в дом Аркама. В доме

Аркама (где стали собираться сторонники Мухаммеда, чтобы его послушать, но об этом - впереди). После дома Аркама.

                Али? Да, у шиитов сразу после Хадиджи следует он. Приобщение малолетнего племянника к пророческой миссии Мухаммеда у суннитов в расчёт - популярное слово в купеческой Мекке - не принимается. И на первое место после Хадиджи ставится рассудительный Абу-Бакр, с чем шииты не соглашаются, и нескончаем спор.

                Что в нём, Коране?

                То,  что вы себе выберете!

                Слово решающее?

                Свитки почтенные, очищенные руками писцов.

Ещё скажи!

                Ум-ил Китаб, или Мать Книг, в скрижали хранимая!             Возвышенная Книга, и она полна мудрости, благую весть дающая. И для богобоязненных

руководство, увещание для них!

                Но отчего умолк?!

                Откровение от Создателя небес и земли! Даёт различение между истиной и ложью, правдой и неправдой! Упомянуто в Писаниях первых!

Ведали о нём сыны ученые Израиля?

                Ведали - но исказили! И они, а следом другие и третьи!

                Другие – это кто?

                Тоже люди Писания!

                Варге будто кто приказал: Молчи и слушай!

В голосе Мухаммеда чувствовалась дрожь:

- Скажи, да не устанешь говорить: Господь – Единый Бог, нeт, помимо Heгo, божества иного! Сотвopённые нeбо и зeмля, смeняющиеся нoчи и дни, кopaбль, кoтopый плывёт пo мopю c пoльзoй для людей, вoда, чтo низвeдена Богом c нeбa, и oживлено eю сeмя пocлe cмepти eго, и pacceянная нa зeмле вcякая живность, и переменчивость движения вeтpoв, и oблaко, мeж нeбoм и зeмлёй Им ведомое, - но только ль это людям, paзyмеющим знaмeния?

Cкaжи, да не устанешь говорить: O Бoжe, Ты - Владыка всех владычеств! Tы дapyeшь влacть кoмy пoжeлaeшь, и oтнимаeшь влacть oт кoгo пoжeлaeшь, и вoзвeличивaeшь кoгo жeлaeшь, и yнижaeшь кoгo жeлaeшь. Tы ввoдишь нoчь в дeнь, и ввoдишь дeнь в нoчь, и вывoдишь

живoe из мёpтвoгo, и вывoдишь мёpтвoe из живoгo!

Heyжто ждyт, чтoб к ним явился Бог в ceни oблaкoв и aнгeлы чтоб с Ним явились? И тогда поверят?

И Варгу вдруг осенило: Мухаммед, возможно, и есть тот пророк, о котором говорит Библия: явится, восстав против мерзостей, какие творят народы сии, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, духов вызывающий, волшебник, вопрошающий мёртвых.

И Я воздвигну Пророка из среды братиев их, - говорил Бог Мусе, - вложу слова Мои в уста Его, Он будет говорить им всё, что Я повелю Ему. Не осуществлены ли эти Божьи слова?

 "А Иса?" – спросил себя Варга. Иса знал эти библейские слова, но не

претендовал на то, что он и есть тот пророк, а иудеи, отвратившиеся от

Исы, пренебрегли заветом Мусы, когда он говорил, скорее всего имея в виду Ису: Слушайтесь его во всём, что он ни будет говорить вам.

И слова Исы, сказанные ученикам своим: Я умолю Отца, и Он пошлёт вам Предводителя [Утешителя?], который принесёт вам напоминание обо всём, что Я вам сказал, будет свидетельствовать обо Мне. И если Я не уйду, он не придёт к вам. И когда он придёт, он будет говорить вам о добре и зле, и о дне Суда. И говорить он будет не от себя, а передаст, что слышит. Он будет славить меня!

Варга, отчего-то растерянный и взволнованный, промолчал о том,

что подумалось. Появилось чувство досады, будто обнажили его тайну. Но выдавать себя за посланника Единого Бога! Сестра ждёт, что скажет Варга, а Варга - недоумение вскоре сменится растерянностью - и сам не знает, что ему  показалось, а что случилось на самом деле; и хотел принять за веру убеждённость Мухаммеда, что тот - Пророк, ибо услышанное полно тайн, но как и Абу-Талиб... И он, не закончив мысль, поспешил с сестрой проститься, велев лишь беречь мужа. А у самой двери: Мы ещё поговорим! - скороговоркой сказал (так и не поговорили: утром покинул Мекку).

                Уверовала пятилетняя дочь Мухаммеда Фатима, в будущем жена Али, - она недавно защитила отца от нападок мекканцев.

                - У тебя, - сказал Мухаммед жене, - святая дочь.

                - У нас с тобой, - поправила Хадиджа.

                - Три святые женщины.

                - Три? Кто ж они?

                - Ты - вторая.

                - А первая – это родившая тебя Амина?

                - Нет, Дева Марйам.

- А третья? - Тут уж точно он назовёт мать. Нет, назвал сначала не её:

                - Наша бесстрашная дочь Фатима, - сказал Мухаммед, - ибо встала на путь Бога. Но будь жива моя мать, она б непременно, - но откуда такая убеждённость? - уверовала!

 

 

40. Ибо в тяготе молитвы лёгкость есть

 

                - ... Да, великая у нас армия, - признал Абу-Бакр, когда и он поверил в избранность Мухаммеда Богом.

- Если ещё включить сюда, - сказала Абу-Бакру Хадиджа, - и твоих детей: двух сыновей - спасибо, что сыну второму дал имя Мухаммед - и дочь. Они ведь наверняка будут с нами!

- Уже не трое у меня детей, а четверо: вчера жена родила дочь!

                - Тем более!.. И как её назвали?

- Я дал ей имя Айша.

- Айша? – переспросила Хадиджа, самой непонятно, отчего весть так её взволновала. Вспомнила! Про Айшу-разлучницу в сказке какой-то в детстве читала!.. – Хорошее имя, не правда ли? – спросила у Мухаммеда, и он согласился, уловив при этом её волнение. Так всегда, стоит лишь при ней завести речь о чьём-то рождении: никогда уже не сбыться её желанию родить Мухаммеду сына.

...Их уже немало - тех, кто первым принял ислам.

Но пришёл-таки однажды Мухаммед в Каабу, чтобы именно там помолиться! Но встал перед храмом, не зайдя внутрь, чтобы не видеть противных Богу идолов, и поначалу никто не обратил на него внимания, может, даже не узнали его - такой, как все, в простом плаще.

Не успел, воздев руки кверху, произнести: "Во имя Аллаха!", как трое, стоявшие поодаль, узнали в нём Мухаммеда. И, решив помешать ему молиться, стали издавать непотребные звуки, кружить вокруг Каабы, затем ещё люди к ним присоединились, они были, как впоследствии скажет Зейд, голые, свистели через сложенные пальцы рук, хлопали в ладоши – и это  продолжалось до тех пор, пока не вышел Абу-Талиб; тогда шуметь перестали, но кружиться – нет.

 - Ты? Мухаммед?! – Но лишь на миг отразилось на его лице

удивление, тут же приветствовал его: - Я рад, что ты среди молящихся!

Однако Мухаммед, показав на глумящихся - он так и назвал их, - заметил: - Разве они молятся? Так ли надо молиться?!

- Но каждый молится - сам знаешь, таков наш обычай - как может, - заметил Абу-Талиб, дабы успокоить племянника.

- Свистеть, будто скот созывают? Хлопать в ладоши, будто стадо баранов от посевов отгоняют? Изображать из себя петухов, вокруг кур бегающих? И это ты называешь молитвой? Ярмарочное фокусничанье это!

И больше дал слово к храму не подходить. Впрочем, доведётся Мухаммеду ещё дважды приходить сюда: сначала – это обрадовало  многобожников! - явился молиться, потом пришёл прилюдно проклясть себя за то, что поддался искушению сатаны, - это вызвало новый всплеск негодования многобожников, даже их ярость!

                Всех, кто тайно приходил к Мухаммеду молиться, уже трудно вмещал их дом - надо было искать другое место. И тут помог случай: Аркам, любимый сын сестры Абдуррахана бин Ауф, племянник его, предложил собираться в его просторном доме, что на склоне холма Сафа.

                ...Хадиджа записывала на листках услышанное от Мухаммеда - свод правил и, прибавив к тем, которые были прежде, складывала их, как о том рассказывают очевидцы, в блестящем ларце из чёрного дерева, подаренном ей, сказывали, купцом из далёкого Индостана (или персом, забредшем сюда из Персии?), кого, в первом ещё замужестве Хадиджи, они с мужем в доме своём приютили.

                Это был небольшой ящичек, крышка которого, закрывавшаяся на ключик, была украшена, точнее, инкрустирована перламутровыми девичьими фигурками, шествующими по рисованным живописным лугам, и белые-белые облака над ними  тоже из перламутра.

                Ларец был двух уровней, в нижнем Хадиджа с давних пор хранила свои драгоценности, а в верхний стала складывать записанные откровения, 

 называя листки лепестками.

Открыла крышку ларца, выпустив сокрытую в нём тьму, и тут же

осветился лежащий сверху листок:

                Поклоняйся и помолись единому Богу этого дома – Каабы, когда Он в ней воцарится!

                И далее (листков было много):

                Заповедуйте терпение и милосердие!

                Уверуйте в Мои знамения!

                Не будьте в сомнении,  что именно Мы ниспослали Нашему рабу Мухаммеду:

                отпустить раба, помня при этом: лишь раб, им ставший против воли, сможет быть свободным!

                накормить в день голода сироту!

                бездомному - кров, а бедняку оскудевшему – пища!

                И одежды свои очисть!

                И скверны беги!

                Терпеливо сноси удары судьбы (ради Бога?)!

                Ещё: Не обогащайся!

                И да обратится долг должнику в милостыню!

Не придавай Богу равных, но и не произноси Его имя везде!

Не сотвори себе, помимо Бога, кумира!

                Не увлекайся страстью к умножению, ибо столько выросло могил - потом вы будете навещать их,  ваши могилы, - одну, и ещё, и третью, и те, под которыми тот, кто зачал, и та, что выносила и родила, и детей твоих могилы.

                И непременно  будете  спрошены  в  тот  день,  когда отойдёте, о наслаждении страстью.

                Просящего не отгоняй!

                И не оказывай милость, стремясь к большему и в ожидании вознаграждения!

                И с грешниками долгий разговор, из уст Мухаммеда услышанный, запечатлела:

                - Что завело вас в сакар - пламенем объятый ад?

                И грешники сокрушались:

- Не были среди молящихся! И не кормили бедняка! Ложью день Страшного суда объявляли,  пока не пришла к нам достоверность!

                Горе же молящимся, которые о молитве своей небрегут, ибо

молитва – основа веры, и лицемерят!

                Тут, помнит Хадиджа, спросила Мухаммеда: как же надо молиться?

                - Нет, не как в Каабе, - ответил Мухаммед. Но как, а главное,

сколько раз на дню? – замолчал. Пока не знает, - подумала Хадиджа и больше не переспрашивала, набралась терпения.

Однажды Мухаммеду приснилось: старец показывал ему (Джебраил, представший в облике старца?), какие во время молитвы следует принимать позы и смысл, в них заключённый. Впрочем, тот лишь повторял вслед за Мухаммедом, но казалось, что за старцем повторяет он, и было  неловко, что избранному пророком неведомо, как молиться. Чувство неловкости запомнилось, но оно – понял, пробудившись, испытывалось не потому, что чего-то не знает и  принуждён узнавать от другого, а потому, что учит старца условиям веры.

"Разве, - будто испытывая Мухаммеда, спросил старец, - есть какие условия, кроме того, что верую в Единого Аллаха?"

Мухаммед перечислил: "Верить и в ниспосланные Книги Его! В Его пророков! В Судный день!"

                ...Хадиджа прикрыла крышку ларца. Ей показалось, что вовсе не темно внутри ларца - тьма в нём как свет?

 

 

41. Награда неистощимая

 

Слова эти были аккуратно обведены, точно с помощью циркуля, кругом и тем самым могли выступить заглавием к свитку, тем более что последующая фраза это подтверждала.

                И перед глазами свитки - почтенные,  возвышенные, очищенные руками писцов. И письменная трость, или калам, коим пишут.

                Но что? Откровения,  коим научен Им, Богом?

                И - владению этим каламом?

Но если все деревья земли сделаются каламами, а моря, умноженные ещё семью морями, превратятся в чернила... – о том уже столько сказано! - то и тогда не переписать всех слов Бога! Поистине Он Всемогущ, Премудр, Всеобъемлющ!

                Мухаммед - пророк?!

                Кто-то, говорят, слышал, что осёл, на котором Мухаммед ехал, заговорил голосом человеческим: "Эй, мекканцы, я везу на себе величайшего человека!.."

                Абу-Лахаб, рассказав об этом в кругу семьи, высмеял племянника:

не пристало-де вводить в заблуждение наших простачков, пересказывая на свой лад небылицы, слышанные от иудеев и христиан.

                 - Но там, у иудеев, - добавил Абу-Лахаб, - это притча, а у тебя что? Обычное изложение!

                - Не моя та речь!

                - Но слышу в твоих устах! С чего бы ослу, если никто его не понуждает, вдруг обретать дар человеческой речи и кричать на всю Аравию, пусть он на себе тащит самого что ни на есть из величайших, и пусть им будет, если таково разумение ослиное, наш племянник, но зачем о том  вопить? Если каждый осёл...  - И так далее, со всякого рода колкостями и намёками, вернув ему брошенное им же, мол, “не возвышай голоса, потому что самый неблагодарный из всех голосов есть голос осла”.

Абу-Талиб тотчас заступился за Мухаммеда:

- Как страж Каабы, я не позволю...

- Не прерывай - да не прерываем будешь! Ты б за меня заступился, когда именем своего Бога стращал, будто я проклят. Надо же: Единый Бог о моём существовании знает! А что до тебя, страж Каабы, то знай, что мы, хашимиты, готовы выделить в Каабе рядом с нашим Хубалом, если иудеи того пожелают, достойное место многоимённому их богу! Дать ему в руки сочинённый им Таврат, и пусть читает, если он и вправду Создатель, а мы будем внимать его заветам!

И тут все явственно услышали доносящийся с улицы голос: то был Мухаммед, он стоял у порога дома и, глядя на небо, не замечал вышедших к нему Абу-Талиба и Абу-Лахаба.

Бледный, с горящими глазами, он изрекал непонятное им, и они лишь расслышали: Неси мекканцам слово Моё, пока не уверуют!

А потом, обессиленный, еле добрался до дерева, растущего поодаль, и прислонился к нему, будто ища защиты и чтобы не упасть. Абу-Талиб -надо же, чтобы человек, отличающийся крепким здоровьем, выглядел так, словно масло сгорело у лучины! - обнял Мухаммеда и, оставив Абу-Лахаба у калитки, помог дойти до дому. А пока шли, Мухаммед очнулся, будто не понимая, что с ним произошло и почему дядя его провожает.

И, словно оправдываясь за слабость, что-то пытался сказать, чувствуя, что тот не поймёт:

Выше человеческих сил повторять ниспосылаемое!

- А ты, - дядя ему, - сбрось с себя эту ношу.

О чём ты? И не в моей это власти, пойми!

И тут им навстречу Валид, сын Мугиры, одного из курайшских

старейшин. Некогда был дружен с ним: именно Валид, помнится, уговорил византийских моряков, чей корабль, как о том было, потерпел крушение у берегов Аравии, разобрать его на строительные балки, не спешить покинуть Мекку, принять участие в восстановлении Каабы, которую столетия превратили в развалины. Мухаммед поймал взгляд Валида, полный не то недоумения, не то жалости: вот, мол, до чего довёл себя!

Чтоб Мухаммед, кого Валид знает чуть ли не с детства,  к тому же дальние родственники (впрочем, родственники все мекканцы), - и пророк? Дар откровений в умирающем теле? Поэтические строки - да, ибо Мухаммед - вдохновлённый богами человек.

                ...Оказался однажды Валид у холма Сафа. Здесь, неподалёку от горы Арафат, по преданию, Адам и Хавва встретились после изгнания из рая,  долгого, в двести лет, одиночного и горестного блуждания по земле: Адам оказался на островных землях Большого моря, где Индостан, - трудно вообразить эту даль, но Бог укоротил долгий путь, сделав его коротким: свернул, как кожу, земную твердь под ногами первочеловека!

                А Хавва очутилась в Аравии, в Дихне - меж Меккой и Таифом... С чего это вдруг о том вспомнил, и сам не поймёт. И Валид, проходя мимо дома Аркама, молодого мекканца из рода, как и Валид, максумов, увидел у дверей двух  своих знакомых - Аммара и Сухайля, к их разговору прислушался: узнать, о чём они толкуют?

                Спросил один у другого: "Что ты здесь делаешь?”

                Тот ответил вопросом: "А что делаешь ты?”

                “Священная земля!”

                “Ну да, место встречи Адама и Хаввы”.

                “Что ещё?”

                Чувствовалось, что они недоговаривают что-то. Может, подумал Валид, меня увидели? Отвернулся, сделав вид, что ему не до них, и тут вдруг услышал: "Хочу войти к Мухаммеду”.

                К Мухаммеду? А разве не сражён тяжелым недугом? Сам его недавно видел - передвигался с помощью своего дяди!

"Силён как никогда! Он слабеет - чтобы Валид слышал? - когда откровения являются".

Валид смекнул, что в доме Аркама скрывается Мухаммед, ведь знает он, что старейшины, если не одумается, намерены изгнать его из Мекки, во что Валиду верилось с трудом: легко сказать - изгнать из Мекки! Прежде требовалось, чтобы род хашимитов лишил его поддержки, и тогда… Но мыслимо ли это, когда в Каабе властвует Абу-Талиб?!

                И, поняв, что здесь затевается нечто, Валид, подождав чуток, вошёл в дом Аркама и неожиданно для себя стал свидетелем тайной встречи сторонников новой веры.

 

 

42. Неслышный зов

 

Просторный дом Аркама был полон. Ждали Мухаммеда. Валид с изумлением заметил, что пришли не только близкие Мухаммеду из рода абдманаф... О боги!.. даже сын его Халид здесь!.. Вот он, Мухаммед! Легко вошёл, точно... - напрашивалось сравнение с крепким воином, даже предводителем воинства, и Валид, как все, замер, околдовали будто, и не додумал мысль, опасаясь встревожить ею наступившую тишину. Не успел произнести: О мои братья и сёстры, мусульмане и мусульманки! - как Валид сорвался с места:

- Эй, Мухаммед, умолкни! - И не дав никому опомниться: - Не один год мы знакомы. И да будет всем известно, что я первым признал тебя великим поэтом Хиджаза! Более того: я, Валид бин Мугира, готов с сегодняшнего дня пойти в добровольное услужение к тебе равием, и пусть

мой сын, который прячется, чтобы я его не видел, слышит и убеждается, сколь благороден его отец - стать готов равием, носителем твоих стихов!

                - Чтобы стать равием, надо иметь хорошую память!

- Я помню, от чего отрёкся – от поэтического призвания! Могу, если угодно, прочесть, дабы в крепости памяти моей ты удостоверился.

                Мухаммед заколебался: согласиться? запретить? К удивлению его, отовсюду раздались выкрики:

- Пусть читает!

                И Валиду кричат:

- Читай, чего медлишь?!

                Выпятил грудь, устремил вдаль глаза,  полуприкрытые ресницами (они густые, и потому кажется, что глаза закрыты, и полумесяцем четко очерченные брови), и чуть хрипловатым голосом, не спеша и с паузами, продекламировал (а пока читал, прерываемый возгласами восторга, Мухаммеду казалось, что это очень знакомое ему, но не его):

                Ни ветерка, ни дуновенья. И, подожжённый, ввергнут в сокрушилище, такое чистое горение.

                Припав к земле, услышать вулканные воспоминания пустынь обезглавленных, чтоб лавою, её уж нет, избыться.

                И марево танцующих горбов верблюжьих.

                И - розовеющая - плавится, курчавясь, шерсть шкур овечьих.

                И мчатся, выбиваясь, искры, что спешкой воспламенены,

куда?

с какою вестью, чтоб успеть?

                Вдруг Валид остановился: забыл! Тут же кто-то продолжил за него:

                Но что, что даст тебе, узнаешь если огнь пылающий? И что...

                - Стой! - прервал его Валид. - Далее я сам!

                И что - его гонцы, влекомые неслышным зовом неба?

                Лишь пепел, чтоб посыпать ранку,             и крови нет на ободке кровавом, где капли испеклись золою.

                И ночь черней, чем чёрный угль, - сгореть дотла, чтоб возродиться.

                От волнения Валид вспотел:

- Вот твоё  призвание! - сказал. – Если каждый...

Мухаммед не дал договорить:

                - Огненный образ блещет надо мной!

                - Может, расскажешь, как тебе кланялись овцы? Камни, когда шёл, приподнимались, приветствуя тебя?! Не довольно ли твоих сказок?

                Мухаммедианцы возмутились, и Валид гордо покинул дом Аркама.

                Так нет! Упорен он пред Нашими знамениями!

               

 

                43. О утро!

 

Мухаммед вскарабкался на скалу, что напротив Каабы, и, обратясь к мекканцам, что собрались на базарной площади, воскликнул:

- О утро! [30] - Народ замер. - Если б я вам сказал, что гигантский

огненный шар загорелся за моей спиной в пещере, поверили б вы мне?

                - Да!

                - Что большой караван верблюдов, который шёл в Мекку, вдруг исчез, испарился в мареве пустыни, поверили б?

- Да!

                - И что у подножия горы Харра показались полчища врагов?

                - Нам не случалось испытать, чтобы ты, Мухаммед, говорил неправду, прибегал ко лжи.

                - Если это истинно так, то я поведаю вам об угрозе более страшной, нежели набег врага!

                - Какая опасность грозит нам, Мухаммед?

- Наказание за грехи!

                Площадь будто подменили.  И люди вдруг переродились, став

другими, - куда девалась их согласная вера в его правоту? Шум:

                - Сказки!

- И я, как посланник...       

Снова не дали договорить:

- Кого-кого?

                - Единого нашего Бога, а я - посланник Его!

                Крики:

- Ложь!

                - ...О вы, неверные!

                Вот-вот его сгонят со скалы.

                Скажи им, Мухаммед!

                - Вы, обвешивающие и обмеривающие, горе вам! Власть грешников!

                Но кого клянёт? Не родичей ли своих? Да разве клянёт?! Он лишь

весть передающий!

- Но если ты впрямь пророк, яви чудо, чтобы поверили! - Мухаммед замешкался, и Валид, поняв, что тому нечего возразить, усилил свой вопрос: - Отчего б, если впрямь посланник, не уговорить Бога единого, чтобы превратил Мекканскую гору, хотя бы холмик какой в золото? Приведи нам ангела, пусть свидетельствует, что ты пророк!

И Мухаммед произнес такое, что толпа замерла:

                Когда солнце будет свёрнуто,

                и когда звезды облетят,

                и когда горы будут сдвинуты с мест,

                и когда беременные верблюдицы десять месяцев будут без присмотра,

                и когда животные соберутся,

                и когда моря перельются,

                и когда души соединятся,

                и когда зарытая живьём будет спрошена,

за какой грех она была убита,

Да, это вы!.. Вы зарыли живьём ваших дочерей!

                и когда свитки развернутся,

                и когда небо будет сдёрнуто,

                и когда ад будет разожжён,

                и когда рай будет приближен, -

                узнает душа, что она приготовила!..

                Ни звука. Все застыли, внимая Мухаммеду. Что он скажет ещё?!

                Но нет! Да восхитимся движущимися обратно,

                текущими да восхитимся, и скрывающимися,

                и ночью восхитимся, когда она темнеет, и зарёй, когда дышит:

                это - слово посланника Божьего!

                Да, ваш товарищ - не одержимый, он видел Его на ясном горизонте!

                Бровь у виска Валида изогнулась,  разломав полумесяц:

                - Колдовство волшебника!

                Люди стали расходиться.

                Куда ж вы идете? Это - не речь сатаны, побиваемого камнями!

                Уходят! Разве их удержишь?

                О! Мы покажем им  Наши знамения в них самих, пока не станет ясно, что это - истина, и развеем сомнение о встрече с Богом! 

...Не ты первый, не ты последний,  кто счёл ложью ниспосланный Коран! Многие были погублены вихрем, ветром шумным и буйным. И ты, крови одной со мной, и ты, мой народ,  - вы приняли Коран за бред, и сказали те, которые не веруют: "Но где он, твой Коран, покажи нам его! И

чтоб разом было прочитано, что в нём!"

Читай, и не прочтёшь, не одолеешь, сил человеческих не хватит постичь до конца! Разделил Он Коран на части, каждую надобно читать с выдержкой. И поклоняются люди, заслышав, и смирение растёт в них. Даже тени повергаются ниц. Но не забудь: для каждого времени - своя Священная Книга, для всякого предела - своё Писание. Бог стирает что желает, и утверждает: у Него - Мать Книги, вознесена и мудра.

Алиф, Лям, Ра - знамения ясного Корана. Мим, Джим - все буквы до одной! И я, посланник Бога, читаю очищенные свитки, в них Слово прямое, и не разделились те, которым было явлено Писание,  иначе, как пришло к ним ясное знамение. Да прикоснутся к Корану,  коль начертано,  лишь очищенные, приложив прежде к губам, и убежище тайное пред чтением Корана проси у Бога.

Коран есть лечение и милость для верующих, наблюдением увещевает, размышлением, применением разума, изысканием знаний,  есть свет и ведёт по пути мира и покоя, божественно охранён и  мудростью

неисчерпаем. И в Книге - все заповеди, что были прежде и ниспосланы ныне: свободная от сомнений, бесподобная и не сравнимая ни с какой другой, что сотворено на земле.

И да сумеешь читать Коран, истолковать его, ибо тот, кто бездумно читает Коран и не умеет его истолковать, подобен бедуину, который частит, бормоча стихи! О, искусство толкования Корана – самое достойное из искусств, ибо высокодостойны и материал толкования – Слово Бога, и цель толкования – обрести надёжную опору в мудрости и добродетели!

И хранима Им, как детище Его, ясная и дивная Книга. Раскрылась пред посланником благословенной ночью, когда Слово звучит сильнее и объемлет Собой звездное небо.

А есть книги - что говорить о них? - сеющие семя зла, и прорастают они побегами гнева и ненависти. Мы послали вам слово тяжёлое, но читайте, что легко вам, из Корана. Да, Мы облегчили Книгу для понимания, но найдется ли хоть один припоминающий?!

                ...Мухаммед остался почти один. Внемлите увещеванию мирам!

Рядом - лишь близкие. И та, которая первой уверовала, Хадиджа.        Да! Ведь хочет всякий,  чтобы дали ему свитки развёрнутые! Жаждет, мечтает быть пророком и чтобы только ему ниспослано было откровение. Знать наперёд перечень своих прегрешений - что будет с ним? Всякая душа - заложница того, что приобрела сама. Но какая душа - сомнение? - стоскуется по разложившемуся телу?

                Божественный замысел? Но в чём?

                Забвение, как пыль, начиная с тебя и кончая...  Кем же кончая? 

                Достать из бездонных глубин нужное время, подолгу вглядываясь в неохватную тьму, мерцающую вспышками, и боль глазам, съедаемым слезами.

                - Так ли важно,  - голос из чьего-то прошлого? - когда забвение?

                Забвение и твоего прошлого!

 

 

44.

 

Приписано сбоку на полях рукописи: Дары за откровения, что можно было бы счесть за название свитка, если бы не знак вопроса[31],

придающий фразе оттенок сожаления, вот, дескать, какой награды

невежд удостоен пророк Мухаммед, да возвысится имя его!

... Сородичи облюбовали окрестности холма Сафа, и летом, когда

наступает прохлада,  отправляются погулять туда - может, снова Мухаммед, грозился якобы, обратится к мекканцам с проповедью, явится их потешить?

                Кто-то ночью разбросал у ворот дома Мухаммеда пальмовые волокна,  смешанные с колючками - чертополохом, и он, выходя,   не заметил их, и больно укололся. Потом узнает, что это проделки жены его родного дяди Абу-Лахаба Умм-Джамиль, сама сгоряча призналась.

                Мухаммед лишь промолвил, дабы обратить на себя внимание мекканцев: Во имя Бога!..  как Абу-Лахаб оборвал его:

                - Уймись и покайся!

                Хвала Владыке миров, Царю в день Суда!..

                Кто-то гневно крикнул:

                - Не разлучай братьев - Хубала и Аллаха!

                - Да не возвысит несогласный голос свой, полный злобы, - ответил Мухаммед, - ибо самый неблагодарный из голосов - голос дикого осла!

                Что тут началось!..

                - Не награды жду, ибо она у того, кто меня создал, не платы прошу, и

не отягчены вы долгами!..

                - Здесь не ярмарка! - перебили.

                И отсрочу Я им! И поистине  те, которые не веруют, готовы

опрокинуть тебя взорами, когда слышат поминание, и говорят они о тебе:               "Он ведь одержимый!"

                - Но есть ли у вас Книга, которую читаете?  Сокровенное, что чтите?

                - Ни мы, ни ты сам - никто из нас не причислен к людям Писания! Мы не иудеи, и мы не христиане!

                - И мы причислены отныне, у нас – Коран!               

                - В ряду книг иных?! Где доказательство?

                - Доказательство – Коран! Попробует пусть кто из вас… - Голос Мухаммеда утонут в гуле голосов, но он пытался перекричать сородичей:

- ... Может,  вы сотворены из ничего  или сами творцы? Или есть у вас лестница,  на которой вы подслушали,  о чём говорят там?  Пусть же слушавший придет  с  ясным опровержением!  Или вы предпочитаете только жизнь ближайшую? А ведь последняя - лучше и длительнее!

                Я расскажу вам о человеке! Да, он создан в наилучших формах, и есть над каждым благородные писцы.

                А ещё я скажу вам про самум и про тень чёрного дыма,  вдохнуть и

не выдохнуть,  и тень ещё с тремя разветвлениями - не тенистая и не

спасает от пламени, камни - топливо, разбрасывает искры огнь пылающий, 

и каждая - точно желтый верблюд. И пробудут века,  не вкушая ни прохлады,  ни питья,  кроме кипятка и гноя,  - воздаяние за сотворённое,  и есть плоды с дерева заккум. Видели вы его, это дерево? Серовато-коричневое, с небольшими круглыми листьями, без шипов,  но запах!.. Учуешь за тысячу локтей острый смрад, от одного лишь запаха во рту разливается  горечь, это смертельная пища,  потому и проклято дерево в Коране, выходит из корня древа геенны, и плоды - точно головы дьяволов, и грешники едят его, оно,  как медь, кипит и закипает в животах. Пить, не напиваясь, как пьют истомлённые жаждой, лакают,  но едва проглатывают, и приходит к ним смерть со всех мест, но не мертвы они: состояние смерти,  но без смерти, быть посреди нее, но не умереть,  и когда увидит человек,  что уготовили его руки, воскликнет: "О, если бы я был прахом!"

                Но  горе злобствующему, чьи уста измышляют хулу! Богатством кичится, алчность его неуёмна! И мнит, что златом добудет бессмертие. Но нет! Я ввергну его  в  Моё сокрушилище!     Вообразишь ли,  что оно такое – сокрушилище? Огнь Создателя, разожжённый над  сердцами,  полыхает неистово,  куполом вверху смыкаясь столбами клубящимися.

                Надоедливые угрозы адом, уготованным  будто бы мекканцам  за грехи, и самый тяжкий - гордыня неверия!..

Худшее жилище и ужасное место - вот что такое ад! Бог приводит притчи: тем, в душах которых отсвет Создателя, - благое, а тем, которые не ответили на Его зов,  если бы даже обладали всеми богатствами земли и ещё стольким же, - не выкупить благое! Им - злой расчёт, убежище - геенна, скверно это их пристанище!

                И  мнится: свора любопытствующих в аду! Возносятся оттуда вопли их, слышимые точно хохот! Ну да, что есть проще: знать, заполучив заранее, свитки прегрешений!

                Но нет: жить жизнью ближней  и не страшиться жизни той, последней, дальней?! Неужто вам, жаждущим меня услышать, но тут же затыкающим  уши, как только возглашатайствую, должен я привести ещё притчи, чтобы уверовали? Как зерно, засеянное даже на скале, из которого по воле Создателя вырастают семь колосьев,  а в каждом колоске - сто зерен.

                - ...Надоел!

                - Вы, не владеющие весом пылинки на небе и на земле!

                Кто-то кинул в него камень,  а следом, когда Мухаммед,  пытаясь перекричать толпу,  что, мол, выступает перед мекканцами  не сам по себе,  а лишь как посланник Бога, сын Абу-Лахаба, Атаба, уже решивший, что разведётся с Ругиёй, бросил в Мухаммеда по наущению отца кровавую баранью кишку:

- Вот тебе дары за пророчество!

                Подскочил  другой брат, Атиба; тот хилый, этот рослый, сильный:

- Уйди! - зашипел Мухаммеду на ухо. – Не позорь нас! - Крепко

  схватил тестя за руку, оттолкнул, порвав Мухаммеду шёлковую рубашку.

И тут вдруг дочь Мухаммеда Фатима, всего лишь пять лет ей, встала рядом с отцом:

- Жестокие и злые! - И сквозь слёзы: - Отец мой ничем вас не обидел, он молится за вас.

                Как же Абу-Талиб допускает, что приёмный сын, родной племянник ополчается против Каабы?! Падёт Кааба,  а это удар по ярмаркам и паломникам – они обнищают! И не счесть торговых убытков!

А Мухаммед - Абу-Талибу, что Кааба осквернена идолами.

                - Так что же, перестать защищать тебя от нападок?

                - Это честнее!

Новые обращаются к Абу-Талибу недовольные: на сей раз - Абу-Суфьян,  а если включится он, да ещё жена за спиной, Хинда, известная в Мекке неистовой воинственностью, к тому же язвительна, лучше не попадать ей на язык!..

Так вот, сложила Хинда стихи, высмеивающие бесноватого: мол, отчего всем мекканцам следовать одному Богу, когда мир пустынь, гор и оазисов, родов, племён аравийских не перестаёт удивлять невесть из каких краёв прибывающих купцов, - разнообразен, богат и вовсе не един? Что с того, что единый бог у мусевитов-иудеев? У христиан два даже бога: Отец и Сын, нет, новая строка возникла, даже три: ещё Дух как Бог!

Но всё – одно!

У персов-зороастрийцев два божества – добра и зла, запамятовала второго, а о первом помнит: Ормузд, у кого в помощниках трёхногий осел, шерсть у него белая, питается воздухом, каждое копыто, ступив на землю, занимает столько места, сколько  надобно для тысяч овец,  под шишкой ноги может двигаться тысяча всадников; шесть глаз: два на обычном месте, два на макушке головы, два на затылке, - устремив на что-либо все шесть глаз, способен наказать и уничтожить; и девять пастей: по три на голове, затылке, в брюхе; а также два уха - могут накрыть большой город персов Мазандаран; один рог золотой, внутри полый, и от рога отходят тысяча отростков - осёл побеждает и рассеивает все пороки злодеев на земле; и завершила строкой: Но отчего ж тогда пороки не исчезнут?

У курайшей в Каабе не счесть богов: триста шестьдесят, каждое на земле живое и неживое сотворено своим богом, потому боги и творения

так не похожи!

                Абу-Суфьян уполномочен говорить не сам по себе, а от имени других родов курайшей - максумов,  таймитов и амавитов, которые, так же как он сам, из рода абд шамса и с давних пор претендуют на власть над Каабой. Абу-Талиб  понял сразу, что вовсе не в идолах дело - стояли и ещё не один век простоят: желают избавиться от Мухаммеда как возможного соперника после моей смерти!

                - Дарим тебе на вечное услужение, считай, что в рабы, - говорит Абу-Суфьян и указывает на юношу, - самого привлекательного, находчивого и работящего из сыновей честного и благородного мекканца Омара! - И в пояснение: мол, Омар - брат известного воина Валида ибн Мугира, одного из курайшских старейшин.

                - С чего такая щедрость?

                - Не щедрость, а в обмен!

                - На кого же?

                - Корень нашей вражды тебе ведом: мы тебе – прилежного и обладающего богатырской силой раба, а ты нам - Мухаммеда!

                - Но он не дитя малое, а муж почтенной Хадиджи, отец  семейства! Как принять ваш торг?!

                - Важно твоё согласие.

                - Вы что же, силой возьмёте его в рабы?!

                - Он умолкнет, лишившись твоей опоры, и вражда сама собой уйдёт.

Ибо всем очевидно, твоему брату Абу-Лахабу тоже: не будь поддержки твоей, вряд ли осмелился бы Мухаммед поднять руку на наших богов.

                - Увы, не ведал я, что вы так плохо думаете о предводителе Каабы!

                - Что желаем договориться?

                - Торговать приёмным сыном!

                - Мало ли торговых сделок в Мекке?

                - Но такой встречать не доводилось! Ваш приход оскорбителен.

                Может, самим, без посредников, минуя Абу-Талиба, уговорить  Мухаммеда,  следуя законам торга, который почитаем в Мекке?

                Кто в Мекке не знает Амра? Прозван Мухаммедом Абу-Джахл, или Отец невежды. Неужто курайшей напугали девятнадцать ангелов Бога, якобы стерегущих ад, коих Мухаммед грозится наслать на нас? Отгоню десять ангелов правой рукой, а девять – левой!.. Так и скажу этому безумцу!

Но сказалось иное:

- У тебя старая жена, не правда ли?

Мухаммед вспылил:

- Не сметь упоминать о ней!

                - Не бесись! Мы ведь о том не для того, чтобы обидеть почтенную Хадиджу,  а просто хотим предложить тебе вторую жену - юную красавицу,  и если пожелаешь её - вмиг получишь.

                - Что ещё?

                - Власть и деньги - мечта мужчины. Деньги у тебя есть, а власти нет. Если желаешь, изберём наиглавнейшим в совет старейшин Мекки. Нет? Может, в тебя вселились шайтаны? Призовём искусных врачевателей

Аравии, Бизанса и Абассии, исцелим, на расходы не поскупимся! Что взамен? - И тут Абу-Джахл вспомнил слова Валида о поэтическом даре

Мухаммеда: - Вволю сочиняй, услаждая наш слух! Но ни слова, что послан к нам пророком! Не ты первый, не ты последний, кто возгласил себя им!

- Но призовите хоть одного, пусть скажет божественное  слово, подобное тому, что вкладывает в мои уста Бог! Не мной придумана заповедь,  - странно прозвучала средь торга: Нет Божества, кроме Аллаха, и Мухаммед - пророк Его! И я не знаю, поверьте, когда и как рождаются эти откровения! Но через меня утвердится истина!

 

 

45. Будущее, которое прошлое

 

...Мухаммед, пришедший навестить больного дядю, застал у него родичей, они упрашивали Абу-Талиба: мол, если истинно дорожит Каабой, не тая вероломную мысль посеять распри меж паломниками, пусть образумит приёмного сына Мухаммеда:

                - И это, - услышал Мухаммед входя, - станет ему твоим заветом!

- Зря стараетесь, отягчая грехи,  - сказал им Мухаммед. - Если бы мне в правую руку вложили Солнце, а в левую Луну, чтобы миром правил, и тогда бы не смог я отказаться от призвания, возложенного Богом на меня, покуда Сам Он не повелит! А вам, которые не заботятся о душах своих...

Абу-Лахаб вдруг расхохотался, обрушив на Мухаммеда поток слов, точно самум - колючие пески:

- Душа! Душа! Кто её видел? Купцу не пристало судить о том, чего глазами не увидено, не трогал руками! Жив - живёшь, а умер - и знать не знаешь, что умер.

- Да, - Абу-Талиб, к удивлению Мухаммеда,  согласился с братом. А потом добавил, вызвав новый всплеск спора: - Это как с павшим верблюдом и всякой  иной тварью: жил – на что-то годился, пал – избавься, отбрось, отдай на съедение воронам, шакалам. Или закопай.

- И ты, - вскипел Абу-Лахаб, - смеешь сравнивать меня с падалью?!

- Но сам сказал, а я лишь повторил: мол, умрёшь - и нет тебя!

- Что ж, если отвергается путь к согласию - будет война!..

Но прежде... Абу-Талиб решил, хоть и понимал, что напрасна его затея, попытаться уговорить Мухаммеда. "О сын покойного любимого брата! - начал торжественно. – О том, что хочу сказать, прежде говорили. Этот разговор, кажется, третий. - Задумался и продолжил: - Да, третий, а первый – когда пришёл к тебе и застал в молитве. Но знаешь ты, что ко мне являлись наши сородичи, жаловались на тебя, просили вмешаться?"

Мухаммед, не дав ему договорить, заметил: "Неужели, о мой дядя, кого люблю и не перестану любить впредь, какое б решение ты ни принял, думаешь, что я упрямлюсь? Это не моя прихоть, а воля Божья!"

"Да, - вздохнул Абу-Талиб, - тяжкий груз лёг мне на плечи, нет сил ни сбросить, ни тащить, только ты можешь облегчить мне остаток жизни!"

Мухаммед понял, о чём тот просит, и с сожалением подумал, что дядя больше не сможет быть ему опорой.

"Но если бы мне в правую руку вложили Солнце, а в левую Луну, чтобы правил миром, я и тогда б не смог отказаться от своего призвания".

Мухаммед, отчаявшись убедить дядю, прослезился, встал, чтобы уйти. Абу-Талиб остановил его: "Подойди ко мне, о приёмный отец моего

непутёвого (??! – чьи-то знаки) сына!" Мухаммед подошёл, и тогда Абу-Талиб промолвил: "Раз ты убеждён, иди и говори что хочешь, - от себя ли? от своего ли Аллаха? - и клянусь богами Каабы, я никогда и ни за что не выдам тебя, не отступлюсь от тебя".

Не вскоре ли после неудавшегося торга сородичей совершил Мухаммед исра - ночное путешествие? Перенёсся из Мекки, где храм Неприкосновенный, Кааба, в Эль-Кудс, где храм Отдалённейший, или на Храмовую гору, коим славен город городов Йерушалайм? Отсюда, сказывают, самый близкий путь к Богу.

А после исра Мухаммед перенёсся, или совершил мирадж,  вознесение: взобрался по невидимой лестнице (мирадж означает лестница) на небеса,  дабы… Но это ещё не скоро! И, пройдя семь небесных кругов,  лицезреет ли он Создателя?

                Мы благословили, дабы показать из Наших знамений ему, избранному Нами.

 

 

46. Убить - что есть проще?

 

Первая фраза свитка была обведена синими чернилами и заявлена как заголовок. "Да, не проще ли, - повторено почерком насталик, который насаждался в мире ислама в веке восьмом хиджры[32] и назван "прекрасной невестой" всех форм письма, пригоден более для сочинений пиитических, нежели… Увы, почерком этим ныне выводились чудовищные слова: чем убеждать и просить отпрыска Абдул-Мутталиба, дабы выторговать благоразумие, чтобы перестал оскорблять наших богов и предков, проще убить его, безумца, говорящего от имени неба". Тут же в тексте, но линии более тонкие - безымянный автор воспользовался новым каламом, - запечатлено: "Прости, о Боже, что вынужден повторять нечестивцев: так они называли Твоего посланника, - да не померкнет его имя в веках!" Рука писца, напуганного, что выводит непотребное, дрожала, буквы были, хоть почерк насталик изящен, вкривь и вкось, как искривлённое лицо невесты, обманутой вероломным женихом: "А говорит он, имея в виду нас, что якобы кто отвергает единого Бога, находя ему замену в идолах, тот подобен пауку -  устроил себе из паутины убежище, слабейшее из домов".

 Но у них ли одних множество богов? Не веруют разве обитатели

Великих рек в четырёх богов, объемлющих время, пространство, душу и разум: Солнце, что проливает свет, чьи струящиеся лучи заполняют око

человечье и всей иной твари; Небо, что дает воздух, наделяя нас жизнью; Землю, что щедра на плоды, которыми живёшь; и Воду - начало начал?

                Глядя на нас, Мухаммед вдруг в притворстве безграничном

бледнеет, закатывает глаза, вслушиваясь якобы в голос Бога и жалуясь Ему

на наше упрямство, что не следуем его призывам, будто повторяет за Ним, выдавая только что  сочинённое за ниспосылаемое откровение. И молитвенная поза унижения в поклоне Богу, Мухаммедом от христиан, кажется, заимствованная.

                - Расскажи,  расскажи об аде! - пристали к Мухаммеду однажды.

- Может, прежде о рае рассказать? Про быстрое, как полёт пущенной стрелы, течение реки прохладной, что течёт в раю, - Ковсер?

Вкус белых вод её слаще сахара, а запах приятнее мускуса?!

- Нет, хотим об аде слышать!

- Что ж, расскажу я вам о нём! Над бездной ада перекинут мост

Сират, он тоньше паутины и острее лезвия меча, через него душа умершего проходит. Если грешен – низвергается в бездну стремительно, а если праведен – спасётся в миг единый.

Молча внимали: а ну, чем ещё нас удивишь?

- Упадёт падающее, унижены будут неверные, возвысятся праведные! Небо расколется!

                - А помним, говорил: Небо будет как медь расплавленная?

- Земля сотрясением сотрясётся! Горы сокрушением сокрушатся, став прахом!

                - А говорил: Горы будут как шерсть?

- Знаете, какое наилегчайшее в аду наказание?

- Расскажешь – знать будем!

- Под ступни два уголька, что тлеют, не истлевая, положены будут, из-за чего мозги в голове закипят, покажется, что более сильных мук, чем те, которые испытываешь, нет, а наказание это наилегчайшее!

                - Ещё!.. Ещё!..  - раздаются голоса нечестивцев. 

                - Знаете ли Ему соименного?

                И снова говорит любопытствующий:

- Разве, когда я умру, я буду изведён живым?

И вторит ему другой избалованный, но и упорствующий в грехе неверия:

- Разве, когда  стану прахом,  буду воскрешён?

И третий молвит,  невнятна речь его. Но сказать бы в ответ:

                Не Им ли он сотворён в трехкратной тьме, быв прежде ничем, из сгустка, из несущественности?

                Видели ли вы то,  что извергается семенем? Капля крохотная, что изольётся из хребта и грудных костей в место израстания!..

                Вы ли творите, или творец - Он? Во власти Его заменить вас на земле подобными и воссоздать вас в неведомом вам виде. И потому

восхвалите Его, да будет Он превознесён и прославлен!

                - Но поклянись ещё: мы клятв твоих сегодня не слыхали! Ах, как вчера ласкали слух наш восхищения твои: месяцем ты восхищался, уходящей  ночью,        выглядывающим восходом, что в молвленном тобой - громада яви в увещевание живущим, и что-то о дороге - напомнишь, может? - выспрашивает слушатель. - О тех, шагающих путём прямым, и тех, кто топчется, отстав. И что душа, и всякая, заложница того, что заслужила. Ах-ах!

                - Помимо тех, - спешит помочь им Мухаммед, - правосторонних!

                Но хохот:

- Слева мы! - кричат.

                И справа тоже хохот:

- Нас ли разумеешь, правосторонних?!

                Очнись, Мухаммед!

- ...Сберите всех божков и бросьте их в огонь!

- Но прежде них тебя мы самого в огне сожжём!

Да уж пытались живьём сжечь Ибрагима – и что же?

                Нет, слушать бредни невмоготу, а тут ещё кто-то, съев финик, бросил косточку на землю, и Мухаммед укорил его: Не кидай косточку финика куда попало! Может попасть в невидимое живое существо и убить его!

Поистине одержимый в Мекке объявился! Столькие тайно гибнут в стычках,  отравленные и заколотые, а тут не справиться с одним?!

 

 

47. Розовошёрстные верблюды

 

                Но кто без боязни родовой мести возьмётся убить Мухаммеда?

- Я, Омар, возьмусь закрыть его уста!

- Ты? Друг Хамзы, дяди Мухаммеда?!

                Неистовый, как и сам Хамза,  многобожец. Мало  ли врагов пало в сражениях от стрел моих,  оперённых ястребиными перьями? Любит открыто обнажаться, натереть тело маслом - оно блестит - и всякими телесными упражнениями силу показывать, игру мускулов.

                Накануне Хамза, вернувшись с охоты, узнал, что Омар, как палач облачившись в красное, вышел на многолюдный базар и прилюдно ругал  Мухаммеда, что лжец он и плохо кончит, назвал его, довольный находкой, канатным плясуном: мол, покажи, на что способен! Потом, когда со слугой, Али и приемным сыном Зейдом Мухаммед шел молиться на гору Сафа, измывался над ним, сопровождал шествие глумливыми выкриками,  корчил немыслимые рожи: Ты предал Каабу! Убирайся из Мекки!

                Мухаммед велел спутникам не обращать внимания на Омара: мол, на что иное может быть способен племянник Абу-Джахла?

                Разъярённый Хамза, заступаясь за честь молочного брата, нашёл на площади Омара и ударил его, влепив при всех пощёчину:

                - Был один Абу-Джахл - твой дядя Амр, теперь второй  объявился!

Омар, к удивлению свидетелей,  стерпел и, потирая рукой щёку, стал

Оправдываться: мол, Мухаммед - вероотступник.

                “Я тоже, - сгоряча воскликнул Хамза, - не верю в твоих каменных идолов, так что же - оскорблять меня?!”

А когда Хамза ушел, Омар попытался даже отшутиться: дескать,

такое среди друзей водится, повздорят и помирятся. И что он на месте Хамзы поступил бы так же!

                - Отомстил твоему обидчику!  - сказал Мухаммеду Хамза. - Больше не посмеет сказать тебе слово тяжелее лепестка розы (бедуинский образ?)!

                - Ждешь благодарности?

                - Ты как будто недоволен!

- Я вижу, что ты колеблешься, Хамза, выдвигаешь одну ногу вперёд,

а другую отставляешь. Что ж, каждый выжидает, выжидайте и вы,

отрицающие, но потом узнаете, кто обладатель ровного пути и шёл по

прямой дороге! Если хочешь обрадовать, то не вестью, что наказал Омара,

Бог ему судья!

                Хамза как-то сказал Мухаммеду: "Может, ты и впрямь пророк, но я останусь верен богам Каабы".

                - Не заступничества я жду от тебя, а признания правоты моей веры.

…Молочный брат ушел с обидой, но вскоре вернулся, будто кто его принудил воротиться:

                - Что надо сделать, чтобы принять ислам?

                - Произнести: Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед  - пророк Его.

                - И этого достаточно, чтобы стать мусульманином?!

                - Но, молвив, поверить в истинность сказанного! С произнесённым словом шутить нельзя. Скажешь слово и нарушишь его – беда случится!

                - Что ещё?

- Что может быть превыше, Хамза? Сказать Слово, поверив в него!

- Что ж, согласен. И дабы укрепить тебя, произнесу заповедь перед всеми на площади!

                - Только чтобы укрепить меня?

                Выйдя от Мухаммеда, Хамза пошёл к Каабе и,  глядя на паломников,

торжественно заявил: "... и  Мухаммед - пророк Его!"

                - Некогда, - молвил Омар, задетый изменой Хамзы, - я предлагал Мухаммеду мир: "Признай наших богов, и мы признаем твоего единого Аллаха,  и пусть судьба подаст знак,  кто из нас прав: твоя правда со знамениями - примем твою веру, наша - заяви о заблуждении и вернись к нам". Он отверг, а коли так, я принял решение!

                - Какое?

                - Отправлю его на вечный покой к единому Богу, как это некогда проделали с Исой!

                - Не каждому такое по плечу! - сказал Абу-Суфьян. Раззадорить? - И мы достойно вознаградим смельчака!

                - Ты? Троюродный брат Мухаммеда?!

                - Оскорблена вера!

                - Достойно – это сколько?

- Омар,  сын Хаттаба, если вопрос твой праздный, оставлю без ответа, а если...

Омар перебил его:

- Я спрашиваю всерьёз!

                - Такому смельчаку, - объявил Абу-Суфьян, - я дам сотню розовошёрстных верблюдов и тысячу ваги серебром! А в каждом ваги, - уточнил ради внушительности награды, - двадцать дирхемов, итого двадцать тысяч дирхемов!

Зашли в Каабу, семикратно обошли её; заведено исстари – посетить храм перед принятием важного решения, чтобы главный идол благословил, и припасть устами к Чёрному камню; если вооружён, оставляешь у входа лук или пращу, палицу, дротик, даже щит, плетёный или кожаный, снимаешь наконечники с пик... Омар свершит подвиг во имя богов Каабы! Ножом? Нож неразлучен с мужчиной. Подкрасться и - в спину?

Нет, таиться незачем. Омар на плоском лике Хубала подглядел приветливо смотрящие глаза. Ещё лук возьмет со стрелами в колчане, кончик одной - Омар никогда не промахивался - смазан ядом гюрзы.

                ”Эй, Мухаммед, - скажет ему Омар, - я выполняю волю богов Каабы, наказавших мне избрать мишенью именно твою грудь!”

 

 

                48. Обретение искомого

 

                ...Навстречу Омару - Найим, сын Абдуллы из колена курайшей зухра  - интриганы, коих свет не видел! Не смог уйти незамеченным, тот окликнул его:

- Куда путь держишь, сын Хаттаба, не на охоту ли собрался?

                - Убить Мухаммеда иду! – Незачем таиться, если благословили боги. Дерзкий ответ даже понравился: пусть Найим разболтает весть.

                - Так ли легко его убить?

                - Он что же, бессмертный?

                - Много сторонников у него!

                - И конечно, ты среди тех, кто поверил, что он пророк!

                - Что я? Уйми свою сестру и зятя, тайно исповедующих ислам!

                - Врёшь!

                - Когда ты воевал, пошли за Мухаммедом, сделались мусульманами!

                Станет Омар сплетням верить!

                ...Лицом к лицу столкнулся с Саидом, сыном Ваггаса, все они прозваны птичьеголовыми:

- Куда спешишь, Омар?

                - Не твоего ума дело!

- Земля слухом полнится, говорят, Мухаммеда убить вздумал?

                - Хоть бы и так!

                - Не петушись прежде времени!

                - Птичьи ваши повадки не по мне! - И вынул из ножен кинжал.

                - Не один ты с кинжалом, и у нас кое-что за пазухой есть! - Свой

кинжал показывает. - А прежде чем убить, посоветуйся, - съязвил, - с сестрой и зятем, они ведь приняли веру Мухаммеда!

                - Чем докажешь?

                - Собственными ушами слышал, что не притронутся к мясу, которое

принесешь им, ибо ты мурдар, то есть нечистый.

                Изменил путь и - к сестре, прежде купив в лавке мясо. В те дни была ниспослана сура: Когда земля сотрясётся своим сотрясением... Сестра и зять Омара пригласили к себе Хубаба, сына Саида, который обладал свитком с этой сурой, - тот и принёс, чтобы переписали.

                У дверей Омар услышал напевный голос: сестра непонятные слова произносила: ...земля изведёт свои ноши, и спросит человек: "Что с нею?"

                Увидала брата и, велев Хубабу спрятаться, осталась стоять, держа в руке свиток. Омар, будто ничего не замечая, протянул сестре мясо:

                - Я голоден, приготовь что-нибудь поесть.

                Зять развел  огонь в печи, сестра, бережно положив свиток на сундук, взялась жарить мясо. "Вот и ложь, - подумал,- что считают меня нечистым, мурдаром!"

                - Что такие невеселые? - спросил.

                - А с чего радоваться?

                - Брат к вам пришел! - Сестра промолчала. - Есть что попить?

                - Верблюжье молоко.

                - Вот и хорошо! Оно у вас всегда прохладное, хитрость знаете!

                Положила сестра перед братом еду, присела с краю скатерти. Зять в сторонке стоит, насупился, словно его только что чем-то обидели.

                - А вы чего не едите?

                - Мы сыты.

- Ах, сыты! Ну да, ведь я мурдар! В единого Бога поверили? Недостойно сидеть с человеком, у кого таких, как ваш бог, сотни?! И ты допустил, - зятю, - чтоб моя сестра! - Вмиг сбил с ног, выхватил кинжал: -

Я тебя сейчас!.. - Сестра  кинулась на брата, он оттолкнул её.

- Да,  - вспылила сестра, - ты мурдар!

Омар опешил: родная сестра ополчилась на брата?!

                 - Чем силой кичиться, подумай, почему уверовали мы в Мухаммеда!

                - В бред больного?!

                - Божественное слово!

                - Неведомый язык, на котором вы говорили? Я слышал!

                - Отчего ж неведомый? Язык наш, хашимитский!

                Омар не помнит,  как вложил кинжал в ножны, но чернота во взгляде сразу сошла: - Смысла не уразумею.

                - Не каждому открывается послание!

                - Не оно ли в твоих руках? Обычная телячья кожа!.. - Но вдруг будто кто за него произнёс: - Может, позволишь взглянуть? – Власть (но чья?) крепко Омара держала и вела.

                - Просишь о невозможном, - ответила. - На эту священную вязь могут взирать лишь чистые глаза! И прикасаться - лишь чистые руки!

                - Что же мне сделать, чтобы стать, как ты говоришь, чистым?

                - Нашу заповедь произнести!

- Я её слышал из уст Мухаммеда. Произнесу если, позволишь

взглянуть?

Мучает жажда неясная, новая, что-то толкает в грудь - нетерпение и страсть к неведомому. И сжигаемый странным  любопытством, Омар, как о том рассказывал впоследствии, медленно, нехотя, словно чужими устами произнёс: Нет Бога, кроме... - но слова, слетевшие с уст, прозвучали как клятва.  Кто вложил их в него, и за него кто проговорил? И это показалось ему тогда удивительным - успокоили они его. Сестра протянула ему лист.

                - Нет, лучше сама прочти! – Руки задрожали, пот выступил на лбу.

                Прочла нараспев: Когда сотрясётся земля своим сотрясением, и земля изведёт свои ноши, и спросит человек:

"Что с нею?"

Поведает она в тот день свои вести, и выйдут люди толпами, чтобы показаны им были их деяния, и кто на вес пылинки сделал добра - увидит его Бог, и кто на вес пылинки сделал зла - Он увидит. - Умолкла.

                - Мог ли сочинить человек? - подал голос зять. - Тайное и мудрое!

                Не мог! - подумал Омар, но сказал иное: - Ничего на земле тайного нет, всё во власти богов: дождь, засуха, мор. А мудрость, о которой говоришь, - дар сатаны! –  Говорил уверенно, а смятение не покидало.

                - То не мудрость, а хитрость и козни! - раздалось из-за перегородки:

вышел почитаемый в Мекке грамотей Хубаб, у кого Омар учился грамоте.

                - Ты? - удивился Омар. - Здесь?!

                - Дошли до меня твои намерения, Омар. Что ж, человек грешен, в сердце каждого может лежать побуждение делать и зло, и добро, что намного труднее. Услышь меня! Мухаммед мечтает, чтобы ты был с ним.

                - Придумал только что! - Слабеет совсем его самоуверенность.

                - Твёрдо знаю. Ибо я - носитель суры.

                - И ты? - спросил у сестры.

                - Я не удостоена такой чести.

                - Увидишь Мухаммеда и поймёшь, что говорю правду.

                ...Как только пришли в дом Мухаммеда, Хамза и Али обступили Омара. Беспокойство его охватило: в ловушку заманили!

                Хадиджа появилась, и это успокоило Омара.

                - Оставьте его, - сказал Мухаммед. - Омар с добрыми намерениями явился. - Омар почувствовал облегчение, точно избавился от давящей тяжести. - Вижу по ясному его взгляду, что уже произнёс он нашу заповедь! - Тот, ещё не понимая, что с ним, согласно кивнул. - Не по воле собственной своей я творю, Омар! Я  лишь стрела, выпущенная Богом.

                - Воля Бога, - добавил Али, - и есть суд Мухаммеда.

                - Пойдём по Мекке, - предложил Хубаб, - пусть люди удостоверятся.

                Выйти с ними? Медленно отпускало сопротивление. Что-то внутри открывалось, будто рос дом, светящийся разноцветными окнами.

                - Пусть видят, какие богатыри, - Али показал на Хамзу и Омара, - в

наши ряды вступили! - Хотел было, только что родилось, произнести:

Случается, соломинка ломает хребет верблюду, но промолчал – Омар мог

не так его понять и обидеться, скажет потом, и это станет поговоркой.

 

 

49. Картина читаемая

 

(21) Нарисована, - тут же отмечает Ибн Гасан, - неизвестным художником; по легенде, которую довелось услышать, чуть ли не Зейдом (Мухаммед однажды видел, как тот углём в точности воспроизвёл охоту в горах на тура) в пору,  когда ещё не последовал запрет на воспроизведение людских лиц, точнее - отличительных черт на лике человека, что, как сказано было Мухаммедом,  подвластно лишь Богу.

 

                С помощью прямых линий, вертикальных, как кипарис, горизонтальных, точно стелется лоза, след оставляя на песке, изгибов линий, точечек над ними и под ними, узлов, окружностей миндалевидных внутри изогнутого ковша, из коих буквы сотканы письма, иль алифбея[33],

прочтёшь и ощутишь мираж в пустыне - его водой считает тот, кто жаждою томим, а подойдёт  - лишь призрак.              

Про мрак прочтёшь, волною покрываемый, над которой - новая волна, ещё, ещё, а над волной – туч рваных бахрома, и поверх мрака - мрак, в морской пучине вынет руку тонущий - и руку не увидит: кому Он не устроил света - света нет тому!

И в очертаньях букв упрятать тайну сжатых губ и взгляд меняющийся, тьму озаряющий в ночи.

Но чьи глаза? Твои ль?

                Мои[34].

                ...Идут, никого и ничего вокруг. Та же читаемая картина?

                Лишь они да неровные на горизонте блеклые контуры то ли холмов мекканских,  то ли проплывающих облаков - не различишь.

А кто справа?

                Не узнаёшь Рассудительного, каким его считали,  Абу-Бакра?

Пристальный у него взгляд.

А слева - высокий и широкий в плечах Хамза, прозванный  Могучим.

Впереди – Али, кого впоследствии Мечом Ислама прозовут, у него густые брови и шагает решительно, выпятив грудь, будто щит.

А возглавляет шествие Омар, и гордо поднята его голова.

                Омар? Впереди всех?

Даже главнее Али!

                - И ты с ними?! - воскликнул Абу-Суфьян, увидев Омара.

                - Велик Аллах, - ответил Омар, - и нет на земле человека, который бы мог изменить Его волю!

                Слова его вызвали смех:

                 - Поумнел как! - Следом: - Поверил в смутьяна, несчастный!

                - Абу-Талиба бы сюда - поглядеть на сына Али!

                И о том ещё, что сами лишили себя  поддержки богов Каабы и потому (?) нет им отныне доступа в храм!

- Ваше счастье, что ныне - священный месяц!

                И потому, мол, Мухаммед может позволить себе без страха за свою жизнь появиться средь богомольцев: никакие насилья не дозволяются в священный месяц наплыва паломников!

Что ещё? 

Не довольно ль?

                Но те, в сердцах которых скверна, не устают вопрошать:

                "Что такое хотел сказать Бог этим,  как притчей?"

                А вот что: ввести в заблуждение тех,  кто этого хочет,  и вести прямым путём тех,  кто этого желает,  - да не уподобитесь ослу,  несущему Книгу в поучение себе подобным!

 

 

50.

 

Рукопись написана чёрными чернилами, местами выцветшими, ломкая, ветхая бумага собрана в кожаную папку, листки разномерные, пронумерованы красными цифрами, еле проглядываются, склеены в три свитка, каждый имеет название, подчёркнуто блекло-красной волнистой линией, но ясно читаемо:

                Звезда пронизывающая

Абу-Талиб ушам не поверил, когда Мухаммед, до того и слышать не хотевший ни про каких, как он сказал, идолов, наутро заявил, что явление ему было и что отныне богини Манату, Узза и Лат, почитаемые в Мекке, - благородные представительницы перед Аллахом, привеченные Им. Ибо, как сказано ему было: Они следуют божественным предположениям и тому, к чему склонны души, поверившие в Него, и к ним пришло руководство Его!

                Весть о долгожданном признании Мухаммедом богинь по Мекке распространилась. Явился гонец, приглашающий Мухаммеда в Каабу. И он, впущенный в Каабу, перед которой ждала, приветствуя его, толпа из бывших недругов, стоял у главного идола Каабы Хубала и молился с многобожниками, вознося хвалу богиням. Ему дозволили даже губами прикоснуться к Чёрному камню хаджари. А вернувшись домой... не успел переступить порог, как вдруг побледнел, руки затряслись,  лоб покрылся потом. Хадиджа, всего лишь миг назад возрадовавшаяся единению мужа с мекканцами, встревожилась: Мухаммед - ему больно было смотреть на свет - прикрыл глаза и заговорил, повторяя ниспосылаемое:

О ты, Мухаммед! Как взбрело такое в голову, и она не раскололась?!

                Как ноги твои не переломились, когда шёл в Каабу?!

                Приблизить к Богу идолов! Молиться, глядя на Хубала! Чествовать

богинь! Чуть ли не Аллаха дочери! Но тогда Хубал - брат Аллаха! Тогда

богиням муж - идол Хубал!

                Но я... - Мухаммед задыхался. И тут же, будто самому себе:

                Молчи! Это только имена, которыми в слепоте своей назвали вы и родители ваши. Бог не посылал с ними никакого знамения. Не следуй за тем, о чём у тебя нет знания: о том и слух, и зрение, и сердце спрошены

будут. Не вздумай, довольный мимолётным, ходить по земле горделиво: ведь не просверлишь землю! Ведь гор высотой не достигнешь! Вернись и, не переступая порога Каабы, скажи: Это - то, что внушил тебе Бог из мудрости Своей! И не сотворяй вместе с Ним  другого божества, а то

будешь порицаем, презренным ввергнешься в геенну!

                Поистине, сатана для человека - явный враг, постигло тебя от сатаны наваждение - ищи убежище у Него, Всеслышащего, Всевидящего!

                И Мухаммед пошёл к Каабе. Встал пред храмом. Крик его ударился о стены храма: "О ты, пристанище сатаны!"

...Сговор вождей курайшей против изменников, свои против своих. Тех – горстка единомышленников, эти - весь народ мекканский: грамоту на коже составили, подписав, поместили для хранения рядом с Хубалом, поклялись не вступать с ними в браки, не торговать, не дозволять по городу передвигаться. Много ворот ведут в Каабу, но если паломники идут мимо дома Мухаммеда - оскорбят их, мол, осквернили стопы. Вот и стоит в осаде квартал мутталибов, названный в честь деда Мухаммеда, где дом Хадиджи, и тайком посылается к ним еда. Абу-Бакр ухитрился однажды привезти ночью к Хадидже вьюк зерна.

                Нет, не восхитимся этим городом!

                Новая весть в Мекке: явление было Мухаммеду, договор о бойкоте волею Бога уничтожен! Точно: кожа с подписями съедена термитами!

                Если б не Омар и Хамза - побаивались их, да и Абу-Талиб держит ключи от Каабы, не считаться с ним не могут, - несдобровать Мухаммеду.

...Их было одиннадцать - сторонников Мухаммеда, которые решили покинуть Мекку, среди них две разведённые  дочери Мухаммеда - Ругийа и Умм-Кюльсум: их мужья - сыновья Абу-Лахаба, Атаба и Атиба,  доводящиеся им двоюродными дядьями, - выгнали их из дому, мол, ваш отец лишился рассудка и они не желают порчи собственному потомству.

Куда бежать, подсказала рабыня-абиссинка Умм-Айман, уже

состарившаяся, оставленная в память об Амине-хатун: бежать на её родину, слыхала она, будто новый абиссинский негус, исповедующий христианство, не допускает, в отличие от своего предшественника, никакой вражды между верами. Мнилось, пока опыт не опроверг, что мекканцы веротерпимы. Разве таковыми не были они в общении с христианами, иудеями, проживающими здесь сабиями и ханифами? Двери Каабы для всех всегда открыты! Отчего новую веру не приняли? Хотя бы не враждовали с ним! Но Мухаммед дерзко заявил, что не переступит через порог осквернённой святыни, не войдёт, пока не очистят её от идолов.

...Ругийу спас от позорного изгнания из дома мужа Осман: накануне

отъезда он женился на ней; и вера Мухаммеда настолько его увлекла, что

ни на шаг не отступал от учителя и первым среди поверивших в ислам стал обращаться к Мухаммеду: Пророк.

                Среди одиннадцати - и Умм-Кюльсум с рабыней Умм-Айман, и самого Мухаммеда воспитавшей, и его детей; сын Абу-Талиба, Джафар,

ему уже двадцать шесть, он возглавил переселенцев; а также молодые муж и жена, Шукран и юная Севда с успокаивающим именем Приносящая пользу, родственница Османа, мягкая, отзывчивая.

                "Покиньте Мекку, когда загорится на небе... - задумался Мухаммед,

а потом, не поясняя, произнёс: - Звезда пронизывающая". И, провожая, скажет: - Эй, идущие ночью, помните: над всякой душой есть хранитель!

 

 

51. Краски полумесяца

 

                Противники, узнав о беглецах, направили к негусу в Абассию своих людей - Омара ибн Валида и Амр-Аса.

                Негус, выслушав странную, как ему показалось, просьбу послов мекканских старейшин изгнать из его благословенной Хабешии неких мухаммедианцев, пригласил явиться к нему главу переселенцев Джафара, чей титул был Тайяр, или Летящий – так ему перевели.

                Ступив на мраморные плиты дворца, Джафар Тайяр в нарушение - от

растерянности - ритуала не преклонил пред абиссинским царём колен, а приветствовал его лишь долгим кивком головы, уставившись на узоры огромного ковра - такой он видел впервые, - устилавшего пространство перед троном правителя.

                Знать зароптала, но негусу независимость гостя понравилась.

                - Летящий, что сие значит? - спросил.

                - За полёты во сне я так прозван.

                - Но летают дети, когда растут!

                - И вчера я летал по вашему небу, - показал рукой на высокие окна дворца, сооружённого будто из живого камня, отражающего, но не

вбирающего лучи солнца, - и были мне крыльями мои руки.

                - Может, ещё каким умением отличен?

                - Я как все, а что летящий - себе в беспокойство: легко возгордиться.

                Негус, удовлетворённый ответом, изобразил на лице подобие улыбки, и вельможи тут же согласно кивнули.

- Ваши земляки, - негус  показал на Омара и Амр-Аса, - явились  с требованием обязать вас подчиниться им.

                - Могу ли я, сын Абу-Талиба, владеющего ключами от мекканского

храма Кааба, - а известно: у кого ключи, тот и правитель, - подчиниться рядовым курайшам?

                - Верно это? - спросил негус.

                - И да, и нет, но... - Амр-Ас думал продолжить, но негус прервал:

                - Поговорите друг с другом, и я выслушаю доводы обеих сторон,  благо курайшитское наречие мне частично ведомо,  ибо в дальнем мы родстве, а что не пойму - переводчик мой разъяснит.

                - Я бы хотел, - это Джафар, - если позволите, - негус в знак согласия кивнул, - спросить у сородичей: есть ли среди нас, покинувших Мекку, -

обратился к Амр-Асу, - ваши беглые рабы?              

                - Нет, - мгновенно ответил Амр-Ас.

                - Может, кто из нас ваш должник и решил скрыться?

                - Чего нет, того нет.

                - Или пролил кровь ваших близких, и вы жаждете  мщения?

- Тоже нет.

                - По какой же причине, если совесть наша чиста, нашей покорности

желаете? - Кажется, это был вопрос, с которого стоило бы начать разговор.

- Вы вероотступники, проклятые Каабой! - прогремел Амр-Ас. Слова ударились о каменные стены, отозвавшись эхом. Мраморные колонны, как показалось Осману, будто вытянулись в изумлении. Ну нет, не толкнуть их на ссору здесь, во дворце негуса, где приём изысканно гостеприимен.

                - Но каждый, - не сдержался Осман, -  исповедует веру по внутреннему влечению!

                Негус прервал их спор, разглядев в точечке огня пожар:

- Вас, - спросил у Джафара, - обвиняют в отступлении от веры курайшей?

                - И в приобщении к новой вере!

                - Но отличной от моисейства и месихизма, так? А какая новая вера может быть сегодня открыта, когда их столько на земле и можно выбрать любую, в том числе и Христову!

                - Мы чтим абиссинцев, из коих пророк Муса, как это нам известно, выбрал себе любимую жену.

                - Муса - это кто же, иудейский Моисей?

                - Мы не делим пророков,  - ответил Джафар, - на иудейских или ещё каких, ибо для нас и первочеловек Адам - пророк.

                - Но он согрешил!

- На то была воля Божья! Вера наша, которую исповедуем, мусульманская, ее, по велению Бога, учредил Мухаммед. Донёс до нас божественные откровения. Но нашлись в Мекке люди, которые повели войну против Мухаммеда, что и вынудило нас искать убежища в краю, где царствует справедливый, веротерпимый и гостеприимный...

Негус прервал Джафара:

- Откуда сие ведомо?

                - Людская молва! - продолжил было Джафар речь во славу негуса, но тот его в нетерпении перебил, выспрашивая:

                - Что за божественное откровение ниспослано было Мухаммеду?

                - Не одно, не два!

- А сколько?

                В высоком окне звезда Джафару мигнула, пронизывающая!.. Но ведь

ещё утро! Нет, ему кто-то, уже вечер, ваша беседа успела втянуть в себя время... говори! На сей раз не Джафар ответил, а Осман:

- Целая Книга!

                - Как? - удивился негус. - Книга?! - Есть, оказывается, Книга, а ему неизвестно! С укором, в нём гнев, бросил он взор на приближённых. Книга,  которая не украшает его библиотеку! Конечно, с Александрийской не сравнится, но ведь её уже нет, а его библиотека существует! Дед внуку, а внук, ставший дедом, своему внуку рассказывал, какая она была, сокровищница знаний. Христиане, ведомые патриархом, уничтожили - мол, служит то ли вавилонскому, то ли египетско-эллинскому божку,

мужчине с густой бородой, со скипетром в руках, орлом у ног, на голове 

корзина - символ изобилия, Серапис-Осирис - имя божества.

                Слуги зажгли свечи, и спрятались стены тронного зала в полумраке. Но высветились бледные лики Амр-Аса, а за ним - тёмная фигура Омара, удлинились во множестве их тени.

                - И вы можете показать нам эту Книгу? - Негус забыл, казалось, про спор и, не глядя на мекканцев-преследователей, обратил взор на Османа.

                - Главы её - суры, как мы их называем, - хранятся лишь в памяти

нашей, - ответил Осман.

                - Может, вы этому учились у иудеев?

                - У них, но не только!

                - У нас, христиан, может?

                - Наша вера, - Джафар заметил, - не начинается с начала...

                - Не имеет начала, хотите сказать?

                - Она существовала до нас, ибо Книга, о которой говорим, - вечная!

                 - Могу ли я услышать суры, о которых вы упоминали?

                 - Я прочту!

                Джафар, будто ожидая просьбы, выступил на шаг и поднял голову к небу. Прямо в проёме светил узкий, как меч, полумесяц. Вспомнил, как Мухаммед однажды рассказывал им, ему и младшему Али, о полумесяце, который всего лишь миг назад был белым, бледным и вдруг ярко-желтым светом засиял в вечернем мекканском небе. Не сводите с полумесяца глаз, вот-вот порозовеет, - сказал, - а если не спешить и снова глянуть, раскраснеется, точно застенчивый... – и назвал его имя: - Джафар. Будто воспоминание придало смелость, распевный его голос, торжественность обретя, разлился по дворцу:

Мы отправили к ней Духа Нашего,  и принял Он пред нею обличье совершенного человека. “Я, - сказал, - посланник Бога, и ты родишь чистейшего мальчика".

                Она сказала: "Как может быть у меня мальчик? Меня никто не

касался, и не была я блудницей!"

                Он сказал: ”То  воля Бога,  так молвил Он: Это для Меня легко. И

сделаем Мы его знамением для людей". Дело было решено. И  понесла она его, и удалилась с ним в далёкое место. И привели её муки к стволу пальмы. Сказала: "О если бы умерла я раньше этого и была бы забытою, забвенною!"

                И воззвал Он к ней: "Не печалься! Твой Бог сотворил ручей под

тобою! Потряси над собою ствол пальмы, и уронит она к тебе свежие и спелые плоды свои! Ешь и пей, и очи свои прохлади!.."

                И пришла она потом к своему народу, неся младенца. И сказали они:

                "О Марйам, ты совершила дело неслыханное! Не был твой отец

дурным человеком, мать не была распутницей!"

                Указала она на младенца: "Поговорите с ним!"

                Удивились: "Как можем говорить с тем, кто ребёнок в колыбели?"

                Но молвил он вдруг, даром речи овладев: "Я - раб Бога, Он дал мне

Писание, содеял пророком! И мир мне в тот день, когда родился, в день, когда умру, и в день, когда буду воскрешён живым из мертвых!" Это Иса, сын Марйам, по слову истины, в котором они сомневаются.

                Джафар умолк. Расскажет потом Мухаммеду, что негус прослезился:

                - Истинные они христиане!.. - молвил, обратясь к приближённым. И повернул лицо к Амр-Асу: - Чем ответите?

                И сказал тот: - Пусть читает дальше! У них постулаты, вашим противоречащие: не считают Ису сыном Божьим! Я прочту с того места, на каком остановился он, - рукой, будто копьём, на Джафара,  - решив показать тут певческое своё умение! Сказано Мухаммедом: Не подобает Богу брать Себе детей!

                - Так ли это? - спросил негус у Джафара.

                - Но о том сказано не Мухаммедом! - возразил Джафар.

                - Неправда, я слышал из уст Мухаммеда!

                - Он лишь повторил ниспосланное повеление Божье! Да, Иса - пророк,  достойнейший в ряду достойных, которые являлись миру прежде Мухаммеда. И я перечислю пророков стойких, Мухаммедом названных вслед за ангелом Джебраилом по велению Бога: Адам...

                - Стойкий пророк Адам?! - Доволен негус, что подловил Джафара на незнании Ветхого Завета, ведь сказано: И не нашли Мы в нём стойкости!

                - В Коране, новом Писании Бога, явленном вслед за Тавратом и Инджилем, пророки стойкие и Нух, и Ибрагим, и Муса... - Негус поднял руку, повелев остановиться:

- Уж не думаете ли вы, любезный Джафар, обратить нас, Мухаммеда восхваляя, в вашу – как называется? (с иронией) новую веру?

- Я лишь о том,  что Иса, сын Марйам, поистине пророк и предсказал

явление Мессии.

- Не есть ли сам Иисус Мессия? – Омар вторгся в разговор, дабы угодить негусу.

                - Если мой замляк посвящён в тонкости единобожия, - сказал  Осман,

довольный вдруг озарившей его находкой, - то отчего упорствует, за нами охотится, отстаивая идолопоклонство?!

                - Нет-нет! - Негус поспешил вмешаться, донести до сородичей, меж собой враждующих: - Мы не намерены никого обращать в свою веру, - это чтобы были довольны первые, - а тем более притеснять иноверцев! – А это, чтобы знали вторые. Повелел Амр-Асу и Омару не сеять семя раздора между верами, незамедлительно известить приславших их мекканцев, с коими у него добрые отношения, но которые прежде, как ему ведомо, отличались терпимостью ко всем верам.

 

 

52. Три ключа

 

В ту же ночь Османа, как утром поведал он Джафару, разбудили трое воинов негуса в железных шлемах с шишкой, гребнем и нащёчниками. Велели одеваться и следовать во дворец. Подвели к трону и оставили, велев ждать. Вдруг какой-то старец, легко спрыгнув с высокого окна на плиты каменные, предстал перед Османом, велев показать золотой ключ.

                "Но у меня нет никакого золотого ключа!"

                “А что в ковровой суме?”

                Где вы видите, - хотел сказать, - ковровую суму?" - как вдруг... вот она, у его ног! Развязал тесёмки и увидел большой золотой ключ. Дворец тотчас озарился светом.

                “Ну вот, всего ключей три, - сказал старец, - и, лишь имея их все, можно открыть врата Бога”.

                где первые два?"

                ”Разве не обещал их подарить вам негус?”

                "Нет".

                Тут появляется негус, старец исчезает, испарился будто, и ключ

остался у Османа.

                ”Я велел, - говорит Осману, -  призвать вас...”

Хочет подарить обещанные ключи! - подумал Осман, а тот спрашивает: сможет ли он, как летящий мекканец, влететь к нему во дворец?

                "Летящий не я, а Джафар", - сказал Осман.

                ”Разве не вы, - спросил, - вчера рассказывали про ваше умение?”

                "А вы забыли подарить нам обещанные нам два ключа!"

                ”Подарить? Вам?! - устрашающе вскричал негус. - Чтоб могли в мой дворец проникнуть?!” - И так зловеще глянул, что дрожь пробежала по

телу, и на миг Осман впал в беспамятство. А когда очнулся - нет в руке ключа, негус исчез, дворец погружён во тьму. Раздался грохот шагов – к

нему подошли трое с факелами и выпроводили из дворца, и когда вернулся

к своим, дождался утра, чтобы поделиться приключившимся с Джафаром:

                - Что бы это значило - увидеть во сне ключ?

                - Я вчера говорил, что отец владеет ключами Каабы, вот тебе и приснилось.

                - Но три ключа, притом золотые!

                - Вот именно: были две веры, иудеев и христиан, и негус правил, давая им свободу, но появилась третья - наша!

                - И что же?

                - А то, что негусу, чтобы быть истинным правителем, надо признать и нашу веру - третий золотой ключ!

...Но раньше Омара и Амр-Аса, коих выпроводили из Абассии, дабы спешно доставили они в Мекку повеление негуса, прибудет туда Джафар: только что пришла от Мухаммеда весть о смерти Абу-Талиба.

Похоронят, не дождавшись сына-наследника. Даже к третьему поминальному дню не поспеет. Ибо нельзя долее одного дня медлить с преданием умершего земле. Омыли тело, Мухаммед завернул его в белый саван - вспомнил, как Абу-Талиб говорил: У каждого путника всегда при себе должен быть под мышкой его саван!.. - положили на носилки и молча понесли на кладбище. И никаких громких причитаний над умершим, как случалось во времена джахильи [доисламские], а ныне Мухаммедом запрещено, как и царапанье и битьё себя по щекам, разрывание на себе в знак горя одежды, ибо покойный, - сказал Мухаммед, - подвергается мучениям в своей могиле, если по нему шумно причитают.

 Похоронить и забыть дорогу к могиле, дабы не сердить богов, так

заведено, покойный отныне принадлежит богам, по Мухаммеду - единому Аллаху. Запрет родился – не посещать могилы! Но ни слова о Богечтобы не вносить раздора в привычные традиции погребения. Тем более что покинул этот мир Абу-Талиб, так и не уверовав в Него!

 

(22) Здесь две неточности: первая ”так заведено исстари”. В доисламские времена могилы навещались, там говорилось в духе идолопоклонства; вторая - ”и запрет родился”, добавить: ”впоследствии отменён Мухаммедом”; сослаться на Айшу: Мухаммед часто после проведённой у неё ночи навещал кладбище аль-Баки и говорил: ”Мир вам, о лежащие в могилах! Да простит Бог нас и вас! Вы ушли раньше нас, но мы скоро последуем за вами, а за нами последуют те, которые придут после нас, ибо все вернёмся к Нему до Дня воскресения!”

 

                После седьмого поминального дня совет храма собрался выбрать старейшину. Династический принцип, когда сын наследует отцу, отмела

жизнь: сыновья Абу-Талиба, Джафар и Али, враждебны Каабе. Но есть другие достойные: сын Абдул-Мутталиба, Абу-Лахаб, а также Абу-Суфьян, чья родная сестра Умм-Джамиль - жена Абу-Лахаба. Голоса разделились, но, дабы избежать ссор, решили избрать обоих, и оба - враги Мухаммеда.

                …Мекканские вожди снизошли до Мухаммеда, направив  ходатаев, попросили вечером, будто никакой вражды у них не было, пойти… к Джебраилу. Но у них в Мекке нет человека с таким именем. К ангелу?! И вожди удивили его, сказав, что Джебраил поселился в соседнем доме, и пусть Мухаммед как избранник Бога уговорит Джебраила, чтобы он согласился принять новых старейшин Каабы - Абу-Лахаба и Абу-Суфьяна, есть у них к нему разговор. Даже назвали Мухаммеда… братцем (не по мекканской ли поговорке: ”Если у тебя дело даже к псу, говори ему: Братец!”?). "Уж не новые ли козни?" - подумал Мухаммед, но решил во имя мира пойти им навстречу: помочь рассудить, кто из них двоих главнее. У порога дома Мухаммед услыхал голос Джебраила, - но с кем он говорит?

                "Да, это я, Джебраил... Не надо, оставьте вашу лесть!.." Неужто боги Каабы помогли вождям? Заходит Мухаммед, но Джебраил - это не он, а она! - седая женщина с двумя косами, ниспадающими на грудь!

И не успел Мухаммед слово вымолвить, как он/она, уловив, с какой просьбой явился, согласно кивает:

- Да, пусть придут, встречусь с ними!

                Какой-то неведомый Мухаммеду арабский, каждое слово ясно по отдельности, а в соединении смысл туманный, улавливает он согласие