Исмаил Шихлы

БУЙНАЯ КУРА

 

 

Copyright – Издательство «Советский писатель», Москва, 1971 г.

 

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

1

 

От подножья холмов, по отлогой наклонной местности дома села Гейтепе рассыпались до самой Куры. С плоскими крышами, наполовину вросшие в землю, эти дома вернее было бы называть землянками. Но все же никто, приглашая гостя или соседа, не сказал бы: «Милости просим в нашу землянку», но всякий говорил: «Заходите в мой дом». Хотя тут же стояли изредка и высокие каменные дома. По сравнению с другими низенькими, земляными домами они были как бравые всадники-офицеры рядом с однообразно-серой распластавшейся по земле пехотой. Это-то «войско», рассыпавшись вдоль Куры, и представляло из себя село Гейтепе.

С осени шли дожди. Перемежаясь, они и зимой поливали землю. Поэтому, едва почувствовав приближающееся весеннее тепло, травы ярко зазеленели и пошли в рост. Еще не кончился апрель, а уж все и дворы, и проулки, и гумны, и даже крыши домов покрылось яркой и обновленной зеленью.

Даже тропинки от двора к двору, тропинки от дворов до дороги, тропинки от деревни до обрывистого берега Куры тоже местами покрылись зеленой шелковистой щетинкой. Холмы в верхней части села, коричневые и желтые в обычный засушливый год, теперь выглядели необычно, нарядно, празднично. Луга, представляющие собой пересохшие, жесткие клочки, вот-вот зацветут, украсятся цветами.

Одна только главная дорога, проходящая мимо села в сторону Тифлиса, как будто не испытала благотворного веяния весны. Все так же поблескивая белым холодным камнем, она равнодушно пересекала косогоры, холмы, ущелья и скрывалась, исчезала вдали. Но и то кое-где, в особенности по ее обочинам, пробивалась молодая трава.

Все в селе Гейтепе было так, как и прежде. Над домами в урочное время подымались дымки. Скот, подгоняемый криками и взмахами рук, спускался к Куре. Девушки и молодые женщины шли с кувшинами к той же Куре по извилистым каменистым тропинкам, ласточки резали воздух над землей, прикасаясь грудками к нежным цветам, а потом летели все к той же единственной, незаменимой Куре, набирали полные клювики воды и мчались к гнездам, к птенцам. Не только люди, но и птицы вырастали здесь, вспоенные холодной и быстрой Курой.

Ничего этого: ни травы, ни цветов, ни птиц, ни ласкового апрельского солнца не видела Зарнигяр-ханум. Прижимаясь щекой к ярко-синей балясине веранды, она горько плакала. От краски холодило щеку, но и этого не ощущала плачущая женщина. Тень огромного коршуна скользнула наискосок по двору. Собаки загремели цепями и зычно залаяли. Куры и цыплята от страха брызнули во все стороны и забились кто-куда.

Но и тут Зарнигяр-ханум не подняла затуманенных слезами глаз. Оправив на голове келагай, она спустилась с веранды и неуверенной походкой, словно не зная и не думая куда, по тропинке побрела к Куре.

Солнце уже высоко поднялось над землей. Туман, плывший с вечера над долиной реки, рассеялся. К тому же на рассвете прыснул небольшой дождик и еще больше освежил землю. Он оставил на пыльной дороге темные крапинки, а на траве тяжелые блестящие капли.

Кура местами, урча, подмывала и подрывала крутой высокий обрыв, весь испещренный черными норками ласточкиных гнезд, местами расплескивалась по отмели и даже образовывала тихие, почти не текучие, мелкие рукава. На таких отмелях кипела жизнь. Женщины стирали белье, ребятишки бегали голяком, высоко разбрызгивая воду, подростки громко кричали, загоняя в реку бойволиц, ласточки, растревоженные этими криками, носились во множестве, так и сяк перечерчивая воздух черными линиями своего полета.

Зарнигяр-ханум шла как сонная и только временами беззвучно повторяла про себя: «Как же я перенесу это горе? У кого мне просить помощи? Кто утешит и кто спасет меня?» Она проплакала всю ночь, и глаза ее распухли. Ресницы слипались, а в ушах стоял шум.

Кура текла, облизывая подножие леса, серые песчаные берега, то, изгибаясь, окружала кустарник, или, вдруг разделясь на несколько рукавов, кружила между островками, и, вдруг круто поворотив, неслась прямо на этот бе­рег. Женщина не знала, куда идет. Лишь бы идти, лишь бы подальше уйти от своего дома, лишь бы забыться хоть на минуту, не помнить о горе, нагрянувшем на нее.

Но это-то и было труднее всего. Ноги машинально передвигались по земле, подводя Зарнигяр-ханум все ближе с реке, а в мыслях было все одно и то же острое, свежее, горячее горе.

Не заметив, как дошла до края обрыва, она шагнула бы и еще, но от легкого сотрясения почвы камень сорвался с места и с шумом шлепнулся в воду. Еще бы мгновение, и точно так же полетела бы вниз вместе с комьями земли сама Зарнигяр-ханум.

Сорвавшийся камень привел ее в чувство. Услышав шум и плеск, она невольно отшатнулась назад, а потом уже осторожно взглянула вниз. Внизу у подножия отвесного обрыва, то бурля и завихряясь, то вздуваясь буграми, то проваливаясь в воронки, текла мутная, бурная Кура. Омыв глинистую землю и всю облизав ее, мчалась дальше еще мутнее и яростнее, чем была.

«Чуть-чуть мои дети не остались сиротами,  подумала Зарнигяр-ханум, благодаренье богу, что предостерег...»

Однако в следующую минуту мрачные горькие мысли снова нахлынули на нее. Снова затуманившимся взглядом она поглядела на широкую воду Куры и на далекий берег Куры и еще дальше за Куру, в весенние синеватые дали.

Под обрывом чувствовалась громадная глубина. Упавший туда погибнет сразу. Зарнигяр-ханум опять приблизилась к краю, опять заглянула вниз. Может, вместо того, чтобы мучаться, просто туда шагнуть? Сделать один только шаг. А потом земля заскользит под ногами, обломится краешек земли, а потом... Никакого потом больше не будет. Она и сама не будет знать, как все потом произошло. Соседки не расскажут ей во всех подробностях об этом происшествии. Неизвестно, что будут говорить, что подумают люди.

От этих мыслей зябко и страшно сделалось Зарнигяр-ха­нум. Она судорожно, как схватился бы утопающий за плывущее мимо бревно, обернулась и вцепилась взглядом в свой дом.

Он был хорошо виден отсюда, ее дом, огороженный изгородью из колючего кустарника. Поверх изгороди ослепительно отражали солнце оконные стекла. Ворота во двор открыты. Виднеются яркие перила веранды, окрашенные в синий цвет, голубые двери, стена, на которой нарисованы петухи, стожок сена, сложенный во дворе, копошащиеся куры.

Весь этот дом, все хозяйство создала она, Зарнигяр-ханум. Конечно, муж ее был не беден и до женитьбы, но когда Зарнигяр-ханум пришла сюда молодой хозяйкой, у мужа не было даже прилично обставленной комнаты. На всем лежала печать холостяцкого неуюта, беспечности, граничащей с бесхозяйственностью. Она, Зарнигяр-ханум, создала этот дом. Так зачем же уходить из него, отдавать его без боя. Не лучше ли прогнать ту, другую, которая внесла разлад и горе в мирные стены, под мирный кров...

Зарнигяр-ханум решила посидеть над обрывом и дождаться сына. Он примет ее сторону, ведь он справедливый человек, не оставит в беде свою мать; где бы он ни был, ее Шамхал, он скоро вернется, и тогда посмотрим...

На другом берегу Куры, там, где редкие ивы переходили в сплошные заросли, показались фигурки людей. Зарнигяр-ханум выпрямилась и, приставив к глазам ладонь козырьком, стала вглядываться в даль. Сердце ее тревожно забилось. Хотя черные фигурки казались отсюда одинаковыми, Зарнигяр-ханум все же узнала в одной из них своего сына. Разгадала она и действия людей на том берегу. Они решили пустить лодку по течению, с тем чтобы оно принесло их к этому берегу. Для этого нужно, конечно, временами отталкиваться шестом или работать веслами.

Вот фигурки расселись в лодке, вот оттолкнулись от берега и поплыли. Лодку, подхваченную сильным течением, несло как щепку. Казалось, ее несет без всякого управления. Однако постепенно она выплыла на середину реки.

Теперь Зарнигяр-ханум точно узнала сына. Шамхал греб, сидя на носу лодки.

Вода в Куре становилась все мутнее. Должно быть, где-то вверху шли дожди. Несмотря на все старания пловцов, лодка никак не могла выбиться из стрежневого течения, и ее быстро сносило. Зарнигяр-ханум тревожно следила за поединком людей с бурной Курой. Она знала, что ниже по течению лодку может разбить о затопленные коряги. Но вот сильный толчок шеста выбросил лодку из бурного потока. Зарнигяр-ханум облегченно перевела дыхание. Теперь лодка спокойно шла к берегу, и вскоре ее нос заскрипел о мелкие прибрежные камни.

Шамхал, сидевший на носу, птицей переметнулся на землю, а лодка от его прыжка оттолкнулась и поплыла дальше вдоль берега. Каждый будет сходить против своего дома.

Шамхал отряхнулся, поправил одежду, затянул потуже ремень, поправил на поясе кинжал с серебряной рукояткой, перекинул за спину сумку, положил на плечо косу и пошел вверх по тропинке, ведущей как раз к их дому.

Зарнигяр-ханум метнулась навстречу сыну. Увидев заплаканные глаза матери, Шамхал подумал, что дома случилось какое-нибудь несчастье. Ни с того ни с сего женщина не могла так постареть, так съежиться, так высохнуть за одну ночь. Даже спина согнулась у нее, как у старухи.

Шамхал подошел к матери, взял ее за руку и посмотрел ей в глаза.

Что случилось? Отчего ты опять проливаешь слезы?

Зарнигяр-ханум зарыдала вслух. Она задыхалась от обиды, и это мешало ей говорить.

 Разве ты не видишь, сынок, что делает со мной твой отец?

Шамхал сразу успокоился. В душе он даже упрекнул мать. Его плечи и руки все еще ноют от тяжелой работы. Сейчас ему хорошо бы как следует наесться и выспаться. Спать до тех пор, пока из тела не уйдет последняя капля усталости, пока ломота в плечах, в руках и в спине не превратится в легкую сладкую истому. Сейчас нужен покой и сон. А вместо этого мать с утра встречает его слезами и жалобами.

Шамхал обошел мать на тропинке и пошел к дому. Зарнигяр-ханум поплелась за ним, то и дело вытирая фартуком слезы. Она видела широкую, потную спину сына, рубашку, прилипшую к спине, кинжал, болтающийся на поясе, вышитые обмотки, туго обхватывающие икры, чары-ки, носки которых напоминают вытянутый птичий клюв^.

Постепенно сердце матери стало успокаиваться. Такой сын, конечно, не оставит ее в беде.

Шамхал шел по земле хотя и усталой, но уверенной походкой, слегка переваливаясь со стороны на сторону. Коса на его плече тоже покачивалась в такт шагам. Блестело на солнце высветлившееся о траву лезвие косы. Обрывки травы кое-где прилипли к нему. Казалось, от самого Шам-хала пахнет свежескошенной заречной травой.

Зарнигяр-ханум снова начала всхлипывать. Шамхал почувствовал, что его раздражают слезы матери. «Что там еще у нее приключилось? Разве нельзя все сказать словами? Обязательно нужны еще и слезы, обязательно ей нужно поплакать навзрыд».

Так думал Шамхал, поднимаясь по отлогой тропинке к дому и слыша за спиной жалкие всхлипывания матери. Всхлипывания перешли в причитания.

Если ты не отомстишь за меня, то я прокляну то молоко, которым тебя вскормила. До судного дня мои слезы будут обжигать тебя, сынок, до судного дня ты будешь слышать мои стоны, и сердце твое будет разрываться...

Шамхал потерял терпение и резко обернулся.

Ну что ты еще от меня хочешь? Разве тебе мало, что с утра ты бередишь мое сердце своими жалобами?

А как же мне не жаловаться, сынок? Твой отец, что бы он живым провалился в преисподнюю, влюбился в другую женщину. Он опозорил нас перед всем народом. Где это видано, чтобы мужчина, у которого своя дочь невеста и такой сын, как ты, затевал такое.

Шамхал промолчал. Эти жалобы он слышал не первый раз. Как только отец возвращался домой из какой-нибудь поездки, со свадьбы, с праздника, в доме начинались подобные разговоры. Всякий раз мать со слезами обрушивалась на отца с упреками в неверности, мучилась и стонала, а потом, конечно, успокаивалась и все шло опять своим че­редом.

Шамхал прошел в глубину двора мимо коровника и навеса. Повесил на место косу, скинул со спины сумку, присел на тахту, покрытую серым ковром, потянулся к шнуркам чарыков.

Зарнигяр-ханум, видя, что сын спокойно расположился на тахте и собирается разуваться, всполошилась. Она встала перед ним, воинственно уперев руки в бока.

Как?! Ты пропускаешь мимо ушей, что я тебе говорю? И ты с отцом заодно! Все вы, мужчины, одинаковы. Или ты мне не веришь? Встань, подойди поближе, погляди, какую красотку, какую хорошую мать привел тебе твой отец. Когда она ходит, думаешь, что плывет пароход. Встань, встань, не ленись, погляди.

Схватив сына за руку, мать потянула его в сторону хором сложенных из белого камня. Увидев, что мать дрожит от гнева и что для гнева, должно быть, есть причины, Шамхал покорно пошел за матерью. Дойдя до порога, взъяренная женщина ударила дверь ногой, отчего та настежь распахнулась. В глубине комнаты на тахте сидела, съежившись от страха, чужая, незнакомая Шамхалу женщина.

— Теперь ты видишь, что наделал твои хваленый отец?

Он увел жену от мужа, законную, богом данную жену, и посадил ее мне на голову.

Зарнигяр-ханум стала рвать на себе волосы и шумно бить себя ладонями по щекам и по коленям.

Бог всемогущий, ты ослеп, что ли, о, где ты? Зачем ты допускаешь такой позор?

На этот раз крики матери подействовали на Шамхала иначе. В самом деле, что это затеял отец? Вместо того чтобы сына женить и выдать замуж дочь, он сам решил стать молодчиком. Хорошо, положим, отец горячий мужчина, разгорелись глаза на чужую женщину, это бывает. Никто бы не стал осуждать. Но зачем она, эта женщина, бросила свой дом и очаг, бросила мужа и притащилась в дом, где уже есть одна женщина?!

Чем больше Шамхал возбуждался, тем сильнее блед­нел. Вот уж в раздражении он стал кусать кончики усов, лишь недавно отпущенных.

Сестра Шамхала Салатын, которая тоже оказалась тут, в комнате, почуяла, что сейчас может произойти нечто ужасное, и выбежала из угла, где сидела, дрожа от страха. Она бросилась к брату, упала на колени и обхватила руками его ноги.

Стану я твоей жертвой, брат, не проливай в нашем доме крови. Это нечистый нас всех попутал. А твои руки чистые, не пачкай их в крови, брат.

Шамхал оттолкнул сестру, и она упала на пол. Перешагнув через Салатын и схватившись за рукоятку кинжала, Шамхал рванулся в глубину комнаты. Но сестра снова успела повиснуть на нем.

Перейдут ко мне твои горести, брат, не разрушай наш дом, не губи. Отец изрубит нас всех на куски, да и от Ддма не оставит камня на камне.

Зарнигяр-ханум, видя, что месть близка, но Салатын путается под ногами и мешает, закричала на дочь:

Отойди и не путайся под ногами у мужчины! Она схватила девушку за косы и оттолкнула в сторону. Не мешай, пусть он изрубит на куски эту суку, я сама выпью ее собачью кровь. Пусть она знает, что значит идти в чужой дом и воровать чужое счастье.

Салатын не сдавалась:

Мать, у тебя трое детей, неужели ты хочешь, чтобы на тебя упала невинная кровь?!

Невинная?! в бешенстве закричала Зарнигярханум. Собачья, змеиная, вот какая у нее кровь!

Чужая женщина поднялась с тахты. Ее полная грудь, явственно раздваиваясь, колыхалась под широким просторным платьем. Шамхал словно только сейчас увидел и ее побледневшие, но все же смуглые щеки, и большие серьги в ушах, и гладкие черные волосы с ровным пробором посередине, и дрожащие пальцы, теребящие ворот платья. Большие, цвета крепкого чая глаза женщины были полны слез.

Шамхал растерялся. Он подумал, что эта женщина, должно быть, не из их мест, откуда-нибудь издалека, с низовий Куры. Где только отец нашел ее? Она была красива, мужчина не мог смотреть на нее спокойно.

Зарнигяр-ханум сразу почувствовала, что Шамхал перед женщиной обмяк, и, пока еще не поздно, подзадорила сына:

 Что же ты стоишь, словно баба? Или, может быть, глаза и брови этой колдуньи отняли у тебя силу и разум? Может, и ты потянешься по следам отца? Если ты сейчас же не выволочешь ее отсюда за косы, ты не мужчина и мне не сын!

Шамхал нерешительно подошел к женщине.

Встань, собери свои тряпки и убирайся отсюда. Как пришла, так и возвращайся в свою лачугу!

Женщина побелела еще больше, но все же не потеряла достоинства. Не мигая, смотрела она в лицо стоящего перед ней здоровенного парня. Потом спокойно сказала:

Разве ты привел меня, чтобы выгонять из дому?

Тихий, сдержанный голос молодой женщины раздался как удар грома. Комната закружилась вокруг Шамхала, земля побежала из-под ног. В лицо ему ударила горячая кровь, застучало в ушах. С трудом он расслышал голос матери:

Теперь ты видишь, что это бесстыжая дочь взбесившейся собаки? Разве я не говорила тебе, что поживи она здесь еще немного, и все мы будем ее служанки! Свали ее на землю, выволоки отсюда и брось на кучу навоза!

Шамхал подступил к женщине и заорал:

Сейчас же убирайся отсюда, не то я намотаю тебе на ноги твои кишки!

Молодая женщина не моргнула:

Мужчина с понятием о чести не поднимет руки на женщину. Если ты такой смелый, иди разговаривай со своим отцом!

Этого Шамхал уже не мог стерпеть. Вены на висках вздулись и посинели; казалось, они сейчас лопнут. Отпихнув сестру, валявшуюся в ногах и цепляющуюся за него, он бросился вперед. Схватив за косы, он бросил женщину на пол. Стал бить и топтать ее.

Дикие вопли и крики наполнили дом. Кричали все: бедная женщина от боли, Зарнигяр-ханум от сладости мести, Салатын от жалости, Шамхал от злости.

За этими криками никто не заметил, что главный и единственный хозяин дома Джахандар-ага возвратился с охоты. Он въехал во двор и проворно спрыгнул с коня.

В это время ослепший от ярости Шамхал собирался выволочь свою жертву на улицу. Но женщина, собравшись вдруг с силами, встала, выпрямилась и, подставив Шамхалу свою грудь, закричала:

Ты дерешься когтями, как женщина или кошка. Разве у тебя нет кинжала? Бей! Что же ты боишься? Бей! Разве так трудно убить безоружную женщину?

Лезвие кинжала блеснуло в воздухе. Шамхал за волосы откинул назад голову женщины, чтобы ударить ее пониже горла, как вдруг оглушительный выстрел раздался в комнате. Зазвенело стекло. Звякнуло и упало на земляной пол перешибленное пулей лезвие кинжала.

Все остолбенели. Салатын потеряла сознание.

Подоткнув полы чохи с газырями, с ловкостью барса, вовсе не соответствующей его тяжелой стати, Джахандар-ага вскочил в комнату и навис над растерявшимся сыном:

Пошел отсюда, щенок!

Перешибленная рукоятка все еще была у Шамхала в руке, из ружья Джахандар-аги курился дымок. Отец схватил сына за шиворот и толкнул к двери. Но Шамхал, как видно совсем лишившись разума, схватил отца за руку, чтобы вырваться. Завязалась борьба.

Пусти меня!  кричал сын.

Замолчи, щенок! Сукин сын!

Отец, выбирай слова!

Пошел вон, вскормленный молоком собаки!

Не ругай молоко, которым вскормлен я!

А, ты еще смеешь мне перечить?  Джахандар-ага размахнулся и ударил Шамхала по щеке.

Шамхал покачнулся от неожиданности, но потом ловко отпрянул в сторону, приготовился к обороне. Джахандар-ага медленно двинулся к нему. И без того смуглое лицо его стало темно-бронзовым, толстые, похожие на негритянские, губы перекосила гримаса, широкие кустистые брови сошлись в одну полоску.

Джахандар-ага был огромный мужчина, под самый потолок, широкоплечий и к тому же тучный. Шамхалу показалось, что на него надвигается гора, которая сейчас обрушится и раздавит. Руки, протянутые к нему, к его горлу, казались гигантскими, чудовищными клещами. Понимая, что еще секунда и он погибнет, Шамхал собрался с духом и стремительно первым напал на отца. Джахандар-ага, хотя и не ожидал нападения, успел подставить колено, на которое наскочил сын, а затем ударом приклада сшиб его на землю. После этого стал бить Шамхала ногой.

Зарнигяр-ханум, видя, как повернулось дело и что муж ожесточается все больше и больше, бросилась на выручку сыну. Она бегала вокруг дерущихся и лепетала:

Послушай, возьми себя в руки, что ты делаешь с ребенком, ты его убиваешь, убей лучше меня, он не виноват, это я во всем виновата, стану твоей жертвой, не убивай сына. О, несчастная, несчастная я! Не рушь нашего дома, не гаси наш очаг.

Видя, что муж и не думает успокаиваться, она от лепетания перешла к брани и крикам:

Чтобы отсохли у тебя руки! Где у тебя сердце? Ты зверь, а не отец. Аллах, люди, где вы, он убивает моего ребенка!

Между тем Салатын пришла в себя и тоже бросилась выручать брата, а когда отец в ярости отшвырнул ее, стала скрести землю руками.

Стояла, остолбенев, только женщина, молодая, красивая женщина, из-за которой произошел весь скандал. Ее платье было разорвано во многих местах, волосы рассыпались, закрыв лицо. С удивлением и страхом глядела она на огромного, разъяренного мужчину, который как бы еще вырос в ее глазах. Как заколдованная глядела она на того, кто привез ее сюда и должен стать ее мужем.

Эта женщина стояла не двигаясь, но мысли ее метались. Она видела, что Шамхал, вертясь волчком под ударами отца, все больше слабеет, а отец с каждым ударом распаляется все сильнее. Она вдруг ясно поняла, что грозный мужчина не отстанет от парня, пока не забьет его до смерти. А если и не убьет, то искалечит. И что же тогда будет? В дом войдет несчастье. И все будут помнить и знать, что несчастье пришло вместе с ней. В конце концов и сам Джахандар-ага, когда остынет, поймет, что несчастье случилось из-за нее. Нет, если сейчас прольется кровь, то в этом доме ей жизни не будет все равно. Муж первый начнет осыпать ее упреками и ругательствами при всяком удобном случае.

Сообразив это, женщина ринулась вперед и загородила собой избиваемого Шамхала. Тяжелые удары, предназначенные Шамхалу, обрушились на нее. Под тяжестью ударов она упала на колени, но не отступила, а крепко обхватила ноги Джахандар-аги.

Остановись, бессердечный, говорила она. Ты же убьешь его. Я не хочу быть причиной несчастья. Он и так еле дышит. Не его, меня убей, чтобы сразу кончились мои несчастья.

На шум и крик прибежали люди со двора. Примчались даже те из слуг, которые пошли было на Куру мыть попону. Раньше других подошел Таптыг. Он сразу оценил положение. Новая жена держит хозяина за ноги. Шамхал не хочет бежать, считая это бесчестьем. Через мгновение хозяин снова бросится на сына и, вероятно, добьет его.

Одним прыжком Таптыг очутился между избитым сыном и разъяренным отцом.

Не путайся под ногами,  закричал Джахандар-ага, то на молодую жену, но то на Таптыга. Хозяин, ведь стыдно... Кто-нибудь пройдет по Дороге, услышит...

А я тебе говорю: не становись передо мной, не загораживай этого щенка!

Хозяин...

Отойди, я изрублю его на куски!

Хозяин, успокойся.

Таптыг кое-как отвлек хозяина, а другие слуги между тем вывели Шамхала из комнаты и увели к навесу. Подняли папаху, отряхнули ее от пыли, надели бедняге на голову. Переполох из комнаты вылился во двор. Куры пустились в разные стороны с середины двора и повскакали на плетень, собаки рвались, натягивая крепкие цепи. Шамхал побрел на берег Куры. Небо над всей землей было чисто. Только на краю неба далеко за рекой, за синеватыми лесами, над вершинами серых гор кудрявились белые облака.

Шамхал сел на краю обрыва и стал глядеть на Куру.

Могучая, бурная, родная Кура, разрезающая холмы, промывающая глубокие ущелья в горах, текущая вдоль лесов. Вскипающая, пенящаяся, не вмещающаяся в свои берега в теплые летние дни, заливающая кустарники, выворачивающая с корнем большие дубы и крутящая их, как солому, и уносящая вдаль, в сторону низовых, незнакомых сел, в этом году Кура была особенно полноводной и бурной.

Шамхал сидел неподвижно на краю обрыва и глядел на Куру, на разветвленные рукава этой реки, на островки посреди мутной узловатой воды. На островках с годами оседает много тины, земли, поэтому там постепенно образовались лесные заросли. Шакалы водятся в этих ле­сах. По ночам они переплывают на этот берег и воруют в деревне кур. Перед вечером их много собирается на ближайшем к деревне островке, и они оглашают воздух своим гнусным воем.

Шамхал любил сидеть здесь. Очень часто он встречал на краю обрыва сумерки, а потом и вечернюю темноту.

Сейчас было светло, Шамхал смотрел как будто на Куру и на острова посреди нее, но ничего не видел. Перед глазами неотступно стояли ужасные, отвратительные картины недавней свалки.

Что же произошло? Он ведь уж замахнулся кинжалом на ту женщину, на Мелек. Почему она осталась жива? Откуда взялся отец? Как получилось, что в руке у Шамхала осталась лишь рукоятка кинжала?

В ушах у Шамхала стоял звон, перед глазами плыли круги.

Вот он видит мать, призывающую к мести, вот упала на землю Салатын, вот бледное, красивое лицо Мелек, ее дрожащие губы, ее грудь, колыхнувшаяся под платьем, ее белое горло, ямочка внизу, куда он хотел ударить кинжалом, вот дикий разъяренный лик отца.

Как оседает в воде муть, просветляя воду, так постепенно прояснялось для Шамхала все происшедшее, и, когда прояснилось окончательно, осталось только одно, самое главное: он, Шамхал, поднял руку на своего отца. До сих пор ничего подобного не случалось в их доме. Шамхал никогда не сказал отцу поперек ни слова. Отец ни разу ни в чем не упрекнул Шамхала.

Все знали, как Джахандар-ага гордится сыном. По утрам, когда Шамхал садился на коня и ехал к Куре, чтобы его напоить, отец частенько поднимался на доски навеса, чтобы поглядеть сыну вслед, полюбоваться его ловкой ездой. И в гостях, и дома перед гостями, Джахандар-ага любил поговорить о сыне, похвастаться им. Шамхал случайно слышал однажды, как отец с матерью в разговоре перебирали лучших девушек села, подыскивая для него невесту. Да, отец очень любил Шамхала.

«А что же будет теперь? Как я покажусь ему на глаза? Он меня теперь ненавидит, как заклятого врага. Как только увидит меня, ринется снова...

Но разве не прав и я, заступившись за мать? Ведь она просила меня, умоляла, мог ли я, сын, не откликнуться на ее плач? Разве она в чем-нибудь виновата? Зачем понадобилось отцу приводить в дом другую женщину? Имея такого сына, как я, можно было отказаться от посторонней женщины. Мать за одну ночь почернела от горя».

Шамхал все глубже и глубже уходил в свои раздумья. Меньше всего оправданий он находил для Мелек. Вернее, он не находил для нее никаких оправданий. Никак он не мог понять, зачем, ради чего эта женщина бросила свой дом, связалась с пожилым семейным мужчиной и пришла сюда. Ведь если бы она не захотела, могла бы и не прийти. Не силой же отец притащил ее. Не приди она, в доме не было бы никакой ссоры. Во всем виновата одна Мелек. Думы, словно воды Куры, подхватили Шамхала. Чтобы вырваться из их засасывающего водоворота, Шам-хал стал глядеть по сторонам.

Ребятишки лежали на чистом золотистом песке. Некоторые барахтались в воде, некоторые кидали вскользь плоские камешки. Они старались, чтобы камешек доскакал до старого тополиного пня, выглядывающего из реки. Вода сердито завихрялась и кружилась вокруг пня, а на нем, не обращая внимания на сердитую воду, сидел голый мальчишка с удочкой.

Шамхал невольно вздохнул. Ведь и он всего каких-нибудь семь лет назад точно так же купался и валялся в песке. Вместе с ребятами, переплыв Куру, уходил в лес. Ели там ежевику, играли, а когда наступал вечер, связав плот, возвращались на этот берег. Иногда они загоняли усталых ленивых буйволов в реку, купали их. Им доставляло удовольствие преодолевать Куру, держась за хвосты плывущих фыркающих быков.

Шамхал, словно внезапно постаревший человек, загрустил, вспоминая детство. Подступили слезы. Если там, среди людей, он сдерживал их, боясь позора, то сейчас у него не было сил совладать с собой. Его злило не столько поведение отца, сколько милосердие Мелек. Вспомнив, как она упала на колени и заступилась за него, он разрыдался. «До чего же я дошел, если женщина, которую я избивал, пожалела меня? Спасла, вырвала из рук отца. С каким лицом я вернусь назад? Разве после случившегося Мелек не станет думать обо мне, как о слабом и бедном мальчике? Встав передо мной, разве она не скажет: «Ну что, теперь видишь, какой ты мужчина и какая я женщина?» Быть может, даже станет насмехаться надо мной, и отец будет посмеиваться вместе с ней. Нет, я больше не вернусь в этот дом. Уйду совсем. Кусок хлеба я всегда заработаю... А что будет с матерью и Салатын?»

Шамхал повернулся и распластался на земле лицом вниз. Теперь он не плакал, но тело его дрожало, как во время рыданий. Стараясь задавить в себе боль и стон, он то перекатывался на спину, то снова вытягивался ничком, извивался и корчился, как змея, через которую переехало колесо телеги.

Вдруг раздался оглушительный плеск. Это огромная глыба земли, подмытая Курой, отвалилась от берега и рухнула в воду, загородив на некоторое время протоку. Вода скопилась было озерком перед неожиданной преградой но скоро нашла себе обходные пути и снова заструилась как ни в чем не бывало.

Это происшествие на реке отрезвило Шамхала, отвлекло его сознание от собственной горькой беды. Он провел рукой по лицу и почувствовал, что на лице запеклась кровь. Тогда он спустился к воде и хорошенько умылся. Совсем рядом с ним по кромке мокрого песка бегала длиннохвостая серенькая трясогузка. Она и правда беспрерывно трясла узким своим хвостом.

От деревни скатилась к воде стайка девчат. В другое время Шамхал, наверно, затаился бы под обрывом, спрятался бы за куст и глядел, как будут купаться эти феи. Он глядел бы на их длинные черные волосы, рассыпавшиеся по белому телу, на слепящие белые груди. Глядел бы ненасытно, как они заходят в воду, играют, плавают. Может быть, он даже спрятал бы у одной из них одежду, что не раз проделывали парни, да и сам Шамхал.

Но теперь ему было не до игры. Одежда на нем изорвана, испачкана, измята. Лицо в синяках и ссадинах. Никто никогда в деревне не видел Шамхала в таком виде. Он был первым среди парней. Быстрее всех переплывал Куру, лучше всех сидел на коне, ловчее всех обращался с кинжалом, побеждал своих сверстников в кулачном бою. Мог ли он оставаться в деревне после того, что произошло. Прежнего Шамхала, красивого и гордого, не стало с сегодняшнего утра, а новому, избитому, опозоренному, нечего жить в этой деревне.

Шамхал разделся, привязал одежду к голове, и быстро переплыл протоку до острова. Спустившиеся по тропинке девушки услышали плеск, оглянулись, но увидели только густые заросли, которые колыхались, как если бы кто-то сквозь них только сейчас прошел.

 

2

 

К вечеру туман, поднявшийся от Куры, начал медлено расползаться по земле. Но потом от ближних гор потянуло ровным, устойчивым ветерком. Этот вечерний ветер, пролетая над травами, над полями, где росла пшеница вперемежку с алыми маками, достиг берегов Куры и начал оттеснять туман, погнал его вниз по течению реки в сторону отдаленных сел.

Но от воды курился новый туман. Его уж не хватало на то, чтобы заполнить окрестности, однако он упрямо наползал на плоские островки среди Куры, путался в кустах, цеплялся за кроны деревьев. Выше деревьев его не было, он исчезал, словно таял.

Перед вечером на реке последние всплески жизни. Коровы медленно, долго втягивают в себя прохладную воду, чтобы напиться на ночь. Мальчишки, собиравшие на той стороне дрова, увязывают добычу в плоты и переправляют их на этот берег.

К вечеру вышел к Куре и Джахандар-ага. После утреннего скандала он оседлал коня и весь день провел в лесу, надеясь рассеяться и забыться. Беспорядочно охотился на ту дичь, которая сама могла бы попасть под выстрел, но охота любит внимательность и старание. В конце концов Джахандар-ага наткнулся все же на оленей, пришедших на водопой, и свалил одного из них. Он оттащил добычу к корням старого дерева, а сам поехал в село за арбой.

Конь, увидев село, громко заржал. Джахандар-ага пронзительно свистнул в пальцы. Он всегда свистел, когда возвращался с охоты. Это был знак его домашним, чтобы они высылали навстречу арбу везти добычу.

На этот раз все произошло точно так же. Вскоре в тумане показалась арба. Разница была только в том, что всегда встречал отца сын Шамхал. Сегодня на арбе сидел слуга Таптыг.

Джахандар-ага, несколько развеявшийся на охоте, снова все вспомнил и помрачнел. Не глядя на слугу, остановившего быков и ожидавшего приказания, хозяин распорядился:

 Переедешь на ту сторону по верхнему броду. Поезжай на островок, что против скалы «Гыз-гаясы», там есть старый тополь, ты его знаешь. Возьми оленя и привези домой.

Парень направил арбу в воду. Железные ободья колес неприятно заскрежетали о мелкие камешки. Потом, когда вода поглотила сначала ось, а потом и сами колеса, скрежетание прекратилось.

Джахандар-ага пришпорил коня и вымахнул из-под берега. С высоты он оглянулся и крикнул вслед Таптыгу:

У брода бери правее, а то перевернешь арбу и сам попадешь в водоворот!

Арба вскоре исчезла из виду. Джахандар-ага поехал домой. На дворе он позвал:

Эй, кто там есть, возьмите коня!

Повесив винтовку на столб, подпирающий веранду, он поднялся на навес открытое плоское место, с которого лучше всего оглядеть все вокруг. Поглядел в ту сторону, где в эти минуты совсем умирало солнце. Вытянувшись в цепочку, медленно шли от Куры сытые, довольные коровы с выменем, набухшим от молока. Молодые бычки и телки перегоняли друг друга, поддевали рогами, едва обозначившимися на лбу. Матерый бык отстал от общего шествия, бил землю копытом, ковырял ее рогом и ревел.

Джахандар-ага стоял на навесе до тех пор, пока стадо не подошло ко двору. Впереди стада шел любимец Джахандар-аги олень с большими ветвистыми рогами. У других впереди стада всегда идет вожак-козел, а в этом стаде олень. Джахандар-ага поймал его три года назад маленьким олененком в лесу за Курой, вырастил, приучил к стаду. И вот теперь гордое лесное животное смиренно ведет стадо домой, побрякивая колокольчиком, висящим на шее.

Джахандар-ага спустился с навеса и вышел навстречу стаду. Олень подошел к хозяину, ткнулся в ладони прохладным и влажным носом.

Обычно хозяин ласкал оленя в эту минуту, трепал его по шее, гладил ему плоский широкий лоб, чесал между рогами. Но теперь хозяину, как видно, не до оленя, он отошел в сторону, предоставив стадо служанкам, которые и загонят на место, и дадут корму, и подоят коров.

Вот уж и собак спустили с цепи, все погружается в тишину и во тьму. Всякие звяканья, стуки, шорохи, связанные с окончанием дня, затихли возле домов, и тишина разлилась по всем окрестностям. Погасли окна, погасли уличные очаги во дворах, люди укладывались спать, все замирало до утра. Сильнее становились только запахи свежести, наплывающей от воды, шум Куры да еще росла тяжесть на душе у Джахандар-аги.

Его дом затих, но падал светлый свет из окон, дом ждал своего хозяина, а хозяин между тем боялся приблизиться к своему дому. Он стоял у ворот, глядел в сторону шумящей во тьме Куры и старался понять, что же все-таки и как же все это произошло.

Может быть, нужно было думать не теперь, а два дня назад, когда он возвращался из города и увидел на берегу реки эту молодую, красивую крепкотелую Мелек. Но тогда он как раз ни о чем не думал совсем, да и не мог ни о чем думать. Как только увидел ее, какая-то темная горячая волна разлилась по телу, затуманила мозг, застлала глаза, наполняя каждую мышцу сладкой тяжестью.

Это была не первая встреча. В прошлом году, когда жители нижних сел переезжали в горы, он увидел и заприметил Мелек. Впереди длинного обоза из скрипучих арб ехали верхом на конях женщины и девушки. У разлива они остановились и поили коней. Мелек (тогда Джахандар-ага не знал еще, как ее зовут) прямо и ловко сидела в седле. Нижний край платья у нее зацепился, должно быть, за седло, и взгляд Джахандар-аги невольно остановился на полном женском колене. Женщина не знала, что ее колено открыто, но особым женским чутьем она почувствовала, что на нее смотрят, и стала оглядываться по сторонам, ища чужой взгляд. Джахандар-ага полулежал на траве, обняв винтовку.

То ли от молодости и крепости, наполняющей ее тело, то ли в ответ на восхищение, откровенно светившееся в глазах мужчины, Мелек неожиданно улыбнулась ему. Джахандар-ага улыбнулся тоже. Женщина мгновенно спохватилась, покраснела, закрыла лицо концом накидки, торопливо поправила сбившееся платье и пришпорила коня. Но уже было поздно. Образ улыбающегося мужчины, развалившегося на траве, она повезла, с собой, также как ее соблазнительный образ остался в глазах мужчины.

Можно было бы расспросить у кого-нибудь из длинного обоза, кто эта женщина, откуда, как ее зовут, но Джахандар-ага почему-то не осмелился это сделать.

И вдруг год спустя, возвращаясь из города, он снова увидел ее на берегу Куры. Целый год он вспоминал эту женщину. Он видел ее во сне, думал о ней наяву, и как только она вспоминалась, та же самая темная горячая волна приятной сладковатой тяжестью заливала всю его плоть.

Джахандар-ага остановил коня и стал сзади глядеть на ничего не подозревавшую Мелек. Женщина, зайдя по щиколотки в текучую быструю воду Куры, мыла ноги, показывая их до колен. В последних отблесках закатного солнца казались золотистыми и воды Куры, и ноги Мелек, и даже ее черные волосы.

Джахандар-ага тронул коня и в одно мгновение оказался рядом с женщиной.

Послушай, ради памяти твоего отца, напои водой.

Женщина вздрогнула и распрямилась. Она увидела огромного мужчину, возвышающегося над ней, как скала, и сразу узнала ту же самую прошлогоднюю улыбку. Дрожащей рукой она зачерпнула в Куре и протянула всаднику медную кружку. Джахандар-ага схватил Мелек за локоть протянутой руки, притянул к себе, и в одно мгновение та оказалась в седле. Она, конечно, начала биться и вырываться, но конь был направлен смело и прямо поперек Куры, на тот пустынный берег, в тот вечереющий синий лес.

Две ночи провел Джахандар-ага за рекой у знакомых хуторян, упиваясь своей победой. На третьи сутки он привез Мелек к себе домой.

Мелек не любила своего законного мужа, Джахандар-ага был хорош и силен, поэтому она сразу и целиком подчинилась этому решительному мужчине с львиным, как ей казалось, сердцем.

Джахандар-ага думал, что все пройдет тихо и спокойно. Ну, может быть, пошумит сначала, покипятится Зарнигяр, но ведь успокоится же она в конце концов. А о детях распалившийся неожиданной любовью Джахандар-ага и не вспомнил. И вот разразился этот утренний отвратительный скандал: сын замахнулся на отца, Мелек едва осталась жива, Зарнигяр-ханум пребывает разъяренной, Салатын страдает.

Джахандар-ага кружился около двери, не осмеливаясь войти внутрь. Он боялся, что стоит ему открыть дверь, как снова поднимется шум, и, быть может, он сделает тогда нечто непоправимое.

Зажглись звезды, и заметно похолодало. Джахандар-ага решился и вошел в дом. Вопреки ожиданиям, дом его встретил тишиной. Никто не вышел встречать его, да и некому было выходить. Шамхал ушел из дому, Зарнигяр-ханум забилась куда-то и, наверно, плакала. Салатын, напуганная происшедшим, не смела показаться на глаза. Только Мелек и была в комнате. Она сидела на краешке тахты, прислонившись к стене.

Из-за того, что никто не оправил лампу, свисающую с потолка, в комнате было полутемно. Этот бледный желтоватый свет раздражал, наводил уныние. Джахандар-ага вывернул фитиль и только сейчас, повернувшись, посмотрел на Мелек. Молодая женщина сидела, сложив руки на груди и неподвижно глядя в окно. Ее платье было в нескольких местах разорвано. На лбу и на щеках синяки. Она сидела и всхлипывала.

Джахандар-ага растерянно молчал, он не знал, что говорить и что делать: то ли подойти и утешить, то ли крикнуть, чтобы она замолчала. Тишина длилась долго. Всхлипывание становилось все громче. Джахандар-ага, полулежавший на тахте, наконец потерял терпение:

Ну довольно! Перестань разливаться рекой. Встань, подойди ко мне.

Мелек подошла и встала перед мужчиной.

Зачем ты сделал меня несчастной? Зачем я тебе нужна?

Ну, а что такого с тобой случилось?

Что же еще могло случиться? Я опозорена на весь мир. С каким лицом мне возвращаться назад. Они ведь меня убьют.

Не говори глупостей. Ты никуда из этого дома не уйдешь.

А Шамхал?

Шамхал щенок. Мужчина поднялся и сел прямо, расправив плечи. Больше чтоб я не слышал его имени.

А твоя жена, дочь?

Поменьше разговаривай. Это тебя не касается. Я хозяин дома, я знаю, что делаю.

Мелек подчинилась и замолчала. Но в глубине души Джахандар-ага чувствовал свою неправоту. Он понимал, что на этом дело не кончится, что каждый день в доме будут ссоры и крики. А между тем мир в доме во что бы то ни стало надо было восстановить. Нужно вернуть жизнь снова на старый путь, в тихую колею. Да жалко и Зарнигяр. Сколько лет они клали головы на одну подушку. У него взрослые сыновья, дочь на выданье. Как же теперь быть? Разве возможно Зарнигяр выгнать из этого дома? Что скажут люди?

Но с другой стороны, ни в чем не виновата и Мелек. Разве не он сам оторвал ее от родного очага? А ее муж? Разве он не появится через несколько дней на арене и не попытается отомстить?

Мысли одна мрачнее другой, одна тяжелее другой давили Джахандар-агу. Он и сам был не рад теперь, что ни с того ни с сего сам, добровольно сунул голову в это пекло.

Но временами он начинал утешать и успокаивать себя.

«Э... Что там случилось,  говорил сам себе Джахандар-ага,  как будто я сделал что-нибудь сверхъестественное, ужасное, небывалое. Как будто не полагается по обычаю иметь две жены. Не я первый придумал такой обычай. Ничего не случится. А женщины покричат, поплачут и успокоятся, как всегда. Может быть, они затаят в себе злость и яд, но внешне должны подчиниться и притихнуть».

А как посмотрит на все Ашраф? Может, и он, подобно своему брату Шамхалу, кинется на отца? Может, и он встанет на сторону матери?

Джахандар-ага расстроился окончательно. Он представил, как сын Ашраф, который учится сейчас в Горийской учительской семинарии, откроет дверь и еще на пороге скажет: «Как тебе не стыдно, отец? Что ты наделал, зачем обижаешь мать?» А сказав это, повернется и уйдет, как Шамхал, и покинет этот дом навсегда.

На дворе послышался шум, залаяли собаки, заскрипела арба. Это вернулся Таптыг с убитым оленем. Вскоре он вошел в дом и доложил:

Хозяин, олень на дворе. Что делать с ним дальше?

Позови ребят, пожарьте себе шашлык, там хватит на всех.

А вы?

Принесешь нам два хороших шампура, посочнее.

Таптыг ушел в темноту двора. Тотчас там начались хлопоты. Слышно было, как Таптыг сказал людям, слугам, собравшимся около оленя:

Похоже, олень сегодня достанется нам, несите ножи, шампуры, дрова, чистую воду.

Засуетились женщины, гремя посудой, заработали острые ножи. Не прошло и пяти минут, как олень был освежеван и разделен на куски. Мясо, годное для шашлыка, отделили от мяса, которое пойдет на бозартму.

Между тем костер разгорелся. Окна осветились отблесками огня. Ночной мрак, затопивший все село, был вынужден отступить на пределы двора Джахандар-аги.

Засучив рукава, Таптыг хлопотал около костра. Те два шампура шашлыка, которые пойдут хозяину, он не мог доверить никому: обязательно что-нибудь напортят, либо пережарят, либо сделают его жестким.

Всякий, кто ходил мимо огня или стоял около него, отбрасывал в ночной воздух длинные черные тени, которые двигались, пересекались, сталкивались. Тени то укорачивались, то порой удлинялись так, что устремлялись за изгородь и только там вдали сливались с общей темнотой, казавшейся благодаря яркому костру особенно непроглядной.

Поленья горели весело, то бесшумно и ровно, то с треском и искрами. Постепенно стал появляться уголь. Спущенные с цепи псы сбежались на запах мяса. Два из них лежали поодаль, положив головы на лапы и безотрывно глядя на руки людей, разделывающих тушу оленя. Иногда они подползали поближе, но ничего не добыв, тихо повизгивая, отползали назад. Другие собаки сидели вокруг, тоже следя за каждым движением хозяйских слуг, готовые наброситься на первый же кусок.

Таптыг разрезал оленьи кишки на несколько частей и бросил собакам. Те вгорячах кинулись было друг на друга, но, поняв, что еды много, схватили каждая свою долю и разбежались по темным углам двора.

Слуги перестали подкладывать дрова в костер, принесли шампуры. Огня становилось все меньше, а горячих углей все больше. Скоро двор наполнился сладким запахом жареного мяса.

Далеко за полночь Джахандар-ага, разомлевший от сытости и от жаркой близости новой, молодой жены, шептал ей, держа на руке ее голову:

 Ты же знаешь, что я тебя никуда не отпущу. Ты всегда теперь будешь рядом со мной. Но ведь и её надо пожалеть. Как-нибудь надо тебе с ней помириться, сладить. В доме нельзя жить без тишины и согласия... К тому же она мать моих детей. Подойди завтра к ней, упади в ноги, назови себя ее служанкой, скажи, что ни в чем не будешь перечить, скажи, что ты не виновата, что с тобой приключилась беда, попроси прощения. Я знаю ее характер, она смягчится, у нее доброе сердце, а потом вы привыкнете друг к другу, и все уладится. Я тоже попробую с ней поговорить. Так что не переживай и не плачь.

Мелек, как кошка, ласкалась к могучему Джахандар-аге она нежилась в его ласках и чувствовала, что страх и тревога уходят из сердца. А Джахандар-ага, чувствуя на своей волосатой груди ласковую любящую руку, забывал про все на свете, кроме этой прекрасной, крепкой, манящей женщины.

Говоря по правде, Мелек не была недовольна, что оказалась в этом доме. Она выросла сиротой. Сама она была родом из горного селения, которое находилось далеко от Куры. Как и все девушки этого села, где постоянно был чистый горный воздух, а рядом текли прохладные холодящие зубы родники, Мелек росла босая, в единственном потрепанном платье. Ей было всего пять лет, когда горный поток унес их дом. Отец и мать погибли. Мелек в тот день была в гостях у дяди, играла со своими двоюродными сестренками и, таким образом, осталась жива.

Жена дяди оставила Мелек у себя. Мелек научилась делать все. Несмотря на малый возраст, она доила коров, стирала белье. Без отдыха могла принести из ущелья пять кувшинов родниковой воды. Все говорили о ее трудолюбии и старательности. Женщины, шедшие поутру к роднику, юноши, которые вели коней на водопой, встречали Мелек уже возвращающуюся из ущелья по узкой каменистой тропе. Перекинув через плечо медный кувшин величиной с нее, она поднималась по склону, напевая под нос какую-нибудь песенку.

У Мелек было четыре двоюродных сестры. Шли годы, они росли и после короткого обручения одна за другой выходили замуж. Каждый раз, когда в доме звучала свадебная музыка и какая-нибудь из сестер с хорошим приданым переселялась в дом своего мужа, Мелек радовалась, как ребенок, и думала о том, что скоро и до нее дойдет черед и у нее тоже будет этот радостный день. Беспредельно веря своему дяде и его жене, она не думала ни о чем плохом, ожидая, когда и ее с той же торжественностью выдадут замуж, сыграют свадьбу... Но однажды наступило прозренье. Мелек словно проснулась и увидела, что все ее сверстницы и даже девушки моложе ее все уже вышли замуж и стали хозяйками в своих домах.

Мелек призадумалась: «А как же я? Может, я некрасива? Может, во мне какой-то изъян? Почему никто не женится на мне?»

Один раз, когда никого не было в доме, Мелек остановилась перед зеркалом, висевшим на стене, и долго разглядывала себя. У нее были длинные, сросшиеся брови, широкие около переносицы, острые по краям. Ее большие глаза кипели, как родники. Щеки были так свежи и красны, что казалось, только тронь их, и брызнет кровь. Грудь словно готовилась разорвать ее старенькую, ветхую кофточку. Девушка понравилась себе. «Нет, я, кажется, не так уж плоха»,  думала она, радостно улыбаясь. Повернувшись несколько раз перед зеркалом, она поглядела на черные волосы, падающие на спину, на все тело, которое словно проступало сквозь материю. Затем девушка пошла в угол комнаты, подняла крышку кастрюли и зачерпнула ложку сметаны. Сметану она взяла на пальцы и размазала, растерла ее по щекам, по всему лицу. Лицо засияло и засветилось, словно близко к нему поднесли яркий свет. Мелек даже испуганно отпрянула от зеркала, отскочила в сторону.

Жена дяди почувствовала, что племянница все больше задумывается о своей судьбе. Но не подавала виду, ей было жалко отпускать от себя такую работницу, к тому же бесплатную.

У родника, где женщины стирают белье и где известны все новости, тетю, конечно, расспрашивали о Мелек. Но тетя говорила, что Мелек обручена и что ее отдадут за племянника. Это отпугивало деревенских парней, даже тех, кому Мелек очень нравилась.

Мелек тоже слышала насчет обручения, но время, шло, а никакой племянник не появлялся. Тогда Мелек поняла, что ее водят за нос и что ее лучшее время безвозвратно уходит. Деревенские парни, встречая Мелек на тропинке к роднику, уже не глядели на нее с прежней жадностью либо лаской, они глядели теперь на тех, которые помоложе, кто подрастал, чтобы сменить предыдущих.

В конце концов Мелек выдали замуж в деревню, стоящую на Куре. Муж был намного старше ее. Его звали Алчахяр. Он был богатым человеком, но менял уже седьмую жену. После седьмого развода никто не хотел выдавать за него своих дочерей. «Что из того, что богат,  рассуждали родители,  если он не держит около себя своих жен, а прогоняет их одну за другой. Неизвестно еще какой он мужчина. Почему ни с одной из жен он не жил больше года. В каждой находит какой-нибудь изъян и выгоняет из дому. А может, изъян-то в нем самом».

Должно быть, и правда был изъян, если он страстно хотел детей, а дети не рождались.

Выгнав из дому последнюю, седьмую жену, Аллахяр понял, что в своей деревне за него больше никто не выйдет, и стал искать невесту по другим деревням. Он увидел Мелек и стал свататься. Через несколько недель все дела уладились, и Мелек обрела свой дом.

Настрадавшаяся в сиротстве, Мелек с первого дня беспрекословно подчинилась воле мужа. Правду сказать, первые месяцы Аллахяр относился к молодой жене хорошо. Он ее одел и обул. «Ты росла сиротой,  говорил Аллахяр Мелек,  теперь оденься так, как ты хочешь».

Однако через год, поняв, что и Мелек не собирается родить ему сына или дочь, Аллахяр принялся за свои старые штучки. Жизнь для Мелек превратилась в мученье. Каждую минуту Аллахяр придирался к бедной женщине, обижал, оскорблял ее, в доме кипели ссоры. «Почему у тебя нет детей? кричал Аллахяр. Мне не нужна пустая, бесплодная жена!»

Мелек страдала и гасла, но никому не говорила о своем горе. Да и кому она может открыть душу в чужом еле. Вся отрада ее была выйти на балкон и смотреть в сторону родного села, на те холмы, за которыми оно прячется от взгляда.

«Наверно, там еще не пожелтела трава,  думала про себя Мелек. Наверно, еще цветут цветы. По-прежнему холодна вода в родниках? Журчат ли они, как прежде, между каменных острых скал? Стать бы птицей, слетать бы хоть на один денек в родное село, насмотреться на дом, на дядю, побежать к роднику, развалиться на мягкой траве, следить, как облака опускаются на вершины гор, слышать запах трав и цветов... Вспоминает ли кто-нибудь меня в том селе? Те девушки, которые вместе со мной ходили по воду, те парни, которые попадались навстречу на тропинке, когда несешь, бывало, полный кувшин воды? Нет, все забыли меня».

Сама Мелек ни на секунду не могла забыть родные места. Она помнила все: мальчишек, пасущих на склоне горы стада, юношей, которые, оседлав своих коней, бездельно гарцевали по лугу. Ей снились ущелья, пахнущие мятой, опасные горные тропы. Если бы она не боялась, что будут ругать дядя и тетя, она давно бы пешком добралась до родного села.

Здесь, в доме Аллахяра, она чувствовала себя, как в тюрьме. Она решила, что каким-нибудь способом пошлет весточку своему дяде, чтобы он приехал ее навестить. Тогда она все расскажет ему. Но если и он не поймет ее, что тогда?

От тоски и одиночества Мелек любила ходить на бе­рег Куры. Она подолгу сидела над водой, глядела вдаль на зеленые островки, на другой берег, на скалу, поднимающуюся в одном месте из воды и обтекаемую водой. Она еще не знала, что она сделает, чтобы изменить свою жизнь, но уже твердо знала, что так жить больше нельзя.

В это-то время и появился вдруг Джахандар-ага. Как ястреб он налетел на нее, схватил, не спрашивая, сделал женой, привел в свой дом.

 

3

 

Среди ночи в конце села ожесточенно залаяли собаки. У крайней землянки раздался тревожный голос:

Эй, кто там?

Черкез стоял, спрятавшись за столбом навеса и держа палец на курке. Он не вышел из-за столба до тех пор, пока не узнал позднего гостя. Шамхал, услышав щелчок затвора, подал голос:

Это я. Ты что поднимаешь шум?

Откуда ты в такой час? Похож на мертвеца, убегавшего из могилы.

Шамхал знал, что его сверстник Черкез любит шутить. Правда, он сам не лезет в карман за словом. Однако сейчас у него не было охоты отвечать товарищу шуткой.

Послушай, что ты держишься за винтовку, словно человек, наживший себе врагов?

Э... У осторожного сына мать не плачет и не ходит в преждевременном трауре.

Друзья тихо прошли внутрь землянки. Небольшая лампа с закоптелым стеклом едва-едва освещала стены, тоже покрытые застарелой копотью. На месте очага тихо горело большое бревно. Закоптелый чайник стоял среди углей и золы. Сверчки трещали, забившись в сырые трещины стен. Ночные бабочки кружились около лампового стекла. Большие черные тени от них то метались по стенам, то падали на земляной пол.

Шамхал невольно косил глазами в угол землянки, где на старенькой латаной-перелатаной постели спала, свернувшись клубочком, Гюльасер сестренка Черкеза. Ее длинные косы соскользнули на землю, ветхое одеялишко подымалось и опускалось над ровно дышащей грудью. Нежные тонкие ноздри расширялись и сужались с каждым вдохом и выдохом, в приоткрытых губах виднелись белые, ровные зубки. В комнате не было никаких других звуков, кроме стрекотанья сверчков, шуршанья бабочек да тихого дыхания спящей девушки.

За тонкой перегородкой, то есть, по существу, в этом же помещении, негромко промычала корова. Затем напористо и звучно полилось на пол. Остро запахло хлевом. Черкез с досадой проговорил:

Чтоб ей не видеть своих телят! Будто нарочно ищет постороннего человека, чтобы при нем справить свою нужду. Давай-ка выйдем отсюда, устроимся спать верху. Там у нас вроде чердака. Пошли.

Да ладно, не беспокойся. Я думал, ты пойдешь ловить рыбу.

Черкез понял уловку Шамхала. Он, конечно, слышал о происшествии в доме Джахандар-аги и знал, что Шамхал пришел не ради рыбалки и что не до рыбалки теперъ. Однако Черкез не подал виду и вел себя так, будто ни о чем не догадывается.

Рыбу ловить еще рано. Пусть сначала взойдет луна. Заодно проверим удочки, заброшенные мной еще с вечера.

Ладно, делай как знаешь.

Эй ты, Гюльасер, ну-ка, проснись, у нас гость. Постели нам постель на чердаке.

Напрасно ты будишь девушку.

Но Гюльасер уже проснулась и села на постели, потягиваясь и протирая глаза. Потом она проснулась окончательно, увидела постороннего мужчину, вспыхнула и закрылась с головой одеялом. Только когда мужчины вышли из комнаты, она поднялась и надела платье.

На чердаке Гюльасер постелила матрац и коврик и отошла в сторону, как бы спрашивая своим видом, потребуется ли от нее что-нибудь еще.

Посмотри, не найдется ли поесть. А то у меня давно уж сосет под ложечкой. Да, наверно, и Шамхал составит компанию.

Нет, я не хочу! слишком торопливо ответил Шамхал.

Ну, он как хочет, это его дело, а я поем. А ложки все-таки принеси две. Может, еще надумает, глядя на меня.

Девушка, шлепая босыми ногами, ушла вниз. Она налила в большую медную тарелку кислого молока и взяла несколько ячменных лепешек, испеченных ею как раз перед вечером. Снова поднялась на чердак, поставила еду перед братом.

О, знала бы ты, что я сделаю для тебя в день твоей свадьбы!

Гюльасер, довольная похвалой брата, кокетливо повернулась и ушла с чердака.

Черкез покрошил в тарелку ячменную лепешку, перемешал деревянной ложкой. Попробовал, причмокнул от удовольствия, покачал головой:

Разве это кислое молоко? Это мед! Слаще меда! Возьми-ка ложку да попробуй. Никогда не ел такого вкусного молока.

С этими словами он придвинул тарелку ближе к Шамхалу. Тот нехотя взял ложку, нехотя начал есть. Покончив с едой, друзья улеглись спать. Черкез тотчас захрапел, а Шамхал лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел в проем чердака на звездное небо. Вой шакалов на том берегу Куры, ленивый лай собак, шум реки все это сливалось, наполняло ночь. Шамхал  слушал, смотрел на звезды и не мог уснуть. Словно кто-то отнял у него сон. Неприятные мысли толпились у него голове. Хотя Шамхал твердо решил, что больше не вернется домой, но все же он не знал, что ему делать дальше. Не идти домой это ясно, а куда же идти? Совсем покинуть село? Уйти к дяде? Но еще неизвестно, как дядя посмотрит на его приход. Может, он заругает его и скажет: «Разве должен мужчина уходить из дому, бросив мать и сестру?» «И потом, разве мужское дело жить под чьим-то крылышком, просить приюта? Что из того, что он мой дядя? И дядин хлеб нельзя есть, если его дают из милости. Нет, никого не стану ни о чем просить. Построю себе небольшой домик. Какую-нибудь из сельских девушек приведу. Назло отцу сделаю самую пышную свадьбу. А где деньги?..»

Шамхал приподнялся и сел на постели. Достав из кармана серебряную табакерку, свернул папиросу. Глубоко затягивался, пускал дым в воздух. «В хозяйстве отца есть и моя доля. Возьму часть стада, часть табуна посмотрим, кто воспротивится этому?! Кто воспротивится? Да тот же отец! «Я еще не умер,  скажет отец,  чтобы делить хозяйство». И будет прав. Ведь и в самом деле хозяйство принадлежит только ему одному. Ведь я еще ничего не сделал. Кроме того, есть еще брат, Ашраф».

Вспомнив брата, Шамхал подумал о нем с нежностью и в то же время ощутил в душе неприятное чувство. Он очень любил Ашрафа. Ашраф был парнем, как говорится, что надо. Но когда Шамхал вспомнил, что отец всегда по-разному относился к ним, он расстроился. Отец и здесь поступил несправедливо. В прошлом году он послал Ашрафа в Горийскую учительскую семинарию, а Шамхала оставил при себе. «Хватит одного ученого в нашей семье,  сказал он оставайся здесь. Кому достанется все хозяйство, все богатство? Брат выучится и будет отрезанныйломоть, уедет бот знает куда.  Только ты и останешься мне опорой».

«Нет, не сдамся перед отцом. Не нужно мне от него и одной соломины. Если я вернусь к нему в дом, он хоть и не скажет, но подумает, что я без него слаб. Ничего мне не надо. И невесты не надо, которую выберет мне отец. Женюсь на той, кого полюблю. Разве мало в селе красивых девушек? Взять хотя бы сестру Черкеза Гюльасер. Кого она хуже? Что с того, что ее отец бедняк?»

Шамхал последний раз затянулся и бросил вниз окурок. Папироса красной стрелой прочертила воздух и долго еще горела среди травы.

Чтобы избавиться от неприятных мыслей, Шамхал с головой укрылся одеялом. Но успокоиться не мог. Тут еще начали покусывать блохи. Шамхал, поняв, что не уснуть, снова откинул одеяло, сел на постели. В деревне орали петухи. Луна, выплывшая из-за холма, медленно, словно кружась, поднялась вверх. Прозрачный матовый свет затопил село. Заблестели, рябясь, воды Куры.

Храп Черкеза перешел в тихое посапывание. Шамхал с завистью глядел на товарища. Он даже забыл, что должен разбудить его, когда взойдет луна.

Черкез внезапно проснулся сам и высунул голову из-под одеяла.

Эй, Шамхал!

Что?

Начинает светать?

Да, вставай. Луна уже высоко.

Черкез отбросил одеяло и ловко поднялся на ноги. Широко раскинув руки, сладко потянулся, вдохнул всей грудью прохладного, освежающего воздуха.

Кажется, мы проспали.

Ты спал сладко, жалко было будить.

По тропинке они направились прямо к берегу. Все вокруг было погружено в тишину. Явственно слышался шум Куры. В ущелье выли шакалы.

Друзья подошли к обрыву. Холодным дыханием дохнула им в лица ночная река. Стало зябко. Черкез посмотрел на блестящий при свете луны поток.

Кажется, разлилась.

Где-нибудь наверху шли дожди. С вечера над горами сверкала молния.

Черкез вздохнул и поглядел на темные скалы вдали.

Дядя Годжа, бедняга, так еще и не вернулся домой?

Постарел. Тяжело ему теперь, быстро устает.

— А ты не пускай его. В таком возрасте трудно быть перевозчиком.

У нас нет выхода. Мы не можем не работать. Да и потом, только сама смерть оторвет его от реки. Река для - вся жизнь. Состарился на реке. Недавно суденышко понесло. Он уперся шестом и остановил. А потом оплошал и сам упал в воду, едва выплыл. Теперь вот несколько дней не является домой.

Друзья посидели еще на обрыве, помолчали и спустились к воде. Напуганная людьми лиса, сверкнув зелеными глазами и мотнув пышным хвостом, юркнула в прибрежные заросли.

Вода как будто сильно замутилась. Не затопило ли острова?

Удочки-то наши не унесло?

Думаю, нет. А жалко, не захватили ружье. Была бы у нас лиса.

Думай о рыбе. Зачем тебе еще и лиса?

У меня с ними свои счеты. Перетаскали всех кур.

В одном месте разлившаяся вода отступила, оставив маленькое озерко, а вернее большую лужу. Черкез быстро разделся и в темноте начал барахтаться в луже, шумно плескаясь.

Ты что там делаешь? спросил Шамхал, тоже начиная раздеваться.

Ловлю лягушек. Посадим их на крючок, замечательная наживка.

Черкез долго возился в воде: как видно, лягушки не давались в руки. Наконец, когда Шамхал совсем уж разделся, Черкез появился, неся за лапки головами вниз несколько лягушек, белевших в темноте своими светлыми брюшками.

Бери да насаживай скорее их на крючок.

А бородавок у меня не будет?

Бабьи сказки. Когда будешь насаживать, гляди, чтобы остались живыми. На дохлую ни одна порядочная рыба не позарится.

Одежду они спрятали под скалой у большого камня. Шамхал, входя в воду, обернулся к Черкезу:

Куда поплывем? В камыши на ту сторону островка. Там около камышей всегда рыба.

Над Курой висел плотный туман. Мелкие и пенистые волны плескались о подножье обрыва, выплескивали на песок куски дерева, ветки, листья.

У Шамхала от холода лязгнули зубы, и Черкез спросил:

Ты что, озяб? Тогда скорее плыви.

Почему это я должен озябнуть, а ты нет?

Не сердись. Сын бедняка закаленнее богатого человека. Поплыли. Не растеряй лягушек.

Вода была ледяная, но этого словно не чувствовали ни Шамхал, ни Черкез. Как бы соперничая друг с другом, они плыли быстро и вскоре достигли острова. По знакомой тропе Черкез прошел заросли камыша и пришел к месту, где он с вечера бросил удочки. Одной удочки не хватало.

Вот собачьи дети!

Что случилось?

Украли удочку.

Может, утащила рыба?

Здесь следы. Черкез зло выругался. И, должно быть, только сейчас унесли. Наверное, с рыбой.

На другой стороне острова в камышах послышались голоса. Черкез немедленно бросился туда. Шамхал побежал за ним.

Эй вы,  кричал Черкез, негодяи, способные обесчестить свою мать, куда бежите? Шамхал, забегай справа, не пускай их, сейчас поймаем!

Товарищи бежали в темноте, не обращая внимания на колючие травы, больно коловшие босые ноги. Но когда добежали до камышей, никого там уж не было. Теперь в другом конце острова слышались голоса, кто-то смеялся.

Это, наверно, сынки Садыха, ну хорошо, я в долгу не останусь.

Пока друзья бегали, одну удочку утащила рыба. Черкез расстроился еще больше. Он, наверно, плюнул бы на такую рыбалку, но в это время третья удочка вдруг задергалась, а потом натянулась, как струна. Черкез, забыв о досадных неудачах, бросился к удочке и схватился за бечевку. Рыба металась там, в воде, иногда выпрыгивала над рекой и шумно била хвостом. Бечева натянулась так, что, казалось, вот-вот оборвется.

Черкез тянул изо всех сил, Но рыба пересиливала его. Если бы не подоспел Шамхал, то Черкезу не справиться бы с добычей. Бечевка резала руки, рыба несомненно, это был сом шаг за шагом уводила рыболова вниз по течению. Наконец друзьям удалось привязать бечевку за коряжистый пень. Они перевели дух. Отдыхала и рыба. Отдышавшись, друзья стали потихоньку вытягивать бечеву. Сом понемногу подавался, слабел и в конце концов очутился на песчаной отмели. Черкез мгновенно оглушил великана сучковатой тяжелой дубиной, а потом ударил еще несколько раз по плоскому черному лбу.

Без этого нельзя,  пояснил он Шамхалу. Окажется в воде, оживет и поминай как звали.

Сом дернулся плавниками, судорога пробежала по его длинному телу от округлой широченной головы до узкого хвоста, и он затих.

Аллах сегодня милостиво взглянул на наших собак. Наедятся до отвала,  говорил Черкез, волоча сома на сухое место.

Разгоряченные друзья распрямились и посмотрели друг на друга: «С добычей».

Ну как, не озяб? спросил Черкез.

С таким не озябнешь.

Тогда пойдем забросим удочки на той стороне.

Опять поймаем сома.

Что ты! Только там и можно поймать лосося.

Шамхал не стал возражать, и рыболовы пошли туда, куда указал Черкез.

Когда рыболовы вернулись на свой берег, совсем рассвело. Скорее оделись, чтобы согреться. Утренний ветерок разогнал туман над Курой. На кустах и на травах зажглась роса. Воздух наполнился звуками деревенского Утра: тявкали собаки, кудахтали куры, ржали лошади, скрипели калитки и ворота.

Черкез протянул рыбу Шамхалу:

Возьми, отнесешь домой. А я поймаю еще.

Нет. Пойдем к тебе, и пусть Гюльасер приготовит нам эту рыбу.

Да откуда она знает, как ее надо готовить.

Не скажи. Твоя сестра очень вкусно готовит рыбу.

Ты почем знаешь?

Да уж знаю.

Черкез промолчал. Чувствовалось в его молчании, что чем-то он недоволен. Не то тем, что сестра умеет готовить рыбу, не то тем, что об этом сообщает ему Шамхал. До самого дома он не сказал больше ни слова.

 

4

 

Каждый эту ночь пережил по-своему. Когда стало темнеть и начал утихать дневной шум, Зарнигяр-ханум ушла в боковую комнату. Слуги принесли ей ужин, но она не дотронулась до пищи.

Салатын, не отходившая от матери и весь день плакавшая вместе с ней, умоляла ее поесть, чтобы подкрепить силы. Но Зарнигяр-ханум даже не посмотрела на еду.

Постепенно совсем стемнело. Салатын хотела зажечь лампу, но мать резко и зло остановила ее:

 Не смей! Ложись где-нибудь и умри! Мою лампу погасил сам всевышний.

Мама, да перейдут ко мне твои горести, ведь тоскливо целый вечер сидеть в темноте.

Кому из нас сейчас тоскливее тебе или мне?

Разреши зажечь лампу.

Я сказала тебе сиди! Я еще сделаю так, чтобы и очаг этого дома никогда не зажегся.

Ради брата, прошу тебя.

Да, чтоб сдохли вы все: и твой брат и ты! Оставь меня, говорю!

Мама, как ты можешь так говорить о брате?

Обезумевшая женщина и правда не знала, что гово­рит. Теперь после своих ужасных слов Зарнигяр-ханум словно проснулась. Тотчас вспомнила она, что Шамхал еще не вернулся домой.

Пусть накажет бог твоего отца, доченька! Он так запутал меня, не знаю, что говорю.

Салатын обняла мать, стала целовать ее лицо, глаза, и обе снова заплакали.

Умоляю тебя, мама, не проклинай моего брата Шамхала.

Мать и дочь сидели в комнате, а между тем все звуки уличной жизни достигали их и приносили обиженной хозяйке дома еще большие страдания. Так, Зарнигяр-ханум всегда выходила во двор, когда скот возвращался с пастбища. Положив руки на пояс, она отдавала распоряжения слугам, следила, как доят коров, накормлены ли куры и же собаки. В этот вечер она не вышла из комнаты. Когда вдалеке над Курой заржал конь, Зарнигяр-ханум поняла, что это возвращается с охоты муж, и ее начала бить дрожь. По звукам она угадывала все: и как подошла ко двору скотина, и как ее загоняли в хлевы, и как спускали с цепи собак.

До вчерашнего дня жизнь Зарнигяр-ханум текла спокойно и счастливо. Рядом находился сын Шамхал, рядом был и Джахандар-ага, которого она любила больше всех на свете и которого, обнимая за шею, называла всегда «мой сокол». Бывало, он сидел на навесе, отдавая распоряжения, все находилось в разумном хлопотливом движении, и сама Зарнигяр-ханум тоже принимала участие в этих хлопотах и была счастлива. А теперь?

Все последние дни она жила ожиданием. Со дня на день должен вернуться из Гори ее младший сын, и они отпразднуют его обручение. Два года Зарнигяр-ханум исподтишка зорко наблюдала за деревенскими девушками. Купались ли они в Куре, гуляли ли на свадьбе или на другом празднике, занимались ли делом, всюду Зарнигяр-ханум выбирала среди них невесту сыну.

Ашраф был ее любимцем, последышем, как часто говорила сама Зарнигяр-ханум. Она мечтала о том, что подберет ему лучшую девушку села и сыграет самую пышную свадьбу. Ведь и сам Ашраф был не чета другим парням. Во всей округе не было такого красивого, приятного и воспитанного парня. Про таких удачных детей говорят, что они появились на землю при вспышке молнии. При всяком удобном случае Зарнигяр-ханум расхваливала своего сынка и, правду сказать, имела для этого основания.

Если во всей округе было два образованных человека, то одним из них был Ашраф.

Конечно, сама Зарнигяр-ханум. никогда не держала в руках ни книг, ни тетрадей, ни карандаша, не

понимала, что такое учение, но все же она видела, что ее младший сын заметно отличается от других парней и даже от родного брата Шамхала.

Месяц назад они посватались в один богатый дом, в дом кази[1], и получили согласие. Теперь оставалось только вызвать из Гори Ашрафа и все приготовить к торжеству обручения. Именно для этого Джахандар-ага и поехал на ярмарку. Но вместо тканей и подарков для невесты привез Мелек!

Как только Зарнигяр-ханум вспоминала об этом, у нее пол качался и плыл под ногами и больно сжималось сердце.

«Чтобы тебе опозориться на всю округу,  проклинала она своего мужа,  чтобы ты никогда не мог посмотреть своим детям прямо в глаза».

Когда на дворе разожгли костер и начали свежевать оленя, бедная женщина разгневалась еще больше:

«Чтобы ты ослеп, чтобы всемогущий сломал тебе спину, когда ты обнимешь свою дрянь. Скажите пожалуйста, как быстро он сходил на охоту. Его родной сын бродит неизвестно где, а он мечтает о шашлыке. Чтобы в горле у тебя застрял тот шашлык! Подожди, и застрянет! В новом кувшине вода всегда прохладнее, но это ненадолго. Угощай, угощай ее шашлыком из оленьего мяса! Но на меня не пеняйте, если все мое горе перекинется на вас».

Салатын видела страдания матери, но что она могла сделать. У нее не было даже слов, чтобы утешить ее.

Таптыг открыл ногой дверь и осторожно протиснулся в комнату. Чтобы не уронить то, что он нес, ему пришлось податься плечом вперед. А нес он большой недавно луженный и оттого ярко блестевший поднос. На подносе кроме шашлыка лежали только что выпеченные лепешки и пучки зеленого лука.

Таптыг поставил перед хозяйкой дома поднос.

Ханум, я сам приготовил. Ешьте, пока горячий.

Аромат шашлыка, посыпанного перцем и мятой, заполнил всю комнату. Салатын быстро встала. Для того чтобы показать пример, она потянулась к подносу. Но мать, словно ужаленная, бросилась вперед, взяла в руки поднос и с шумом выбросила во двор. Куски мяса рассыпались по земле. Медный поднос, ударившись о камень, зазвенел, закружился и упал на траву.

Зарнигяр-ханум закричала слуге:

Ступай собери и отнеси своему господину. Пусть подавится. Пусть подавится и она.

Таптыг хотел что-то возразить, но Зарнигяр-ханум затопала ногами, крича:

Убирайся вон! Не то я сейчас сделаю из тебя тесто.

Слуга поклонился и вышел. Гнев душил Зарнигяр-ханум.

«Нет, я разрушу весь этот дом. И переверну его вверх ногами. Вода перестанет течь к этому очагу. Этого позора я не стерплю. Я же не с улицы безродная дрянь. У меня есть братья. Слухи дойдут до них, и они не замедлят прийти сюда. Да я и сама, я им сейчас покажу...»

Окончательно разъярившаяся женщина хотела тотчас идти и расправиться с мужем и его новой женой, но вспомнила всю утреннюю историю и немного поостыла. Съежившись, сиротливо устроилась в уголке тахты. Поняв, что неоткуда ей ждать утешения и помощи, снова дала волю слезам.

Салатын достала из ниши матрац и одеяло, постелила постель, подошла к матери.

Ложись, мама, да буду я твоей жертвой, пожалей меня.

Зарнигяр-ханум промолчала. Не раздеваясь, легла на приготовленную постель. Дочка ласково прижалась к матери. Она думала, как лучше развеять горькие материнские мысли, ее обиду. Что рассказать ей, с чего начать? Заговорить ли о Шамхале и спросить, где он теперь? Или повести речь об Ашрафе и расхваливать девушку, выбранную для него в невесты? Рассказать о том, что два дня назад она видела эту девушку на реке? И что девушка спрашивала об Ашрафе... Похвалить ли глаза и брови невесты, ее переливчатый смех, черную родинку на ее щеке?

Салатын думала, думала и, сама того не заметив, уснула. Зарнигяр-ханум, услышав ровное, сонное дыхание дочки, прижавшейся к ней, потеплее укрыла ее одеялом. На время женщина забыла все свои обиды, самое большое и властное материнское чувство взяло верх над всем.

«Куда я уйду, на кого ее оставлю? думала мать. — Предположим, что братья приедут и заберут меня отсюда. Хорошо это будет или плохо? Разве братья будут вести себя спокойно? Не прольется ли кровь? Чья кровь? Моего сына или моего мужа? В любом случае этому дому придет конец. Мои дети останутся обездоленными. Господи, запуталась я сама и не могу ни в чем разобраться. Лучше бы мне совсем не родиться на свет. Почему аллах не обрушил на землю камни в тот день, когда я народилась?!»

Постепенно все вокруг окончательно затихло. Явственнее слышался шум Куры. Луна осветила окна. Зарнигяр-ханум лежала в тишине, глядела на лунный свет, и воспоминания унесли ее к тем далеким дням, когда она впервые пришла в этот дом.

Зарнигяр-ханум была единственной сестрой трех братьев, причем младшей сестрой, последним ребенком у матери. Все в доме вертелись вокруг нее. Невестки всячески угождали ей. Если они шили себе по платью, то Зарнигяр шили сразу два. Если в селе была свадьба, взрослые брали девочку с собой. Если она танцевала, братья кидали ей деньги, и она танцевала, пока не выбивалась из сил. Незаметно она превратилась в высокую, стройную девушку. С праздников она возвращалась усталая, но довольная. Братья подшучивали над сестренкой:

 Эй, перепелка, не летай так часто далеко от гнезда. Напорешься на ястреба!

Зарнигяр еще не понимала этих намеков, но все равно краснела и выбегала во двор.

Однажды в селении играли большую пышную свадьбу. Юноши готовились к скачкам. Девушки, поднявшись на крыши домов, предвкушали интересное зрелище, загадывали, кому достанется приз. Зурначи брали самые высокие ноты. Участники скачек удалились за село к подножию холмов, чтобы оттуда скакать. Через некоторое время послышался стук копыт, показалась пыль. Впереди несся на гнедом коне парень в синей бухарской папахе. Конь летел птицей, легко, красиво, словно ему доставляло удовольствие нести на себе такого молодца. Конь стелился над луговой травой, над дорожной пылью, перемахивал через канавы и ямы, а всадник сидел как влитой, прижавшись к гриве коня, играя плеткой над воспаленной конской мордой. Башлык джигита трепетал на ветру, словно белый голубь.

Все с удивлением и даже с недоумением смотрели на победителя скачек. По толпе побежал, как огонек по сухой и в то же мгновение, охватил собравшихся возбужденный разговор:

Кто это?

Откуда он?

Кто его отец?

Клянусь аллахом, не знаю.

Впервые в нашем селе.

Не похож ни на кого из знакомых.

Видно, издалека.

Наверное, гость.

Гость не осмелился бы опередить здешних парней.           

Смелый мужчина везде смелый: и дома и в гостях.

Да, смелый везде покажет себя.

Молодец!

Наконец люди не вытерпели и побежали навстречу.

Неизвестный джигит на скаку выхватил призовой платок и обвязал им шею коня. Грива гнедого скакуна, одетого в серебряную сбрую и красный келагай, ниспадала, словно девичьи косы. Парень не стал дожидаться своих незадачливых соперников, но повернул коня прямо к зурначам. В одном шаге от зурначей гнедой вдруг поднялся на дыбы, громко заржал и начал перебирать под музыку высоко вскинутыми передними ногами. Тут джигит показал изумленным зрителям несколько ловких, прямо-таки цирковых номеров джигитовки. Он стал в седле на голову и в таком положении ускакал вдаль. Когда конь возвратился, все ахнули, потому что седока на нем не было. Но, оказывается, седок прятался сбоку коня. Он вдруг вырос над седлом, причем встал на седло ногами. Около зурначей он спрыгнул на землю и первым делом похлопал по шее коня. На людей он как будто не обращал внимания.

Однако местные парни были унижены и оскорблены. Они тотчас окружили заезжего молодца, и по их виду, по злости, сверкавшей в их глазах, по решительности рук, хватившихся за рукоятки кинжалов, было видно, что окружили они его не для того, чтобы поздравить с победой.

Один из парней выступил вперед и с вызовом сказал:

Эй, ты! Что это ты бахвалишься и лезешь всюду ныне других, словно баран, предназначенный для свадьбы? Ты думаешь, в этом селе, кроме тебя, нет мужчин?

Джигит повернул голову и через плечо равнодушно посмотрел на задиру.

Если тебе нравится считать себя женщиной, то что я могу сказать.

Кинжал не успел еще сверкнуть в воздухе, как оказался валяющимся на земле. Должно быть, незнакомец умел не только джигитовать.

Петух, который не вовремя кукарекает, теряет голову раньше других. Веди себя с достоинством, молодой человек.

Вперед выступили еще несколько юношей, но братья Зарнигяр словно коршуны бросились вперед и заслонили собой незнакомца.

Кому надоело жить, пусть выходит вперед,  сказал старший брат, вытащив до половины кинжал из ножен.

Неизвестно, чем бы кончилась эта ссора, но тут послышался властный, рокочущий голос:

Убирайтесь отсюда, негодяи! Разве мужчина поднимает руку на гостя?

Юноши смутились, вложили кинжалы в ножны и отошли в сторону. Хозяин свадьбы похлопал по спине гостя:

Да будет впрок тебе молоко твоей матери, сынок. Ты не связывайся с ними, это все от зависти и от глупости.

Зарнигяр, отделившись от толпы, подбежала к брать­ям. Еще раз посмотрела она на парня. Она слышала, как хозяин дома разговаривал с ним.

Откуда ты, сынок?

Я из Гейтепе.

Есть ли у тебя здесь родственники или друзья?

Старший брат Зарнигяр опередил неизвестного джигита и твердо сказал:

Он приехал к нам в гости. Он наш родственник и наш гость.

Хозяин дома Мурад-киши понимающе и одобрительно улыбнулся:

Хорошо, сынок. Чтобы различить птиц, питающихся коноплей и горячим мясом, достаточно посмотреть на клюв.

Зурначи молчали. Все ждали, чем закончится это происшествие. Мурад-киши дернул плечом, поправляя сползающую накидку, и крикнул:

 Ну, что замолчали? Играйте веселее. Девушки пусть танцуют!

Зурначи грянули танец. Внимание толпы, сосредоточившейся было в одном месте, рассыпалось как горох или как рассыпается на мелкие черепки упавший на камни кувшин. Каждый занялся своим делом. Только теперь гость повернулся и посмотрел на Зарнигяр. Но повернулся и посмотрел он так, словно всегда знал, что она рядом, и всегда видел ее краешком глаз.

Зарнигяр с самого начала была удивлена и восхищена смелостью парня и его ловкостью. Теперь же, когда этот герой дня в упор поглядел на нее, а потом улыбнулся ей, у нее потемнело в глазах.

Кто эта девушка? спросил джигит.

Моя сестра.

Джигит задумался на мгновение, будто решаясь на важный шаг, потом, отвязав с шеи коня платок, накинул его на плечи девушки:

Бери. Пусть будет твоим.

По лицу старшего брата Зарнигяр пробежала мгновенная тень неудовольствия, однако он ничего не сказал. А младший брат сердито прикрикнул на растерявшуюся девушку:

Ну, что стоишь? Не место тебе среди мужчин!

Зарнигяр побежала к подругам. Те окружили ее и засыпали вопросами и шутками:

Кто это?

Откуда он, расскажи?

А ты не промах, палец в рот не клади. Губа не дура. Первый парень на празднике. Смотри берегись.

Покажи-ка платок.

А почему он тебе отдал его? Выходит, ты сегодня заняла первое место. Парень хорош, только очень уж черен. Да, очень смугл.

Пока подруги осыпали Зарнигяр этими вопросами и колкими шутками, она совсем раскраснелась, и теперь щеки ее не отличались от платка, накинутого на плечи. Но потом она гордо распрямилась и отрезала:

 Допустим, он наш родственник. Вам-то какое дело?

Свадьба кончилась. Все гости разъехались. Уехал и молодой джигит. Вскоре все забыли о свадьбе, занимаясь своими делами. Одна только Зарнигяр не могла забыть подарившего ей келагай. Она сложила платок и спрятала его в своем узелке, сшитом из ярких лоскутов. Когда все уходили из дома и наступала тишина, Зарнигяр доставала ключик, висящий у нее на груди, открывала сундук, доставала заветный узелок и разворачивала огненно-красный келагай. Она подолгу смотрела на него, прижимала к лицу и, жадно втягивая воздух, чувствовала едва уловимый, но все еще крепкий и острый запах конского пота.

Потом она убирала подарок в узелок, узелок прятала на дно сундука, сундук запирала ключиком, а ключик вешала на шею, опуская его под платье, на грудь.

Не могла Зарнигяр забыть его. Однажды не вытерпела и спросила у матери, когда они рядом легли спать и потушили лампу:

Откуда был тот парень, мама, кто он?

Какой парень, пусть перейдут ко мне твои горести?

Ну тот, который подарил мне келагай. Он правда наш родственник?

Если ты говоришь о том парне, который победил тогда на скачках, то да, он наш дальний родственник со стороны твоего отца.

Но он же не здешний, из какого-то дальнего села, как он мог оказаться нашим родственником?

Весь наш род переехал в эти места издалека, с верховий Куры, из села Гейтепе.

А зачем мы оттуда уехали?

Зачем тебе знать? Это длинная и давнишняя история.

Мало ли зачем? Интересно. Расскажи. Все равно не отстану. Расскажи.

Тогда мать рассказала, что покойный дед сделал что-то такое, от чего разгорелась кровная вражда. В конце концов деду надоело враждовать, он уложил в арбу весь свой скарб, посадил туда жену, детей и навсегда покинул село.

 Так вот, Джахандар-ага, который подарил тебе келагай, наш родственник по линии этого деда. Но, конечно, далекий родственник,  закончила мать свой рассказ. Через год после происшедших событий приехали сваты. Они получили согласие. Произошло обручение, и вскоре сыграли свадьбу. Зарнигяр стала женой Джахандар-аги, ее стали звать Зарнигяр-ханум.

... Теперь Зарнигяр-ханум смотрит в окно, в темную ночь и вспоминает эту свадьбу, словно она была вчера. Гуляли три дня и три ночи. Потом к дому подъехал фаэтон с колокольчиками. Наступили минуты прощания Зарнигяр с родным селом, с родным домом, с родными людьми. Братья едва не плакали. Им было жалко молодую и любимую единственную сестру. Зарнигяр, обнимая их, плакала, не стесняясь слез, женщине плакать не позорно. Невесту вывели из дому. По обычаю кто-то выкрикнул:

Пусть невеста танцует. Без танца не выпустим из села!

Однако старший брат, который больше всех любил свою сестренку, заупрямился:

Моя сестра не будет танцевать на своей свадьбе.

Начался спор. Около дома парни уступили, перешепнувшись:

Ладно. Как только выедут на большую дорогу, остановим свадебный поезд, и все равно она у нас затанцует.

Старший брат услышал перешептывание парней. Он сказал:

Я заряжу винтовку и буду сидеть на крыше нашего дома. Посмотрим, у кого хватит смелости заставить танцевать мою сестру.

Выехав на шоссе, свадебный поезд действительно остановился. Колокольчики замолчали. Зурначей заставили спуститься из фаэтона на землю. Послышалась танцевальная мелодия. В этот же миг над людьми просвистели одна за другой три пули. Все обернулись в сторону села. Даже невеста приоткрыла свою фату. На крыше дома, широко расставив ноги, стоял старший брат Зарнигяр, в руках у него дымила винтовка.

Нашелся в толпе мудрый человек, который образумил упрямых парней.

 Вы затеяли игру кто кого переупрямит. Разве не видите, что ему не по вкусу ваше требование. Нехорошо, если на свадьбе прольется кровь.

Колокольчики снова зазвенели. Поезд тронулся, навсегда увозя молодую девушку Зарнигяр, важную госпожу Зарнигяр-ханум. Тогда Зарнигяр было шестнадцать лет, а теперь уж ей тридцать шесть. Теперь она сама стала матерью троих взрослых детей. Муж всегда любил ее и ласково называл «Заррим-заррим».

Что же такое случилось вдруг? Почему его сердце отвернулось от нее? Кто-нибудь заговорил его, поглядел дурным глазом? Или, может быть, его помазали волчьим жиром?

Да обрушит аллах кровлю дома того недруга, который позавидовал счастью Зарнигяр-ханум. Пусть попадет ему в глаз ветка гранатового дерева!

За окном резко, порывисто подул ветер. Жестяной таз, висевший на гвозде, вбитом в столб, сорвался и, гремя, покатился по двору. В курятнике тревожно закричали куры. Копна сена опрокинулась. Ветер тотчас разметал ее в клочья и погнал к забору.

Зарнигяр-ханум видела все это, но она не сдвинулась с места. «А! Пусть аллах перевернет вверх дном все на свете, пусть всех развеет, как это сено!» прошептала про себя Зарнигяр-ханум. На том месте, где недавно горел костер, показались раздуваемые ветром угли. Еще один порыв ветра, и в темноте замелькали искры. Они поднялись над землей и закружились в воздухе.

«Чтобы не разогнуть им спины. Только и знают, что есть и спать. Даже костер не потушили как следует. Вот сейчас искры попадут на сено, и начнется пожар».

Увидев опасность, Зарнигяр-ханум встала и пошла к двери. Злость злостью, но чтобы все ее добро сгорело в огне, этого она не хотела. Одно дело сказать: «А, пусть аллах перевернет вверх дном все на свете», а другое дело, когда дом и вправду может сгореть.

Зарнигяр-ханум вышла во двор. Она собиралась растолкать слуг и велеть им потушить остатки костра. Но когда она проходила мимо комнаты мужа, то невольно заглянула в окно. Там царил желтоватый полумрак, фитиль тридцатилинейной лампы был сильно привернут. По середине комнаты черным кругом лежала тень от самой лампы. По краям и углам можно было разглядеть стулья и тахту. На тахте спал муж Зарнигяр-ханум Джахандар-ага. Он спал на спине, широко откинув правую руку. На руке уютно и мирно спала Мелек. Бедной хозяйке дома показалось, что столбы, подпирающие веранду, закачались и рухнули, потолок обвалился и в глазах потемнело. Может быть, ей и лучше было бы сейчас, чтобы все рухнуло и все провалилось сквозь землю. Она забыла и ветер, и костер, и опасность. Кое-как цепляясь руками за стену и волоча ноги, она уползла к себе в комнату.

«Господи, ослеп ты, что ли? Зачем ты дал мне видеть это? Чем я прогневила тебя, каким грехом я заслужила эти черные дни?!»

 

5

 

Узнав об исчезновении Мелек, Аллахяр тотчас собрался в путь. Ему не хотелось, чтобы хозяин караван-сарая и дружки по картежной игре начали расспрашивать, что и как. Для мужчины мало завидного в том, что у него пропала жена. Поэтому Аллахяр не стал распространяться о причинах внезапного отъезда.

Хватит, погулял. Дома стоят все дела,  коротко объяснил он.

Ему привели коня. Пока три дня хозяин гулял с друзьями и картежничал конь досыта наелся овса, выстоялся и теперь грыз удила, косил бешеными глазами и норовил укусить тех, кто подходил слишком близко. Аллахяр проверил всю сбрую, заплатил конюху и вскочил в седло. Почувствовав всадника, конь вскинул голову и заржал. Аллахяр направил коня к выходу из караван-сарая сквозь лабиринт фургонов, арб, лошадей, мулов, ослов.

Сначала он думал, что нигде не будет задерживаться и сразу поскачет домой из этого маленького волостного городка. Но на первой же улице он услышал крики зазывал и приказчиков:

«Эй, покупатели! Скоро вечер, уберем все товары. Эй, подходи-покупай, перед вечером дешевле. Есть душистые пряности, есть отборный рис, есть сушеные ереванские абрикосы, все что угодно вашей душе найдете у нас.

Эй, подходи, покупай!»

Аллахяр вспомнил про пустой хурджин, привязанный сзади к седлу, и придержал коня. Он медленно поехал вдоль улицы под тенью высоких чинар, выстроившихся по бокам двумя рядами. Вдоль тротуаров были прорыты небольшие арыки. Прохладная вода текла по ним и омывала корни деревьев. Вся улица с обеих сторон сплошь состояла из одних магазинов.

На чинарах свили себе гнезда бесчисленные вороны. Владельцы магазинов и приказчики делали все, чтобы прогнать и отвадить этих ворон, но те, словно нарочно стремясь переупрямить людей, обсиживали деревья, беспрерывно галдели, порой шумно взлетали и кружились над одноэтажными домами городка, над черепичными крышами, а потом снова спускались на ветви чинар около своих гнезд. Что ни делали владельцы магазинов и приказчики, тротуары перед магазинами всегда были грязны от этих птиц. Два, а то и три раза в день тротуары поливали водой, подметали и чистили. Некоторые сами брались за совок и метлу, другие нанимали для этого мальчишек, давая им кое-какую мелочь.

Когда Аллахяр выехал из караван-сарая на улицу, здесь царило оживление. Нанятые мальчишки, цирюльники, сапожники, чистилыцики обуви, словно соревнуясь, один перед другим, чистили тротуары.

Аллахяр слез с коня, привязал его к дереву, снял хурджин. В магазине его встретили приветливо, как старого и уважаемого покупателя. Он купил рису, кишмиша, сушеных абрикосов всего набралось пятьдесят фунтов,  а для матери купил еще вышитые чувяки. Приторочив хурджин, снова поднялся на коня.

Солнце совсем склонилось к закату. Улицу перечертили длинные тени. Перед магазинами и мастерскими жестянщиков и лудильщиков сверкали на уходящем солнце жестяные печки, миски, кувшины, разная утварь. Здесь от ударов молотками по жести стоял такой шум и звон, за которым не слышно было тяжелых молотков и кувалд в соседних кузницах.

Аллахяр миновал всех жестянщиков и лудильщиков, поздоровался со знакомым кузнецом, который в своем ремесле не опускался до каких-то там изделий, а только подковывал лошадей, и, наконец выехал за пределы городка. Надо было спешить. Солнце коснулось уже линии отдаленных холмов. Еще минута-другая, и прохладный мрак опустится на долину.

Ездок пришпорил коня. Проехал железный мост, даже не взглянув на бурные мутные воды, все еще не вошедшие в свои берега после больших дождей, не полюбовался, вопреки обыкновению, на гневную реку, бьющуюся о сваи моста.

До полной темноты Аллахяр надеялся проскочить наиболее опасные участки пути. Да и просто хотелось как можно скорее попасть домой.

Конь понимал желание хозяина, его не нужно было подгонять. Казалось, оп жалел, что у него нет крыльев, чтобы не скакать, а лететь. Аллахяр пускал коня то по каменистому большаку, и тогда искры вылетали из-под подков, то по мягким земляным дорогам между полей колосящейся пшеницы.

Аллахяр волновался. Он никак не мог успокоиться с тех пор, как получил это проклятое известие. Он ругал себя за то, что задержался в городе и проболтался несколько дней за картежной игрой вместо того, чтобы еще в пятницу воротиться домой. Если бы вернулся вовремя, ничего этого не произошло бы, не могло бы произойти.

В голове у Аллахяра никак не могло уложиться, что Мелек взяла и ушла из дому. Бессловесная, безъязыкая тварь. Сколько раз ее бил и ругал и даже выгонял на улицу! Но она ведь ни разу не пикнула. Забившись в какой-нибудь угол во дворе, она спала, а утром делала вид, что ничего не случилось, снова засучивала рукава и бралась за работу. Куда она могла уйти так внезапно? Может, рассердившись, она убежала к своему дяде и не хочет возвращаться назад?

Конь, почувствовавший, что хозяин задумался, пошел спокойнее. Вечерняя прохлада опустилась на землю. Солнце, спрятавшееся за горами, окрасило облака на западе в розовый цвет. Некоторые места в цепи холмов уже залила густо-черная тень, только их горбатые макушки все еще золотисто подсвечивались закатным небом.

Чем больше сгущался вечерний мрак, чем больше затихала земля, тем крепче сжимал Аллахяр винтовку, лежавшую на коленях. Палец он не снимал со спускового крючка.

Когда птица с шумом вспархивала из-под копыт, Аллахяр вздрагивал и мысли его перебивались. Он снова начинал торопить коня.

Предположение, что Мелек вернулась в дом своего дяди, не так уж волновало его. Говоря честно, это даже было ему по сердцу. Разве не для этого он последние месяцы каждый день поднимал в доме шум, затевал ссору, всячески издевался над Мелек? Разве он не хотел, чтобы все это осточертело жене, чтобы она таким образом сама догадалась исчезнуть с глаз долой. Больше того, разве он уже тайно не искал себе новую жену? Но если все это так, то почему же он теперь так взволнован?

Аллахяр решил, что, как только приедет домой, сразу же пошлет человека к дяде Мелек, чтобы все узнать. Все-таки, что же с ней случилось? Если она ушла к своему дяде, пусть пеняет на себя. Никто не станет упрашивать ее вернуться обратно. Но если она ушла не к дяде?! Вот вопрос. Вот что так беспокоило и так волновало Аллахяра.

Сворачивая на другую дорогу, конь часто фыркал, навострив уши, и порой даже останавливался. Аллахяр отъезжал от дороги, прятался и вслушивался в окружающие звуки. Проверял, не прячется ли в этих вечерних сумерках человек. Но когда вечерний ветер, облизывая вдоль ущелий травы, обвевал его, он набирался духу и снова пришпоривал коня. Он боялся. Если бы давеча уязвленная честь и забота о ней не придали ему решимости, он вообще бы не поехал в путь на ночь глядя. Всю ночь проиграл бы в карты, а утром при ярком солнце оседлал бы коня. Но теперь поздно об этом думать. Теперь надо как-нибудь доехать до села.

Чтобы развеять страх и забыть о разбойниках, которые, может быть, прячутся в ущелье, Аллахяр снова стал думать о Мелек.

Может быть, она бросилась в Куру? Ведь в последнее время не было дня, чтобы он ее не ругал и не проклинал. Мало того, бил каждый день. Может, это все так надоело ей, что теперь, воспользовавшись отсутствием мужа, она бросилась с обрыва в реку?

У Аллахяра задрожали губы, он подумал в душе, что если она так сделала, то она совсем глупая женщина.

От этой мысли ему стало как будто легче, и он пришпорил коня.

Впереди на вершине высокого холма показались черные силуэты людей. Их было трое. Конь фыркнул и навострил уши. Аллахяр обмотал ремень винтовки вокруг руки и вслушался в тишину ночи. Слева по ущелью текла вода, и ее шум явственно доносился до него. Лягушки, квакающие в болоте, порою умолкали и с плеском прыгали в воду.

Аллахяр доехал до того места, которого больше всего боялся. Здесь холмы справа и слева от ущелья подступали друг к другу совсем близко, образуя своеобразный тоннель. Дорога поворачивала, пересекала речку и тогда только снова выходила на ровное место. Проехать бы эту теснину в целости и сохранности и считай, благополучно доехал до дома. Немало крови пролито здесь в разные времена. Это место и зовут Аджи-дере, то есть Горькое ущелье. А еще его называют «Эй, брат». Говорят, что здесь в течение одной ночи перерезали кинжалами семерых братьев и бросили вниз с обрыва. Раненые братья до утра звали друг друга, стонали, кричали: «Эй, брат», говорят, в ночь их смерти и сейчас еще можно услышать те же стоны и те же крики.

Каждый раз, когда приходилось проезжать это ущелье, у Аллахяра неприятно сжималось сердце. Но до сих пор он ездил здесь только днем, а теперь вот угораздило его поехать ночью. И все из-за этой твари Мелек!

Увидев темные силуэты на холме, Аллахяр совсем оробел. Он хотел повернуть коня и что есть духу скакать обратно в город. Но все же мужское самолюбие не позволило ему сделать это. Он тихо, стараясь не щелкнуть затвором, дослал патрон в ствол винтовки и со словами «все в руках божьих» тронул коня. Он съехал с большака и ехал теперь по тропинке. Там, где холмы совсем близко подступили друг к другу, Аллахяр закрыл глаза и пустил коня вскачь. Гнедой понес. Всадник не видел ничего: ни как миновал узкое место, ни как перескочил реку, ни как выехал на равнину.

Аллахяр скакал и прислушивался: погони как будто нет. Тогда не веря, что опасность миновала, он придержал коня и оглянулся. Темные силуэты на вершине холма отсюда были видны еще яснее и четче. Это были всего-навсего надгробные камни старого кладбища. Теперь можно было перевести дыхание. Аллахяр вытащил платок и вытер холодный пот, выступивший на лбу.

Показались огни села. Кажется, и Гнедой тоже успокоился. Если раньше он фыркал и останавливался при виде всякого подозрительного камня, то теперь не обращал внимания даже на лисиц со сверкающими глазами, то и дело перебегающих дорогу.

Из-за холма выплыла в небо полная яркая луна. Холодное сияние залило землю. Побелели воды Куры вдали. Еще громче заквакали лягушки.

Услышав хриплый лай собак, Аллахяр совсем успокоился. Он погладил рукой шею лошади и почувствовал, что Гнедой весь в поту. «Еще немного такой скачки и совсем бы загнал коня»,  подумал он и, натянув удила, заставил Гнедого идти еще тише, медленнее.

Наконец залаяли и его, Аллахяра, собаки. Он подъехал к воротам. Слуга, как видно, еще по далекому лаю собак, когда они начали тявкать на краю села, догадался, что возвращается хозяин. Теперь он быстро открыл ворота. Собаки, узнав хозяина, окружили, прыгали вокруг коня, а потом стали лизать ноги Аллахяру.

Он спокойно спешился. Повернув затвор, вынул патрон из винтовки. Снял хурджин и, не глядя на слугу, который, напротив, во все глаза следил за каждым движением хозяина, приказал:

Поводи коня по двору. Он потный.

Аллахяр вел себя так, словно ничего не случилось. Тяжелыми шагами он поднялся по лестнице на веранду. Поздоровавшись с матерью, которая, должно быть, каждую минуту ждала его возвращения, прошел в дом.

Бедная женщина все эти дни только и думала о том, что она скажет сыну. Она вошла в дом вслед за ним. Аллахяр бросил хурджин на тахту, поставил винтовку в угол, снял с себя патронташ. Отстранив мать, сам начал снимать сапоги. Он снимал их, хромовые, плотно облегающие икры, упирая носок правой ноги о пятку левой, потом, словно не имея представления о случившемся, обвел глазами комнату и спросил:

Где же Мелек? Позови ее. Разве не ее дело снимать с меня сапоги?

Мать не ответила. Она изучающе глядела на сына.

«Кажется, сынок-то не знает ни о чем. Что мне теперь делать? Как такой камень обрушить на его голову? Может, ничего и не говорить? Пусть поспит спокойно, а завтра и без меня все узнает. К тому же говорят, что утреннее зло лучше вечернего добра».

Откуда мне знать, куда она снова запропастилась, спит где-нибудь. Дай-ка сниму сама.

Аллахяр не согласился. Кое-как он стянул с себя оба сапога.

Ты не голоден? Да развею я все твои горести. Скажи, чего хочет твое сердце, я принесу.

Ничего не надо. Скажи мне, где твоя невестка?

Откуда мне знать.

Сколько дней, как она пропала?

Теперь мать поняла, что Аллахяр знает все. Наверно, из-за этого он так поздно выехал в дорогу и прискакал в село темной ночью.

На другой день после твоего отъезда пропала она.

И никаких не осталось следов?

Откуда знать мне, сынок. Под вечер она взяла кувшин и пошла по воду. Стемнело, а ее все нет. Пригнали скотину с пастбища, все разошлись по домам, я накормила коров, собак, а она так и не вернулась. Намаялась я в ту ночь. Не спала, все выходила на веранду, глядела, ждала.
Рано утром послала слугу на берег Куры. Он нашел кувшин и принес его. Вот и все.

Наступило молчание. Совсем рядом, должно быть в расщелине рядом с дымоходом, пронзительно застрекотал сверчок. Лампа замигала, вот-вот погаснет. Аллахяру стало не по себе.

Может, она вернулась в дом дяди, пропади она пропадом!

Ей-богу, не знаю. Можно только гадать. А ты, пусть не погаснет никогда твой очаг, не мог возвратиться пораньше? Осталась я в доме одна, выйти не могу ни к родственникам, ни к соседям. Это же не такое горе, которое можно открыть людям!

Женщина, увидев, что сын помрачнел, спохватилась, замолчала.

           Ладно, ложись, спи. Завтра все разузнаем. Постели мне постель.

Аллахяр только казался спокойным, на самом же деле не уснул до утра. Уставившись глазами в потолок, он думал о происшедшем. От подушки под головой исходил знакомый запах. Это был запах Мелек. Он не мог забыть и спутать его. Так пахли ее волосы, ее шея, ее грудь. Этот запах напоминал чем-то запах гвоздики. Честно говоря, Аллахяр и привязался-то к Мелек больше, чем к другим своим женам, именно из-за этого запаха. Эта молодая женщина никогда не употребляла румян, никогда не мылась розовой водой, а между тем ее тело пахло так, что Аллахяр пьянел от него в самые тяжелые минуты жизни. Вся постель пахла Мелек. Раньше Аллахяр не обращал на это никакого внимания. Но сейчас, когда жена, ничего не сказав, бесследно исчезла, оставив на память о себе один только запах, этот запах показался родным. Он не давал покоя. Аллахяру чудилось, что Мелек лежит рядом с ним. Они лежат вместе. Ее волосы щекочут его лицо.

Человек часто спохватывается уже после того, как упустит из рук драгоценную вещь, не оценив ее, пока было можно.

Теперь Аллахяр был точь-в-точь в таком положении. Впервые в жизни он почувствовал тоску по родному человеку. Как было бы прекрасно, если бы Мелек в эту минуту оказалась рядом с ним. Они положили бы головы на одну подушку. Разве Аллахяр не погладил бы ее волосы, не поцеловал бы ее и не вдыхал бы, уткнувшись в ее грудь, этот сладчайший, этот проклятый запах.

Всю ночь Аллахяр ворочался с боку на бок. Он не узнавал себя. Что с ним случилось? Откуда взялось в его душе чуждое ему до сих пор непонятное чувство? Почему он дрожит? Разве мало он обнимал Мелек? Разве мало слез он заставил ее пролить? Разве мало он ее бил? И разве не он еще недавно там, в городе, узнав об исчезновении жены, грязно выругался и, сжав зубы, сказал: «Пусть попадет мне в руки, изрежу на куски». Больше того, разве не он какой-нибудь час назад всю эту долгую дорогу ругал и проклинал Мелек. Так что же с ним вдруг случилось? Может, он ее любит? Может, чувства, до сих пор дремавшие в глубине души, проснулись и, как напуганный табун лошадей, помчались, все сминая на своем пути?

Аллахяр ничего не понимал. Лежа в темноте, он мысленно искал свою жену. То он находил ее у дяди и приводил домой в целости и сохранности, то вытаскивал ее из Куры. Вокруг было тихо. Звенело в ушах. Временами трещал сверчок в расщелине рядом с дымоходом.

 

 

Рано утром, отправив своего слугу к дяде Мелек, Аллахяр сел на коня и спустился к берегу Куры. Как бы равнодушным взглядом осматривал он подножия обрывов, вглядывался в густые заросли кустарника. Тронув коня, он поехал вниз по течению реки. Каждый маленький островок, каждый камень, каждый темный предмет, в особенности на границе воды и земли, заставлял его вздрагивать и напрягать внимание. Он поглядывал и на птиц, кружившихся вдалеке, боялся, не собрались ли в стаю, не нашли ли себе добычу черные вороны.

Пока Аллахяр никому ничего не хотел говорить. Для того чтобы откинуть тайные подозрения, он решил сам проверить берега Куры. Временами он отгонял мысли о смерти жены, не верил в то, что она погибла. Вот под вечер вернется слуга и скажет, что Мелек находится у дяди. Но почему она так тайно ушла? Не сказала даже моей матери? А если ушла, то почему не возвращается? Может, у нее помутился разум и она убежала куда глаза глядят? А может, все же правда бросилась в воду? А может, не бросилась, но поскользнулась или оступилась? Но она ведь умеет плавать. Кроме того, если бы ее унесла вода, то та же самая вода давно бы прибила ее снова к берегу.

Аллахяр остановил коня около ребятишек, купавшихся у бережка и копошившихся в песке. Он порасспрашивал их о том о сем, но только, конечно, не о главном. Он думал, что если бы мальчишки видели проплывший мимо труп, то обязательно сами рассказали бы об этом.

До вечера он решил искать только на этом берегу. «Если слуга не принесет никакой вести, завтра перейду на тот бе­рег» так подумал Аллахяр, все дальше удаляясь от дома вслед за быстротекущей водой.

Вдруг за поворотом у подножия крутого обрыва он увидел стаю ворон. Сердце у него сжалось, а по спине пробегала дрожь. Пришпорив коня, он, разбрызгивая воду, проскочил небольшой рукав Куры, потом еще густые заросли и оказался как раз у того места, над которым кружились птицы.

Они и сейчас еще кружились тут, и, пока Аллахяр выезжал из зарослей, он видел еще, как одна ворона бросилась к воде, что-то клюнула там и снова поднялась в воздух. Увидев всадника, птицы отлетели в сторону.

Аллахяр слез с коня. С замирающим сердцем подбежал он к тихой и мелкой заводи. Что-то как будто чернело в воде, расклеванное, растерзанное, бесформенное.

Подойдя еще ближе, Аллахяр увидел, что это была всего-навсего большая дохлая щука. Он выругался, сел на коня и поехал прочь. Птицы опять набросились на добычу.

Дома Аллахяра ждала плохая весть, вернее не ждало никакой вести. Слуга вернулся и сказал, что Мелек у своего дяди не появлялась.

Аллахяр молча ушел в свою комнату и лет на тахту лицом вниз.

 

 

Через три дня по селу разнесся слух, что в низовьях Куры около хуторов прибило к берегу труп женщины. Его обнаружили дети, гнавшие стадо на водопой. Они увидели, что животные не пьют воду, но ревут и бросаются от берега, словно бешеные. Мальчишки испугались и прибежали на хутор. Старики выслушали их, спустились к берегу и действительно увидели страшный подарок Куры, обезображенный, полуразложившийся труп. От долгого пребывания в воде он почернел, распух; кроме того, его избило о подводные камни. Узнать женщину не могли бы и самые близкие родные.

Старики вытащили труп из воды, отнесли его в сторону и там, среди песков, закопали эту неизвестную женщину. «Когда-нибудь появится хозяин покойной»,  сказали они и успокоенные разошлись по домам. Весть разнеслась по окрестностям, пошли пересуды. Как ни старался Аллахяр скрыть горе, об исчезновении Мелек знали все. Женщины, встретившись друг с другом, начинали сплетничать:

Ты слышала, что произошло с Мелек?

Слышала. Говорят, она бросилась с обрыва.

Что-то не верится мне, не похоже, чтобы Мелек сама...

Тогда что же могло произойти?

Кто знает?

То есть ты говоришь?..

А что? От такого можно ждать все, что угодно.

Да хранит нас аллах, оказывается, мы еще многое увидим в жизни.

У бедняжки никого не было.

Что и говорить, тумаки всегда достаются сиротам.

Хоть бы привезли хоронить сюда.

Такие разговоры слышались и там, где женщины с хворостинами в руках загоняют в стадо быков, и там, где они стирают белье, и там, где черпают воду.

Однажды один из старейших людей села отозвал Аллахяра в сторону.

Что ж, сынок, честь выбросили собакам, но и они ее не хотят. Где же твоя честь? Почему сидишь дома, а не ищешь свою жену?

Я искал всюду, где только мог.

По слухам, в нижнем течении Куры найден труп. Иди и проверь. Может быть, это и есть твоя жена.

На другой день рано утром Аллахяр отправился в путь. Он приехал в хутор. Старики показали ему место. Аллахяр разрыл могилу и долго разглядывал останки несчастной. Он не мог найти никаких примет своей жены. Правда, рост и комплекция как будто совпадали. Как видно, женщина эта при жизни была молодой и полной, но разве мало женщин с такой же комплекцией? Было похожим еще и кольцо на пальце. Но одинаковых колец еще больше.

Все же Аллахяр начал склоняться к тому, что обезображенные, неузнаваемые останки и есть Мелек. Он решил увезти их в свое село и там предать земле. Надо было вернуться домой и приехать сюда с арбой.

Когда Аллахяр готовил арбу, чтобы ехать за трупом, его окликнул незнакомый всадник, который почему-то не захотел заехать во двор. Аллахяр подошел к всаднику, и тот долго что-то шептал ему на ухо. После этого Аллахяр забыл про арбу и про несчастный труп, вырытый им из земли. Он велел оседлать коня, схватил винтовку, патронташ и, не попрощавшись с матерью и не сказав, когда его можно ждать, ускакал.

Всадники отъехали от села. Лицо Аллахяра то и дело передергивалось ужасной гримасой. Губы его все время что-то шептали, а палец онемел на спусковом крючке винтовки с тяжелой пулей, затаившейся в длинном стволе.

 

6

 

Салатын стояла, прислонившись к столбу веранды, и глядела на проливной дождь. Ей было грустно. Шамхал все еще не вернулся домой. Никто не знал точно, где он теперь находится. То ли от страха перед отцом, то ли боясь пересудов и сплетен и не желая давать им пищу, он не показывался на улице. Мать с того самого дня лежала, забившись в дальний угол. Дом напоминал мельницу, от которой отвели воду.

Джахандар-ага хотел отправить свою семью на тот бе­рег в лес, на хутор. Но Зарнигяр-ханум резко воспротивилась этому да еще и накричала: «Ты хочешь избавиться от нас, хочешь лишить нас дома? Не выйдет!»

При других обстоятельствах мужчина должен был настоять на своем, но теперь он ничего не ответил и молча вышел из комнаты. Салатын чувствовала, что отцу приходится нелегко. Она понимала, что он, может быть, даже раскаивается в содеянном. Но не может же он нынче делать одно, а завтра другое.

В самом тяжелом положении оказалась Мелек. На следующий день после ссоры она пришла к Зарнигяр-ханум. Салатын до смерти не забудет, как она входила в комнату. Она шла, как на казнь, еле волоча ноги, словно самой ей не хотелось идти, но какая-то сила тянула и подталкивала ее помимо воли. Она дрожала, словно на нее накатил приступ лихорадки. Она была так слаба, словно месяц не вставала с постели из-за тяжелой болезни, сегодня только впервые встала.

Боясь нового скандала и новой драки, Салатын незаметно прошла в комнату матери вслед за ней.

Увидев соперницу, Зарнигяр зарычала в своем углу, как львица, и тут же выскочила на середину комнаты, остановилась, будто готовая к главному прыжку.

Молодая Мелек, смущенно остановившаяся перед разъяренной хозяйкой дома, видела, как расширились ее ноздри, как разгораются, наливаясь кровью, глаза, как бледнеют щеки, как часто и порывисто задышала грудь.

Салатын тоже слышала, как шумно дышит мать. Кроме этого дыханья, ничего не было слышно в комнате. Две женщины стояли друг против дружки, одна все более раскаляясь, другая сжавшись и низко опустив голову, глядя в пол.

Подними голову,  приказала Зарнигяр-ханум.

Мелек не пошевелилась и не ответила.

Разве я не стою перед тобой? Отчего ты не смотришь?

Мелек продолжала молча стоять.

Подними голову и погляди мне в глаза! Ты, бесстыжая тварь! Прийти в чужой дом у тебя хватило стыда, а поглядеть на меня не хватает?

Тогда Мелек подняла голову и открытым, хотя и испуганным взглядом поглядела в сверкающие, огненные глаза Зарнигяр-ханум. Так они стояли некоторое время, которое Салатын показалось очень долгим. Салатын видела, что мать пожирает глазами молодую женщину, что она с завистью и болью глядит на ее свежие щеки, широкие брови, на лоб, на котором нет и следа морщин, на зубы, поблескивающие в приоткрытых губах, на светлые слезы, покорно текущие из больших карих глаз, на ямочку, украшающую округлый и нежный подбородок.

Зарнигяр-ханум смотрела так, словно навек хотела запомнить это молодое и свежее лицо, каждую черточку в нем, словно хотела прочитать в глазах все, что было в душе Мелек, неподвижно стоящей и ждущей всего самого худшего и страшного.

Салатын видела, что мать многое поняла, глядя на молодую соперницу. Плечи Зарнигяр-ханум как-то безвольно, устало опустились. Казалось, она сдалась. Она отвернулась от Мелек и побрела было в свой угол, но тут на пути ее встало большое, от пола до потолка, широкое зеркало. Зарнигяр-ханум увидела себя в нем, увидела там же и Мелек. Теперь они не стояли друг против друга, а как бы рядом. Теперь Зарнигяр-ханум могла смотреть одновременно и на свое лицо и на другое, смотреть и сравнивать.

Салатын не успела опомниться, как мать обернулась, набросилась на Мелек и начала ожесточенно хлестать ее по лицу. Салатын хотела разнять женщин, но не сумела этого сделать, мать оттолкнула ее, а Мелек успела шепнуть: «Не мешай...»

Закусив губы и, как видно, сдерживая крик и рыданья, Мелек стояла прямо, подставив всю себя под неистовые удары обезумевшей женщины. Платье на ней пошло клочьями, полетели волосы, появились царапины и синяки, а Зарнигяр-ханум все хлестала и хлестала, стараясь попасть по глазам, по губам, по груди, по самому прекрасному и соблазнительному, что было в юной Мелек. Мелек не издала ни звука, не сделала никакой попытки защититься. Она ждала, пока Зарнигяр-ханум устанет и оставит ее в покое. Так и произошло.

Зарнигяр-ханум колотила соперницу, пока не выбилась из сил, а потом как подкошенная повалилась на тахту.

Мелек только этого и ждала. Мгновенно она упала на колени и спрятала лицо на груди у своей обидчицы. Та сначала хотела оттолкнуть ее от себя, но потом вдруг Салатын увидела, что мать прижала к груди голову своей соперницы и в голос завыла. Только теперь дала волю слезам и рыданьям и Мелек. Салатын подбежала и присоединилась к плачущим женщинам. Они рыдали, обнявшись, словно люди, попавшие в общую беду и ищущие опору друг в друге.

Мелек почувствовала облегчение. Исчезла боль, сжимавшая сердце все эти дни, стало легче дышать. Она подняла голову. Ее лицо было красно от побоев и слез, мокрые волосы прилипли к щекам. Она убрала их, провела по лицу рукой, уставилась на Зарнигяр-ханум и всхлипнула, словно малый ребенок.

Убей мевя, терзай каждый день, только не прогоняй из дому.

Теперь настала очередь молчать Зарнигяр-ханум.

Стану я жертвой твоих детей. Весь век буду тебе верной служанкой.

Зарнигяр-ханум продолжала молчать. Она несколько отстранила от себя Мелек, все еще стоящую на коленях. Наконец кое-как выдавила из себя:

Уходи, хватит с меня и своего горя.

Чем я виновата, скажи?

Убирайся в другую комнату, слышишь?

Мелек поднялась и тихо пошла к двери. На пороге она остановилась, обернулась через плечо. Зарнигяр-ханум сидела, съежившись, жалкая и несчастная. Ее печальный вид растопил бы и камни. В Мелек опять что-то дрогнуло. Она вернулась назад, широко раскрыв руки, обняла несчастную женщину и стала целовать ее руки:

Лучше бы мне умереть, чем ввергнуть тебя в такое горе. Лучше бы мне совсем не родиться.

Когда Мелек все же ушла, Зарнигяр-ханум ничком упала на тахту. Она уж не рыдала, только громко всхлипывала. Салатын, как ни старалась, не могла успокоить мать. Она не могла понять, что в эту минуту и невозможно успокоить Зарнигяр-ханум. Женщина плакала о своей потерянной юности, о волосах, в которых пробилась седина, о том, что ей под старость не повезло. Ее сжигала мысль, что, как бы она ни старалась, она никогда больше не привлечет к себе мужа, не вернет его назад. С ужасом она поняла, что навсегда потеряла свежесть и силу, нужные ему. Она понимала, что ей не угнаться за Мелек, что теперь всегда Мелек будет под крылышком мужа, а она, Зарнигяр-ханум, останется женой на словах, женой для дома, для хозяйства и для людей. Хотя гнев по-прежнему клокотал в ней, и хотелось бы перевернуть весь дом, но из глубины души какой-то голос говорил ей: «Успокойся, не выбивайся из сил, брошенный камень не полетит обратно, не вернется назад». Женщина плакала, лежа вниз лицом на тахте, и старость накрывала ее своей беспощадной тенью. В доме наступила тишина. Что бы ни творилось в душе у Зарнигяр-ханум, внешне она успокоилась. Мелек рада была, что ее больше не клянут и не бьют. Отлегло на сердце и у Джахандар-аги. Больше он не слонялся как неприкаянный по пустым комнатам.

Теперь, когда все затихло, Салатын стала думать о брате. Она ждала, что он вернется домой, но прошло уж два дня, а Шамхала все не было. Девушка тосковала и не находила себе места. В голову приходили разные мысли. Мерещились обрывы над Курой, мутные водовороты, теснины, сужающие русло реки, вода, мчащаяся по этим теснинам, как бешеная. Если бы кто-нибудь наблюдал за Салатын в это время, мог бы увидеть, как она, находясь в глубокой задумчивости, вдруг вздрагивала и мотала головой, точно так, как стараются отогнать назойливую, нахальную муху. «Пусть перейдут все мои мысли на горы и камни. О чем только я думаю! Глупости какие»,  шептала Салатын про себя.

Ей не сиделось на одном месте, и она вышла из комнаты на веранду. Над селом возвышались холмы, а над ними нависали черные громоздкие тучи. Они налезали одна на другую, теснились, накапливались, словно хотели, собравшись с силами, двинуться сюда, перевалить через холмы и обрушиться на село.

Без времени наступила темнота. Тучи по склонам холмов поползли вниз. Загремел гром. И вдруг в небе так и сяк, перекрещиваясь и змеясь, заплясали кривые молнии. Как если бы сошлись два войска и начали биться, скрещивая огненные клинки так, что искры сыпались из клинков.

Облака угрожающе поползли. Ветер, перемешанный с пылью, понесся по травам на лугу и ворвался в село, выметая пыль и мусор по дворам, улицам, переулкам. Ветки и листья на деревьях заплескались на ветру, начали биться друг о дружку. Зеленые кроны вдруг засеребрились, словно покрылись морозом. Это ветер вывернул их наизнанку, листки показали другую сторону. Все шумело, и этот шум нарастал. Куры, помогая себе крыльями, мчались от дождя под навес. И дождь хлынул. Небо застонало и лопнуло со звонким треском, разверзлось, выплеснув на землю серую массу воды. Вода на реке закипела, словно неисчислимая армия вдруг забросала Куру пригоршнями мелких камешков. Вперемежку с дождем на землю и на воду посыпался град.

Столь шумно начавшийся дождь быстро прошел. Небо, словно раненый великан, простонало, проревело несколько раз, и все затихло.

Мальчишки, закатав до колен штаны, выбежали на улицу и стали бегать по лужам, догоняя друг друга и поднимая брызги. Радуга, поднявшаяся с той стороны холмов, опустила свою дугу позади села. Ее дуга светилась как раз над головой Салатын.

Салатын забыла про свои недавние тяжелые мысли. Горе прошло, как этот весенний дождь. Она увидела, что по тропинке, ведущей на берег Куры, идет Гюльасер. Девушка подбежала к навесу, схватила кувшин и тоже побежала к Куре. Подол ее платья сразу намок, но она не обратила на это внимания, она старалась догнать Гюль­асер. А Гюльасер шла по спуску, осторожно ступая, боясь поскользнуться и упасть. На тропинке, омытой дождем, оставались отпечатки ее босых ног.

Салатын побежала быстрее. Гюльасер услышала дыхание за своей спиной и оглянулась. Некоторое время они молчали, никто из них не осмеливался сказать первое слово.

Салатын молчала, боясь, что Гюльасер начнет расспрашивать, а Гюльасер молчала, боясь, что Салатын начнет расспрашивать. В общем, обе они молчали.

Салатын шла к реке на один шаг впереди. Гюльасер разглядывала сзади ее косы, ее атласную кофту, ее красную шелковую юбку, спускавшуюся до щиколоток. Подол этой дорогой и красивой юбки был измочен и забрызган грязью. Гюльасер не могла представить, как можно обращаться таким образом с такой одеждой: если бы у нее было такое платье, она спрятала бы его в узелок, а не таскала бы каждый день, да еще по воде и грязи.

Они подошли к ступенькам, выдолбленным в земле и ведущим к реке. Ступеньки теперь были скользкими. Гюльасер побежала вперед.

Разреши, я спущусь и наполню твой кувшин.

Нет, нет, зачем, я и сама спущусь.

Ты поскользнешься и упадешь.

Я сниму туфли.

Зачем их снимать, если я и так уж босая.

Салатын посмотрела на маленькие черные ножки Гюльасер. Меж пальцев набилась грязь. С ногтей сошла хна, и они тоже были в грязи.

Тебе нечего разве обуть?

Есть. Но грязно же, вот я и пошла босиком.

Салатын поняла нетактичность своего вопроса и покраснела. Гюльасер между тем спустилась вниз. Вода в Куре еще больше замутилась и вспучилась. По реке плыли клочья пены. Волны облизывали желтую намокшую землю обрывистого берега. Гюльасер наполнила оба кувшина, смыла грязь с их боков, заткнула пробками. Перекинув каждая свой кувшин за плечо, девушки пошли по осклизлой тропинке обратно в село. Когда они подошли к дому Джахандар-аги и нужно было прощаться, Гюльасер заговорила:

Совсем не видно тебя.

Разве ты не знаешь, что с нами случилось?

Слышала. Он сделал очень нехорошо.

То, что он сделал, не исправишь. Главное, брат мой ушел из дому.

Гюльасер промолчала. Она помнила слова своего брата Черкеза, и поэтому как ни в чем не бывало после некоторого молчания спросила:

А где же он?

Не знаю. У него ведь такой характер. При его самолюбии... Я очень боюсь...

Ничего не случится, ведь не маленький же он. Есть голова на плечах.

Салатын посмотрела на девушку. Глаза Гюльасер смеялись.

Ты что-нибудь знаешь?

Что мне знать?

Ты видела моего брата?

Э, Салатын, где мне его увидеть?

Может, он приходил к Черкезу?

Гюльасер не ответила.

Заклинаю тебя именем брата твоего Черкеза, скажи мне правду. Мой брат у вас? Почему ты молчишь?
Если нет, почему же ты покраснела?

Ничего я не покраснела,  сказала Гюльасер и пошла было вперед. Но ей стало жалко девушку. Она вернулась и поглядела Салатын в глаза. Ты никому не скажешь?

Братом своим клянусь, никому.

Ну смотри же. Вчера он был у нас. Только не проговорись. Они сами поручили мне сказать тебе. Но только тебе, поняла?

Будь спокойна. Ради бога, хорошенько гляди за ним. Может, вечером, когда будет темно, я незаметно проберусь и навещу брата.

Приходи, я буду ждать.

Девушки распрощались, и Гюльасер направилась к своему дому. Салатын некоторое время смотрела ей вслед, потом поправила кувшин на спине и тоже пошла домой.

Салатын была счастлива. Она радовалась, что мать немного примирилась с происшедшим и в доме стало потише. А главное, она знает теперь, где находится брат. На душе вдруг стало легко и светло, как в детстве.

Вот сейчас она прибежит домой и расскажет матери, где Шамхал. Мать тоже обрадуется. А что потом? Э, все остальное в руках аллаха!

Салатын подошла к дому. Вдруг сзади кто-то сильно не то ударил, не то толкнул ее. Не успев понять, в чем дело, Салатын оказалась на земле, в грязной луже. Рядом упал и ее медный кувшин. Из круглой дырки в кувшине выливалась вода.

Салатын не успела прийти в себя, как послышался голос Гюльасер:

Что с тобой, Салатын? Что это было, что это было?

Она скинула с плеча кувшин и помогла девушке встать. Салатын растерянно оглянулась вокруг.

Я и сама не знаю, что случилось, кто-то меня толкнул, и я упала.

Гюльасер посмотрела на продырявленный кувшин и задумчиво покачала головой. Она взяла Салатын под руку и, словно взрослая женщина, успокоила ее:

Слава аллаху, ты счастливо отделалась.

А что же случилось?

Разве не видишь, чья-то пуля попала в кувшин.

Не может быть!

Клянусь здоровьем твоего брата, что я говорю правду. Вот, погляди, какая дыра. Что же это может быть, если не след от пули. Какой-то негодяй стрелял в тебя, Салатын, чтобы ему было пусто.

Прибежали слуги. Джахандар-ага, слышавший звук выстрела, поднялся на навес и смотрел на тот берег в сторону леса.

Салатын тоже выпрямилась и посмотрела туда. Она увидела, как всадник, круто повернув коня, въехал в лес и скрылся между деревьев.

Отец на крыше опустил винтовку, нацеленную было в сторону неизвестного всадника.

 

7

 

Годжа всю жизнь проработал на Куре. Кура стала его профессией, его куском хлеба. Можно было назвать его лодочником, речником, водником, перевозчиком, но сам Годжа называл себя матросом. Он любил, чтобы и другие его называли так же.

Теперь он тяжело поднимался в гору. На длинный ивовый прут была нанизана свежая крупная рыба, которую Годжа нес, перекинув через плечо. Красноперая рыба ярко блестела серебром.

Старик очень устал. Он часто останавливался, чтобы перевести дыхание. Встряхивал мокрые веревки, которые тоже нес на плече. С веревок текло, но одежда Годжи и без того была хоть выжимай. У него промокли не только брюки, но и нижняя грязная рубаха, видневшаяся из-под архалука.

Чарыки и вязаные носки Годжа снял и нес в руках. Пятки его и все ступни не просто вымылись в речной воде, но как-то даже вымокли и были неестественно белы по сравнению с загорелой и грязной кожей ног. Земля ступням Годжи казалась очень теплой после холодной речной воды.

Его большая и мохнатая папаха сбилась на самый затылок, обнажив большую часть гладкой бритой головы, от которой теперь шел пар. Реденькие седые волосы Годжиной бороды перебирал легкий утренний ветер.

Старик снова остановился перевести дыхание. Он смотрел на ребятишек, купающихся в Куре, на стадо, собравшееся на берегу. Долго искал в стаде своего быка и, найдя, успокоился.

Вскоре с ним поравнялась ватага мальчишек-подрост­ков. В руках у них были сачки,  как видно, отправились ловить рыбу.

Молодые рыболовы окружили старого матроса Годжу. С завистью смотрели они на крупную рыбу, нанизанную на ивовый прут. Глаза у рыб еще не помутнели, не остекленели, у некоторых даже двигались жабры.

Дядя Годжа, где ты их поймал? Покажи нам свое место.

Нет, не покажу.

Почему?

А что пользы?

Как это что пользы?

А так. Все равно из вас еще не получится рыболовов.

Почему не получится?

Малы еще. Молоко на губах не обсохло.

Дед нарочно старался зацепить ребят и вызвать их на словесную шутливую перепалку, своего рода соревнование в остроумии и находчивости. Дети, как видно, приняли вызов.

Это мы-то малы? Не считаешь ли ты нас за детей?

Кто же вы, если не дети, да буду я жертвой вашей матери.

Ну, мать нашу не тронь.

Хорошо, сказал Годжа-киши, оглядывая ребят и собираясь с мыслями. Глаза его сузились и лукаво заблестели. Не матери, так невесты. Да, вот так. Да буду я жертвой ваших невест.

Эй, дед, не трогай наших невест, чтобы мы все не сделались жертвами твоей дочери...

Долго еще препирались ребята со стариком. Дело дошло и до сестер и до других родственников. Наконец старик признал себя побежденным.

Ах, сорванцы, пострелы, переговорили меня. Ну ладно, подходите, дам вам рыбы, отнесете своим не­вестам.

Или нам больше нечего делать, как дарить невестам твою рыбу? Мы и сами поймаем.

А если вернетесь с пустыми руками?

Вот тогда уж придем к тебе.

Тогда я не дам, берите сейчас.

Ребята, смеясь, отошли от старика и стали спускаться вниз, к реке. Старик долго смотрел им вслед. Он уже отдохнул, пока болтал с детьми, и мог теперь идти дальше.

Старый матрос Годжа-киши был веселым человеком. Он любил пошутить и с детьми и со взрослыми. Никто не обижался на его задиристый характер, наоборот, где бы он ни встретился, люди останавливались, собирались вокруг него, начинали подтрунивать. Но он тоже не лез за словом в карман, и получалась веселая перебранка.

Вот и сейчас после перебранки с ребятами он почувствовал себя как-то легче, свободнее и моложе. Натруженное тело перестало болеть.

Когда Годжа взобрался на холм, весенний ветер ударил ему в лицо. Годжа остановился и стал глядеть в сторону села. В этом году весна задалась теплая, с частыми дождями, поэтому луга и склоны холмов оделись в яркую зелень.

Пшеница поднялась уже в пояс человеку. На травянистых склонах бегали резвые ягнята. Голубые цветы и красные маки радовали глаз. В одном месте старик увидел девушек, собиравших, как видно, съедобные травы, скорее всего пенджер.

Матрос зашагал дальше по тропинке, ведущей к его дому на окраине села. Крыша бедного матросского дома едва виднелась над землей. Все вокруг заросло крапивой, чертополохом, даже на крыше землянки и то проросла трава.

Пока была жива его жена Зулейха, дом всегда был чист и аккуратно прибран. Но вот уж два года, как он похоронил старуху. После этого старик потерял интерес к дому. Неделями он не возвращался домой. Не будь дочери Гюльасер, он, быть может, так и жил бы всегда на реке.

И теперь целую неделю Годжа не был дома. Он перевозил через Куру людей, тех, кто ехал на хутор на тот берег, а тех, кому нужно было в лес,  на этот берег, к селу. Старик и жил только на то, что получал за перевозку. Теперь старому лодочнику Годже нужно как следует отдохнуть день или два. Не сегодня-завтра народ двинется на эйлаги. Не сосчитаешь жителей хуторов, не сосчитаешь стада овец. И всех Годжа-киши должен будет перевезти на своей лодке.

Гюльасер, отделившись от подруг, собирающих пенджер, пошла навстречу отцу. Подол ее ситцевого платья подоткнут за пояс, ноги босы. Она, как видно, ела емлик[2], отчего ее руки и губы стали коричневыми. Щеки и губы девушки обветрились на теплом весеннем ветру.

Что ты здесь делаешь, да стану я жертвой твоей тети?

Я рву для тебя пейджер.

Погляди, что я тебе привез.

Ой, какая хорошая рыба! Отец, ты сам наловил?

Годжа-киши не сказал дочери о том, что получил рыбу от рыболовов, которых перевозил на тот берег.

Да, конечно, сам. Я сказал себе: пусть моя егоза сегодня поест рыбы.

Вчера брат тоже поймал рыбу, сома... и Шамхал был у нас.

Кто?

Девушка покраснела. Отец заметил это. Для того чтобы не бередить душу девушки, он перевел разговор:

Что собирала?

Пенджер. Сварю тебе на обед.

А масло-то у тебя есть?

С вечера оставила ложку. Ты, наверное, давно не ел ничего горячего?

Отчего же, доченька? Я готовлю себе что-нибудь, например уху.

Он отдал рыбу дочери, а сам пошел вперед. Гюльасер, глядя на вымокшие, потрескавшиеся пятки отца, пошла за ним.

Кругом кипела весна. Бабочки порхали с цветка на цветок, сами яркие и нарядные, как цветы.

С цветка на цветок летали и пчелы.

Муравьи протоптали себе узкие тропинки и теперь сновали по ним взад-вперед. Одни бежали порожняком, другие тащили что попало: соломинки, палочки, букашек.

Два больших черных жука катили шар, скатанный из навоза. Птицы порхали и щебетали вокруг.

Гюльасер невольно залюбовалась весенней живостью, весенним пробуждением земли. Она подумала, что и среди природы тоже так: бабочки просто летают по цветам и пьют нектар, они не знают труда. А вот пчелы, муравьи и эти жуки должны работать. Девушка вздохнула и поглядела на согбенную усталую фигуру отца. Он очень сдал за последнее время, опустился и постарел. Будь на то воля Гюльасер, она не пустила бы его больше на работу. Лучше бы зарабатывала она, но что она, девушка, может?

Вошли во двор. Годжа-киши направился к Черкезу, копошившемуся под навесом. По своему обыкновению, он стал подтрунивать над сыном:

Да стану я жертвой твоей тети, что ты здесь копошишься, словно курица?

Черкез распрямился, вытер пот.

Занимаюсь воскрешением мертвого.

Да, раньше у Годжи была хорошая крепкая арба. Были целы у нее все колеса, все спицы колес. И хомут был цел, и к переезду на эйлаг Годжа-киши всегда был готов раньше всех в селе.

Потом умерла жена, а потом был вообще тяжелый год. Вот уже сколько времени никто не запрягал арбу. А теперь Черкез надумал ее чинить.

Что это ты задумал, сынок, куда собираешься ехать?

Может, поедем в горы.

Старик видел, что сын напрасно возится с колесом. Обод с него слетел, спицы сгнили, ступица потрескалась. Разве это колесо? Было бы разумнее сделать новую арбу, чем чинить старую. Но только зачем она, новая арба. Все равно они не поедут в горы. Старик сбросил с плеча веревку и отдал дочери мокрые чарыки.

Повесь их где-нибудь, чтобы не достали ни собаки, ни кошки. Проклятые, размокли так, что стали похожи на свежую козью кожу.

Гюлъасер повертела в руках набрякшие, худые чарыки отца, повесила их на забор и пошла в дом разжигать очаг.

Одно полено там тлело и дымило. Девушка поворочала его, подбросила мелких веток, сухой травы, щепок. Все это обволакивалось свежим густым дымом, который постепенно расползся по всей комнате и, поднявшись под потолок, стал уползать в дверь. Дрова тлели, а не горели. Тогда Гюльасер подолом платья начала раздувать огонь, и дрова наконец вспыхнули. Наглотавшаяся дыму девочка поскорее вышла на улицу.

Отец, тебе что сварить, рыбу или пенджер?

Пожалуй, свари пейджер. В этом году я его еще не пробовал. А хочешь, свари и рыбу.

Черкез так и сяк вертел в руках колесо. Наконец он выпустил его из рук, оно покатилось на середину двора, сделало круг и упало набок, рассыпавшись на части. Черкез вытер руки подолом рубахи и подошел к отцу.

Ты наловил рыбы, отец? Где она, покажи.

С чего я должен тебе показывать рыбу? Ты мне свою ведь не показал.

Откуда ты знаешь, что я поймал?

Да уж знаю, да стану я жертвой твоей тети, хрипло засмеялся старик. С кем ты рыбачил вчера?

С Шамхалом.

Он приходил к нам?

Да, приходил,  сказал Черкез и увидел, что отец помрачнел. А что такое?

Ничего,  ответил старик спокойно.

По двору разнесся аппетитный запах жареного лука. Гюльасер принесла и поставила перед отцом большую тарелку с пенджером, села рядом с Черкезом, придвинула к себе кислое молоко с чесноком, облила им пенджер.

 Отец, посоветовала она,  ешь с чесноком вкуснее. А для рыбы я кипячу воду. Скоро будет готово.

Годжа-киши не знал, как и благодарить дочь за такое уважительное отношение. Он ласково улыбнулся ей. Придвинув к себе тарелку, сел по-турецки, отломил ломоть хлеба и принялся за еду.

Он долго гонял хлеб во рту, в котором не осталось зубов, при этом челюсть его щелкала, а вены на висках вздулись от напряжения. Жуя, он поглядывал на дочь, которая сидела напротив и тоже ела. Как она выросла в этом году. Она совсем не напоминает ту, прежнюю, худую девчонку. И лицо у нее стало белей. Груди так и распирают старенькую кофту. Старик с удивлением глядел на свою дочь, словно видел впервые. До сих пор он считал Гюльасер девчонкой.

Девушка ела из одной тарелки с Черкезом. Но если Черкез ел обстоятельно и серьезно, то его сестренка дурачилась и игралась. Нарочно, чтобы позлить, она брала пенджер с чужого края тарелки или даже выхватывала его из-под чужой ложки и при этом смеялась. Старик видел, что в дочери проснулись девичьи силы, ей хочется шутить, заигрывать, привлекать к себе внимание.

«Вот ведь как оно,  думал старик,  не успел отвернуться, а дочка совсем созрела и расцвела. Как они это быстро. Чуть поднимутся на вершок и готово дело».

У старика пропал аппетит. Отодвинув тарелку, он положил руки на колени и задумался.

Ты почему не ешь отец? Не понравилось?

Что ты, дочка, спасибо. Да будут сладкими твои уста. Я уже сыт.

Сейчас принесу рыбу.

Старик посмотрел ей вслед. Вот и косы совсем как у взрослой. И до чего же сзади она похожа на мать. Вылитая мать. В молодости, конечно. И стать, и походка, и так же наклоняет голову при ходьбе. Та тоже была небольшого роста, крепко сбитая девушка. Да, совсем выросла Гюльасер, надо быть начеку.

Старик протянул ноги, прилег. Гюльасер принесла старую метакке[3] и положила ему под голову. Годжа-киши набил свой кальян, вытащил из кармана архалука трут и огниво, закурил. Большим пальцем он прижимал тлеющий табак и пускал дым.

Если выросла дочь, отцу самое время задуматься, да, самое время. И Годжа-киши задумался.

 

8

 

На окраине Шамхал построил себе дом. Одному было бы не под силу, тем более за несколько дней, соорудить настоящее жилище, но сверстники Шамхала, сельские парни, помогли ему. Рыли яму, копали фундамент, носили из лесу бревна на столбы, балки и стены. Для потолка бревна распиливали вдоль и укладывали их плотно друг к другу. Сверху насыпалась земля. В задней стене прорубили окно и вставили кусок квадратного стекла. Во дворе воздвигли обширный навес, окружили его оградой, сплетенной из хвороста. Шамхал сам очистил весь участок от колючек и разных сорняков, заранее прикидывая, где у него будет гумно, где сарай для сена, где хлев.

Жители села дивились поступку Шамхала. Седобородые старики, аксакалы, приходили к нему и увещевали. Даже ругали его. Но он стоял на своем.

Джахандар-ага, напротив, не очень удивился известию.

Упрям. Похож на ту, чьим молоком вспоен. Своен­равен. Я так и знал, что кончится чем-нибудь подобным.

Где-то в глубине души Джахандар-ага даже радовался, что сын выдержал характер и не смирился даже перед отцом. Как мужчина он настоял на своем. Но, с другой стороны, трудно было привыкнуть к мысли, нельзя было смириться, чтобы сын Джахандар-аги жил в лачуге, в землянке.

«Придет время, поумнеет,  думал отец,  стукнется раз-другой лбом о камень и вернется назад».

Однако события продолжали развиваться не так, как предполагал Джахандар-ага.

Однажды пастухи доложили, что Шамхал пришел в табун и увел белоногого коня с белым пятном на лбу. Не говоря никому ни слова, ворвался в центр табуна, схватил лошадь и, вскочив на нее, умчался прочь. Никто не успел остановить. Эта весть разозлила Джахандар-агу, хоть он и не сказал никому ни слова.

Зарнигяр-ханум, которая все еще дулась на мужа, не упустила случая, чтобы уколоть: «Наконец-то ты добился, чего желал. Теперь твое сердце успокоится».

Джахандар-ага думал, что сын уведет еще какую-нибудь скотину. Но Шамхал затих.

Он жил один в своей лачуге, стены которой пахли сырой землей. У него не было ни постели, ни горячей еды. Поначалу жизнь казалась ему очень легкой. Но через несколько дней он понял, что жить так будет очень трудно. Он несколько раз хотел сесть на коня и ехать к дяде или к другим родственникам, но каждый раз отказывался от своей мысли. Он стеснялся пойти и к Черкезу.

Честно говоря, мысль о постройке дома внушил ему именно Черкез.

Ты же не я бедняк,  говорил он ему. У твоего отца полно земли, табунов, скота. Возьмешь себе сколько хочешь, будешь сеять, разводить скот, вести хозяйство. А дом у тебя будет все-таки свой. Нет хуже, утруждать родственников и близких.

Шамхалу понравился этот совет, и после некоторых раздумий он построил себе жилище.

Вечерами он подолгу сидел на дворе, не хотелось идти в сырые стены. Лампу, висящую на столбе навеса, облепляли со всех сторон ночные бабочки и разная мошкара. Конь, привязанный под навесом, хрупал свежую, сочную траву. Перед вечером Шамхал, как всегда, водил коня на Куру, на водопой. На обратном пути накашивал охапку травы.

В конце концов нужно было ложиться спать, и он уходил в свою сырую лачугу. Трещали цикады, в овраге за селом выли шакалы, им откликались сельские псы. На большаке скрипела арба.

Тяжелые раздумья не давали Шамхалу заснуть. «Может, податься,  думал он,  к Кусуму Габиль-оглы? Попроситься в его отряд и приняться за разбой? Воровать овец, а потом продавать их на воскресной ярмарке. За овец, говорят, можно накупить ковров, одежды и как следует обставить свой дом. Говорят, что таким путем разбогатели многие люди. Правда, на этой дороге подстерегают человека опасности и, может быть, даже смерть. Но все равно ведь рано или поздно умрешь».

Шамхал ворочался с боку на бок. Мял в пальцах папиросу, закуривал, жадно глотая дым. Мысли его продолжали клубиться. «Нет, напрасно я об этом мечтаю. Чужое добро не пойдет впрок. Если уж умирать, то за что-нибудь настоящее. Умереть вором не мужское дело. Люди будут плевать на твой труп».

Арба все скрипела. Ясно слышался скрежет колес по камням и пыхтенье быков. Возница часто погонял быков криком «Хо-хо!». Должно быть, он шел впереди, боясь, чтобы арба не опрокинулась в канаву. Шамхал ждал, что арба проедет мимо, но скрип ее приближался, да и голос возницы показался знакомым. Шамхал узнал слугу Таптыга. Он вышел навстречу.

Здравствуйте, господин,  первым заговорил слуга.

Здравствуй, далеко ли собрался?

Как раз вот пришел к тебе.

Зачем?

Тут на арбе всякая одежда, ковры. Госпожа при­слала.

Вези назад, мне ничего не надо.

Салатын, до сих пор спокойно сидевшая на арбе в темноте и ожидавшая, что ответит брат, наконец не выдержала. Спрыгнув на землю, она подошла к Шамхалу.

Да буду твоей жертвой, брат. Как ты живешь?

У Шамхала стало горько в горле. Он погладил волосы сестры, поцеловал ее.

Как мать?

Хорошо. Только о тебе и думает. И с домом тебя поздравляю. Не скучно тебе одному?

           А что же мне делать? ответил Шамхал спокойно.

Салатын почувствовала, что брат смягчился. Чтобы не упустить момента, она шепнула Таптыгу:

Скорее разгружай арбу.

Ничего мне не надо.

О, перейдут твои горести в мое сердце. Что ты говоришь? Не будешь же ты спать на голом полу. Во всяком доме должны быть ковры и утварь.

Я сам куплю все это. Мне ничего не нужно от него.

От кого? Все, что я принесла, принадлежит маме. Это все из ее приданого.

Таптыг, пока брат и сестра препирались, сгрузил вещи.

Салатын старалась отвлечь Шамхала. Взяв лампу, она пошла вперед.

Дай-ка я погляжу, что у тебя за дом.

Они вошли внутрь. Салатын подняла черную закопченную лампу. Черные тени заметались по земляному полу, по стенам.

Салатын, потрясенная, стояла посреди пустой комнаты. Стены заплесневели. Из мокрых балок, казалось, сочилась вода. Комната была совершенно пустой, на тахте не было даже рваного покрывала.

Чтобы я умерла! Как ты здесь спишь?

Так...

Лучше я утоплюсь в Куре, но не оставлю тебя в такой комнате.

Она принялась за дело. Таскала в дом привезенные вещи, раскладывала и развешивала их. Таптыг поехал на­зад, но Салатын не оставила брата.

Я не оставлю тебя здесь одного,  твердо заявила она,  я никуда не уйду.

Они постелили себе прямо во дворе, под навесом. Луна плавала высоко в небе. Холмы и степь были освещены ее тусклым светом. Ветер доносил с лугов запах весенних трав. Им не спалось.

Завтра я подмету и приведу в порядок дом. Повешу коврики, уберу постель в нишу. Я привезла и посуду. Мать подумала обо всем. Ты оставил нас одних и убежал. Разве у тебя нет жалости к нам?

Ты же сама видела, что произошло.

Мало ли что. Это твой отец. Он был разгневан. Давай вернемся домой.

Говори поменьше, а то рот станет большим,  по­шутил Шамхал и тем сразу заставил замолчать сестру.

Он натянул одеяло на плечи, повернулся к ней спиной.

 

9

 

Гюльасер торопилась сходить на Куру за водой. Она встала сегодня рано утром, прибрала комнату, подмела Двор. Но потом ушла с подругами собирать пенджер и прособирала его целый день. Теперь, возвратившись домой, она увидела, что кувшин пуст. Вот-вот вернется отец. Должен скоро прийти и Черкез. Надо им приготовить чай.

Взяв кувшин, Гюльасер пошла на Куру. Солнце уже садилось. Вершины холмов светились розовым светом. Ветки ив над самой водой словно облиты золотом. Жизнь шла своим чередом.

Гюльасер спускалась по тропинке, чтобы набрать воды. Дети, наигравшись на реке, шумной ватагой шли к селу. На лугу вдалеке какой-то юноша джигитовал на коне. Бесчисленные птицы кружились над берегом и оглашали криком предвечерний, с каждой минутой остывающий воздух. Прохлада, которую с таким наслаждением вдыхала Гюльасер, пахла уже рекой и немного как будто рыбой. Черная тень от обрыва лежала на текучей воде. Гюльасер заметила и свою тень, и было ей очень чудно видеть, как ее тень легко, словно лодка, скользит наперекор теченью реки.

Вода розовела, отражая закатное небо. Некоторые кусты на берегу уже цвели небольшими розовыми цветочками, и эти цветочки, отражаясь, тонули и терялись в общем розовом цвете.

Солнце коснулось гребней холмов и тотчас же спряталось наполовину. Розовые и золотистые краски темнели, становились резкими, красными, тем краснее и резче, чем дальше пряталось солнце.

Гюльасер нашла отражение половины солнца в Куре, и ей показалось, что оно купается, распустив по всей ширине и длине реки свои волосы, а течение колеблет и моет их. Когда девушка спустилась к самой воде, ее накрыла темная тень обрыва. Она зачерпнула воды, оттащила кувшин в сторону и закрыла горлышко. Потом вернулась к воде. Умылась, пригладила волосы, обернулась, чтобы идти к кувшину, и вдруг похолодела от страха. Она не могла бы объяснить, что ее так напугало, откуда взялся этот страх, заставивший биться сердце, словно дикая птица, пойманная за одну ногу. В следующее мгновение из-за куста стремительно вынеслась небольшая лодка, а в ней двое мужчин. Гюльасер хотела бежать, но голос, окликнувший ее, показался знакомым. Девушка остановилась и оказалась лицом к лицу с Шамхалом. Несколько мгновений они молчали, глядя друг на друга. Гюльасер молчала от неожиданности. Она растерялась. Ведь если их увидят на берегу в этот час, одних... В глазах сельчан она будет опозорена на всю жизнь. Девушка ждала, что скажет Шамхал. Она увидела, что он чем-то взволнован. Она видела также лодку, приставшую к берегу, и Таптыга, нетерпеливо поглядывающего в их сторону.

Гюльасер поняла все, и на ее глаза набежала тень. Куда более густая, чем тень обрыва. Шамхал схватил ее за локоть. Кувшин покатился по земле, проливая воду. Она хотела закричать, но жесткая сильная ладонь закрыла ей рот.

Шамхал не обращал внимания на то, что девушка билась в его руках. Лицо его покрылось царапинами, но он, как ягненка, бросил добычу в лодку и впрыгнул сам.

Трогай, гони! скомандовал он слуге. Он что есть силы держал Гюльасер, не давая ей вырваться, опрокинуть лодку или же выброситься за борт. Лодка очень быстро отошла от острова, обогнула его и скрылась из глаз.

Дети, прибежавшие в деревню, наперебой рассказывали о том, как двое мужчин насильно усадили девушку в лодку и увезли. Они видели, что девушка сопротивлялась, вырывалась, норовила броситься в воду, а парень крепко ее держал и, кажется, даже бил по щекам.

Девушка плакала и билась, но крика ее никто не слышал. Лодка ушла по направлению к лесу, на тот берег Куры.

Пастухи, пригнавшие стадо на водопой, нашли кув­шин. Они показали его женщинам, и те узнали, кому принадлежит кувшин. Тотчас известили Годжу-киши. Черкез, узнавший, что украли его сестру, схватил винтовку и, не помня себя от гнева и обиды, прибежал на берег. Огляделся по сторонам, несколько раз выстрелил в воздух, но, конечно, никого увидеть не мог. Плотная темень окутала все вокруг. От шума Куры, от шелеста кустов человеку становилось не по себе. Шакалы выли в овраге.

Черкез некоторое время бегал по берегу, но, поняв, что горю ничем не помочь, вернулся в село. Взобравшись на подъем, он остановился. В селе зажглись огни. Во дворах горели костры. Собаки, спущенные с цепей, урча грызли кости. Только в их доме, на краю села было темно.

Тяжело вздохнув, Черкез направился в сторону темной своей лачуги.

Шамхал нравился Гюльасер давно. Ей помнится было это два года назад, во время переезда в горы арбы гейтепинцев остановились на берегу реки, которая с шумом неслась по дну ущелья, стиснутого скалами с двух сторон. Все расположились рядом со своими арбами, постелив циновки на траву и на камни. Пожилые, старейшие люди села отдыхали, задумчиво опираясь на палки, юноши джигитовали, стараясь обогнать друг друга, девушки и женщины шли по воду, готовили чай. Дымились костры. Несколько человек, сложившись, купили барана и теперь, зарезав его, делили мясо.

Арба Годжи-киши всегда плелась в конце обоза, поэтому и на стоянках она оказывалась поодаль от всех.

Гюльасер видела, как отец суетится, хлопочет вокруг арбы, а мать сидит сложа руки и глядит на чужие костры, кастрюли, самовары, из которых выбивается пар. Гюльасер, что-то решив про себя, вытащила из арбы серую циновку и постелила ее. Сверху бросила небольшой матрац. Вытащила желтый самовар. Мать, увидев, что дочка готовится к обеду, удивилась:

Доченька, что это ты задумала?

Ничего,  спокойно ответила Гюльасер и повернулась к отцу. Отец, ложись, отдохни, а я разведу костер.

Она взяла кувшин и пошла к ручью. Через полчаса и рядом с арбой Годжи-киши задымил костер. Что-то булькало в кастрюле, шипел желтый самовар. Гюльасер обняла за шею мать, которая все еще удивленно глядела на дочь.

Мама, родная, кто придет и станет заглядывать в нашу кастрюлю? Пусть все думают, что и мы готовим обед, что и мы кипятим чай.

Дочка, ты не знаешь, что такое ехать с обозом. Могут прийти гости, и мы опозоримся.

Опозоримся так опозоримся, что же делать?

И на самом деле немного погодя Черкез и Шамхал подошли к арбе. Краем глаза Черкез посмотрел на отца, лежащего на циновке, на кипящий самовар, на кастрюлю. Недолго думая, он предложил Шамхалу пообедать с ними. Честно говоря, он ожидал, что Шамхал поблагодарит и откажется. Но, к удивлению Черкеза, Шамхал сказал:

Пожалуй, я выпью стакан чая.

По смущенному виду матери, по раскрасневшимся щекам Гюльасер, по их немым взглядам Черкез понял все, но уже было поздно. Поздоровавшись с Годжой-киши, Шамхал сел рядом с ним.

Гюльасер сидела рядом с самоваром и спокойно мыла стаканы. Годжа-кищи, опомнившись, первым заговорил:

Будь проклята бедность! Чем же теперь угощать тебя, сынок?

Ничего не надо, дядя Годжа. Будет неплохо, если Гюльасер даст просто стаканчик чаю.

Чай-то у нас есть, но...

Гюльасер поняла, что отцу трудно выговорить остальные слова, и решительно закончила за него:

У нас нет сахара.

Почему нет, доченька, я сейчас принесу. Зулейха сделала вид, что хочет подняться.

Шамхал поглядел на мрачно сдвинутые брови Черкеза и понял, как обстоит дело. Чтобы вывести всех из неловкого положения, он улыбнулся и сказал:

Не беспокойтесь, Зулейха-хала, ваш чай будет сладок и без сахара.

Гюльасер поставила перед Шамхалом стакан пустого чая и посмотрела на него. Она улыбалась в это время, но живая ее улыбка вдруг остановилась и застыла. Она увидела вдруг глаза мужчины, смотрящие на нее ласково и в то же время как-то жестко и властно. Она почувствовала, что всю ее обдало жаром, как от очень близкого большого костра. Все ее существо потрясло, как ударом грома. Должно быть, в этой застывшей позе и с этим застывшим выражением лица она простояла довольно долго. Иначе зачем бы нарочито громко закашлял отец, а Черкез посмотрел на нее осуждающе и сурово.

Наконец она спохватилась и отняла руки от стакана. Стучало в ушах. Она с трудом различала, о чем говорят мужчины. Хотела встать и уйти, но почему-то не смогла этого сделать.

Шамхал просидел недолго. Выпив чай, он сразу поднялся. «Да будут сладкими ваши уста»,  поблагодарил он. Однако, прежде чем уйти, еще раз оглянулся и посмотрел на Гюльасер. Девушка ясно слышала, как он сказал Черкезу, уходящему вместе с ним:

Славу богу, сестра у тебя совсем уж взрослая.

Гюльасер следила за ними до тех пор, пока они по тропинке не вышли на большую дорогу. Если бы мать не позвала ее, она, может быть, до самого позднего вечера стояла бы и глядела вслед ушедшим. Убирая скатерть и стаканы, она вспомнила слова гостя: «Ваш чай будет сладок и без сахара». «Что это значит? То есть как это так, чтобы чай был сладок без сахара? Почему? Может, он хотел сказать... А глаза его так и лезут в душу».

Все лето, находясь на эйлаге, и даже осенью, когда вернулись в село, Гюльасер не могла забыть ни загадочные слова Шамхала, ни его взгляд. Как только она вспоминала тот вечер, так снова чувствовала то охватывающее всю душу тепло, и слегка кружилась голова, и слегка темнело в глазах, а сердце сжималось с незнакомой до сих пор сладостной болью. Ей хотелось кому-то все рассказать. Но кому же можно доверить такую тайну? Разве люди не стали бы смеяться над ней. Разве они не сказали бы с удивлением: «Смотрите-ка, а у этой Гюль­асер неплохой аппетит и губа не дура. Выбрала сына Джахандар-аги».

Ночью, укрывшись стареньким, плохо согревающим одеялом, Гюльасер подолгу глядела на закоптелые балки своего бедного жилища и слушала стрекотание сверчков. Гюльасер старалась закрыть глаза и заснуть, но это не удавалось; словно на горячих углях, она ворочалась с боку на бок. Ее переживания были новы, и она не могла в них разобраться. Порой она ругала себя и говорила: кто такой он, кто я? Но все же слова Шамхала звенели в ее ушах, а перед глазами все время стояло его лицо. Когда Шамхал водил своего коня на водопой, она придумывала разные уловки, например брала кувшин и спускалась к Куре. Она утешалась хотя бы тем, что издали видела парня. По утрам, под предлогом, что надо проветрить постель, она поднималась на навес и без устали глядела в сторону дома Джахандар-аги. Когда же случай сталкивал ее с Шамхалом, она сворачивала в сторону или проходила мимо, не глядя, словно ее ничего не интересует. Она чувствовала взгляд, устремленный в ее спину, и спотыкалась на ровном месте. В это время Гюльасер боялась, что ее сердце выпрыгнет из груди. Горестное и сладкое, неизведанное чувство тяготило и пугало ее, но в то же время она не хотела бы от него избавиться. Разве можно до конца понять тайну девичьей души?

Шамхал, похищая Гюльасер, вовсе не собирался ночевать с ней в лесу. Он, правда, направил лодку к лесу, но потом быстро свернул к острову, заросшему кустами. Он хотел сбить людей со следа, дождаться на острове темноты и вернуться в село.

Не хотел он и набрасываться, подобно коршуну, на свою добычу. Он мечтал привести Гюльасер домой и сделать ее своей женой навсегда. Но он знал, что отец ни за что не даст согласия на этот брак, не разрешит жениться на бесприданной и безродной голодранке, потому-то Шамхал и решил поставить всех людей перед свершившимся фактом. А для этого только один путь похищение.

Гюльасер билась, царапалась и стремилась вырваться. Как только причалили к островку, это ей удалось, и она побежала в воду не то в надежде переплыть реку, не то топиться. Таптыг опередил Шамхала и вытащил девушку из воды. Бедняжка начала рваться еще сильнее.

Ей и в голову не могло прийти, что Шамхал похитил ее для себя. Она подумала, что для Таптыга. Вместе с этой мыслью рушились все ее мечты и надежды, взлелеянные в сердце в одинокие бессонные ночи.

У Таптыга в руках она билась так сильно, что могла навредить сама себе. Одновременно она искала глазами Шамхала, надеясь, что, может быть, он сжалится над ней и придет на помощь.

Шамхал понял состояние девушки. Он подошел, взял ее за руку и отвел подальше от берега. Таптыг остался около лодки.

Вместе с мольбой о помощи в лице девушки, в ее глазах был и горький упрек за то, что не понята ее нежная любовь, и за то, что с этой любовью теперь так грубо и жестоко расправляются.

Но когда она поняла, что Таптыг остался в стороне и что именно Шамхал тянет ее за руку подальше в кусты, чувства ее переменились. Она поняла, что ошибки тут нет, и как будто успокоилась, но ей вдруг стало страшно совсем по другой причине. Ее начала бить крупная дрожь. Да и одежда ее намокла в воде.

Буду я твоей жертвой, Шамхал. Упаду к тебе в ноги буду твоей рабыней. Не трогай, не позорь меня!

Шамхал, может, и не хотел ее трогать тут на острове, он хотел только успокоить ее, а потом они вместе поехали бы к нему домой. Но то ли от страха перед надвигающимся событием, то ли от холода, то ли от всех пережитых волнений Гюльасер начала дрожать еще сильнее и вдруг доверчиво прижалась к Шамхалу, ища покровительства и тепла. Шамхал почувствовал юное, крепкое и робкое тело девушки. Его руки начали бродить по нему, а оно вздрагивало под этими руками и словно отталкивало их. Ласки Шамхала становились все решительнее и смелее, но девушка снова стала вырываться и биться.

Шамхал, видя, что она понапрасну мучит и себя и его, говорил ей глухим от возбуждения, не похожим на свой голосом:

Перестань, дурочка. Ты что, не понимаешь? Ты же делаешь хуже, перестань.

Да буду я твоей жертвой, отвези меня лучше домой.

Я же не собираюсь бросить, опозорить тебя. Чего ты боишься?

Краем своей чохи Шамхал кое-как накрыл дрожащую девушку, и она, почувствовав тепло, немного затихла. Они стояли, прижавшись друг к другу, и Шамхал слышал, как колотится и толкает его пониже груди насмерть перепуганное девичье сердце. У него остановилось дыхание. Огненная волна обожгла затуманенный мозг. Он поднял девушку на руки и стал водить сухими горячими губами по ее щекам, по глазам, по всему лицу. Почувствовал, что она вдруг обессилела и обмякла под его ласками. Он бережно, тихо положил Гюльасер на землю.

           Да умру я у твоих ног. Не надо, не трогай меня. Не хочу здесь, на земле, поедем домой...

В лодку они сели, когда в небе появилась луна. Гюльасер теперь не старалась вырваться и броситься в воду. Она спокойно сидела, завернувшись в чоху Шамхала. Она радовалась, что удалось убедить парня, что он оказался добрым.

Гюльасер знала много случаев, когда девушку, выкрав, били, всячески измывались над ней, месяцами прятали, даже ночью не выпускали на улицу вдохнуть свежего воздуха. А Шамхал не сказал ей грубого слова.

Теперь у Гюльасер было другое беспокойство: поскольку поздний час, пришел ли домой отец, где Черкез? Что они скажут, когда увидят ее? «Наверное, отец обнимет меня и скажет: «Как хорошо, что ты пришла, Гюльасер. Мы так беспокоились за тебя». А может, он толкнет в грудь и не впустит в дом?» Девушку объял страх. В одну минуту она увидела свое действительное положение. Ведь ее держит за руку чужой мужчина. Все жители села наверняка знают о том, что ее крали, и понятно, о чем они думают. Боже, что же делать, какой позор! Кто теперь ей поверит? Кто поручится, что завтра же ей не выкрасят лицо черной краской и, посадив задом наперед на осла, не повезут по селу? Таптыг работал шестом, и лодка с шумом толкнулась в береговые камни, он первым прыгнул на берег. Гюльасер, еще не пришедшая в себя от своих запутанных мыслей, услышала, что Шамхал ее зовет. Таптыг шепотом спросил:

Мне тоже идти?

Нет, мы пойдем одни.

Вдруг в дороге что-нибудь приключится?

Ничего не случится, возвращайся.

Таптыг, оттолкнув лодку, снова заработал шестом и уплыл вниз по течению. Шамхал взял Гюльасер за руку. Девушка снова вздрогнула.

Чтобы не будоражить в селе собак, они пошли кружной тропинкой, пересекающей луг. Гюльасер шла впереди, Шамхал едва поспевал за ней. Девушка чуть не бежала. Она тенью скользила меж трав, вымахавших по пояс человеку. Не так ли овца, отбившаяся от своего стада, обреченно бежит впереди волка?

Обойдя мельницу, они подошли к тутовому дереву и остановились. Село молчало, погруженное в ночной мрак. Трещали сверчки. Иногда слышалось шлепанье рыб.

Шамхал окинул взглядом девушку и спросил:

Ну, о чем ты думаешь, куда сейчас ты хочешь идти?

Гюльасер молчала. Она закусила конец платка и грызла его.

Шамхал конечно же не думал отпускать ее домой. Это было бы просто невозможно. Ведь если он вернет девушку не тронутой, то завтра не сможет появиться на улице и показаться на глаза односельчанам. Парни будут смеяться над ним, а старики, собирающиеся каждый вечер в кружок, не ответят на его приветствие. «Никчемный,  скажут они. Какой он мужчина? Попалась ему девушка, как цветок, а он не сумел обнять ее». Выкрасть девушку и отпустить ее, не тронув, считалось позором для парня. Поэтому-то никто и не возвращал в целости и сохранности украденную девушку, пусть даже для этого приходилось уподобляться зверю… Но была у этого дела и вторая сторона. Похищенная на всю жизнь оставалась с выкравшим ее человеком и больше никогда не возвращалась в отцовский дом, хоть очень часто ее жизнь в доме мужа оказывалась сплошным мучением. Шамхал все это хорошо знал и не собирался менять решение. Но он не хотел обижать и Гюльасер. Кроме того, он чувствовал, что девушка неравнодушна к нему. Это придавало ему уверенности в себе, и поэтому он делал вид, что дает ей решать свою судьбу самой.

Делай, как знаешь, ты чиста, я не дотрагивался до тебя. Но подумай, кто поверит тебе?

Увидев, что Гюльасер колеблется, Шамхал не стал больше мучать ее, решительно взял за руку и повел в свое жилище.

Салатын сидела в доме одна. В тревоге она ждала пропавшего где-то брата. После полуночи, услышав шум на дворе, вышла узнать, что там такое.

Это я, тихо сказал ей Шамхал. Не шуми. Быстрее зажги лампу и проведи ее внутрь. Бедняжка совсем продрогла. Все платье мокрое.

Салатын не узнала девушку, которая стояла в тени, да к тому же завернувшись в чоху.

Кто она?

Гюльасер. Не шуми!

Гюльасер? Шамхал, что ты наделал?

           Не болтай лишнего. Делай то, что я тебе говорю.

Салатын зажгла лампу. Шамхал подтолкнул вперед Гюльасер и позвал сестру:

Если у тебя есть лишнее платье, дай ей, пусть переоденется.

Они прошли в комнату. Салатын с жалостью посмотрела на посиневшую от холода девушку. У той зуб на зуб не попадал.

           Послушай, что произошло?

Гюльасер вспыхнула, как ребенок, и бросилась к Салатын, она обняла ее и заплакала.

Да буду я твоей жертвой. Посоветуй, что мне делать?

Что советовать? Ведь ты уж пришла.

Он не тронул меня. Может, не поздно, может, я могу еще вернуться домой?

Теперь покраснела Салатын. Ей было и жалко Гюлъасер и стыдно за брата. Все у них не как у людей. Но если бедняжка сейчас вернется домой, это будет для нее в тысячу раз хуже. Подумают, что она уже была с пороком, потому и возвратили после первой же ночи. Ее закидают камеями. Прольется кровь. Вспыхнет вражда, месть. Нет, возвращаться Гюльасер никак нельзя. Что сделано, то сделано не вернешь.

Словно опытная и мудрая женщина, Салатын стала утешать Гюльасер, а под конец твердо сказала:

Никуда ты теперь не пойдешь. Ты что хочешь, что бы над тобой смеялось все село?

В то же время Салатын была зла на брата. Не посоветовавшись ни с кем, привел в дом жену. Совсем потерял голову. Хорошо, если у отца после этого не разорвется сердце, но что-то и радовало Салатын. Ее брат женился! Разве этого дня она не ждала столько времени? Разве не она частенько дразнила Шамхала, спрашивая: «Ну, когда приведешь невесту?» Зачем же она злится? Надо радоваться и смеяться, а не хмурить брови. Салатын огорчало то, что брат женился без подобающей пышной свадьбы, а просто выкрал бедную девушку. Салатын мечтала танцевать до упаду на свадьбе брата. Но что же делать? Гюльасер нравилась ей давно. Они виделись редко, но в их отношениях было что-то такое, что заранее сблизило их.

Ну хорошо, хватит реветь. Не к чужим же пришла.

Ведь я не хотела так... Это он...

Кто знает, может, это и к лучшему.

Я не виновата, не ругай меня.

Салатын вдруг словно очнулась. Спохватившись, она обняла и поцеловала Гюльасер.

Ну, что ты! Добро пожаловать! Пусть будет счастливым твой приход. Пусть аллах вместе состарит вас. И еще, не притворяйся, пожалуйста, ведь я знаю, ты давно мечтала об этом. О чем же плакать?

Салатын как будто подменили. Куда делась недовольная, сердитая и холодная Салатын? Перед Гюльасер стояла прежняя ее веселая, бойкая, с задорными глазами подружка. Она быстро открыла сундук и достала сухое платье.

Господи, как ты вся дрожишь! Совсем посинела, возьми и сейчас же переоденься. Еще простудишься да заболеешь, вот будет позор Шамхалу, скажут, застудил девушку, вместо того чтобы согреть.

Эта легкость и веселость подействовали на Гюльасер. Она тоже улыбнулась и повеселела. Кое-как стащила мокрую кофточку. Оказывается, рубашка тоже намокла. Сквозь прилипшую ткань живо и выпукло прорисовывалось крепкое тело: округлые плечи, молочно-белая грудь с темными пятнами сосков. Гюльасер, почувствовав на себе пристальный изучающий взгляд Салатын, застыдилась и загородилась скомканным платьем.

Прошу тебя, отвернись, я сменю рубашку.

Подруги не раз, конечно, видели друг дружку совсем без одежды. Вместе росли с самого детства, вместе купались в Куре. Раздевались, не стесняясь, а иногда, разбаловавшись, шутя топили друг дружку, хватаясь за плечи, за грудь.

Но сейчас Салатын увидела свою подругу глазами брата Шамхала, и непонятное волнение охватило ее.

Хорошо, раздевайся, я отвернусь. Она отошла к нише и начала разбирать постель.

Послышались шаги Шамхала. Салатын бросилась к двери и загородила ему дорогу.

           Подожди. Пусть она переоденется. Успеешь еще.

Отогнав брата, Салатын постелила на тахте постель на двоих, положила рядышком две подушки. Потом поцеловала Гюльасер и хотела уйти.

Не уходи, я боюсь.

Салатын рассмеялась, еще раз поцеловала девушку и вышла из комнаты.

Когда появился Шамхал, Гюльасер так растерялась, что забыла все, чему ее учили в свое время женщины. Например, она не наступила Шамхалу на ногу и тем самым навсегда упустила возможность главенствовать в доме.

Шамхал, видя, что Гюльасер забилась в угол комнаты и стоит там дрожа, спокойно, уже по-хозяйски распорядился:

 Раздевайся и ложись. Чего дрожишь?

Она не помнила, как юркнула под одеяло и оказалась рядом с чужим, горячим и беспощадным телом.

 

10

 

Салатын провела беспокойную ночь. Только под утро она забылась сном. Но тут уж загорланили петухи, шумно полетели с насеста куры, замычали коровы. Салатын слышала все это сквозь сон, но проснуться и встать не могла. Пожалуй, это было первое утро, которое она проспала. Свет, упавший сквозь щели на лицо и глаза, и то не мог разбудить ее.

Шамхал тоже впервые видел сестру спящей, когда все уже встали. Он, проходя мимо, долго глядел на нее и понял, что она очень устала после всех событий в доме. Она и спала-то, не сняв платья. Однако надо было сестру будить.

Вставай, приготовь что-нибудь поесть.

Салатын открыла глаза, но, как видно, не понимала спросонья, где находится, и недоуменно глядела на Шамхала. Потом ее глаза затуманились, сузились, она хотела снова заснуть. Она даже повернулась на бок, но, опомнившись, откинула одеяло и вскочила на ноги. Оправила подол смятого платья, рукой отвела назад упавшие на лицо волосы.

И к ней спустись,  распорядился Шамхал.

Салатын только сейчас все вспомнила и поэтому сразу же поняла многозначительный тон брата. Лишь теперь она увидела, что Шамхал держит в руке ружье.

Ты скоро вернешься?

Немного поброжу.

Шамхал бодро перекинул винтовку за плечо и вышел на улицу. Салатын смотрела вслед брату, и ей было странно, что за одну ночь он так изменился. Его плечи как будто стали шире, рост выше, походка тяжелее, движения медленней. До вчерашнего дня он был быстрый и угловатый, как мальчишка, а теперь стал солидным и спокойным, как аксакал.

Эта перемена, скорее почувствованная, чем увиденная в брате, и обрадовала и опечалила Салатын. «Совсем мужчиной сделался наш Шамхал. Прощайся с детством, прощайся с юностью, прощайся с беззаботностью. Скоро и твоя очередь, Салатын».

Девушка взяла из костра тлеющую головешку и развела огонь. Поставила кастрюлю, развела самовар, подмела двор. Она все оттягивала ту минуту, когда нужно будет войти в комнату Гюльасер и поглядеть ей в глаза. Несколько раз она подходила на цыпочках к двери, но каждый раз сердце ее начинало биться, и она возвращалась назад. До вчерашнего дня они были подруги, вместе гуляли, а теперь незримая черта разделила их. Теперь между ними большая разница. И вот Салатын не знала, как войти первый раз в комнату бывшей подруги, какие слова ей сказать.

Гюльасер тоже затаилась в своей комнате, даже не шевелилась там. Может быть, и ей стыдно выйти на свет божий, на утреннее солнце, на глаза Салатын и вообще всех людей. Солнце между тем поднималось все выше. Салатын два раза разогревала и кастрюлю с едой и чай, а Шамхал все не шел и Гюльасер не выходила из своей комнаты. Вдруг на дворе появилась тетя, сестра Джахандар-аги Шахнияр.

Как ты здесь оказалась, тетя? с недовольным удивлением воскликнула Салатын.

Все разбежались кто куда. Должен же вас кто-нибудь собирать.

Шахнияр обняла и поцеловала племянницу в виски и в лоб. Потом она деловито заглянула в кастрюлю, в чашки, посмотрела на тахту, во все углы, остановилась перед закрытой дверью.

Почему же до сих пор дрыхнут хозяева этой жалкой лачуги? Скоро полдень. Разве можно так долго спать?

Ты о ком, тетя? с невинным видом спросила Салатын.

Как это о ком? О женихе и невесте.

Ты... знаешь? Откуда?

Земля слухами полнится.

Салатын обмерла. Она не думала, что это событие так скоро будет известно всем. Ей показалось, что сейчас, вслед за тетей, сюда придут все жители села и будут смеяться. Болыпе всех девушка боялась отца. Салатын знала, что отец страшно рассердится на сына за эту женитьбу. Но тут же мелькнула мысль: «Может, тетя берет на пушку и только прикидывается доброй, а когда узнает обо всем, поднимет скандал?» Шахнияр заметила, что девушка чего-то боится.

Э-э, что с тобой? Почему ты так побелела?

Да стану я твоей жертвой. Знает ли об этом отец?

Ну и что, если знает?

Вспыхнет ссора, прольется кровь.

Ничего не случится. И потом никто ничего не знает, кроме меня.

А тебе кто сказал?

Таптыг.

Он проговорится еще кому-нибудь?

Не проговорится, я его предупредила.

Чем только все это кончится!

Не думай о плохом. Иди, разбуди молодых, хватит им спать.

Брата нету.

А куда он ушел?

На берег Куры.

Ах, вот как?... Тогда чего же мы здесь стоим, пойдем к ней.

Жалко. Пускай поспит.

С чего это ей так долго спать?

Шахнияр засмеялась. Она вообще любила посмеяться. На ее щеках в это время выступали красные пятна, а маленький подбородок совсем утонул во втором, благоприоб­ретенном. Яркие губы, растягиваясь, выгибались уголками кверху, обнажая ровные, белые зубы. Золотая цепочка на шее с мелкими золотыми монетками начинала звенеть, складки атласного платья, вышитого блестками, начинали колыхаться, потому что колыхалось все ее пышное, дородное тело.

Нехорошо нам самим заходить, подождем Шамхала.

Э, кто такой Шамхал! Новый приступ смеха заколыхал тетю. Она подмигнула Салатын. Пока его нет, пойдем поглядим, что он там натворил.

Оказывается, Гюльасер давно сложила и убрала постель и теперь сидела на краешке тахты. Она съежилась под взглядами вошедших и, кажется, была бы рада превратиться ну хоть в маленькую ящерицу, чтобы юркнуть куда-нибудь в щель.

Шахнияр критически оглядела комнату. Тщательно выметенный пол, постель, аккуратно сложенную в нише, ковер, разостланный на полу, коврики, развешанные по стенам. Ей понравилось, что невестка, встав пораньше, прибрала комнату. Она закрыла за собой дверь и пошла вперед.

Гюльасер не знала, что и делать. Может, сидеть, как и сидела, сжавшись в комок, может, подняться и упасть в ноги Шахнияр? Что сейчас скажет ей эта женщина? Может, схватит ее за косы и выбросит во двор? А может, обнимет и поцелует?

Пока Гюльасер раздумывала, не зная, на что решиться, Шахнияр подступила к ней. Положив руки на бедра, она посмотрела сверху вниз на совсем съежившуюся девушку и жалостливым голосом возгласила:

А ну вставай, погляжу на тебя! За какие такие прелести полюбил тебя сын моего брата?

Гюльасер спустила ноги с тахты и встала. Она не знала, что нужно отвечать на такой вопрос, и потому молчала, опустив голову. Она ожидала каких-нибудь тяжелых, оскорбительных слов. Шахнияр между тем разглядывала ее со всех сторон, удовлетворенно чмокая. Хм, неплоха. А ну повернись вот так... Красивая девчонка, честное слово, я говорю правду. Оказывается, наш дурень со вкусом. Что отводишь глаза? А ну посмотри на меня, не стесняйся. Разве это не случается с каждой из нас? Эх, дуреха, ничего ты не понимаешь. Быть бы мне снова девушкой и выйти замуж!..

Тетушка, перестань! вступилась Салатын.

А что случилось? Что я сказала? Разве плохо выходить замуж? Ей-богу, все мы хотим. Если ты встретишь парня с закрученными усами, разве ты не согласишься выйти за него замуж? Ну, что смеешься? Кажется, тебе это понравилось?

Ради бога, не стыди нас.

Ничего, вас не застыдишь! Она снова повернулась к Гюльасер. Ты не слушай ее, доченька, юность прекрасна. В особенности если у тебя красивый муж. По ночам, когда, обнявшись, лежишь в постели, водой и то невозможно разъединить. Хочется съесть его, как свежий мед. Но что поделаешь, мне не посчастливилось... Да пойди ты к свету, пожалуйста... Я хочу посмотреть на твое лицо. Ишь ты, как почернело у нее под глазами. Наверное, этот шайтан измучил тебя за ночь, не так ли? Пусть только вернется, уж задам ему!

Тетушка, перестань, не стыди ее.

О чем ты говоришь? Какой стыд? Тот, кто сумел выйти замуж, уже не стесняется.

Шахнияр, вздохнув, присела на тахту. Притянула к себе Гюльасер.

Что ты молчишь и хмуришься, разве ты вышла за плохого парня?

Ей-богу, откуда мне знать?

Не вздыхай, доченька, каждая девушка рано или поздно должна оказаться в руках парня. Ты хорошо сделала.

Если бы все думали так, как вы!

Ну и пусть их... Да перейдут все мои горести в их сердца! Лишь бы муж любил, об остальном не беспокойся. И не изводи себя, ты девушка сдобная. Шамхал от тебя не отстанет. Но и ты должна уметь держать мужчину в руках. Всякий мужчина похож на кошку. Если погладить его, приласкать, то все в порядке. Не дай бог идти наперекор ему, слышишь? Можно и пококетничать с ним. Разве он сможет устоять перед кокетством такой красавицы!

Тетушка, прошу вас, не заставляйте меня краснеть.

Зачем краснеть, доченька, я говорю правду. Если мужчина не разбирается в женском кокетстве, то он напоминает осла. Вот, послушай-ка.

Она взяла в руки косу, которая сползла с ее плеча на грудь, изобразила из косы саз и стала кружиться по комнате, подражая ашугу. Тихим, но приятным голосом она запела.

Кончив петь, Шахнияр захохотала. Все еще кружась, она подошла к тахте, села. Тяжесть, давившая на сердце Гюльасер, исчезла. Салатын тоже смеялась.

Ты, оказывается, совсем ашуг, тетушка. Как хорошо ты поешь.

Я веселюсь с горя, доченька. А люди за это считают меня легкомысленной.

Слава аллаху, чем ты хуже других, тетушка? Ты богата, ни в чем не нуждаешься.

Эх, доченька, на что мне богатство! Будь у меня муж с лихо закрученными усами, не надо бы мне никакого имущества.

Кто тебе мешает выйти замуж?

Ты думаешь, с каждым, кто носит папаху, можно положить голову на одну подушку? Да перейдут мои горести в их сердца, большинство из них не достойны считаться мужем. Мужчина должен быть сильным и страстным как сокол. А зачем тебе смирный вол, который сидит около тебя целый день, словно наседка.

Тетушка, только не сердись, я давно все хотела спросить у тебя. Ты сама выбирала покойного дядю
Абила?

Нет, доченька,  сказала женщина, глубоко вздохнув. Парень, которого я любила, боялся моего отца. Он, как у нас говорят, не мог показаться ему на глаза даже краешком своей папахи. Насильно выдали меня за Абила. Покойник был неплохой человек, кое-как жили. Но аллах и его посчитал для меня излишней драгоценностью и отправил его в черную землю. Теперь осталась я одна под черным потолком. Сама не знаю, вдовой мне себя считать или невестой.

Салатын почувствовала, что тетка сейчас расплачется. Чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, она обняла Шахнияр.

Полно, тетушка, ты еще не старая.

Так-то так, но время проходит. Пока можете, веселитесь, чтобы потом не жалеть.

Вытерев слезы, Шахнияр постаралась улыбнуться.

           Хватит, заговорили меня, заставили прослезиться. Я пришла сюда не за этим, а для важного дела.

Она скользнула взглядом по постели, аккуратно сложенной в нише. Затем осторожно тронула Гюльасер.

Покажи, чиста ли ты досталась Шамхалу.

Тетушка!.. вспыхнула Салатын.

Ты занимайся своим делом, а я буду своим. Ну, что стоишь?

Гюльасер готова была провалиться сквозь землю, но, чтобы не вызвать подозрений, тоже покосилась в сторону сложенной постели.

Салатын не выдержала и пошла вон из комнаты. Она остановилась в дверях. Шахнияр быстро и ловко стала копаться в постели, нашла там простыню и вдруг, словно резвый пятилетний ребенок, выскочила на середину комнаты с радостно поднятыми вверх руками и пустилась в пляс. Гюльасер закрыла было лицо руками. Но торжествующая Шахнияр схватила ее за руку, вывела на светлое место, оглядела ее всю еще раз и начала шумно чмокать в обе щеки.

Да будет светлым твое лицо. Отдам тебе в жертву всю свою жизнь. Оглядывая Гюльасер, она словно впервые увидела ее босые ноги, ее старенькое застиранное платье. Она сняла с пальца кольцо с яхонтом, потом с полной белой руки стянула браслет.

Это твое обручальное кольцо, бери. А это подарок от меня, бери и его. Чего у тебя еще не хватает?

Салатын решила заступиться и защитить достоинство бедной девушки. Кроме того, она подумала, что Шамхал заругает свою молодую жену за эти подарки.

Тетушка, у нее все есть. Зачем ей еще одно кольцо и еще один браслет?

Тогда почему она в таком виде? Где ее белое свадебное платье? Ну-ка открывайте сундук, покажите мне!

Салатын подняла крышку сундука, где лежали ее собственные платья. Тетушка решительно отстранила ее. Вытащив одно из шелковых платьев племянницы, она бросила его Гюльасер и приказала:

Надевай, оно подойдет, вы обе одного роста.

Мне ничего не нужно.

Бери, бери,  вмешалась и Салатын. Мое или твое, какая разница?

Шахнияр сама раздела Гюльасер. Надела на нее новое платье, туфли. Не забыла и кольцо с браслетом. Она сняла с себя также серебряный с позолотой широкий пояс.

Возьми, погляжу, к лицу ли? Вот так. Теперь ты стала писаной красавицей. А ну подожди, подожди. Вот возьми еще эти золотые мониста. Тут три ряда. Покойный привез их из Тифлиса, купил у какого-то лезгина-ювелира. Особенно хорошо они выглядят на черном бархате. Повяжешь под келагаем. О, ты раскрылась, словно роза. У тебя нет дырочек в ушах? Почему? Уж в ушах-то можно было проделать дырочку и до замужества. Может, ты хочешь ходить без сережек? Я не позволю. Я сама все исправлю. Сейчас же сделаю дырочки в ушах и повешу серьги. Салатын, помоги-ка мне, принеси иголку, нитку и немного золы.

Тетушка, перестань ты, ради бога.

Я ведь сказала тебе, не путайся под ногами.

Не обращая внимания на протесты Гюльасер, она продела нитку сквозь игольное ушко. Сделала дырочки в ушах невестки, потерла золой, остановила кровь. Тотчас сняв с себя серьги, она продела их в мочки ушей Гюльасер.

Не больно?

Невестка морщилась, но старалась улыбаться.

Салатын, принеси немного сурьмы.

Откуда мне ее взять?

У тебя нет? Ничего, найдется у меня.

Тетушка, ради бога, не разукрашивай ты девушку.

Ты ничего не понимаешь. Отойди в сторону. Вот так. Теперь ты стала насурмленной девушкой, идущей с родника. Пах-пах... Пусть теперь мой племянник удержится на ногах. Пусть не задрожат у него колени.

Гюльасер даже вспотела в новых платьях и драгоцен­ностях. А Шахнияр все кружится вокруг нее, щелкает пальцами, поет, смеется.

Ей-богу, трудно разобраться в тебе, тетушка.

Зачем тебе разбираться, лучше принеси чаю да хлеба... Куда же запропастился наш жених?

Я здесь, тетушка.

Ой! Стану я жертвой твоей стати, ты пришел? Чего же ты молчишь? Стоишь на пороге и подслушиваешь нас?

Шахнияр распахнула руки, обняла Шамхала и, словно ребенок, повисла на шее племянника. Салатын взяла из рук Шамхала подстреленных куропаток и ружье. Гюльасер поднялась. Шахнияр показала племяннику наряженную невесту.

Ну как? Тебе нравится?

Что это, тетушка?

Может, ты не узнаешь своей жены? Она ударила рукой об руку и захохотала. Небось глаза слепит? С вами, мужчинами, только так надо обходиться, понял? Что это за дело: привел голую девушку и посадил ее в подземелье. Приличного платья нет на ней.

Я куплю.

Купишь? После драки кулаками не машут. Нет, не нравишься ты мне сегодня, племянник. Когда человек хочет совершить важный поступок, он должен сначала все обдумать и посоветоваться со старшими. Почему ты не пришел ко мне? Слава богу, твоя тетя еще жива.

Ты же сама все знаешь...

Шахнияр погрозила племяннику пальцем:

Смотри, не обижай жену, а то я тебе больше не друг. А куда это ты ушел так рано, оставив молодую жену? На охоту. Ну что ж, это мужское дело. А что подстрелил? О, куропатку, фазана! Вот теперь ты мне нравишься.

Подняв фазана кверху, на свет, она разглядывала его яркое, радужное оперение.

Смотри, Гюльасер, муж с первого дня угощает тебя царской дичью, чего же тебе еще желать. На такое уважение ты должна ответить ему еще большим уважением. Скорее разводите огонь!

Салатын взяла дичь и пошла во двор щипать ее и потрошить. Гюльасер хотела пойти за ней, но Шахнияр остановила ее за руку:

Ты куда? Невеста после свадьбы две недели не должна выходить за порог дома. Садись рядом со мной.

Гюльасер присела. Наступило неловкое молчание. До сих пор все были шуточки да прибауточки. Теперь, как видно, наступило время серьезного разговора. Шамхал не знал, как его начать, он мялся, разглядывал свои руки, он не осмеливался спросить напрямик, что думают о его поступке родные, в особенности отец.

Шахнияр тоже замялась. Как бы свободно и весело она ни вела себя с девушками, Шамхал все же мужчина, и с ним разговаривать подобает по-другому. Да и бедняцкая обстановка этого убогого жилища, этой землянки угнетала ее.

После молчания, которое становилось уже тягостным, Шахнияр, тяжело вздохнула и сказала:

А я обижаюсь на тебя.

За что?

В таких случаях не спрашивают, за что. Если обиделась, значит, есть причина. Я даже давала себе зарок не разговаривать с тобой до конца моих дней. Но что поделаешь сердце не камень.

Я как будто не сделал тебе ничего плохого.

Нет, сделал!

Не помню.

Не помнишь!... Во-первых, скажи мне, что это такое? Разве тебе, сыну Джахандар-аги, пристало жить в землянке? А? Почему молчишь?

Мне ничего не оставалось делать.

А что, твоя тетя умерла? Разве кто-нибудь отказывал тебе в двух больших комнатах с верандой? Почему ты не пришел? Может, боишься, что мне будет тесно? Ты еще не знаешь как следует своей тети, племянничек. Все, что у меня есть, принадлежит тебе. Сейчас-то ты хоть понимаешь, зачем я пришла к тебе?

Очень хорошо, что пришла. Мой дом это твой дом.

Хм, дом... Я пришла переселить вас.

Куда?

Ко мне. Послушай, у тебя что, нет сердца? Осталась я одна во всем доме. Что плохого, если вы переедете ко мне? Все там есть: ковры, лампы, посуда, утварь. К тому же я своими руками приготовила тебе брачный полог. Не хочу слышать никаких возражений. И не крути головой. Я уведу тебя насильно.

Спасибо, тетя, но мужчина не должен жить под чужим крылышком. Он должен иметь свой дом, хотя бы такой, как этот.

Да, молодец ты, ничего не скажешь, племянник, хорошо отвечаешь. Но разве я тебе чужая? У меня никого нет на свете, кроме вас. Мужа нет, детей нет, только вы одни. А ты мне так отвечаешь.

Женщина прослезилась. Шамхал понял, что ненароком обидел тетю, и ему стало не по себе.

Не обижайся, тетя, я ведь это так сказал, к слову.

Не должен говорить. Я от чистого сердца, а ты... Она вытерла глаза. Вот, слушай, не принимаю никаких отказов. Как только наступит вечер и люди разойдутся по домам, ты навьючишь арбу и все, что у тебя есть, перевезешь ко мне.

Ладно, до вечера много времени, подумаем.

Не о чем думать.

Салатын осторожно вошла в комнату. Лицо ее было бледно. Шамхал понял, что сестра хочет что-то сказать, но от страха не может вымолвить и слова. Он заволновался: «Может, пришел отец? И снова придется отцу с сыном стоять лицом к лицу?» Он подошел к cестре, которая стойла прижавшись к косяку двери.

Что случилось?

Салатын с трудом выговорила:

Тебя зовут.

Кто?

Черкез.

Шамхал резко встал со своего места и расправил складки рубахи-косоворотки, сбившейся под ремнем. Легкими шагами он подошел к двери, но прежде, чем протянуть руку к щеколде, повернулся и посмотрел назад. В глазах у Шахнияр застыла тревога. Салатын дрожала, как в лихорадке, а Гюльасер сидела ни жива ни мертва. Тревога женщин, как видно, передалась и ему, он подошел к стене и остановился перед винтовкой. В его голове метались две мысли: взять ему винтовку или выйти к Черкезу просто так, безоружным? Выходить к Черкезу с винтовкой что за чепуха. Разве это не трусость? Что скажут женщины, и в особенности Гюльасер. Разве она не станет после этого смотреть на него с презрением? Нет, идти надо с пустыми руками. «А может, Черкез вооружен? Как только я появлюсь на пороге, он прицелится в грудь. Не даст даже пальцем пошевелить. Кто? Черкез? Поднимет руку на меня, Шамхала, сына Джахандар-аги? Если он смел, пусть попробует!» Шамхал взял винтовку и взвел курок. Шахнияр-ханум поняла все колебания. Она видела, что племянник оказался меж двух огней и не может прийти к окончательному решению. Тогда она осторожно подсказала:

 Осторожность украшение храбреца. Мужчина не должен выходить к мужчине без оружия.

После этих слов Шамхал открыл затвор и увидел, что магазин пуст. Он взял горсть патронов и зарядил винтовку. Когда он снова щелкнул затвором, отправив патрон в ствол, сзади себя он услышал тяжелый вздох, больше похожий на стон. Он обернулся и посмотрел на свою жену, Гюльасер.

Она, казалось, была близка к обмороку. У нее кружилась голова и все перед глазами расплывалось и туманилось. Серьги, только недавно продетые в уши доброй тетушкой Шахнияр, дрожали, келагай сполз на плечи, она неотрывно глядела на мужа, остановившегося в дверях с винтовкой в руках, и в глазах ее не было ничего, кроме немой мольбы.

Шамхал уж занес было ногу переступить порог, но взгляд Гюльасер жег ему спину. Он вдруг повернулся, повесил на гвоздь винтовку и, не глядя больше на женщин, вышел вон.

Черкез стоял на плохо еще проторенной тропинке, в некотором отдалении от дверей и курил папиросу. Шамхал видел также, что одной рукой он держится за ремень винтовки, и на мгновение пожалел, что вышел безоруж­ным.

«Ну что ж, что будет, то и будет. Умирать так умирать». Положив руку на рукоять кинжала и покачнув его в ножнах, чтоб, в случае чего, легче вытащить, Шамхал шагнул навстречу Черкезу.

Черкез не двинулся с места. Он не поднял головы и тогда, когда Шамхал подошел совсем близко. Друзья некоторое время стояли молча.

Почему так рано, к добру ли?

Черкез бросил в сторону папиросу, которую курил слишком жадно.

А где твоя винтовка?

А на что тебе?

Нужно.

На что нужно?

Шамхал думал, что Черкез сейчас скажет: «Я не подниму руки на безоружного человека. Иди принеси винтовку, потом будем говорить. И не притворяйся, что ты ни о чем не знаешь». Но Черкез ответил на вопрос вопросом:

Разве ты не слышал, что свалилось на нашу голову? Выкрали Гюльасер.

Шамхал облегченно вздохнул. Он снял руку с кинжала и вытащил табакерку. Дрожащими пальцами он стал разминать табак. Хотя то, что Черкез не знает правды, встревожило Шамхала не меньше, чем если бы он ее знал.

Что ты собираешься делать?

Ты сегодня свободен?

А что такое?

Поедем искать Гюльасер. Я думаю, ты не оставишь меня в беде.

Шамхал свободно зажег папиросу и выпустил дым. Черкеза удивило поведение Шамхала. Он ожидал, что его друг встревожится, услышав ужасную весть, бросится на помощь и уж во всяком случае разделит горе. Он думал, что Шамхал тотчас вскочит на коня, схватит винтовку и они вместе хотя бы из-под земли, но все же вызволят Гюльасер. Черкез был уверен в своем друге еще и потому, что давно догадывался о тайных симпатиях Шамхала к Гюльасер. Именно поэтому и пришел к Шамхалу раньше, чем к другим.

Однако против всех ожиданий известие совсем не обеспокоило Шамхала. Он спокойно курил папиросу, а затем, сдвинув кинжал набок, присел на землю. Черкез тоже сел рядом с ним, положив винтовку на колени. Так они некоторое время сидели молча. Черкез ждал ответа и все порывался сказать, что надо торопиться. А Шамхал все курил и думал, как получше сказать, что никуда не надо ехать и что это он сам украл девушку. Если взять и сказать: «Твоя сестра здесь, если хочешь ее видеть, пойдем», но как встретит Черкез эту новость?

Шамхал отбросил наконец папиросу. Не глядя в лицо Черкезу, спокойно спросил:

Ну и куда ты думаешь направиться?

На тот берег. Говорят, девушку перевезли на тот берег Куры.

Кого ты подозреваешь? Кто мог украсть Гюльасер?

— Откуда я знаю?

Они снова замолчали. Шамхал искал подходящие слова, чтобы успокоить Черкеза. Он хотел, чтобы Черкез не заподозрил его раньше времени. Конечно, легче всего было бы сказать: «У меня есть дела» и таким образом избавить себя от всех хлопот. Но это не умещалось в понятия о настоящем мужчине. Он не хотел, чтоб Черкез обвинил его в трусости. С другой стороны, нельзя было допустить, чтобы Черкез узнал обо всем от кого-нибудь другого. Тогда он придет к Шамхалу и презрительно скажет: «Украсть девушку ты сумел, а признаться в этом, видно, не хватает мужества?»

Молчание и бездействие тяготило Черкеза. Его сжигало нетерпение. Если было бы в его воле, он птицей помчался бы туда, где по его подозрениям, могла находиться сестра. Но его друг Шамхал, которому всегда хватало одного слова, чтобы он откликнулся, теперь молчит, застыв словно камень. Непонятно, необъяснимо поведение Шамхала.

Что ты так сильно задумался?

Шамхал ответил спокойно:

А разве уже не поздно?

Что поздно?

Я говорю: разве не поздно искать девушку? Вчера ведь украли. Прошла ночь. Теперь уж, наверное, поздно искать ее.

Никто не смеет тронуть мою сестру!

Губы Шамхала дрогнули. Он незаметно улыбнулся в усы.

Почему не смеет?

Я заставлю плакать мать этого человека!

Шамхал, как ни старался быть спокойным, при последних словах не удержался.

Не слишком ты задавайся. Опоздал.

Послушай,  Черкез гневно вскочил на ноги,  если не хочешь идти со мной, говори прямо, нечего вилять.

Шамхал тоже поднялся.

Что ты разбушевался? Предположим, что ты на шел сестру, что же ты, отрежешь голову тому человеку?

Почему не отрежу?

А чего добьешься?

Успокою сердце и совесть.

А сестра останется вдовой, не так ли?

Ты хочешь, чтобы я махнул рукой на мою сестру?

Ну... зачем махать? Не маши.

Шамхал снова вытащил табакерку. Взял одну из приготовленных заранее папирос. Черкез увидел, что пальцы его дрожат. Если бы и во взгляде Шамхала не было тревоги и в его словах не было тумана, Черкез не обратил бы на это внимания. Но теперь он словно проснулся. Он подумал, что ведь с начала встречи его друг ни разу не посмотрел ему прямо в глаза. Бегает взглядом, смотрит по сторонам, словно в чем виноват.

Уж не знает ли он что-нибудь об этом деле? Не напрасно у него заплетается язык.

Черкез спросил нарочито спокойно:

Что ты теперь советуешь?

Подожди немного.

Я не могу ждать. Должен я знать хотя бы имя того собачьего сына, который увел мою сестру, или не должен?!

Шамхал вздрогнул. Мгновенно он схватился за рукоятку кинжала и вытащил его из ножен наполовину.

Ты думай, когда говоришь!

О чем ты?

Я говорю, не болтай лишнего.

А тебе-то что за печаль? Ты луку наелся, что ли, что у тебя жжет внутри?

Шамхал шагнул вперед, и теперь оба стояли друг перед другом. Шамхал нарочно сократил расстояние между собой и Черкезом. Он наконец-то впервые посмотрел ему прямо в глаза. Словно хотел узнать, что творится сейчас на душе у Черкеза и как он воспримет то, что должен сейчас услышать. Как петухи, приготовившиеся к бою, стояли они, и дыхание одного обдавало лицо другого. Шамхал пододвинулся еще ближе, на случай, если придется схватить противника за горло и чтобы тот не успел вскинуть винтовку. После этого он громко и с достоинством произнес:

 Не ищи попусту, не старайся. Твоя сестра у меня.

Черкез застыл. Но в следующее мгновение он уже отскочил назад и вскинул винтовку. Однако нажать на крючок он не успел. Шамхал с быстротой и ловкостью кошки бросился вперед. Он схватился за винтовку и поднял ее дулом вверх. Началась драка.

Шамхал ухватился одной рукой за ствол винтовки, а другой за приклад и старался вывернуть Черкезу руки и отнять у него оружие. Черкез же изо всех сил сопротивлялся этому и винтовку из рук не выпускал.

Вот Шамхал уперся ногой в живот противника, а винтовку потянул на себя. Одновременно ему хотелось повернуть оружие дулом в землю. Однако, собрав все силы, Черкез дотянулся пальцем до крючка и нажал на него. Пуля лизнула ухо Шамхала. Обоим в нос ударило пороховым запахом. После этого они еще крепче ухватились за винтовку. Они упали на колени и так продолжали борьбу. Они обессилели и вспотели. Волосы лезли на глаза и прилипали к лицу, груди дышали, как мехи, ноздри раздувались. На время оба затихли, собирая силы перед решительной схваткой. У Шамхала мелькнула мысль: не выпустить ли винтовку и не схватиться ли за кинжал? Но он не осмелился на это. Ведь это значило бы, что нужно сразу же и колоть. Иначе Черкез вскочит на ноги, отпрыгает и что тогда?...

Они снова начали резко крутить друг другу руки, выворачивая винтовку так и сяк. От резкого движения оба потеряли равновесие и сильно стукнулись лбами. Из глаз у них посыпались искры, однако никто не разжал рук. Они напоминали сейчас буйволов, которые сцепились рогами и не могут никак разойтись. Они измяли вокруг всю траву и расковыряли землю...

Шахнияр с самого начала была обеспокоена тем, что племянник так неосторожно вышел из дому без оружия. «Подумаешь, какой гордец! думала Шахнияр. Выкрал девушку, оставил ее у себя, не хочет считаться с братом украденной. Сейчас Черкез дышит местью. Он, как ядовитая змея, готов наброситься на обидчика. А этот считает зазорным взять с собой винтовку. Весь в отца, одна кровь, один и характер».

Девушки сидели, боясь пошевелиться и вслушиваясь в каждый звук. Но она-то, Шахнияр, не могла сидеть без действия. Она встала, сняла с гвоздя винтовку и пошла к выходу. Она остановила Гюльасер, которая собиралась выбежать впереди нее, оттолкнула Салатын, которая хотела помешать ей выйти.

Сидите здесь, строго приказала Шахнияр.

Она вышла и остановилась под навесом, прислонившись к столбу и держа оружие наготове на случай, если бы парни бросились друг на друга. Но друзья сидели и спокойно курили. «Дай-то бог, чтобы все так мирно и кончилось». Шахнияр хотела даже подойти поближе и послушать, о чем они там говорят, и, может быть, помочь им все свести на шутку, но тут она увидела, что парни вскочили и схватились за винтовку. Сначала она растерялась и не знала, что делать, но потом грянул выстрел. Шахнияр выбежала из-под навеса и подняла оружие, раздался ее звонкий и гневный голос:

А ну-ка сейчас же разойдитесь, говорю вам! Не то обоих искупаю в вашей же крови.

Черкез и Шамхал продолжали бороться, не обращая внимания на окрик Шахнияр, а может быть, и не слыша его. Главное для них была винтовка, которую они продолжали тянуть каждый к себе.

Шахнияр звякнула затвором.

Разойдитесь, кому говорят!

Видя, что дерущиеся не обращают на ее слова никакого внимания, Шахнияр нажала на спусковой крючок. От выстрела оба парня вздрогнули. Черкез, увидев дуло винтовки, направленное на него и еще дымящееся, разжал руки. Шамхал от неожиданности качнулся назад и упал, но тотчас снова вскочил. Шахнияр бросилась вперед и встала между ним и Черкезом.

Шамхал, выругавшись, отбросил винтовку в сторону. Черкез наклонился и поднял ее.

Показал свою подлость,  процедил он Шамхалу сквозь зубы.

Нельзя говорить такие слова своему другу,  вступилась Шахнияр.

Теперь я вижу, каков этот друг!

Хорошо, возьми себя в руки и успокойся. Все равно каждая девушка должна оказаться в руках у парня, а потом и принадлежать ему. Разве из-за этого поднимают драку? Давайте мириться. Клянусь аллахом, я не отстану от вас, пока вы не пожмете друг другу руки.

Я не стану мириться с подлецом.

Пусть убирается к черту!

Замолчите. Вы ведете себя, как мальчишки, а не как мужчины.

Черкез вдруг увидел стоящую под навесом сестру. Гюльасер горько плакала, обняв столб и почти повиснув на нем.

Кровь бросилась в голову Черкезу. В глазах у него потемнело, а к горлу подкатился комок. Он почувствовал, что если сейчас же не повернется и не уйдет, то не сумеет сдержаться и разрыдается от гнева, бессилия, беспомощности и от непоправимости происшедшего.

Что стоишь? сказала ему Шахнияр. Подойди к сестре, обними ее.

Черкез ничего не ответил. Глазами, полными ненависти и огня, поглядел на людей, стоящих перед ним.

Чтоб погиб весь ваш род! прошипел он сквозь сжавшие горло слезы.

Шамхал снова схватился было за кинжал. Но Шахнияр оттолкнула его и постаралась сгладить слова Черкеза.

Эй, парень. Я знаю, что ты сейчас зол. Но все равно не болтай лишнего. До сих пор вы были друзьями, а теперь стали и родственниками. Чего тебе еще надо?

Черкез отвернулся, перекинул через плечо винтовку и, ссутулившись, пошел со двора.

 

11

 

Джахандар-ага, услышав о том, что Шамхал выкрал Гюльасер, три дня и три ночи лежал на тахте лицом вниз. От бесслезного гнева его глаза превратились в два кровавых пятна. И без того смуглое лицо стало черным, а затем посерело, словно земля. Все эти дни он не ел и не пил. Невозможно было даже подойти к нему. Когда Мелек, дрожа от страха, на цыпочках вошла в комнату и накрыла мужа одеялом, она увидела, как дрожат его плечи и как его сильные и грубые пальцы теребят и рвут бахрому ковра. Она вышла на цыпочках, молча, так же, как и вошла. Никто не осмеливался подойти к нему и заговорить с ним. Думая, что в таком состоянии он может совершить все, что угодно, женщины жили все эти дни, трепеща от страха.

Наконец прошли три томительных дня, каждый из которых, казалось, равен году. Джахандар-ага однажды вечером встал, молча оделся, взял патронташ, заполнил магазин винтовки и взвел курок. Словно всего этого было мало, он надел на себя пояс с кинжалом. Хотя было тепло, он повязал на шею башлык из верблюжьей шерсти. И тут никто не сказал ему ни слова. Зарнигяр-ханум от страха лежала замертво. Она знала, что ее муж задумал что-то ужасное. Материнским чутьем она догадывалась, что над головой сына сгущаются тучи. Но она не сказала мужу ни слова, так как не знала, что сказать, чтобы развеять и смягчить его гнев.

Мелек тоже была встревожена, но тоже не знала, что нужно делать. «В рассерженной голове не бывает ума»,  думала она и считала бесполезным говорить со своим новым повелителем, пока он сердит. Она хотела поговорить с Зарнигяр-ханум, вывести ее как-нибудь из оцепенения, посоветовать броситься в ноги мужу, повиснуть у него на шее и никуда не пускать. Но у нее такое положение в доме, что лучше помалкивать...

Вдруг Зарнигяр-ханум сама схватила Мелек за руку, как будто что-то хотела ей сказать. Но слов она не нашла или не сумела их выдавить из себя. Она только глядела на Мелек неподвижными глазами, словно гипнотизировала ее. В глазах, окруженных сеткой преждевременных морщин, почти не было света. А если и был свет, где-то в самой глубине, то был он слаб и трепетен, как огонь в лампе, когда он начинает мигать и колебаться, прежде чем вздрогнуть и окончательно погаснуть.

Мелек показалось, что если пройдет так еще немного времени, то женщина не удержится и рухнет на пол без сознания. Но во взгляде Зарнигяр-ханум, как бы слаб и печален он ни был, Мелек прочитала мольбу к ней, к молодой и сильной женщине, а вместе с мольбой беспомощность, безнадежность и что-то даже робко-просительное и унизительно-рабское. Зарнигяр-ханум молила даже не о помощи, а о сострадании.

Мелек вняла мольбе этого взгляда, послушалась его и пошла в комнату мужа. Она остановилась перед Джахандар-агой, уже шагнувшим к порогу, и посмотрела ему прямо в глаза.

Куда ты собрался на ночь глядя? спросила Мелек, словно ничего тут в эти дни не происходило.

Джахандар-ага вздрогнул и остановился, как от пощечины. Его глаза широко раскрылись от удивления и недоумения. Голос его сорвался на хрип:

 С каких это пор ты стала вмешиваться в дела мужчины? С каких это пор ты стала интересоваться, куда и зачем он уходит из дому?

Я не вмешиваюсь в твои дела, но я боюсь. Кто я такая, чтобы учить тебя, но если у меня разрывается сердце? Заклинаю тебя твоими детьми, не совершай того, что задумал.

Джахандар-ага хотел оттолкнуть Мелек, преградившую ему путь к двери

Убирайся! закричал он.

Женщина не шелохнулась. Расставив руки, она ухватилась за оба дверных косяка. Джахандар-ага на время опешил. До сих пор никто не преграждал ему дороги и никто не осмеливался возвратить его с полпути.

Убирайся отсюда, говорю я тебе! Не то всю злобу, которую я собираюсь обрушить на голову этого щенка, я выплесну на тебя!

Делай все, что захочешь. Я твоя раба. Но я говорю правду.

Не заставляй меня проливать кровь.

Я не прокляну тебя, если прольешь.

Джахандар-ага снова хотел оттолкнуть Мелек со своей дороги. Но женщина закрыла сзади себя дверь и теперь стояла еще решительнее прежнего.

Кровь бросилась в голову Джахандар-аги. Его кустистые брови поползли вверх и зашевелились, сомкнулись в одну дугу. Морщины на лице прорезались еще глубже, на лице и на шее выступили багрово-синеватые пятна. Он поднял руку и что есть силы ладонью ударил Мелек по щеке.

Мелек почувствовала, как глаза ее начало заволакивать туманом, а в голове зазвенело. Ей показалось, что комната поплыла и повернулась, то, что было полом, стало стеной, а одна из стен стала полом. Тридцатилинейная лампа, висевшая на потолке, покачнулась и превратилась в темное пятно.

Джахандар-ага в свою очередь увидел, что Мелек, только что так решительно стоявшая перед ним, вдруг погасла, словно свеча, обмякла и без стона, без звука сползла на пол.

Проклятье! Только этого мне не хватало,  выругался Джахандар-ага и хотел перешагнуть через Мелек, лежащую на пороге. Кажется, никто еще не умирал от пощечины. Но, увидев, что лицо Мелек стало белым, как бумага, а из носа и из уголков рта сочится кровь, он испугался.

Он наклонился над Мелек, поднял ее с пола и положил на тахту. Она почти не дышала, лоб ее покрылся капельками липкого холодного пота.

Эй, кто там, скорее принесите воды!

Салатын, которая давно уже стояла в соседней комнате как бы наготове и, замирая от страха, ждала, чем кончится поединок отца с Мелек, прибежала первая. Едва волоча ноги, пришла и Зарнигяр-ханум. Увидев бледное лицо Мелек и кровь у нее изо рта, она расцарапала себе лицо и ударила руками по коленям:

Да простит тебя аллах, зачем ты убил несчастную? Чем провинилась перед тобой эта сирота?

Виноват твой щенок. Он породнил нашу кость с костью собаки.

В другое время Зарнигяр-ханум сказала бы, наверное: «Почему он только мой, он и твой щенок». Но теперь промолчала, она стала помогать дочери, которая обрызгивала водой лицо Мелек.

Джахандар-ага бросил винтовку на тахту, вышел во двор и закурил папиросу. Пока он кружил по двору, словно раненый лев, синеватый дым стлался за ним, как туман, ложился на его широкую спину. Джахандар-ага не знал, куда себя деть. Будь проклята его рука, оказавшаяся такой тяжелой. Удивительно было другое: тупая боль, вот уже три дня стягивающая сердце, словно свинец, растворилась в этой одной пощечине. Джахандар-ага чувствовал теперь в душе только пустоту и усталость. Стучало в мозгу, глаза застилала пелена. То, что случилось с Мелек, заставило его забыть про все на свете. Он забыл о сыне, которого только что собирался застрелить, о своей новоиспеченной невестке, которую решил изрубить на куски. Он не видел слуг, круживших по двору, не слышал блеянья овец и ягнят, мычанья коров. Все его мысли были там, рядом с Мелек. Хотя он не осмеливался и считал для себя постыдным войти в комнату и узнать о самочувствии жены, но все же поминутно взглядывал на открывающиеся и закрывающиеся двери. Салатын то вбегала, то выбегала из комнаты, но она ничего не говорила отцу.

Наконец, когда вокруг все утихло, мужчина осмелился и вошел в дом. Мелек лежала в постели.

Он ни у кого ничего не спросил. Тяжелыми шагами прошел наверх и присел на тахту. Зарнигяр-ханум, боясь в такой момент маячить перед глазами мужа, бесшумно, словно тень, выскользнула из комнаты. Салатын принесла ужин, но отец не дотронулся до еды.

Постели мне! сказал он тихо.

Джахандар-ага не мог уснуть до полуночи. Он лежал, уставившись взглядом в потолок. Глядел на мотыльков, которые кружились вокруг лампы. Лампа мигала, готова была погаснуть, тени дрожали и метались на стенах. В комнате стояла такая тишина, что звенело в ушах. Да еще слышно было шуршанье крылышек мотыльков, их стуканье, когда они ударялись о ламповое стекло. Джахандар-ага иногда поднимал голову с подушки и глядел в сторону Мелек, славно прислушиваясь, дышит она или нет. Он лежал и никак не мог собраться с мыслями. Мысль о сыне обжигала его сильнее огня. Нельзя было представить, что Шамхал обидит так остро и глубоко. Отец думал, что тот рано или поздно вернется домой. Теперь все было потеряно окончательно и безвозвратно. «Буду умирать, завещаю, чтобы его не пускали на мои похороны. У меня нет сына по имени Шамхал».

Джахандар-ага накрылся одеялом и повернулся к стене. Он хотел уснуть, избавиться от тяжелых дум. Но это оказалось невозможным. Шамхал все время неотступно стоял перед глазами.

Вдруг в душе Джахандар-аги стали подниматься удивительные чувства: он вспомнил рождение Шамхала, его детство. Он вспомнил, как однажды, когда весь народ был на эйлаге, ему пришлось заночевать с женой в шатре. Тогда Зарнигяр-ханум стыдливо призналась, что ждет ребенка. Счастливый Джахандар-ага сказал: «Если родится мальчик, я одену тебя в золото с ног до головы». Все это произошло как будто вчера. Разве он забыл, как сын начал ползать, как без штанов бегал перед шатрами, как порой, убежав от матери, прятался где-нибудь, как пил, перемазав мордашку, прямо из кастрюли свежие сливки. Он рос живым, неспокойным ребенком. В курятнике самовольно брал яйца, в деревянном тазу хлеб. Все это он относил соба­кам. Мать злилась и наказывала его, Джахандар-ага останавливал жену, брал Шамхала на руки и сажал на коня. Малыш, боясь свалиться, крепко держался за отца. Все это было. Отчего же сейчас все пошло вкривь и вкось? Почему ребенок, его ребенок, кого он таскал на себе, качал на коленях, всячески ласкал и лелеял, должен стать чужим и даже врагом, изменником, отцеотступником, причиной несчастья, сердечной боли и даже слез?

Ребенок... Хорош ребенок! Джахандар-ага улыбнулся, когда перед глазами возникла широкая спина сына. Сын покидал дом, он спускался к берегу Куры. Память нарисовала Джахандар-аге и темные полосы на спине, которыми он, отец, разукрасил тело своего сына. Шамхал вырос, раздался в плечах, сделался юношей, над губой у него пробились усы. Он стал силен и красив. Разве может быть какое-нибудь горе у отца, имеющего такого сына?

И вот ребенок женился. Чудеса! И не просто женился, а выкрал девушку. Джахандар-ага хотел представить, как Шамхал спит сейчас в землянке, обняв жену. Значит, Шамхал уже настоящий мужчина? Глава семьи? Не может быть. Только вчера он бегал без штанов и качался у отца на коленях. Трудно разобраться во всех этих чувствах, поднявшихся в душе, трудно найти ответы на все вопросы, роящиеся в голове. С одной стороны, Джахандар-ага, как отец, гордился тем, что сын его вырос и стал красивым мужчиной. Но каким мужчиной! Бесчестным, опозорившим отца, своевольно женившимся на девушке, которая не достойна продолжать его род.

Джахандар-ага снова разгневался. Чтобы забыть Шамхала, он начал думать о другом сыне. «Интересно, что сейчас делает Ашраф? Слышал ли он обо всем, что произошло в доме? И он тоже отвернется от меня? Нет. Ашраф умный парень, он не чета Шамхалу».

Джахандар-ага беспокойно ворочался в постели, то кутался в одеяло, то совсем раскрывался от духоты. Он не мог заснуть, воюя с мыслями, нахлынувшими вдруг на него. Горько было и то, что ударил Мелек, но кто знает, может, это и к лучшему. Не ударь ее, неизвестно, что бы наделал. Ей-богу, Мелек хорошая жена. Вот уже второй раз она вовремя останавливает, не дает пролить родную кровь сына. Джахандар-аге стало жалко жену. Рука все еще болела, напоминая о случившемся. Приподнявшись, Джахандар-ага посмотрел в сторону спящей.

Мелек не спала. Щека горела, хотя боли уже не чувствовалось. Она неподвижно и молча лежала в постели. Не хотелось спать, не хотелось и думать. И мысли, и чувства как будто притупились и ослабели. Помнила и знала она только одно: Джахандар-ага не ушел с ружьем из дома и вообще не ушел. Значит, она сделала то, что нужно. Что из того, что ее избили, что она потеряла сознание, это такая мелочь. Главное, что он не ушел с ружьем из дома и не наделал беды. Кровь не прольется, несчастье не обрушится на семью. Вот чего хотела Мелек и вот чего она добилась. Значит, все хорошо.

Мелек знала, что муж, лежащий невдалеке, тоже не спит. Она знала, что он прислушивается к ней, но ничем не выдавала себя, ждала, что он будет делать и как себя поведет. Она не надеялась, конечно, что он подойдет к ней, к ее ногам и будет виновато ее ласкать. Когда это было, чтобы мужчина, избив жену, пришел признаваться в своей вине и просить прощения! Хватит с нее и того, что он остался дома. Это все равно, что он послушался ее, исполнил ее волю. Победа на ее стороне. Напротив, это она могла бы, если бы нашла в себе силы, сползти с постели и подползти к мужу, чтобы приласкать и успокоить его. Она нашла бы нужные слова и сказала бы их. Ведь его тоже жалко. Сын обрушил на отца такой камень.

Впрочем, она могла бы все это сделать, но не хотела. Может быть, боялась. Малейшее движение, неосторожное слово могут испортить все дело. Захочешь подправить брови, а выколешь глаз. Нет уж, пусть лежит и отдыхает. Самое лучшее. Она сделала все, что могла, об остальном пусть позаботится аллах.

Услышав, что муж встал и приближается к ней, Мелек удивилась, но не сказала ни слова. Ничем не проявила она себя и тогда, когда муж приподнял одеяло и лег рядом. Долгое время они лежали молча. Каждый знал про другого, что тот не спит, но не находил слов, чтобы начать разговор. Мелек даже не знала ведь, какие чувства привели сейчас мужа в ее постель: жалость, сознание вины, благодарность или просто мужские чувства?

Но как бы то ни было, в душе она радовалась и гордилась. Она поняла, что оказалась сильнее этого мужчины с львиным сердцем.

Джахандар-ага лежал и думал, как бы дать понять жене, что он огорчен воем этим происшествием и благодарен ей, но сейчас не вспоминалось ни одного доброго слова, а те слова, что он говорил жене про себя, почему-то не хотели выходить наружу и произноситься вслух.

По совести говоря, в обращении с женщинами Джахандар-ага до сих пор не испытывал необходимости в каких-то там особых словах. Это были скорее отношения коршуна и беззащитной полевой птички. Но сейчас наступила потребность сказать Мелек нечто особенное, такое, что было бы ей приятно услышать и что смягчило бы ее боль и горечь.

Откуда происходила такая потребность, Джахандар-ага и сам не мог бы сказать: то ли от любви, от чувства, в котором не сильно разбирались такие мужчины, как Джахандар-ага, то ли от отцовской благодарности за спасение сына.

Молчание длилось долго. Они лежали головами на одной подушке и оттого явственно слышали дыхание друг друга.

Что, я сильно тебя ударил? наконец произнес мужчина.

Оказывается, у тебя тяжелая рука.

Тогда Джахандар-ага дотронулся своей ладонью до щеки Мелек и почувствовал, что щека вся в слезах. Он стал своими грубыми пальцами осушать эти слезы, а потом стал гладить брови, а потом почувствовал под ладонью горячие губы Мелек, нежную кожу ее шеи, плеча...

Мелек лежала молча, всем своим существом впитывая не щедрые ласки мужа.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

I

 

На отшибе от остальных домов села Гейтепе, чуть повыше большой дороги стоит трехкомнатный дом. В народе его прозвали «Заеж» от русского слова «заезжать». Старики помнят, что этот дом был построен в то время, когда прокладывали дорогу. Те, кто руководил строительством дороги, приходили в этот дом ночевать. Как строилась дорога, помнят многие из пожилых гейтепинцев. Некоторые сами участвовали в работах, возили гравий из старого, высохшего русла Куры.

По распоряжению пристава старейшие люди села обходили дома и просили жителей Гейтепе выделить арбы и быков на строительство дороги. Это касалось не только Гейтепе, но и других сел.

Арбы кружили тогда непрерывным хороводом между берегом реки и дорогой. Одни сваливали гравий, другие грузили его. Быки уставали, становились на колени, тяжело дышали, но карусель все кружилась и кружилась, много гравия было высыпано на землю, прежде чем по ней пролег прочный и крепкий большак.

И вдоль самой дороги, тоже как муравьи, ползали взад и вперед бесчисленные арбы. Они везли песок и камень.

Гейтепинцам было лучше других, потому что вечером после работы они сразу оказывались под родным кровом. Жителям дальних сел приходилось ночевать тут же около дороги. Горели костры. Люди по очереди пасли быков и сторожили арбы. Домой им приходилось ездить в неделю, а то и в две недели раз, родные привозили им пищу.

Частенько наезжал пристав в сопровождении казаков посмотреть, как идет дело.

Каменотесы все приезжие, русские механически поднимали и опускали свои молотки, словно работала гигантская, чудовищная мельница, перемалывавшая груды камней. Камни привозили и сваливали. Поднимались и опускались молотки. Из-под молотков высекались искры. Казалось, камни противоборствуют, противостоят человеку, не хотят быть раздробленными и уложенными в дорогу вместо того, чтобы в живописном беспорядке валяться там, где им указала сама природа.

Каменотесы работали с утра до вечера, не разгибая спины, заваленные со всех сторон осколками камней.

В народе говорили, что царь хочет поскорее проложить эту дорогу, чтобы соединить Тифлис с Ереваном. А Ереван с Баку Азербайджаном, а нужно это для удобного передвижения войск к границам России с Турцией. Видимо, обыкновенная земляная дорога, проходящая несколько выше, по склонам холмов, не годилась для этой цели. И правда, это была древняя заброшенная дорога. Старики говорили, что по той дороге проходило некогда множество караванов. А еще раньше по этой дороге шли грабить Тифлис Шах-Аббас и Ходжар. Именно по этой дороге приходил сюда грузинский царь Ираклий, совершая набеги на деревни и села, расположенные по берегам Куры.

На этой дороге, недалеко от Гейтепе, сохранился древний мост, соединяющий узкий переход в месте слияния Куры и Храма. Он построен из желтого кирпича. Внутри кирпичных опор имеются небольшие помещения вроде камер, загороженные железными решетками. Сейчас из страха никто не проникает туда, кроме птиц, да, правду сказать, никто и не знает, как туда войти. Говорят, раньше были лестницы и путники, застигнутые ночной темнотой и боявшиеся разбойников, укрывались и ночевали в этих камерах. Другие говорят, что камеры устроены для сторожей.

Есть и легенда о постройке моста. Будто бы жили на берегу Куры двое влюбленных. По красоте они не уступали друг другу. Но юноша встретил богатую девушку и предпочел ее своей бедной красавице. Тогда она, чтобы доказать верность своей любви, построила этот мост там, где сливаются реки, а чтобы доказать крепость ее, велела замешать раствор не на воде, а на козьем молоке. Вот и стоит этот мост века, и ничего ему не делается.

Инженеры, строители дороги, подтвердили, что мост построен на козьем молоке, и даже решили не строить новый мост, а немного отклонили дорогу и вывели ее к древнему мосту, вполне надеясь на его прочность и крепость.

Потом строители ушли, а дорога осталась. Остался и дом «Заеж». Некоторое время он пустовал. Кто-то ночью сорвал и унес дверь и оконные рамы. Но однажды в «Заеж» снова приехали люди из города. Они перестлали пол, вставили новые рамы, сделали новую дверь, а на столбе веранды повесили синий железный ящик.

Теперь по вечерам окна дома не ярко, но постоянно светились. Там жили двое людей, мужчина, почтовый чиновник, и пожилая женщина, как видно его мать. Эти люди встречали фаэтоны, едущие в Тифлис, Ереван, Гянджу, отдавали им письма, брали письма у них. Иногда около дома останавливались казаки, сопровождавшие фаэтоны с колокольчиками. Проезжие иногда отдыхали в этом доме, иногда оставались ночевать. Застигнутые в пути темнотой или непогодой тоже всегда могли найти там желанный приют. Иногда казаки с саблями наголо сопровождали мимо этого дома арестантов.

Потом жизнь на дороге замерла. Все меньше людей стало ездить по ней. Уехали из придорожного домика его обитатели. Некоторое время он снова стоял пустой.

Но два года назад приехал неизвестно откуда и неизвестно зачем молодой мужчина лет двадцати пяти и поселился в пустующем домике. Никто не знал, кто он такой. По виду по смуглому лицу и по черным волосам он мог бы сойти за правоверного, однако людей смущала одежда незнакомца. Он носил солдатские сапоги и длинную косоворотку с вышитым воротником, которую подпоясывал шелковым крученым пояском с кисточками на концах.

Он носил также длинные волосы и бороду и, по совести говоря, напоминал своим видом русского или цыгана.

Дотошные гейтепинцы вскоре знали уж, что у приехавшего всего имущества один небольшой сундук, матрац, одеяло и большая теплая шуба.

Звали приезжего Ахмед. Говорил он с непонятным акцентом. Он, правда, пытался убедить людей, что он мусульманин, но все равно все его считали за русского и называли двояко: либо Почт-Ахмед, либо Рус-Ахмед.

Рус-Ахмед жил замкнутой, можно сказать, отшельнической жизнью. Никуда не отходил от своего дома, поглядывал на дорогу и, если видел, что никто не едет, не скачет, брался за лопату и начинал копаться в земле.

В первое время люди сторонились Рус-Ахмеда. Что общего может быть у правоверного мусульманина с крещеным человеком? Но постепенно привыкли к нему.

Ахмед купил лошадь, арбу, привез из города бочку для воды. В верхней части Гейтепе земля сухая, без полива там не вырастет ничего. Каждый день Ахмед ездил дватри раза на Куру за водой. Вокруг дома начала приниматься зелень.

Ахмед любил временами поохотиться, половить в Куре рыбу. Как и все гейтепинцы, он не любил сетей, а устраивался на каком-нибудь пне и маленькой удочкой ловил небольших рыбок. Сельские ребята иногда подшучивали над ним, а порой подходили к нему, и тогда завязывался разговор. Ледок отчуждения понемногу таял.

Рус-Ахмед часто сидел на крыльце «Заежа» и читал книгу. Иногда, собрав вокруг себя ребят, он рассказывал им о далеких краях, дремучих бескрайних лесах, шумных городах, больших реках, о странах, в которых царствуют снег и мороз. Ребятам больше всего нравилось, когда он рассказывал о замерзших реках, о том, как переезжают по ним арбы, о том, как люди гуляют прямо по воде или катаются на санях. Среди этих ребят был и младший сын Джахандар-аги Ашраф.

Их знакомство началось со спора.

Однажды Ахмед бродил неподалеку от дома Джахандар-аги по лугу, который тянулся вдоль берега Куры. По тропинке он шел в сторону просяного поля, надеясь подстрелить куропатку, которая, как он думал, прилетит с того берега Куры, чтоб поклевать просо. Вдруг из-под ног Ахмеда выпорхнула перепелка. Она стрелой пролетела в сторону поля. Два выстрела прозвучали одновременно. Птица камнем упала в траву. Ахмед поднял с земли птицу, и тотчас услышал гневный и резкий голос:

Эй, Рус-Ахмед, я подбил эту птицу!

Ахмед повернулся и увидел подростка с ружьем в ру­ках. Ему было лет четырнадцать пятнадцать. На нем была черная вышитая чоха. Серая бухарская папаха сдвинута на затылок, иссиня-черные волосы упали на лоб. Мальчик, как видно, был очень взволнован.

Откуда ты знаешь, что ты подбил птицу? Ведь я тоже стрелял!

Как это откуда? Я не упустил до cих пор ни одной птицы.

А вот сегодня может быть, упустил.

Я говорю: отдай мою перепелку!

Ну, а что будет, если я не отдам?

Парень поднял ружье:

Убью.

Разве человек может драться из-за такой пичужки? Хочешь, я подарю тебе ее?

Не нужно мне никаких подарков. Я подбил ее, она моя. Кроме того, это наш луг.

Ахмед улыбнулся детской горячности Ашрафа. Побелевшее лицо мальчика выражало гнев.

И все, что находится здесь, все ваше?

А как же, по-твоему?!

И лес на той стороне?

Все.

И вода?

Перестань шутить. Давай сюда птицу!

Ахмед протянул птицу Ашрафу. Парень поднял крыло птицы и посмотрел, куда ударила дробь. Гнев на его лице исчез. Ахмед увидел на лице парня улыбку, а в глазах радость. В то же время ему как будто было жаль перепелку. Он разглядывал ее с любопытством ребенка, а не охотника.

Ну что, доволен?

Ашраф улыбнулся. В улыбке проскользнула вроде как виноватость. Но нельзя было сказать, чем он огорчен тем ли, что убил птицу, тем ли, что отнял ее у Ахмеда.

Так где же мне теперь охотиться? Я вижу, все здесь ваше. Наверное, ты не разрешишь мне и рыбу ловить в Куре?

Ашраф не уловил шутки в разговоре Ахмеда.

Вода в Куре не моя и рыбы ничьи. Они божьи. Какое мне до них дело.

Птица тоже ведь божья, однако ты отнял ее у меня.

Ее я подбил.

Значит, говоришь, ты меткий стрелок и охотник лучше, чем я?

Ахмед все шутил. Ашраф же воспринимал его слова с полной серьезностью. У него засветились глаза и покраснели щеки, как у капризного ребенка, которого обижают.

Ты не веришь, что я меткий стрелок?

Не верю.

Давай тогда поспорим. Увидим, кто лучше стреляет.

Но это ваш луг, у меня нет права стрелять здесь.

Ничего, я разрешаю.

Хорошо, пусть будет по-твоему.

До самого вечера они бродили по берегу Куры. Ахмед нарочно не стрелял в птиц, которые легко ложились на мушку, и таким образом позволял Ашрафу, которого обуревала первая охотничья страсть, выстрелить первым. Мальчик по колена измок в росе и забыл все на свете. Каждый раз, подбив птицу, он поднимал ее за крыло и с гордостью показывал Ахмеду, словно говоря: «Ну, как?» Ахмед улыбался.

Не заметив, они ушли далеко от села. Ахмед понял, что Ашраф забыл о времени и не думает возвращаться, и придержал шаг.

Может быть, хватит, а то мы перебьем всех птиц. Теперь я поверил. Ты и вправду хороший охотник.

Ты тоже неплохо стреляешь, русский...

Ашраф спохватился и покраснел.

Не стесняйся. Меня все называют здесь Рус-Ахмедом. Ты тоже называй так.

Почему тебя так называют?

Откуда мне знать?

Из-за того, что ты носишь шапку?

Наверное.

А почему ты не носишь папаху?

Привык.

Где?

В Петербурге.

А где Петербург?

Э, далеко. Отсюда не видать.

Зачем же ты туда ездил?

Учиться.

А почему вернулся?

На что тебе это знать? Длинная история. Когда-нибудь придешь ко мне, я все расскажу. Читать-то умеешь?

Нет.

А научиться хотел бы?

Разве это нетрудно?

Для такого парня, как ты ерунда. Через месяц будешь читать.

Ашраф не знал, что ему ответить.

Если хочешь, я научу тебя даже говорить по-русски. Хочешь?

Не знаю.

Они взобрались по тропинке вверх. Совсем стемнело.

Дрожали огни села.

Ашраф свернул было с тропинки налево, к своему дому, но Ахмед остановил его:

Возьми и этих.

Зачем? В темноте блеснули его большие глаза. Я же их не убивал.

Что с того. Я их дарю тебе.

Охотник не берет чужой добычи.

Ты же не сам берешь, я тебе дарю. И потом, кто мне их приготовит?

Отчего у вас в доме нет людей?

Я сирота.

Ашраф звонко засмеялся.

Такой большой и сирота! Разве так бывает?

Когда человек попадает в чужие края, бывает. Ну хорошо, Ашраф, спокойной ночи. Когда захочешь, приходи, я буду рад.

Ашраф пришел на другой день утром. Он положил на подоконник большой узел. Ахмед, разложив перед собой бумаги, что-то писал.

О, добро пожаловать! Значит, пришел все же. Очень хорошо. А что здесь?

Мать прислала. Она сказала, что человек должен оказывать уважение пришельцу. Здесь немного сыра, масла. И еще вот это. Он развязал узел.

Ахмед вдохнул запах свежего теплого хлеба и улыбнулся, как ребенок, которому подарили красивую игрушку. В то же время глаза его увлажнились. Заботливость мальчика тронула отшельника до глубины души. Целые годы он не встречал человеческого участия, забыл, что такое внимание, ласка, доброта. Он натыкался всюду только на холодные, а то и враждебные взгляды, на подозрение или в лучшем случае на равнодушие. Долгие дни и ночи он проводил один без людей, наедине со своими мыслями. Он представлялся самому себе ненужным куском дерева, выброшенным бурными волнами судьбы на чужой, холодный, пустынный берег. С тех пор как приехал в это село, он не пробовал теплого хлеба. Все сторонились его, а он не навязывался. Одиноко уходил он в свое жилище, стоящее на отшибе, и ложился спать, завернувшись в шубу. Как же было ему не растрогаться в эту минуту. Кто-то посочувствовал ему. Нажарил птиц, испек хлеба, кто-то сказал: «Надо оказывать уважение пришельцу». Это он, значит, пришелец, и ему оказано уважение.

Большое спасибо, брат. Совсем ты меня расстроил.

Почему же?

Так. И, ломая лепешку, добавил: Давно я не ел такого хлеба. Как вкусно! Давай-ка ешь и ты.

Я сыт.

Что из того! Вместе вкуснее.

Ашраф незаметно взглядывал на Ахмеда. Вчера во время охоты, в азарте, он как-то не обратил внимания, но сегодня увидел, насколько у Ахмеда красивое и располагающее к себе лицо. Ашраф мысленно сбрил ему бороду, подстриг волосы и привел в порядок усы, и получился Ахмед совсем еще молодым человеком. А если бы ему еще и одеться по-настоящему...

Ашрафу было приятно, что этот человек, с которым он начинает дружить, не урод какой-нибудь с разбойничьей рожей.

Внимательно посмотрел Ашраф и по сторонам. Ахмед увлеченно ел хлеб и не замечал изучающих взглядов гостя.

Порядок в доме тоже понравился Ашрафу. Он оглядел постель, сложенную на сером рядне, наброшенном на деревянную кровать, сундук, двустволку, висящую на гвозде, книги, стоящие на полках и лежащие на столе, шубу, висящую поодаль, даже веник в углу около двери.

Оглядев все это, Ашраф остановился глазами на фотографии. Он увидел мужчину, смотрящего из-под широких вразлет бровей прямо на него, на Ашрафа. Мужчина был в большой серой папахе. Ашрафу подумалось, что если бы мужчина на фотографии разомкнул губы и заговорил, то он сказал бы что-нибудь недлинное, мужественное, но доброе и приятное. Ашраф так внимательно разглядывал незнакомого мужчину, что ему начало казаться, будто широкие усы его и борода, закрывающая грудь, и вправду задвигались, зашевелились. Тогда он стал разглядывать одежду мужчины.

Как красива его вышитая чоха, пояс со свисающими концами, кинжал. Можно было разглядеть все узоры на серебряной рукоятке кинжала.

А кто та женщина, сидящая рядом в черном келагае с белыми узорами? И еще паренек стоит сзади них и глядит поверх их плеч. Он так знаком Ашрафу, особенно его взгляд, будто Ашраф с ним когда-нибудь встречался.

Ахмед между тем покончил с хлебом.

Спасибо, брат охотник,  сказал он, но Ашраф ничего не услышал.

Увидев, что парень внимательно разглядывает фотографию и забыл про все на свете, Ахмед положил ему руку на плечо и тихо спросил:

Нравится?

Ашраф вздрогнул, оторвался от дум. Люди, как бы выросшие в его глазах до настоящей величины, вновь уменьшились и уместились на небольшой фотографии под стеклом. Он улыбнулся.

Очень хорош мужчина. Кто он тебе?

Это мой отец.

Отец?

Что же в этом удивительного?

А ты разве не русский?

Откуда ты взял?

А кто эта женщина?

Мать. А вот это я, похож?

Очень похож. Только без усов и без бороды.

Ашраф почувствовал, что этот разговор не так уж по душе Ахмеду и что он как-то сразу помрачнел, запечалился, словно серый и морозный ветер пахнул на весенний солнечный день. Но Ашраф не мог подавить своего любопытства и спросил с детским простодушием:

А где они сейчас?

В Шуше.

Почему они не приезжают к тебе?

Ну, видишь ли... Мы поссорились.

Ахмед махнул рукой, словно хотел отогнать недоброе и горестное воспоминание, и постарался улыбнуться:

Лучше не будем вспоминать.

Они замолчали. Ашраф отвел взгляд от фотографии на стене и посмотрел на книги.

Ты прочитал все эти книги?

Да. И тебя научу. Ты научишься читать и писать по-русски.

У меня есть двое друзей, ты их тоже научишь?

Почему же нет? Пусть приходят. Я научу вас всему: разбираться в карте, рисовать, считать, только приходите. Мы вынесем из одной комнаты вещи и превратим ее в класс. И будет у нас своя школа. Правильно я говорю?

Очень хорошо. Назло молле Садыху мы все придем к тебе. Только ты не отказывайся от своих слов.

Не откажусь. Он долго молчал, испытующе глядел на своего маленького друга. Знаешь, Ашраф, давай будем настоящими друзьями. Ты мне очень нравишься. Стань мне братом. Согласен? Да?

Согласен. Нас было два брата, я и Шамхал. А теперь будет трое,  радостно ответил Ашраф.

 

2

 

Дорожный фаэтон, ехавший по большаку, приближался к селу. Кони устали. Как ни понукал их фаэтонщик, как ни погонял кнутом, резвости и быстроты в них уже не было. При щелкании кнута они, правда, немного оживлялись или делали вид, что оживляются, фаэтон скрипел по каменистой дороге громче, однако через десять шагов лошади словно забывали про кнут и переходили на црежний шаг.

Устал и сам фаэтонщик. Долгая и пустынная дорога утомила его. Но все же он не падал духом и надеялся к вечеру во что бы то ни стало быть в Тифлисе.

Пассажир, напротив, не казался усталым. Он сидел несколько боком, закинув ногу на ногу и спокойно обозревал почти не плывущие навстречу окрестности. Он глядел на домики, рассыпавшиеся по отлогому берегу Куры, на стада, бродящие по долине. Стояла жара. Теплый ветер, прилетающий откуда-то из-за холмов, лениво начинал свиваться в столбы, увлекая кверху пыль, и, постояв и покружившись так на одном месте, двигался дальше вниз по долине в сторону реки.

Фаэтонщик заскучал. Чтобы забыться от долгой и однообразной дороги, он хотел затеять с пассажиром разговор, надеясь услышать какой-нибудь забавный случай, интересное происшествие. Он повернулся и поглядел на пассажира, но тот в это время сидел, прикрыв глаза и покачиваясь в такт качающемуся фаэтону. Может быть, он дремал.

Солнце палило почем зря. Стрекотали кузнечики в траве и в кустах, начавших желтеть не от приближения осени, а от нещадной жары. Ящерицы, греющиеся посреди дороги, услышав скрежет железных колес по камню, скорее разбегались по сторонам. Дорога беспощадно тянулась прямой линией, рассекая долину до самого горизонта.

Негодяй и сын негодяя. Сидит, как набрал в рот воды,  выругался про себя фаэтонщик. За всю дорогу ни одного слова. С досады он опять защелкал кнутом, кони дернули, фаэтон покачнулся, пассажир открыл глаза.

Жарко. Не стоило бы гнать лошадей.

Фаэтонщик, услышав голос пассажира, обернулся. Он показал кнутовищем на солнце, давно перевалившее через зенит.

Опоздаем, если не погонять,

Так и так сегодня уж не доедем до Тифлиса.

Где же мы заночуем? Насколько я знаю, по этой дороге нет караван-сараев.

Завернем в какое-нибудь село.

Не боитесь?

Кого бояться, помилуйте.

Татар[4].

Пассажир удивленно поднял брови:

Они сделали тебе что-нибудь плохое?

Нет.

Так отчего же ты их боишься? Или не любишь?

Не знаю. Говорят, что они нас не любят.

Нас? Кого?

Русских.

Фаэтонщик, почувствовав, что пассажир рассердился, решил говорить осторожнее. «Кажется, я сказал что-то лишнее. Надо было сначала узнать, кто он такой. Может, он и сам татарин, поэтому и сердится. По лицу, конечно, не скажешь: бородка-то у него не татарская. Да и то сказать нынешние люди, не поймешь, кто они. Образованные татары меняют свое лицо». Возница несколько раз ударил кнутом лошадей, потом снова повернулся назад.

Простите, господин хороший, имени я вашего не знаю...

Алексей Осипович.

Значит, вы русский?

Да. А что такое?

Я совсем испугался, подумал, не татарин ли вы?

А что в том плохого, если бы я был татарин?

Ничего, только я сказанул как будто лишнее.

В этом виноваты не вы.

Они замолчали. Фаэтонщик, поняв, что с таким человеком не разговоришься, занялся лошадьми. Алексей Осипович, откинувшись на сиденье, стал глядеть на белые облака.

«Откуда такие подозрения? Почему люди боятся, остерегаются друг друга? Разве быть татарином хуже, чем англичанином или русским? Разве не бог создал всех людей? Разве все они не дети одной природы? К чему же это различие? Кто разделил людей на родных и пасынков? Отчего этот русский мужик, который ради куска хлеба с утра до вечера мерит дороги, так отзывается о народе, вовсе ему незнакомом. Кто в этом виноват? В результате этих дурацких мыслей местные народности смотрят на нас с подозрением. Немало виноваты и мы, интеллигенция. Разве нет среди нас таких, как-бы это сказать... солдафонов, кто жаждет показать свое господство, кто не хочет, чтобы все эти народности жили спокойно в своем доме? Разве даже в нашей семинарии мало таких людей?»

Алексей Осипович вспомнил о споре, возникшем четыре года назад на педагогическом совете в Горийской семинарии. На совете разгорелся ожесточенный спор. Нашлись люди, которые протестовали против открытия нового отделения. Дмитрий Дмитриевич Семенов[5] выступал и решительно поддерживал это дело. Алексей Осипович до сих пор помнит слова, которые произнес Семенов после того, как успокоил учителей.

Господа, сказал он, прежде чем опровергать или утверждать какую-либо идею, надо обратиться к разуму, к логике. Нельзя забывать и требований века. Сейчас и сам государь-император хочет, чтоб его подданные были образованными. Указ об открытии семинарии подписал государь. Наш долг не оспаривать этот указ, а выполнять.

Я не ошибусь, если напомню вам, что в этом указе нет пункта, в котором говорилось бы об открытии татарского отделения.

Благодарю вас за внимание,  сказал Семенов, парируя реплику. Изучать местные условия и помогать государю-императору наш долг. Притом не забывайте, что кавказские татары такие же подданные великой русской империи, как и мы с вами. Наш долг помогать их образованию.

Достаточно того, что они учатся в русско-татарских школах. Зачем же еще готовить учителей из местного населения?

Кто же будет преподавать в тех школах, о которых говорите вы?

Мы сами.

До каких пор?

Всегда.

Нет,  сказал Семенов, решительно обрывая своего оппонента. Вы ошибаетесь, рано или поздно вырастет местная интеллигенция. Таково веление времени. А наш исторический долг помогать этому неизбежному и разумному процессу.

Я извиняюсь, господин Семенов, вас не беспокоит та обстановка, которая может возникнуть после того, как вырастет местная интеллигенция? Разве они не станут задумываться о судьбах своего народа, способствовать его национальному самосознанию.

Здесь нет ничего опасного. Судьбы у наших народов одни. Наместник Кавказа согласен на открытие этого отделения. Надо исполнить и требования местных мусульман. И потом, это же доброе, хорошее дело.

А кто будет руководить этим отделением? Откуда мы найдем преподавателей, знающих татарский язык?

Не беспокойтесь,  сказал Семенов, спокойно улыбаясь, и представил присутствующим Алексея Осиповича. Господин Черняевский[6], я думаю, справится с этим делом. Я его знаю еще с Кубанской семинарии. Он имеет большой опыт в области просветительства. Газета «Тифлисский вестник», правда, назвала его «экспочтальоном», намекая на то, что Алексей Осипович в свое время работал на почте. Но это не беда. В деле просвещения имеется огромная нужда в таких «экс-почтальонах». И еще, господа, я хочу довести до вашего сведения, что Алексей Осипович отлично знает татарский язык, а также обычаи, нравы. Я назначаю его инспектором и преподавателем татарского отделения.

В тот же вечер Семенов пригласил Алексея Осиповича к себе домой. Ольга Константиновна после того, как подала чай, села в углу и стала заниматься вышиванием, предоставив мужчинам заниматься их разговорами. Семенов, попивая чай с вареньем, спокойно говорил:

Вы не обращайте внимания на эти споры, Алексей Осипович, наш долг служить людям. Учитель это отец народа. Просвещение это глаза. Мы должны открыть им глаза, наполнить их жизнь светом.

Я понимаю вас, Дмитрий Дмитриевич, но уже сейчас вижу, что на этом пути нас будут ожидать трудности. Да, надо, надо помогать татарам на их пути к свету. Я хорошо знаю их жизнь.

Царю и правительству нужны чиновники из местного населения, образованные чиновники. Поэтому и открываются эти школы. Но мы должны смотреть на образование помимо этих конкретных целей. Мы должны смотреть шире и дальше.

Я знаком с некоторыми из местных интеллигентов. В Шемахе есть поэт по имени Сеид Азим Ширвани. Очень сильный и трезвый человек. Он хочет открыть школу по новому образцу. С другой стороны, он не может освободиться от старого канона школы. У них нет учебников на родном языке. В общем, у меня есть кое-какие планы.

Именно поэтому я и очарован вами, господин «экспочтальон»,  сказал Семенов, по-дружески положив руку на его плечо. В этом деле нужна самоотверженность. В первые годы будет трудно. Но вы не бойтесь. Среди учителей нашей семинарии есть и такие, которые жалеют об отмене крепостного права. Они не видят дальше своего носа. Но сами татары лучше нас понимают свою судьбу.
Знаете, кто выдвинул идею открыть татарское отделение?

По-моему, это ваше предложение.

Нет, раньше меня эту идею выдвинул капитан Ахундов.

Мирза Фатали?

Да.

Я много слышал о нем. Читал его книги. Светлая голова.

Вот именно это и пугает некоторых. Пейте чаи. Ольга Константиновна, налейте Алексею Осиповичу горяченького. Да, я уверен в вас. Изложите свои конкретные предложения, поделитесь своими мыслями. Прежде всего, надо подумать об учениках.

Найдем, Дмитрий Дмитриевич. Если надо будет, я сам объеду и обойду все села.

Этот разговор происходил в 1879 году. Только что получено официальное разрешение на открытие отделения. Нужно было искать учеников. Для этого Алексей Осипович и собрался в путешествие. Уже целый месяц он был в пути. Проехал три тысячи верст. Порой приходилось пешком обходить села. Он объездил почти весь Азербайджан: побывал в Шемахе, Гяндже, Шуше, был в Ереванской губернии и теперь, проехав Казах, направился в Тифлис.

Солнце опускалось к закату. Тени от холмов длинно стелились по земле, пересекая дорогу. Дома вдалеке поблескивали окнами, отражавшими предзакатные лучи. Кони остыли. Фаэтонщик, свыкшийся с мыслью, что в этот вечер не доедет до города, успокоился. Вокруг стояла тишина, не было никаких звуков на земле, кроме негромкого стука колес по усыпанной камнем дороге да еще стука подков.

Алексей Осипович решил поднять верх фаэтона. Фаэтонщик оглянулся.

Чего изволите, барин?

Прохладно.

Это мы сейчас.

С резвостью, удивительной для своего возраста, кучер спрыгнул на землю. Алексей Осипович тоже ступил на дорогу. На его платье осела пыль, ноги затекли.

Распрягайте коней, пусть отдохнут. И мы тоже переведем дух.

Алексей Осипович подошел к небольшой речке, протекающей невдалеке от дороги. Он снял пиджак и рубашку, разулся. Осторожно ступая по мелким скользким камням, прошел на середину реки. Вода нагрелась на солнце. Алексей Осипович, черпая пригоршнями теплую светлую воду, с наслаждением умылся. Потом расстелил на траве небольшую салфетку, собираясь перекусить. Был тот переломный момент южного жаркого дня, когда жара еще не ушла, но уже чувствуется сквозь нее веяние предстоящей вечерней прохлады.

Возница пустил своих коней пастись на лужайке. Алексей Осипович окликнул кучера:

Идите сюда, поближе, располагайтесь, подкрепимся.

Спасибо, барин.

Благодарить будете потом.

Фаэтонщик не очень охотно подошел и сел не у самой салфетки, но поодаль. Он оправил рукой усы и бороду, посмотрел на то, что было разложено на салфетке. Там лежали колбаса, сыр и хлеб. Сам Алексей Осипович старался открыть бутылку с вином.

Дайте мне, барин, нам сподручнее.

Кучер вынул из кармана складной нож, откинул штопор и моментально вытащил пробку. Прошу, барин.

Стакан у меня один. Сначала выпейте вы.

Как это можно. Я хоть и совсем не выпью, не велика беда.

Мы вместе едем. Мы товарищи по путешествию, а товарищество не терпит никаких различий. Простите, ваше имя?..

Иван Филиппычем зовут.

Так вот, Иван Филиппыч, у татар, которых, судя по вашим словам, вы так не любите, есть обычай, что велит товарищам делиться последним куском хлеба. А иначе никакого товарищества не получится. А у нас тут не последний кусок, есть, как видите, и колбаса и вино.

Фаэтонщик растерялся. Он не ожидал такого обращения. Словно в чем-то виноватый, он протянул руку к хлебу. Глядя на него, уже шестидесятилетнего бородатого мужика, Алексей Осипович вспомнил своего отца. Чем-то они были даже похожи. Тот тоже всю жизнь трудился ради куска хлеба. У него тоже был свой фаэтон.

В летнюю пору, до жнитва, отец Алексея Осиповича возил людей из Шемахи и Ахсу в Чухур-Юрт и на другие эйлаги. Иногда по неделям его не бывало дома.

Когда же наступало жнитво, он забирал семью и спускался «на низменность», чтобы наняться там на уборку пшеницы. Собиралось много таких же охотников. Фургоны останавливались среди пшеничных полей, и начинались торги с хозяевами этих полей: жнецы просили побольше а хозяева скупились, выторговывая каждую копейку. Особенно запомнилось Алексею Осиповичу последнее лето которое он провел вместе с отцом. Ему было тогда лет шесть или семь. В тот год градом побило все посевы вокруг Шемахи. Назревал голод. Тем более нужно было ехать на заработки «на низменность», где в более благоприятных и умеренных условиях всегда вызревали хорошие хлеба.

Накануне отъезда отец подозвал к себе маленького Алешу.

Ты, сынок, оставайся дома. А мы с матерью поедем. Через месяц вернемся.

А почему?

Там очень жарко. Ты заболеешь.

Не хочу оставаться, хочу с вами,  заупрямился Алеша. Возьмите меня с собой. Я вам буду помогать.

Помощник ты, конечно, хороший, но ты не вынесешь той жары. Тебе будет тяжко.

Мать неожиданно заступилась за Алешу, взяла его сторону, и Алеша поехал.

Всю ночь накануне он не спал, помогал матери собираться в дорогу. Пекли хлеб, укладывали одеяла, матрацы, утварь. Выехали на рассвете, когда утренняя звезда не взошла еще из-за горизонта, не засветилась еще зеленоватой льдинкой в прозрачном небе.

Алеша, хоть и было ему зябко, сидел рядом с отцом на козлах. Сзади них под фургонным тентом спала умаявшаяся за ночь мать. Орали петухи, разгорался край неба. Алеша вдыхал, словно пил, прохладный утренний воздух, и ему было радостно. Хотелось закричать и оповестить всех, что он уже большой, что его взяли «на низменность», что он будет помогать отцу.

Отец же временами взглядывал на съежившегося мальчика и говорил:

Простудишься. Иди ложись рядом с матерью.

Алеша не хотел идти спать. Напротив, ему хотелось взять в руки вожжи и править. Тогда не надо и кричать, разу все увидели бы, что он не ребенок.

Лето было прекрасное. Жнецы, приехавшие из Шемахи, разбили лагерь в степи недалеко от пшеничных полей. Рядами стояли там шемахинские фургоны. Просыпались на заре, когда еще только начинало светать, а трава была влажной от росы. Отец срезал пшеницу, а мать, шедшая вслед за ним, вязала снопы. Алеша пас лошадей, кипятил воду, заваривал чай и даже варил похлебку. В полдень, укрывшись в тени фургона, он любил смотреть, как отец с матерью с удовольствием едят то, что он им приго­товил. Картошка, сваренная самим, казалась слаще.

Прекрасно было и ночью, когда Алексей вместе с другими ребятами отправлялся в ночное и любовался издали кострами лагеря, горящими около каждого фургона, на огромные черные тени, отбрасываемые в степь людьми, бродящими и сидящими у костров.

Недолго бродили и двигались по степи эти тени. Уставшие за день люди укладывались спать. Догорали костры, тишина опускалась на степь, и от этой тишины звенело в ушах. Алеша долго не засыпал. Он лежал на спине и глядел в бездонную лунную ночь, усыпанную звездами. Ему хотелось их сосчитать, ему хотелось узнать, почему они дрожат и мерцают. Потом ночная прохлада подбиралась к нему, он закутывался в теплое одеяло и думал: уж не от холода ли дрожат звезды на небе? Если звезда падала, чертя по небосводу тонкий огненный след, то Алеша вздрагивал. Он боялся, что этот хвостатый огонь упадет на пшеничное поле и сожжет все, что отец и мать наработали за день. Ему даже казалось, что нужно разбудить взрослых, но отец с матерью спали как мертвые, тесно прижавшись друг к другу и согревая друг друга своим теплом.

Алеша снова укладывался на спину и, подложив руки под голову, глядел на луну и на редкие облачка, посеребренные ею.

Тишина делалась все полнее и чутче. Только слышно было, как жевали траву и фыркали лошади да еще трепетали крылышками невидимые в темноте ночные бабочки.

В воскресенье люди бросали работу раньше обычного. Пообедав, собирались в кружок около костра, рассказывали разные небылицы. Рыжий парень, которого звали Мишка, хорошо играл на гармони. Мужчины пели. Алексей, поскольку считал себя вполне взрослым человеком, подпевал тоненьким голоском. Мать радовалась этому, смеялась и ободряла Алешу, гладя по голове.

Жнитво продолжалось месяц. Пришли хозяева, начался расчет. Подсчитали все снопы. Каждый десятый сноп полагался жнецу. Отец, повернувшись на восток, молился, благодаря бога за успешные труды. Он повеселел, все время шутил с женой и Алешей.

Ну, вот,  подсчитал он,  в этом году мы с хлебом. Я думаю, даже нужно Алеше отдельно заплатить за его труды. Ведь он тоже работал. Так ли, Алексей Осипович, я говорю? Как приедем в Шемаху, продам два пуда пшеницы и куплю тебе красные сапожки, шелковую косоворотку и даже пояс с кистями. Кроме того, в этот год обязательно отдам тебя в школу.

Жнецы, по обыкновению, молотили свою пшеницу тут же на месте, где и жали. Готовую пшеницу насыпали в мешки, грузили на фургоны. Два дня, день и ночь, шла молотьба, потом караван из фургонов двинулся в сторону Шемахи.

Дома отец исполнил все свои обещания. Вот только послать Алешу в школу не смог.

Когда жнецы вернулись в село, подоспело время косить траву. У отца не было своего луга. Снова пришлось работать по найму. Алексей и на этот раз не отпустил отца одного. Оседлав коня, он возил отцу еду, приготовленную матерью.

Скошенная зеленая трава ложилась рядами. Склоны холмов казались полосатыми. Блестели и вжикали острые косы.

Алексей погонял своего коня, лихо пролетая мимо работающих девушек и женщин.

Отличная погода радовала косцов. Алеша тоже радовался ей вместе со всеми. Вот он нашел отца, отдал обед, а сам устроился поодаль, глядя, с каким аппетитом обедает отец. Он сильно исхудал, загорел за это время. Рубашка прилипла к плечам, ворот открыт, видна волосатая грудь и ключица.

Поев, отец вытер тыльной стороной ладони рот, погладил усы, бороду, перекрестился.

Большое спасибо тебе, Алексей Осипович.

Почему ты так называешь меня, ведь я Алеша.

Нет, ты уже вырос, ты уже Алексей Осипович.

Отец еще долго шутил с ним. Затем посмотрел на небо.

Парит. Как бы не натянуло дождя. Ладно, Алексей, садись на коня и поезжай домой. Отвези охапку зеленой травы, а матери скажи, чтоб истопила баню, я приду, буду мыться.

Но вымыться в бане отцу уже не пришлось. В тот вечер действительно хлынул дождь. Осип пришел промокший до костей. Попросил постелить ему и сразу же лег в постель. Два дня его била лихорадка. Через неделю он умер от простуды.

... Алексей Осипович, задумавшись, не сводил глаз с фаэтонщика. Наконец он вздохнул и сказал:

Вы очень похожи на моего отца. И он так же, как и вы, носил усы и бороду.

Иван Филиппыч покраснел, как ребенок, не знал, что ответить.

Алексей Осипович, я простой фаэтонщик. А ваш отец, наверное...

А он был простым крестьянином. У него ничего не было, кроме куска земли и двух лошадей.

Не могу поверить,  удивился фаэтонщик и, сев удобнее, посмотрел на собеседника.

Алексей Осипович ясно видел, что фаэтонщик обрадовался такой новости. Казалось, его подменили. Когда отец, бывало, радовался, он улыбался вот точно так же.

Пейте,  сказал Алексей Осипович, подвигая стакан, но Иван Филиппыч вдруг поднял бутылку и поднес ее горлышко ко рту. Красные капли потекли по его бороде.

Сколько у вас детей?

Трое в доме. А двоих дочерей я уж выдал замуж.

Кто-нибудь из них учился?

Куда уж нам? сказал Иван Филиппыч и стал рассказывать историю своей жизни. Он не стеснялся теперь и рассказывал все, что было на сердце.

Вы сами видите, что я уже стар. Семья большая, а у меня нет ничего, кроме фаэтона. Трудно содержать жену и детей. Каждый хочет, чтобы его дети учились. Но что делать: бедность. Я не смог им дать образования. Только младший сын четыре года ходил в школу.

А теперь чем он занимается?

Ничем. Хочет отправиться в Баку, поискать работу. Говорят, что там на нефтяных промыслах нужны руки. Но он еще ребенок, я не могу отпустить его одного на чужую сторону.

Сколько ему лет?

Этой весной пойдет шестнадцатый.

Как его зовут?

Василий. Васька.

Отдайте его мне. Я из него сделаю человека.

Куда отдать?

В Гори. Учиться.

Ей-богу, не знаю, что и сказать, барин. Ученье-то, оно денег требует.

Ничего не надо. Я устрою его в пансион. Я все беру на себя.

Иван Филиппыч не верил своим ушам. Видя его колебание, Алексей Осипович решительно закончил:

Значит, будем считать договорились. Как при­едем в Тифлис, все решим окончательно.

Будь по-вашему,  неуверенно сказал фаэтонщик.

Когда они снова тронулись в путь, уже стемнело. Показались дрожащие желтые огни недалекого села.

 

3

 

Поздний стук в дверь напугал Ахмеда. «Кто бы это мог быть?» Постучали снова. Ахмед привернул лампу, на всякий случай взял двустволку и подошел к двери. Некоторое время тихо стоял. С той стороны слышалось фырканье лошадей и тихий разговор двух мужчин. Ахмед еще больше насторожился. Хотя у него не было врагов, но по ночам он крепко запирал дверь и закрывал ставни окон. Эй, хозяин дома!

Кто там?

Божий гость[7].

Какой гость в такой час?

Мы путники. Нас в дороге застала ночь.

Ахмед отодвинул щеколду и приоткрыл дверь. В узкой полоске света он увидел стоящего на улице. По его одежде можно было понять, что он в самом деле путник.

Стоящий чуть поодаль кучер с кнутом в руках рассеял последние сомнения Ахмеда.

Вы едете в город?

Послушайте, кто же разговаривает с гостем через дверь? Разрешите, пройдем в комнату, отдохнем, а потом все расскажем.

Слова гостя больно задели Ахмеда. Ему стало стыдно за свою слабость. Он отошел. Прислонил ружье к углу, вывернул в лампе фитиль. Полумрак, дремавший в комнате, исчез, испугавшись света. Окинув взглядом комнату, Алексей Осипович понял, что хозяин дома холост и одинок.

Разрешите открыть окно, у вас душно.

Сейчас, сказал Ахмед, открывая окно, выходящее в сторону Куры. В комнату ворвался свежий воздух. Вы правы, конечно, но, когда человек остается один, он всегда закрывает окна и двери.

Одиночество не сладкая вещь.

К тому же я здесь чужой. Днем еще ничего, занят работой... А ночью становится жутко. Да вы садитесь. Я сейчас помогу фаэтонщику.

Если вам не трудно, посмотрите за лошадьми.

Ахмед вышел во двор. Иван Филиппыч, оказывается, подогнал фаэтон к самой веранде.

Распрягите лошадей.

Фаэтонщик, услышав чистую русскую речь, обрадовался.

Вы русский?

Да нет.

Чудно! Все перемутилось. Мой пассажир говорит по-татарски. А вы по-русски. Ничего не пойму.

Что здесь понимать? Распрягите коней, отведите их в стойло. Хотите, можно и фаэтон там поставить.

Лучше здесь, перед глазами.

Не бойтесь ничего, вы же гость. Гостям почет и уважение.

Они отвели коней в стойло. Ахмед передал фаэтонщику сноп зеленой травы.

Возьми, положи перед ними, пусть едят. Если не хватит, я принесу еще.

Иван Филиппыч радовался хорошему человеку. А он еще поначалу не хотел ночевать, и чуть не проехал это село. Везде, оказывается, есть хорошие люди. Он обхаживал лошадей, растирал им бока, гладил потные шеи. Лошади, уставшие от долгой и жаркой дороги, совсем разомлели от ласки хозяина.

Алексей Осипович снял пиджак и подошел к окну. Вытер пот со лба. Он очень устал. Если было бы где, он тотчас прилег бы отдохнуть. Подумав об этом, он снова оглядел комнату. Подошел к тахте, прикрытой циновкой, присел.

«Наконец-то путешествие позади,  думал он. Если не завтра, то послезавтра обязательно буду дома».

Алексей Осипович был доволен своим путешествием. Но можно было бы сделать больше. Все же он встретился со многими мальчиками, знающими кое-как хотя бы пять русских слов, поговорил с ними. Шестьдесят человек согласились учиться в семинарии. Но что такое шестьдесят человек! Надо было бы заехать в самые глухие, отдаленные села, глядишь, набрал бы еще десятка полтора...

Он снова оглядел комнату. На стене висела географическая карта двух полушарий земли. Стоял еще глобус, на подоконнике и в углу лежали книги. На столе стопка тетрадей. По виду можно было бы сказать, что в этом доме живет учитель. Но откуда здесь взяться учителю и что ему здесь делать, если нет поблизости ни одной школы?

Алексей Осипович забыл про усталость, про то, что больше всего ему хотелось прилечь. Он подошел к столу, перелистал истрепанную азбуку и стал разглядывать тетради, исписанные детскими каракулями. Смотрел на эти каракули с интересом и вниманием, представлял себе маленькие неумелые пальчики ребятишек, с дрожью, с большим трудом и стараньем выводящие свои первые буквы. По каракулям было уже видно, кто впервые взял в руки перо, а кто немного поднаторел. Тетради были по-учительски проверены, ошибки подчеркнуты и исправлены красными чернилами.

Между тем Ахмед, помогавший кучеру управиться с лошадьми, вошел в комнату, чтобы взять самовар. Но тут он увидел гостя, склонившегося над тетрадями.

Почему не приляжете с дороги? Самовар поспеет не скоро.

Алексей Осипович повернулся.

Вы учитель?

Нет.

А что же это такое?

Тетради. Дети учатся писать.

Знаю, что дети. Они ходят к вам сюда?

Ходят. А я их учу.

Значит, вы учитель? А говорите, что нет. Кто же вы?

Да так... вроде почтальона.

Какого почтальона, что за вздор!

Если признаться, конечно, вздор. Честно говоря, я просто-напросто живу пока без всякой работы. Еще недавно здесь проезжали почтовые фаэтоны и дилижансы, едущие в Баку, Ереван и Гянджу. Но с тех пор, как провели железную дорогу, движение по шоссе почти прекратилось, почта, во всяком случае, отправляется поездом. Ну вот я и сделался сторожем пустого, никому не нужного дома. Чтобы не скучать, собрал вокруг себя ребятишек, учу их читать и писать.

Алексей Осипович подвел Ахмеда к окну, положил руку ему на плечо и начал разглядывать, словно какую диковину.

Вы сами-то хоть понимаете, какое великое дело делаете?

Ну уж и великое! Что тут такого?

Алексей Осипович, глядя на Ахмеда, невольно вспоминал свою молодость. Ахмед же по взгляду гостя чувствовал, что имеет дело с добрым и порядочным человеком.

Как вас зовут?

Ахмед. Сначала в селе меня называли Почт-Ахмедом, потом я стал почему-то Рус-Ахмедом. Теперь понемногу превращаюсь в Учителя-Ахмеда. Посмотрим, что будет дальше.

Почт-Ахмед, а теперь Учитель-Ахмед! Скажите пожалуйста,  рассмеялся Алексей Осипович. Вы не обращайте внимания, это я не над вами смеюсь, а тому, что у вас все ведь, как у меня. Я когда-то работал на почте, а потом стал учителем. Меня и сейчас друзья в шутку называют иногда «экс-почтальон».

Ахмед тоже не мог не рассмеяться вслед за гостем. Иван Филиппыч, войдя в комнату и увидев обоих мужчин весело смеющимися, недоуменно пожал плечами и, взяв самовар, пошел с ним на улицу.

Затем Алексей Осипович вынул аккуратно сложенный белоснежный платок, приложил его к глазам и вместе с набежавшими от смеха слезинками стер с лица всю веселость. Огладил бородку и сделался вновь серьезным и степенным человеком.

А где же вы изучали русский язык?