Мехти Гусейн

УТРО

 

    Copyright - Азербайджанское государственное издательство, Баку 1954
 
     Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.
 
 
    Вперед, вперед, моя исторья!
    А. С. Пушкин.
 
 

Глава первая

    Байрам стоял у низенькой, покосившейся от ветхости калитки и смотрел на город.
    Отсюда, с высокого и обрывистого уступа, открывалась широкая панорама Баку, затянутая, как сеткой, сизой предутренней мглой. Внизу, прямо под ногами, пролегала узенькая улица. Зажатая с обеих сторон многоэтажными зданиями, вперемежку с невзрачными, чуть выше человеческого роста домишками, она темной полосой тянулась к морю. Вдали на сероватой глади воды неподвижно покоились на якорях торговые суда. Только-только обозначилась в предрассветной дымке линия, отделяющая море от неба. Город еще не успел проснуться, на улицах было тихо, и лишь из Губернаторского сада, который курчавился зеленым островком на фоне камня и глины, доносился безумолчный гомон хлопотливых скворцов. В воздухе уже чувствовалось дыхание невыносимо душного июльского дня.
    Байрам задумчиво глядел вдаль. Его давно не бритые щеки заросли густой щетиной. Из-под стертого меха небрежно нахлобученной папахи опустился на правую бровь спутанный клок черных волос. Ночь, проведенная без сна, оставила резкие следы на его худом лице.
    - Куда ты так уставился, сынок? Не поджидаешь ли кого с моря?
    Байрам по голосу узнал мастера Пирали. Он искоса посмотрел на плотного, осанистого старика - своего соседа.
    - Нет, уста [1] , я никого не жду. Просто смотрю и думаю…
    - Ну-ну, - живо заинтересовался мастер, - о чем же ты думаешь?
    - Я подумал: каким образом разбогател хозяин вон того красивого дома? - и Байрам указал рукой вниз, на третий от угла дом. - Говорят, каких-нибудь семь-восемь лет назад этот человек был простым каменщиком.
    - Это правда, сынок. Дом он выстроил собственными руками для хозяина. Но вот поди ж ты, повезло человеку, нашел нефть и разбогател. - Старик задумался на миг и продолжал: - Все на свете, сынок, зависит от самого человека. Как говорится, судьба твоя в твоих собственных руках. Если не хочешь быть бедняком, одним из тех, у кого ни кола, ни двора, так надо… - мастер оттопырил указательный палец и постучал им по своему лбу. - Так надо, чтобы здесь у тебя было, чем пораскинуть! Сыновья этого самого каменщика нашли после его смерти две шкатулки, полные чистого золота, замурованные в стене. Вот как! А поищи они получше - может, и больше нашли бы.
    Затаив дыхание и по-детски полураскрыв рот, Байрам изумленно смотрел на полное, краснощекое лицо мастера. А старик между тем продолжал:
    - Я уважаю людей с достатком. Только они заслуживают уважения, сынок. Но, как говорится в народе, от того, что скажешь «халва», во рту не станет сладко. Если хочешь сколотить капиталец, не жалей себя, подставляй свой горб под любую тяжесть, умей сносить любые муки, лишения, а то и унижения… Ты вот смотришь на меня и сам себя спрашиваешь: «Солнце еще не взошло, а Пирали уже проснулся. С чего бы это?» А я тебе отвечу, что так и должно быть. Хочешь стать на ноги, сколотить деньжонок, чтобы не приходилось краснеть в кругу уважаемых людей, -откажи себе в лишнем часе отдыха и работай. Работай не покладая рук, не жалея пота и крови! Погоди! - отмахнулся мастер, видя, что Байрам хочет перебить его. - Знаю, сейчас скажешь: мол, работай не работай, а в кармане все равно пусто! Почему так? А потому, сынок, что богатство - дело счастливого случая - привалит, хватай обеими руками! Упустил миг удачи - сам виноват!
    Мастер задумался, нагнулся, поставил у ног афтабу [2] , с которой вышел на улицу, чтобы зачерпнуть воды для омовения перед молитвой. Что-то жестокое, алчное появилось в выражении лица мастера, и руками, растопыренными пятернями, он загребал воздух, как будто продвигал к себе воображаемое золото.
    - Если меня приглашают достать из скважины застрявшее долото, - я достаю! Во всем Баку нет бурового мастера искуснее меня. Был один человек… - Пирали презрительно сдвинул губы. - Его зовут Полад. Вон в той хибарке живут его жена и дети. Мы дружили раньше. Но Полада смутили бунтовщики. Гниет, глупец, в тюрьме. И его жена ходит ко мне и клянчит копейки и объедки… - Он достал из кармана огромные, чуть не с лошадиную подкову, часы и, взглянув на циферблат, продолжал: - Нет, загребать жар надо умеючи. Иначе - обожжешься, Пойми это. Но знай, что тот, кому дорого свое, должен беречь и то, что дорого другим. Вот почему я убиваюсь от восхода до заката. Вот из-за чего стараюсь угодить хозяевам. Хозяйский интерес надо соблюдать…
    Байрам бросил мимолетный взгляд на багровый диск солнца, медленно выползавший из-за сероватой полосы горизонта.
    - Мне пора на работу, уста. Твои слова крепко запали мне в душу. Но…
    Байрам понурил голову и вздохнул. Печальный взгляд его был устремлен на иссушенную жарой землю, как будто там он искал ответа на свой вопрос. После некоторого раздумья, он развел руками и добавил упавшим голосом:
    - Каждому своя судьба. Так, видно, на роду у меня написано… Ну, уста, я пошел…
    - Постой, сынок, - сказал мастер, нагибаясь, чтобы взять афтабу. - Нам по пути, поедем вместе.
    Байраму не хотелось признаваться, что у него нет денег на конку.
    - Мне надо еще зайти по пути к товарищу, - отговорился он и пошел пешком.
    Несколько лачуг и приземистых домишек, лепившихся один к другому на голом, без единого дерева, каменистом пригорке, остались позади. Байрам быстро спустился по извилистой тропинке вниз и зашагал по улице, ведущей к набережной.
    От жилья до места работы надо было пройти три версты, а он сегодня не сомкнул глаз и теперь ощущал вялость во всем теле.
    Со вчерашнего вечера он не находил себе места. И всему причиной была четвертушка бумаги, присланная из деревни. Товарищи на заводе прочитали ему вчера это письмо. Узнав, как плохо живется его семье, Байрам всю ночь беспокойно ворочался на постели и ломал голову над тем, где бы раздобыть денег. У него самого они не водились, а занять было не у кого.
    Прошло немало времени с того дня, как Байрам покинул родной дом и приехал в Баку искать счастья. Ему казалось, что если он будет усердно молиться богу, почитать хозяина и мастера, честно работать, то счастье, как ручная птица, дастся ему в руки. Работал он в самом деле честно - ладони его покрылись мозолями, мастера и хозяина он уважал, к революционным рабочим не примкнул, с русскими и армянами не знался, утром и вечером совершал намаз, а по-прежнему перебивался с хлеба на воду и все еще жил в тесной хибарке на окраине города. Да и то приходилось за нее платить семь рублей в месяц. В первые годы он был тартальщиком на нефтяном промысле. Работа была тяжелая, заработок маленький. После грандиозной всеобщей стачки 1904 года, когда бастующим удалось добиться заключения коллективного договора, рабочим стали платить больше. Но вскоре хозяин промысла, на котором работал Байрам, обанкротился, промысел продали с молотка, и Байрама вместе с другими рассчитали. Побродив месяца два в поисках работы, он устроился наконец на небольшой чугунолитейный завод и со временем, после долгих стараний, стал хорошим слесарем. У него была одна мечта: нанять квартиру неподалеку от завода и переселить в город семью. Но для переезда, разумеется, требовались немалые деньги. А все его усилия скопить хоть немного деньжонок оказывались напрасными.
    Как ни бился он, все - тщетно.
    Байрам был бережлив, отказывал себе в самом необходимом, экономил даже на конке, ходил на работу пешком, и все же ему с трудом удавалось свести концы с концами и урвать из своего скудного заработка ту мизерную сумму, которую он от случая к случаю посылал семье. А ведь надо было еще тратиться на одежду. Он рабочий, а не нищий. Не вечно же ходить в заплатанных лохмотьях. И как ни тяжело было расставаться с последними грошами, а пришлось-таки Байраму не раз потолкаться на Солдатском базаре, пока не приценился к, подержанной одежде и тяжелым кованым сапогам.
    Однако Байрам никогда не жаловался на свою судьбу. «Аллах милостив», - думал он и не терял надежды на лучшее будущее. Он раньше всех приходил на завод, работал на совесть и всячески старался заслужить похвалу хозяина.
    Старый Рахимбек, владелец завода, был очень доволен Байрамом. Следя за проворными движениями загрубелых рук молчаливого, безропотного слесаря, он часто ставил его в пример другим, назидательно приговаривал: - Золотые руки! Вот так бы, ребята, и всем работать!
    Над железными воротами завода Рахимбека возвышалась несуразных размеров вывеска, на которой внушительными, хотя и облезлыми буквами было написано: «Корпорация братьев Азимбековых». Но по сравнению с крупными предприятиями богатевших из года в год солидных фирм завод Рахимбека напоминал скорее маленькую, ничем не примечательную мастерскую. Снаружи заводик был похож на длиннющую рабочую казарму с такими же, как у казарм, подслеповатыми окнами и покоробившейся штукатуркой. Старые, расхлябанные, допотопные станки давно требовали замены. Но Рахимбек и не собирался обновлять оборудование. Об этом он и не помышлял. Он считал, что искусство дельца состоит в уменье найти и в срок выполнить выгодный заказ, нанять рабочих подешевле. Он зорко следил за тем, чтобы к нему на завод попадали только набожные и неграмотные азербайджанцы. «Я протягиваю руку помощи своим братьям мусульманам», - любил похвастать при случае Рахимбек, думая, что его хитрость остается для других незамеченной.
    Порядки у Рахимбека были строгие. Рабочие боялись его, как огня. Не приведи бог опоздать на работу!
    Вот почему и Байрам вышел из дому так рано. Он шел, не разбирая пути, по знакомым улицам, погруженный в свои невеселые думы. Письмо, спрятанное в нагрудном кармане, жгло его, как раскаленные уголья.
    Что делать? Как быть? Чем помочь семье?
    Но как ни думал он, как ни раскидывал умом, а придумать ничего не мог. Только вздыхал. И сам у себя спрашивал: «Как же это так? Разве это справедливо, что человек, работающий от зари до зари, не может урвать нескольких рублей для своей семьи? Разве это справедливо?»
    Этот вопрос впервые возник перед ним, и он не нашел на него ответа.
    Байрам был почти у цели, когда со стороны Баилова один за другим заревели гудки. «Слава Аллаху, не опоздал!» - с облегчением подумал Байрам и одним из первых прошел в заводские ворота.
    Минут через пять начался долгий, утомительный, однообразный рабочий день.

Глава вторая

    На Азиатской, 127, фаэтон остановился.
    Первой навстречу Азизбекову выбежала старенькая мать.
    - Да перейдут на меня твои недуги, Мешади!
    И она повисла на шее у сына, все еще державшего в руках потертый чемодан.
    С волнением смотрел приехавший на дорогое, испещренное морщинками лицо, на покосившиеся стены родного дома, где прошло его детство. В дверях уже показалась взволнованная жена. Глаза ее сияли. На руках она держала ребенка - их сына.
    Мешадибек шагнул к ней.
    - Теперь ты совсем вернулся? - спросила жена. - Мы так тебя ждали!…
    - Да, я вернулся совсем.
    - И всегда будешь теперь с нами?
    Азизбеков уклонился от ответа и протянул руки к сыну. С ребенком на руках, перешагнул он порог дома, где не был так долго.
    Да, он вернулся совсем. Ему предстояла новая жизнь.
    В последний раз Мешадибек Азизбеков был дома еще студентом. Петербургский технологический институт, где он учился, временно закрыли из-за студенческих беспорядков, и Азизбеков приехал в Баку. Это было вскоре после грандиозной всеобщей забастовки бакинских рабочих, всколыхнувшей всю Россию. И Мешадибек сразу же с головой погрузился в революционную работу.
    Бакинские рабочие шли тогда в первых рядах революционного рабочего класса России. В деревне крестьяне восставали против помещиков, беков и ханов.
    По наущению местного губернатора, князя Накашидзе, испуганного подъемом революционного движения, была спровоцирована в феврале 1905 года братоубийственная армяно-азербайджанская резня.
    Царские чиновники и местные богачи коварно использовали вековую темноту, уродливый религиозный фанатизм. Они натравляли друг на друга суеверных азербайджанцев и армян, чтобы помешать их совместной борьбе против властей и предпринимателей. Много пролилось невинной крови простых людей, много раздалось напрасных проклятий.
    Обличая самодержавие, в прокламации Бакинского комитета РСДРП говорилось, что царское правительство и местные власти хотят разжечь национальную рознь, разъединить и ослабить могучее революционное движение пролетариата.
    Бакинские большевики призывали рабочих не поддаваться на гнусную провокацию царизма.
    В эти дни Мешадибека Азизбекова не раз видели на фабриках и заводах. По инициативе И. В. Сталина, приехавшего в Баку, он, вместе с испытанным революционером Прокофием Джапаридзе, известным под кличкой «Алеша», создал в 1904 году мусульманскую социал-демократическую группу «Гуммет» («Энергия»). Эта организация революционно настроенных азербайджанских рабочих придерживалась ленинско-искровского направления, представляла собой часть большевистской партии и работала под руководством Бакинского комитета РСДРП. Да, то были славные дни.
    Теперь, когда Мешади с дипломом инженера в кармане окончательно вернулся в Баку, был уже 1907 год. Революция шла на убыль. Царь разогнал вторую Государственную думу, члены социал-демократической думской фракции были арестованы и сосланы в Сибирь.
    Азизбеков отчетливо представлял себе всю сложность политической обстановки. Довольно сильным влиянием на рабочих еще пользовались те «умеренные», кто сводил классовую борьбу пролетариата к вымаливанию мелких подачек - пресловутого бешкеша - у промышленников. Обнаглевшие меньшевики вели себя вызывающе и лезли в драку, в бесконечные споры с большевиками. Ловили рыбку в мутной воде и националисты всех мастей.
    Азизбеков предчувствовал приближение серьезных столкновений с политическими противниками. Назревали события, которые могли привести к большим осложнениям, если во-время не окажется твердой направляющей руки. Большевикам нужен был волевой человек, боевой и опытный партийный руководитель, способный собрать воедино сохранившиеся после отступления революции силы, способный указать путь к дальнейшей борьбе и грядущим победам.
    Есть ли такой руководитель в Баку? Азизбеков этого еще не знал,
    Первые дни Азизбеков провел с семьей, с родственниками - присматривался, прислушивался, выяснял условия работы по специальности.
    Положение самого Азизбекова было очень трудным и требовало от него умного и тонкого поведения.
    Городская газета посвятила несколько строк приезду - «нашего соотечественника инженера господина Азизбекова». Многочисленная родня, мало интересовавшаяся - политическими взглядами Мешадибека, гордилась тем, что сирота, обманутый богатым дядей Рахимбеком, все же вышел в люди. Двоюродный брат Рашид, безалаберный, но добрый человек, готов был для Мешади на все. Азербайджанские интеллигенты видели в Азизбекове просвященного человека, который много сможет сделать для культуры своего народа. Даже миллионерам нефтяникам.-льстило, что азербайджанский юноша получил образование в Петербурге.
    Казалось, судьба уготовила для Азизбекова легкий путь, по которому он мог прийти к богатству и почету.
    Но совсем другое было на уме у молодого инженера.
    Общественное положение «господина инженера Азизбекова» могло пригодиться ему для более тщательной конспирации. Теперь трудно было распознать, кто друг, а кто враг. Вчерашние единомышленники становились врагами. Малейшая оплошность - и можно было угодить в лапы охранки. Гнилые либералы, болтуны и истерики, примкнувшие к революции в годы подъема, становились теперь на путь измены и предательства. Шло резкое размежевание на большевиков и меньшевиков.
    Раньше всего нужно было связаться с большевистской партийной организацией и найти товарищей. Азизбекову повезло. Он вышел побродить по городу. И вдруг - о счастье! - среди пестрой толпы, на улице, он встретил старого друга - рабочего-большевика, с которым работал когда-то на Баиловской электростанции.
    Они сердечно поздоровались.
    - Мешади! Из Петербурга? Закончил ученье?
    - Да, Ваня, я теперь «господин инженер», - улыбнулся Азизбеков.
    Они свернули с людной улицы в тихий, пустынный переулочек. И сразу же Ваня сообщил радостное известие:
    - Коба здесь!
    - Сталин?
    - Да, он.
    Глаза у Азизбекова вспыхнули. Казалось, что искра надежды, теплившаяся у него в груди, разгорелась в пламя. Одного этого известия было достаточно, чтобы он почувствовал себя полным сил.
    В бакинской организации хорошо знали влияние и авторитет Сталина. В 1904 году, приехав ненадолго из Тифлиса по поручению Кавказского союзного комитета РСДРП, он разгромил меньшевистский бакинский комитет и, став во главе большевистской организации, обеспечил полную победу над меньшевиками. В том же году он вторично приезжал в Баку, для усиления кампании за созыв третьего съезда партии и для руководства подготовляющейся всеобщей стачкой. Выступал он под революционной кличкой «Коба», по имени смелого горца из повести грузинского писателя-классика Александра Казбеги.
    - Стало быть, Коба приехал! - радостно повторил Мешадибек и заволновался: - Наверно, не знает, что я вернулся из Петербурга, иначе дал бы знать, послал бы за мной…
    И Азизбеков заторопился.
    - Постой, куда же ты? Коба приехал надолго. Прямо из Лондона, с партийного съезда.
    Азизбеков продолжал взволнованно:
    - Где его можно сейчас застать?
    - Сейчас ты его не найдешь. Знаешь характер Кобы? Он не сидит на месте. Но вот сегодня вечером он будет на заводе Шибаева. Меньшевики усиленно готовятся к схватке. Ох, и досталось же им вчера от наших! Были предложены две резолюции. Триста из четырехсот человек присутствующих подали голос за наших. Вот меньшевики и беснуются. Но Коба все еще недоволен. Сказал, что ни один рабочий голос не должен достаться меньшевикам. Я обязательно наведаюсь к Шибаеву.
    Друзья расстались.
    Азизбеков с нетерпением дожидался вечера. Ему не раз приходилось бывать на заводе Шибаева. Меньшевики пользовались там серьезным влиянием на рабочую массу.
    «Удастся ли нам вырвать рабочих из сетей меньшевиков? - тревожась, спрашивал он себя. - Меньшевизм пустил там глубокие корни».
    На собрании присутствовало более пятисот человек. Часто смахивая со лба длинные пряди темных волос, Коба рассказывал о Лондонском съезде, на котором был делегатом.
    - Пятый съезд нашей партии прошел успешно в мае месяце в столице Англии - Лондоне. Либеральные писаки ошиблись. Съезд дал нам не раскол, а дальнейшее объединение передовых рабочих всей России в одну нераздельную партию. Нам, большевикам, немало помогли шедшие за нами на съезде поляки и латыши. Съезд окончился победой «большевизма», победой революционной социал-демократии над оппортунистическим крылом партии, над «меньшевизмом».
    Азизбеков не сводил глаз с докладчика. Он всматривался в его худощавое, обрамленное темными, откинутыми со лба густыми волосами, молодое лицо с резким изломом бровей и живыми глазами, внимательно устремленными на окружающих. Одет он был очень просто, как одевались мастеровые, - из-под пиджака выглядывала сатиновая рубашка, на ногах были легкие кожаные чусты. Движения его были спокойные, неторопливые. Особенно Азизбекову пришлось по душе то, что Коба говорил о гегемонии пролетариата в революции, громя меньшевиков:
    - Меньшевики часто говорят, что задачей социал-демократии является превращение пролетариата в самостоятельную политическую силу. Верно ли это? Безусловно верно. Но содействуют ли меньшевики фактическому выделению пролетариата из массы окружающих его буржуазных элементов в самостоятельный независимый класс? Сплачивают ли они революционные элементы вокруг пролетариата и готовят ли пролетариат к роли вождя революции? Факты показывают, что ничего подобного меньшевики не делают. Наоборот: меньшевики советуют пролетариату по чаще заключать соглашения с, либеральной буржуазией. Меньшевики советуют пролетариату отказаться от роли вождя революции, уступить эту роль буржуазии, идти за буржуазией и тем самым содействуют не превращению пролетариата в самостоятельную политическую силу, а превращению его в хвостик буржуазии…
    Докладчик говорил спокойным, негромким голосом. Он обвел глазами зал. Все слушали в глубоком молчании.
    - Единственным вождем революции, заинтересованным и могущим повести за собой революционные силы России на штурм царского самодержавия, является пролетариат, - сказал в заключение Сталин.
    Здесь, на заводе Шибаева, редко приходилось слышать оратора, который говорил бы так ясно, убедительно и с такой уверенностью в своей правоте. Зал заполняли рабочие. После того, как бакинские промышленники принялись сводить на нет все льготы, завоеванные рабочими во время стачек, уныние и разочарование стали проникать в их ряды. И вот теперь речь представителя большевиков, призывавшего к борьбе, а не к соглашению с буржуазией, как того требовали меньшевики, рабочие встретили бурными рукоплесканиями.
    Лишь отдельные участники собрания пытались что-то возражать, бросали реплики с мест. В их выкриках звучал страх перед силами реакции. Но оратор, даже не отвечал малодушным. Он хорошо раскусил эту разновидность политических деятелей, которые в годы подъема революции охотно пели революционные гимны, а теперь, когда наступили тяжелые времена, готовы поскорее улепетнуть из стана борцов, спрятаться в обывательском болоте. Рабочие шикали на них, заставляли уняться.
    Азизбеков, много раз слышавший Кобу, вновь испытал всю могучую силу воздействия его речи. Он понимал, откуда берется эта сила. Всем своим существом Коба верил в то, о чем говорил. Всегда и во всем он основывался на законах науки о развитии общества, покорял железной логикой. Говорил он просто, не торопясь, не гонясь за внешним блеском, не украшая свою речь ораторскими эффектами. Но ему удавалось вдохновлять силой своего внутреннего убеждения. И люди, слушавшие его, становились крепче, мужественнее, сильнее.
    Коба напомнил шибаевцам о славной роли бакинского пролетариата в революционном движении всей России.
    - Красное знамя пролетариата не будет больше склоняться перед краснобаями либерализма! - вдохновенна говорил он. - Наша партия с еще большим упорством будет проводить классовую политику социалистического пролетариата!
    Азизбеков с волнением выслушал заключительные слова докладчика:
    - Мы превратим Баку в одну из неприступных цитаделей революции!
    Только один голос был подан против предложенной большевиками резолюции, и тот принадлежал меньшевистскому лидеру на заводе - Глазырину. Рабочие завода Шибаева проголосовали за большевиков.
    Азизбеков уходил с собрания окрыленный. Ему очень, хотелось немедленно подойти к Кобе, крепко пожать руку, но было немыслимо пробиться к нему сквозь густую толпу. Рабочие взяли Кобу в тесное кольцо и проводили далеко за ворота завода.
    Азизбеков встретился со Сталиным только через несколько дней. Оба были чрезвычайно обрадованы встречей. Их руки, сплетенные в крепком пожатии, долга не разжимались. И Азизбеков сказал, скрывая волнение улыбкой:
    - Ну вот, словно перекинулся мост от сердца к сердцу…
    Коба расспрашивал, удалось ли Азизбекову полностью закончить курс, сдать все экзамены. Завязалась оживленная беседа.
    Они много говорили о необходимости единства и сплоченности рабочих всех национальностей, ликвидации национальной обособленности между рабочими.
    Мешади вспомнил работу группы «Гуммет».
    - Организация сделала и делает немало. Но ух как старались помешать нам изменники-националисты, сеявшие раздор в наших рядах! Они старались обособить нас, оторвать от общего рабочего движения. И все же рабочие оставались верны принципам братского единения.
    - Правильно, - заметил Коба. - Мы должны и дальше усиливать работу среди мусульманских рабочих. Надо поднять всех отсталых рабочих до уровня сознательных пролетариев. И как можно скорее.
    Насколько была ясна цель, настолько же были трудны и не исхожены пути, ведущие к ней. Азизбеков сосредоточенно думал. Цель, которая стала теперь особенно ясной, отныне становилась целью жизни Мешадибека Азизбекова.
    Но с чего и как он должен начать?
    «Смогу ли я?… - думал Азизбеков. И в памяти его вставали книги, прочитанные в Петербурге, в студенческом, революционном кружке, оживлялись мысли, почерпнутые из этих книг. - Учиться, копить знания, разумеется, не трудно. Когда ты выходишь с товарищами на демонстрацию, ты отвечаешь только за себя и за свои действия. Но теперь? Теперь я должен по партийному вести за собой других - мусульманских рабочих, вдвойне обманутых, темных, забитых, одурманенных религиозными и националистическими предрассудками. Мы должны указывать им путь к правде. Кобе поразительно быстро удается привлекать людей на сторону большевиков. А я?
    Смогу ли и я научиться этому? Хватит ли у меня сил, упорства? Не обману ли я доверия партии?…»
    Под свежим впечатлением встречи со Сталиным Азизбеков направился домой. Нагретый за день булыжник мостовой и камни стен дышали зноем. Легкие порывы ночного ветерка мягко касались лица, но почти не приносили прохлады. Азизбеков шагал по шумным улицам, не замечая толпы и думая о своем. Завтра же он начнет.
    Ему не терпелось приступить к живому делу. Отсталых, среди азербайджанских рабочих, было еще слишком много. А надо найти, вырастить сознательных пролетариев - революционеров, беззаветных борцов за народное дело…
    Дома Азизбеков наскоро проглотил поданный матерью ужин и прошел в свою комнату. Жена с детьми уехала на дачу. Мешади остался в городе один с матерью. Он решил сейчас же приступить к работе и, усевшись за стол, долго копался в книгах, делал выписки, просматривал студенческие тетради и блокноты и, уткнувшись в какую-нибудь страницу, задумывался над прочитанными строками.
    Старушка Селимназ несколько раз на цыпочках подходила к двери, но, не желая мешать сыну, снова уходила бесшумными шагами. Прошло часа два. Мешадибек устал. Он поднялся из-за стола, прошелся по комнате, потом лег на диван и устремил глаза в потолок.
    В соседней комнате все еще тихонько копошилась мать. Ждет, должно быть, когда Мешади окликнет ее, заговорит. Вся ее радость в жизни - он, сын… «Но я не принадлежу только тебе, мать», - подумал Мешади и окликнул:
    - Мама!
    - Что, сынок?
    - Ты не спишь, мама?
    - Легла, но уснуть не могу. Не спится…
    Селимназ хотела подняться с постели, но сын предупредил ее. Он пришел к ней в комнату, сел на кровать у ее ног и спросил:
    - Мама, ты очень скучала по мне, когда я был в Петербурге?
    - К чему спрашивать, милый? Разве ты не знаешь этого сам?
    - А вдруг бы нам пришлось снова расстаться… Что тогда?
    В полутьме мать не видела выражения лица сына, не знала - шутит он или говорит серьезно.
    - Не приведи Аллах… - дрожащим голосом проговорила старая женщина.
    - Ну, а вдруг?… - Мешадибек спохватился. Зачем тревожить старуху? - Нет, мама, отныне я всегда буду с тобой. Но все-таки ты должна понять, что я не только твой сын. Есть город, в котором я вырос, народ, который вскормил меня. Я принадлежу и им. Во всяком случае, если со мной случится недоброе, оставайся такой, какой мне хотелось бы видеть тебя…
    - А какой ты хочешь, чтобы я была?
    - Какой? Ты должна знать, что родила меня не только для себя одной, что я люблю не только тебя, но и народ.
    Селимназ истолковала слова сына по-своему:
    - А разве я против этого, сынок? Ты всегда заботился о людях. По мере возможности помогал нищим, бездомным…
    Азизбеков решил высказаться прямее:
    - Мама, ты всегда говорила, что отец без вины погиб в Сибири, что он был честным человеком…
    Селимназ только вздохнула. Значит, и Мешади думает сегодня об отце? Весь вечер она вспоминала бедного Азизбека. Как гордился бы покойный отец ученым сыном, таким красивым и умным…
    Мать взяла Мешади за руку.
    - Когда я думаю о печальной кончине твоего отца язык прилипает к гортани, горе тяжелым комом подкатывает к горлу и душит меня…
    - Не говори об этом, мама. Не надо… Не расстраивай себя.
    Азизбеков хорошо знал грустную историю своего отца.
    Это было еще в те времена, когда Баку считался уездным городом Ширванской губернии. Отец Мешади, самолюбивый Азизбек, не ладил с бакинским приставом Джаббарбеком. Произвол и самоуправство пристава толкнули Азизбека на отчаянный поступок. Возмущенный несправедливостью, он не сдержал гнева и убил пристава прямо на улице среди бела дня.
    За это Азизбека сослали в Сибирь на двадцать пять лет. Оторванный от семьи, добрый и отзывчивый по натуре Азизбек сильно тосковал на чужбине по родному дому, жене и сыну.
    Он пробыл в ссылке три года. Но враги и здесь не оставили его в покое. Двадцатипятилетняя каторга показалась богатым родственникам Джаббарбека, лишившимся своего покровителя, слишком мягкой карой, и они решили умертвить Азизбека. Подкупленный арестант, выдавая себя за друга, сблизился с Азизбеком и угостил его отравленными пельменями. Селимназ осталась вдовой, маленький Мешади осиротел.
    - Мама, - сказал Мешади после долгого раздумья, - постарайся понять меня. Когда отец убивал Джаббарбека, он надеялся, что все на свете пойдет после этого по-иному. Верно? Но пристав был убит, а все осталось по-старому, потому что когда погибает один злодей, на его место становится другой. Богатые остаются богатыми, а бедные бедными. Ничего не меняется…
    В окно светила теперь полная луна. И Мешади, увидев, как по смуглым морщинистым щекам матери катятся слезы, нежно добавил:
    - Нужно установить такой порядок на земле, чтобы матери не проливали слез, чтобы мужей не угоняли в Сибирь за то, что они стоят за правду. А чтобы достичь этого, мы не должны щадить себя, мама. Не должны бояться тюрем и ссылок. Не должны отступать ни перед чем. Мы должны объединиться, набраться сил, протянуть руку нашим друзьям, живущим в России. Там, мама, есть великий человек - Ленин! - Мешади посмотрел на мать. Она слушала внимательно - маленькая, закутанная в черный платок, старая добрая женщина с твердой волей. Мешади подбирал самые простые, самые доходчивые слова. - Старшего брата Ленина повесили…
    - За что, сынок? В чем он провинился?
    - Он и его товарищи хотели убить царя. Им казалось, что если царя убить, то народу станет легче… Попытка не удалась. И все равно его повесили.
    - Ой бедняга! - воскликнула Селимназ. - Хотел сделать добро для всех, и погиб… Значит, сынок, Ленин хочет отомстить за брата?
    - Нет, мама, не совсем так. Этот великий человек учит нас, что если убить одного царя, на его место сядет другой.
    - Верно, - кивнула головой Селимназ. - Вместо Джаббарбека сразу же приехал новый пристав. Еще больший злодей.
    - Вот именно, - подтвердил Мешади. - А Ленин хочет сделать так, чтобы не цари, а сам народ управлял страной. Рабочие и крестьяне должны быть хозяевами мира. Он говорит: - кто не работает, тот не ест. Вот я и иду по его стопам, мама. У Ленина бесчисленное множество друзей в России. И у нас, в Баку, много есть друзей. И все они сговорились свергнуть с престола царя, прогнать помещиков и капиталистов и. освободить народ от насилия и притеснений…
    Азизбеков замолчал. Он испугался, что мать заплачет, вспомнив, сколько лишений вынесла, пока сын учился в Петербурге, и вот теперь, когда она дождалась возвращения сына, он…
    Но старая Селимназ сказала неожиданно:
    - Но если вас много, людей, которые думают одинаково, так чего же ты боишься, сынок?
    - Я? Нет, мама, я не боюсь. Я хочу, чтобы ты не боялась. Ленина преследовали, не раз сажали в тюрьму. А он от своего не отрекся!
    - Таким и должен быть настоящий человек, - приподымаясь и садясь на постели, сурово сказала Селимназ. - Настоящий человек не отрекается от своих слов.
    Услышав это от матери, Мешади решил теперь не утаивать от нее свою революционную работу.
    - Мы действуем тайно, мама. Помни: что бы я здесь ни делал, кто бы сюда ни пришел, какие бы здесь ни велись разговоры - все должно остаться в этих стенах.
    - Я и без твоих предупреждений знала об этом, сынок. Но послушай и моего совета. Будь осторожен. Не открывай душу каждому встречному. Врагов у тебя много… - После некоторого колебания Селимназ прибавила: - Даже не всем родственникам надо доверяться…
    - Спасибо, мама…
    На этом оборвалась ночная беседа сына с матерью.
    Придя к себе в спальню, Мешадибек лег и закрыл глаза, но уснуть не мог. В мыслях еще, еще и еще раз возникал все тот же вопрос: «С чего же мне начать свою работу в Баку?» Наконец он решил - с самого утра пойти на завод дяди Рахимбека. Пусть дядя получит первый подарок от почтительного племянника…

Глава, третья

    Подложив под локоть подушку и растянувшись на ковре, Рахимбек лежал у себя на открытой веранде, перебирал янтарные четки и не сводил глаз с разгоравшихся в жаровне углей.
    Для него собирались приготовить шашлык. Этим обычно занимался слуга Гейдарали, но не иначе, как в присутствии самого хозяина. Таков был заведенный в доме порядок, который, впрочем, никого не удивлял. И члены семьи и соседи знали о причудах и осторожности Рахим-бека. Правда, он не примечал за Гейдарали ничего такого, что могло бы навести на подозрения: а не польстится ли слуга на чужое добро и не проглотит ли исподтишка несколько жирных кусков? Но, с другой стороны, никому доверяться нельзя. Всякое может случиться. «Имущество человека должно быть перед его глазами», - частенько повторял Рахимбек и превратил эту поговорку в правило, которому следовал неизменно.
    Пока угли разгорались, Гейдарали нанизывал в кухне на шампуры замаринованную с вечера баранину. Но вдруг он прервал свое занятие и появился на веранде. Шампуров, так нетерпеливо ожидаемых Рахимбеком, в руках у него не было.
    - Хозяин, - почтительно сказал слуга, - вас спрашивает человек.
    - Что еще за человек? - сердито бросил Рахимбек, ни на мгновение не переставая перебирать четки. -Не дадут спокойно покушать! Выбрал время!
    - Он говорит, что вы сами ему велели прийти… Как будто насчет работы в конторе…
    Не успев произнести готовую было сорваться с языка брань, Рахимбек кивнул, провел пухлой, с коротенькими пальцами рукой по аккуратно подстриженной и подкрашенной бороде. Собрав в ладонь всю нить янтарных бус, положил четки в карман архалука.
    - Зови, будь он проклят! Зови, посмотрю, что за птица!
    Гейдарали привел посетителя на веранду и сам скрылся за дверью. Перед Рахимбеком предстал среднего роста, худощавый молодой человек с тоненькими усиками. Он снял парусиновую кепку и, произнося слова приветствия, учтиво наклонил голову. Молчаливым жестом хозяин указал на краешек ковра. Юноша сел, неловко скрестив под собой ноги.
    Слегка прищурив маленькие, кругленькие, загадочно поблескивающие глазки, Рахимбек бесцеремонно изучал гостя. В свою очередь, и юноша; не отрывал глаз от хозяина дома. Волнуясь и не зная, с чего начать, он то и дело проглатывал обильную слюну. Молчание длилось довольно долго.
    - Чем могу служить тебе? - наконец заговорил Рахимбек.
    Веки молодого человека вздрогнули. В глазах его появилось выражение такой мольбы и тревоги, словно вся его жизнь зависела от ответа на просьбу, с которой он собирался обратиться.
    - Я слышал, бек, что вам в контору требуется служащий. Примите меня, если сочтете это возможным. Даю слово работать усердно. Буду служить вам, как родному.
    Рахимбеку понравились почтительность и волнение молодого человека. На губах его появилась едва заметная довольная улыбка. Однако он не торопился с ответом, взял в руки кочергу, нагнулся над жаровней и стал ворошить угли. Вспыхнули струйки пламени, искры с треском рассыпались прямо перед носом Рахимбека. Он даже вздрогнул от неожиданности и отшатнулся.
    «Холодно ему, что ли, в такую жару?» - подумал юноша, с любопытством разглядывая хозяина.
    Но Рахимбек с непроницаемым лицом отложил в сторону кочергу и тихо, будто думая вслух, промолвил:
    - Что ж?… Попробуем. Попробовать можно. Собственно, такого мне как раз и надо… - Затем он посмотрел подобревшими глазами на юношу, который с нетерпением ждал, его слова:
    - Скажи-ка, сынок, где ты учился? Как тебя зовут?
    - Турабом, бек. В мае этого года я окончил коммерческое училище.
    - А почему до этого времени не поступил на службу?
    Молодой человек заметно волновался. Не зная, куда девать руки, он сунул их в карманы парусиновой куртки и невзначай вытащил пачку папирос. Спохватившись и сразу заметив свою оплошность, он покраснел и тут же спрятал папиросы в карман.
    Рахимбек благосклонно заметил:
    - Не стеняйся, кури, если хочешь.
    Тураб посмотрел на хозяина полным благодарности взглядом. Он взял из пачки папиросу и начал разминать ее между пальцами. Только теперь он ответил на вопрос, предложенный Рахимбеком.
    - Отец не разрешал. «Ты устал, говорит, от занятий. Погуляй, отдохни лето, а осенью поступишь». Но я уже отдохнул. Да и не люблю я, по правде сказать, слоняться без дела. А тут еще семья… Надо же помогать…
    - Стало быть, ты бухгалтер? - спросил Рахимбек, хотя знал, что это так.
    - Да, бек, бухгалтер.
    - Молодец! Я очень рад, что и среди наших мусульман появляются образованные люди. Ты знаешь моего племянника Мешади?
    - Как же! Знаю, бек! - восторженно сказал Тураб. - Трудно сыскать в Баку жителя, который не знал бы его… Один раз я даже видел Мешадибека. Это было на Кубинке. Он произносил речь перед народом. Говорят, что Мешадибек скоро окончит ученье в Петербурге.
    - Он уже здесь, - не без гордости сообщил Рахимбек, снова принимаясь перебирать четки. - С недельку, как приехал. Стал инженером. На днях, я слышал, даже писали о его приезде в газете. - Он опустил веки, задумался и после недолгого молчания добавил: - Другие времена! Нам наши отцы вот не дали приличного образования. Научили кое-как грамоте, на том и успокоились… Так мы и остались невеждами. Э! - отмахнулся Рахимбек. - Стоит ли об этом горевать? Что было, то прошло. Теперь уже не поможешь…
    Однако в тоне, которым были произнесены эти слова, не чувствовалось сильного огорчения. Рахимбек придерживался убеждения, что состоятельным людям незачем годами мучить своих детей в школе. В этом он не видел проку. «Научился держать в руке перо, - и хватит. Главное, чтобы умел хорошо зарабатывать деньги».
    Между тем угли уже стали перегорать.
    - Эй, ты, Гейдарали! - закричал Рахимбек, посмотрев на жаровню и увидев, что жар постепенно тает и покрывается тонким слоем пушистого пепла. - Долго там будешь еще возиться? - Затем он обернулся к юноше. - Ну, ладно, ступай домой, а с завтрашнего дня придешь на завод и приступишь к работе. Первый месяц, пока пройдешь испытание, поработаешь бесплатно. Сам знаешь, так уж заведено…
    В глазах Тураба засияла радость. Не зная, как унять волнение, он вдруг зажал папиросу в зубах и, чиркнув спичкой, начал закуривать.
    Выражение лица Рахимбека мгновенно преобразилось. Он насупил брови и, сощурившись, впился суровым взглядом в бледный лепесток спичечного пламени.
    - Эй, послушай, сынок, - вдруг сказал он сухо, - я совсем позабыл, место уже обещано другому. Я не смогу, пожалуй, принять тебя в контору.
    Юноша шарахнулся, точно его обдали кипятком. Горький табачный дым застрял, в горле, во рту пересохло. Бек, разумеется, неспроста так внезапно изменил решение. И когда это дошло до сознания юноши, он совсем упал духом. Угораздило же его закурить при хозяине! Но было поздно. Опрометчивый шаг сделан, и теперь, конечно, ничто не сможет смягчить Рахимбека. Все же юноша решил извиниться.
    - Простите меня, бек, - умолял он. - Ведь вы сами разрешили… Иначе я никогда бы не осмелился закурить в вашем присутствии. - Глаза его затуманились, тонкие синеватые губы задрожали. - По правде сказать, я отнесся к вам, как к отцу…
    Рахимбек помрачнел, как туча.
    - Ты, оказывается, просто глуп. Я разрешил тебе закурить. Это верно. Но разве в этом дело? Зачем было зажигать спичку, когда перед тобой полная жаровня горячих углей? Если хочешь знать, я не выношу расточительности, особенно в тех, кому и разбрасываться-то нечем. Послушай, Гейдарали! - крикнул Рахимбек. - Тащи сюда шампуры и выпроводи этого… миллионера…
    Вытирая тыльной стороной руки брызнувшие из глаза слезы, Тураб поднялся на ноги. И когда проворный Гейдарали, держа в каждой руке по паре шампуров с насаженными на них кусочками жирной баранины, подскочил к жаровне, «миллионера» уже как ветром смело с веранды.

Глава четвертая

    Рашиду, сыну Рахимбека, пошел двадцать четвертый год, а он все еще был холостяком, повесничал, кутил в ресторанах, разъезжал по главной улице на самом дорогом фаэтоне. Это не могло не тревожить набожных родителей-мусульман, которые давно хотели видеть сына остепенившимся человеком, и они сосватали ему дочь одного из своих дальних родственников.
    Они уже преподнесли, как полагалось по обычаю, обручальное кольцо невесте и теперь с нетерпением ждали того дня, когда Рашид приведет в дом молодую жену и заживет солидно, по-семейному. Со своей стороны, отец с матерью делали все. Оставалось только назначить день свадьбы и подготовиться к торжествам.
    Однако Рашид и слышать не хотел о женитьбе. Всякий раз, когда заходила об этом речь, он упорно отнекивался. Споры между отцом и сыном с каждым днем становились ожесточеннее. Рахимбек был в полном отчаянии. Он считал, что если Рашид будет продолжать упорствовать, то скандала не миновать. И родителям жениха и родителям невесты грозил неслыханный позор.
    - Не женюсь, - и все! Кто говорит со мной об этом, тот мой враг! - яростно отвечал Рашид, когда кто-нибудь отваживался уговаривать его или объяснять ему, в какое неудобное положение он ставит достойную девушку.
    Он уперся на своем, и никто не знал толком, в чем причина.
    А причина заключалась в том, что Рашид был влюблен в другую девушку, Сусанну, - дочь армянина Айказа, простого сапожника, который жил и работал по соседству. Вообще говоря, Рашиду ничего не стоило бы признаться в этом и открыть свою тайну даже сердитому отцу. Он обладал независимым характером, умел постоять за себя и никому не позволял вмешиваться в свои дела. Однако он не хотел навлечь беду на Сусанну. Это и заставило его таиться даже от ближайших друзей и приятелей.
    Рашид опасался не зря. Родственники невесты пошли бы на все, чтобы смыть с себя пятно позора и заодно отомстить Сусанне. Они, не задумываясь, убили бы армянку Сусанну, стерли бы с лица земли всю ее семью. Об этом нельзя было забывать. Старший брат девушки, которую навязывали Рашиду в жены, каких-нибудь два года назад неистовствовал во время армяно-азербайджанской резни, рыскал с револьвером по кварталам, населенным армянами. Его-то Рашид и боялся больше всех.
    Он рассчитывал теперь только на совет и содействие Мешадибека - своего двоюродного брата. Рашид почему-то не сомневался, что Мешади поймет его, одобрит выбор, станет на его сторону. Он с нетерпением дожидался возвращения двоюродного брата из Петербурга, чтобы послать того сватом к сапожнику Айказу. Рашид надеялся, что Мешадибек, ученый человек, почитаемый всеми родственниками, поможет ему заручиться согласием родителей на брак с Сусанной.
    Вот и настал этот долгожданный день. Мешади Азизбеков, сдав последние экзамены в Петербургском технологическом институте и получив диплом инженера, вернулся в Баку. Узнав о злоключениях Рашида, он сразу спросил:
    - А девушка? Любит ли она тебя?
    Рашид несколько растерялся. Он как-то не задумывался об этом. Только теперь он понял, что одного его желания жениться недостаточно, надо иметь согласие Сусанны. И он стал искать встречи с ней.
    Это не легко было осуществить. Как и девушки азербайджанки, Сусанна редко выходила из дому. Прошли те времена, когда она бегала в школу, и Рашид почти каждый день виделся и разговаривал с ней. Теперь она была занята работой, помогала отцу делать заготовки» Как постоянный заказчик, Рашид частенько заходил к дяде Айказу и во время бесед с самим сапожником и его словоохотливой женой ловко выведывал все, что касалось девушки. Он знал, что Сусанна еще ни на ком не остановила своего выбора, она отказала уже двум армянским юношам, искавшим ее руки. Родители Сусанны очень любили свою единственную дочь и не принуждали ее. «Кого полюбит, за того и отдадим. Ведь она у нас одна», - как бы извиняясь и оправдываясь, объясняли они Рашиду. Но сама Сусанна никогда не показывалась при нем в мастерской.
    Рашид стал подстерегать ее на улице.
    И вот как-то вечером, едва зажглись на улице фонари, Рашид увидел в их тусклом свете Сусанну. Она возвращалась с подругой из армянской церкви. Он тихо окликнул:
    - Сусанна!
    Девушки остановились. Ни слова не говоря Сусанне, Рашид обратился к ее испуганной подруге:
    - Прости меня, сестренка. И не бойся. Я должен поговорить с Сусанной.
    Сусанна окинула Рашида недоумевающим взглядом. За последние четыре года она только мельком видела его. И вдруг он нарушил все правила приличия и остановил ее на пустынной улице, да еще в такой поздний час.
    - Разве ты не узнала меня? - дрожащим от волнения голосом спросил Рашид. - Не узнала, нет?
    - Нет, отчего же, узнала, - запинаясь, ответила девушка.
    - В таком случае, добрый вечер!
    - Добрый вечер, Рашид.
    Подруга Сусанны сделала несколько шагов и остановилась. Рашид подошел к Сусанне. Он беспокойно оглядывался: нет ли кого поблизости? Никого, к счастью, кругом не оказалось, и, осмелев, Рашид сказал:
    - Нам с тобой, оказывается, невыгодно было становиться взрослыми, Сусанна. Не правда ли?
    - Не понимаю, к чему ты клонишь.
    - Помнишь, когда мы были детьми, то играли вместе, дружили?… А теперь… Теперь этого уже нет.
    - Потому что мы больше не дети, - печально улыбнулась Сусанна. - К тому же, эта ужасная резня, которая произошла… Не нужно, Рашид, чтобы нас видели вместе.
    - Я никого и ничего не боюсь, Сусанна.
    Хотя Рашид окончил всего три класса русско-татарской школы, он свободно говорил по-русски, и они с Сусанной прекрасно понимали друг друга. Когда Рашид поджидал Сусанну у церковного крыльца, он мечтал, что скажет ей все о своей любви в самых пылких выражениях. Он нашел пышные сравнения для ее черных бровей и выразительных глаз. Но сейчас все приготовленные заранее слова почему-то вылетели у него из головы.
    Рашид все твердил:
    - Ты не забыла меня, Сусанна?
    Девушка отрицательно качала головой.
    - И я никогда не забывал тебя, Сусанна. И никогда не забуду… Ты, конечно, поняла, почему я так часто прихожу к твоему отцу… Но чего же мы стали?
    Они пошли рядом.
    На улице было безлюдно. Но каждую минуту мог появиться прохожий, и тогда могло случиться всякое. Это волновало и страшило Сусанну. Как только они попадали на освещенное фонарем место, девушка низко склоняла голову и прятала лицо. Наконец они свернули в темный переулок. И только здесь Сусанна заговорила:
    - Рашид, ты хочешь что-то сказать. Говори же скорее!
    Рашид заметил, что девушка боится. А подруга Сусанны трусила еще больше. Она то поспешно уходила вперед, то замирала на месте, испуганно оглядываясь по сторонам. И это все из-за ужасной недавней армяно-азербайджанской резни, о которой и сам Рашид не забывал ни на минуту. Он сказал прямо:
    - Ты говоришь, что могут быть неприятности, если азербайджанца и армянку увидят вместе?
    - Да, Рашид. Ты сам это знаешь.
    - А помнишь, когда… в тот год… никто не тронул твоего отца?
    - Помню. Но ведь отец никому в жизни не причинилзла.
    - Не то, Сусанна. Не в том причина.
    - А в чем?
    - Ты знаешь моего двоюродного брата Мешадибека?
    - Мешадибека? Знаю!
    - Это он и такие люди, как он, его товарищи, приостановили резню. Они сказали народу, что есть сила, которая натравливает братьев, простых людей, друг на друга. Против этой силы, нужно повернуть оружие…
    - Я слышала то же самое и от отца. Мешадибек говорил, что трудящиеся люди - и русские, и армяне, и азербайджанцы - братья, хотя и разной веры. Вражда нужна только богатым.
    - Мы всегда жили как добрые соседи. И теперь я мечтаю только об одном, Сусанна. Я хочу, чтобы мы были и добрыми соседями и близкими родственниками. Самыми близкими…
    Сусанна остановилась и круто обернулась к Рашиду. Она не понимала его. Глаза ее широко раскрылись.
    - Самыми близкими? Разве это возможно?
    - Ты не веришь, Сусанна, что я, азербайджанец, могу от всего сердца полюбить армянку?
    Девушка опустила голову. Даже в темноте Рашид видел, как кровь прилила к ее лицу. Она прижала к груди руки.
    - Значит, ты…
    - Да, Сусанна…
    Оба они не договорили. Все было ясно и так. Сусанна только спросила:
    - Ты приходил к отцу из-за меня?
    - Конечно. Он сшил мне столько обуви, что хватит теперь на всю жизнь.
    - На всю жизнь… - повторила взволнованная Сусанна. - На всю жизнь! - И вдруг спросила: - Ты слышишь, Рашид, как бьется мое сердце? Оно будет теперь всю жизнь биться для тебя одного…
    Они дошли до перекрестка и приближались к своей улице. Страх, который сковывал их, как-то незаметно улетучился. Правда, Сусанна не призналась, что Рашид царил в ее мечтах все эти годы, что из мастерской отца она подолгу смотрела на него в дверную щелку и любовалась им - какой он стал красивый и нарядный. Они принялись вспоминать детство, забавы, черепаху, которую поймал для нее в камнях Рашид. Кому не дороги чудесные воспоминания далеких детских лет?!
    Когда Сусанна и Рашид расставались, девушка посмотрела на него долгим взглядом. И Рашид прочитал то, что без слов, говорили ее сияющие глаза: «Я на все согласна».
    На следующее утро, проснувшись, Рашид увидел у своей постели мать.
    - Хватит упрямиться. Пора сыграть свадьбу, - только и успела произнести она, как сын резко оборвал ее:
    - Мать! Если не хочешь, чтобы я навсегда ушел из этого дома, не говори мне о свадьбе. Знай, что я скорее решусь удавиться, чем женюсь на девушке, которую вы мне выбрали, не спросив меня.
    Не слушая упреков матери, он наскоро оделся, вышел из дому и направился к Мешадибеку. Но двоюродного брата дома не оказалось. Еще рано утром он куда-то ушел. Тетушка Селимназ поставила перед Рашидом стакан чаю.
    - Мешади вчера спрашивал про тебя, - сказала она. - Думал, что ты зайдешь.
    - Вчера никак не мог, тетя.
    - К свадьбе, наверное, готовишься?
    - Да, что-то в этом роде…
    - Когда же с божьей помощью будет свадьба?
    - Это, тетя, зависит не от меня, а от Мешади. Он должен быть моим сватом.
    - Сватом? Как же это так? Ведь невеста у тебя, мне сказали, давно сосватана.
    - Сосватана, да не та! Я люблю другую, тетя.
    Тетушка Селимназ остолбенела. Не зная, что сказать, она удивленными глазами посмотрела на Рашида.
    - Не удивляйся, дорогая тетя. Это уже решено. Я женюсь на другой, - попытался успокоить ее Рашид. Он поднес к губам стакан с чаем, сделал несколько глотков и нетерпеливо поднялся со стула. - Интересно, куда ушел Мешадибек?
    - Право, не знаю, сынок. Ничего мне не сказал, - ответила не пришедшая в себя старая женщина.
    Рашид вышел на улицу и побрел к армянской церкви. Стал в сторонке и, ища глазами Сусанну, разглядывал толпу, высыпавшую на паперть после богослужения.
    Простояв тщетно до тех пор, пока не опустела церковь, Рашид отправился на приморский бульвар, побродил там до обеда, раза три наведался к двоюродному брату и, снова не застав его, злой и хмурый, побрел домой.
    В дверях он столкнулся с Турабом, который, вытирая платком заплаканные глаза, торопливо выводил из их дома.
    - Что это, дружище? Слезы?
    - Нет… вам показалось… Что вы! - ответил юноша, пытаясь прошмыгнуть мимо.
    Рашид загородил ему дорогу.
    - Постой, скажи правду: чем обидел тебя мой отец? Юноша ответил не сразу. Он взглянул на добродушное лицо Рашида, затем опустил голову и произнес глухо:
    - Я хотел поступить бухгалтером в контору. Бек согласился взять меня, но потом отказался.
    - Причина?
    - Сказал: не надо было зажигать спичку, когда перед тобой горячие угли.
    Рашид даже не улыбнулся. Он хорошо знал нрав отца. Схватив Тураба за рукав, он силой потащил его к отцу.
    - В своем ли ты уме? - с горячностью спросил он отца. - То не нахвалишься на своих «братьев мусульман», а то обижаешь человека из-за какой-то дрянной спички! Постыдился бы…
    Рахимбек любил и немного побаивался сына. Он не перечил ему, даже когда был уверен в своей правоте. Тем более теперь ему не хотелось с ним ссориться. Однако Рахимбеку не, хотелось показывать этому ничтожному бухгалтеру в парусиновой куртке, какую власть забрал над ним сын.
    Он молча пожевал губами, не зная, как выйти из затруднительного положения.
    На веранде неожиданно появился человек.
    - Бек, - выпалил он, тяжело дыша, - пожалуйте поскорее на завод…
    - Что там случилось?
    - Мешадибек, ваш племянник, мутит рабочих!
    Бросив сердитый взгляд на палочки с румяным шашлыком, Рахимбек молча направился к двери. «Вот тебе и образованный родственник! Нечего мне было ждать от него добра. Давно уже подсказывало мое сердце, что он и на моем заводе выкинет какой-нибудь фокус».
    В это время Рашид успокоил Тураба:
    - Ты, дружище, будешь принят на службу. За это ручаюсь я! Приходи завтра.

Глава пятая.

    Когда молодой мужчина с густой черной бородой, в форменной инженерской фуражке, пришел на чугунолитейный завод «Корпорации братьев Азимбековых», глаза чуть ли не всех рабочих с недоумением устремились на него. «Кто он?» - шопотом спрашивали друг у друга. Даже убитый горем Байрам тоже с интересом глядел на красивого инженера.
    А инженер, как ни в чем не бывало, медленно прохаживался между станками. Поровнявшись с каждым из рабочих, вежливо здоровался, внимательно вглядывался в лица, будто искал знакомых.
    - Это Мешадибек, племянник хозяина, - наконец вспомнил кто-то из стариков.
    Шопотом это сообщение стали передавать от одного к другому. Так и Байрам узнал, кто же этот непонятный пришелец.
    Медленно прохаживаясь по цеху, Мешадибек подошел к Байраму. Слесарь посмотрел в спокойные, излучавшие мягкий свет глаза молодого инженера, поклонился и, не отрываясь от работы, сказал:
    - Добро пожаловать!
    Азизбеков пожал Байраму руку и, как старого знакомого, стал расспрашивать его о здоровье и делах. Затем спросил, как бы невзначай:
    - Хорошо ли относится к вам мой дядя? Всем ли вы довольны?
    - Большое спасибо, - вежливо ответил Байрам и в знак уважения к собеседнику прервал работу. - Мы все довольны беком, да продлит аллах дни его жизни.
    Азизбеков с добродушной улыбкой поглядел на Байрама.
    - Мой дядя превосходный человек, - говорил он. - И, наверно, платит своим рабочим гораздо больше, чем владельцы других заводов. Не так ли?
    Байрам не знал, что ответить. Его теперешний заработок был много выше того, что он получал чернорабочим на нефтяном промысле. Но Байрам побоялся сказать правду хозяйскому племяннику, что заработка ему не хватает на жизнь, и вынужден был солгать.
    - Сейчас, слава Аллаху, жалованье неплохое.
    Скрестив на груди руки, Азизбеков стоял подле Байрама, разглядывая инструменты на верстаке.
    - Вы слесарь? Должно быть, хороший слесарь? Значит, зарабатываете рублей восемьдесят в месяц. Не меньше?
    Байрам вытаращил глаза. Уж не шутит ли инженер? «Восемьдесят рублей! Что он - смеется надо мной? Да у нас и старший мастер не получает, столько!» - подумал он и сказал:
    - Нет, я получаю сорок.
    - Сорок? - удивился Мешадибек. - Как же это так? Не может быть! Слесарь - и всего сорок рублей. Мало, очень мало. Наверно, дядя не знает об этом. Тут какая-то ошибка. И у вас, вероятно, семья? Трое, говорите? В деревне? Ну, а как же вы живете на такое жалованье, да еще на два дома?
    Забитый Байрам и не предполагал, что он должен получать больше. Будь он даже недоволен своим заработком, все равно он не стал бы жаловаться незнакомому человеку. Попробуй-ка, догадайся, с какой целью расспрашивает его молодой Азизбеков! А что, если Рахимбек умышленно подослал племянника, чтобы выведать, нет ли среди рабочих недовольных?
    Байрам с опаской отвечал теперь на каждый вопрос. Мешадибек больше не улыбался. Он словно угадал опасения Байрама.
    - А сколько получают слесари на других заводах?
    - Как-то не пришлось узнать, - нехотя ответил Байрам. - Наверное, столько же, а может быть, и меньше. - И, чтобы прекратить опасный разговор, добавил: - Хозяин заботится о нас, как родной отец.
    «До чего же ты наивен, бедняга!» - с сожалением подумал Азизбеков. А вслух сказал:
    - Разумеется, разумеется. Я того же мнения. Вряд ли мой дядя откажет своему рабочему в чем-либо. Он мусульманин, и вы мусульманин. Дядя всегда с удовольствием вспоминает, как он любит своих братьев мусульман. Но сорок рублей все-таки мало. Трудно при теперешних ценах содержать семью из трех душ на эти деньги. Не так ли? Я скажу дяде, чтобы прибавил вам жалованье.
    Байрам насупился. Очень уж мягко стелет хозяйский племянник. Обещать, конечно, легко. «Наживает себе друга одаривая горячей водой в бане», - подумал Байрам. И, смутно опасаясь чего-то, проговорил:
    - Не стоит вам беспокоиться, бек!
    - Чего там? Скажу, обязательно скажу!
    Ни в выражении лица, ни в тоне, которым были произнесены эти слова, не было насмешки. Тонкой иронии, сквозившей в едва уловимой улыбке Азизбекова, Байрам не заметил. «Ого! Племянник, видно, имеет влияние на господина Рахимбека», - подумал он.
    Азизбеков задал новый вопрос:
    - А на вечерних курсах вы учитесь?
    - На курсах? - переспросил Байрам и вздохнул. - Годы уже у меня не те, бек. Есть такая поговорка: «Кто учится игре на дудке в восемьдесят лет - тот заиграет уже в гробу». Мне бы хоть сына выучить и сделать из него человека. Да и это не легко.
    - Вам от силы тридцать лет, - ободрил его Азизбеков. Разве, поздно учиться? - И еще спросил: - Ну, а как, по-вашему: нужно ли рабочему читать книги или газеты? Ведь, наверно, хочется узнать новости?
    Байрам даже растерялся.
    «Ну и странный человек, этот Мешадибек! Кто же учится после тридцати лет? И на что рабочему газета или книга? Бекам или каким-нибудь важным господам, может быть, и хочется поразвлечься, а рабочему человеку это ни к чему. Отстоишь с утра до вечера у тисков, и скорее бы завалиться спать», - подумал он. Но вслух этого не сказал. Ответил уклончиво:
    - Сказать правду, бек, я еще не задумывался над этим. Мне бы только заработать семье на хлеб, и я буду благодарен Аллаху.
    - Зря это вы, зря так думаете. Учиться всем надо. - И Азизбеков с такой укоризной посмотрел на Байрама, что тот, не выдержав его взгляда, опустил голову. - Как бы владелец завода ни заботился о своей выгоде, все равно он обязан научить своих рабочих грамоте. И почему, скажите мне, бакинский рабочий не должен знать о том, что делается на белом свете? Почему бы ему не поинтересоваться, как живут его товарищи в Петербурге, Москве, о чем они думают?
    Шум станков мешал Байраму слушать Мешади, но общий смысл сказанного все-таки не ускользал от него. А Мешади, продолжая в том же духе, говорил:
    - Я посоветую дяде открыть при заводе вечерние курсы. Ну что ж, сейчас вы работаете двенадцать часов, а если будете еще и учиться, придется работать меньше, - скажем, восемь.
    Байрам даже улыбнулся, услышав наивные рассуждения инженера.
    - Вероятно, если бы я сам был хозяином, никогда бы не согласился на это! А чем же Рахимбек тогда возместит эти недоработанные на него четыре часа? Так не только не получит прибыли, но и растеряет все, что имеет!
    - Что же здесь невозможного? - стоял на своем инженер. - Пригласит дядя учителя. Поучитесь по вечерам часа три-четыре и станете грамотными людями.
    «О чем он толкует? Кто же будет работать, если мы начнем учиться?» - подумал Байрам и. чтобы скрыть от Азизбекова недоверчивую улыбку, провел рукой по лицу, как будто стирая копоть, и покачал головой. «Кажется, этот молодой бек совсем не знает жизни. Шутка ли, прибавить жалованье такому количеству рабочих, да еще сократить рабочий день на три-четыре часа!»
    Азизбеков читал мысли Байрама на его лице, как в открытой книге. Заметив насмешку, которую тому хотелось скрыть, сказал себе: «Ну что ж. Пусть подумает, что к чему, поразмыслит…»
    - Вы знаете, товарищ… - произнес он и запнулся. Пожалуй, слово «товарищ», к которому он так привык в Петербурге в дружной студенческой семье, было здесь рискованным. - Вы знаете, дорогой мой, мы живем в такое время, когда мусульманским рабочим нельзя больше отставать от рабочих других наций.
    - Отставать? В чем отставать? - И вопросительный взгляд черных глаз Байрама впился в Мешадибека.
    «Рано я завел этот разговор, слишком рано. Тут придется начинать с азов, - подумал Азизбеков. - Иначе, я его запугаю. Пропаганду надо вести разумно». Он протянул руку Байраму.
    - Мы вернемся к этому разговору в другой раз. Будьте здоровы!
    Задумчивый и сосредоточенный, он отошел от Байрама и пройдя между стоящих рядами станков, направился в другой цех.
    «Что это с ним? - думал Байрам, все еще продолжая стоять без дела. - «Попрошу дядю, скажу дяде», - передразнил он Мешади. - Сказать можно что угодно. Но толк то какой? Ни за что в жизни твой дядя не согласится что-либо изменить. Легко ли, в самом деле? Курсы… Ха-ха-ха! Как говорится - все у нас есть, не хватает только расчески для бороды…»
    Зажав болт в тисках, Байрам хотел было приступить к нарезке, но Мешади со своими странными обещаниями не выходил у него из головы. Постороннему наблюдателю могло показаться, что со слесарем случилось что-то неладное: так увлекся он разговором с самим собой - размахивал руками, пожимал плечами и даже горько смеялся.
    Рабочий, стоявший у соседнего верстака, тоже усмехнулся.
    - Ну и нагородил чепухи хозяйский родственник! К голосу как бы не придерешься, хороший голос, да поет не ту песню. С двенадцати часов на восемь? Здорово!
    - Вот именно. Принял нас за младенцев… Думает, так сразу и поверили! Да, загнул… Слыхал, что он говорил про вечерние курсы?
    - Слыхал. Какие уж из нас теперь выйдут грамотеи! - И рабочий сердито махнул рукой. - На словах-то сироту жалеют многие, но редко кто подаст краюшку хлеба.
    - Этот как будто не похож на других людей, - проговорил Байрам. - Нет, Иманкули, видно, что он добрый человек. Кажется, он инженер?
    - Разве ты не заметил молоточки на его фуражке?
    - Я все заметил. Ну, что ж. Пусть скажет своему дяде. Всякое бывает. Говорят, - если видать гору, значит, не так далеко до ее подножья.
    Рабочие, один за другим, оставив свои тиски и станки, подходили к Байраму. Вскоре вокруг него образовалась толпа. Посыпались вопросы. Байрам кое-как передал им содержание своей беседы с Мешадибеком. И начались споры. Одни сразу подняли Азизбекова на смех, но в других зародилась смутная надежда.
    - Дядя не откажет ему, - говорили самые доверчивые и наивные. - Вот увидите, нам прибавят жалованье!
    - Как же! Держи карман шире! - отвечали насмешники.
    Толпа вокруг Байрама росла. Страсти разгорались все сильнее. Цех гудел, как встревоженный улей. Насмешники брали верх:
    - Хозяин, наверно, договаривается уже с учителем! - И книг накупил… Остановка только за чернильницами!
    Чем больше неистовствовали зубоскалы, тем больше мрачнел Байрам. Он чувствовал себя немного виноватым. «Не надо было, пожалуй, рассказывать, о чем мы говорили с инженером», - с сожалением думал Байрам. Он не знал, как быть. Правда, он сам не верил тому, что наобещал здесь Мешадибек, и почти не сомневался в том, что хозяин ни за что не исполнит ни единого из обещаний своего племянника. Но все же ему было обидно за этого человека, за этого молодого инженера, который пришел к ним с открытой душой и добрыми намерениями, а тут вдруг подняли его насмех. Однако насмешки сыпались со всех сторон, и Байрам начал злиться на зубоскалов.
    - Стойте! - наконец поднял он руку и, дождавшись пока уляжется гвалт, заговорил тихо, с дрожью в голосе: - По-моему, смеяться тут нечего. Кто я, и кто он? Он - инженер, я - слесарь. Он подошел ко мне, как человек к человеку, как равный к равному… За тридцать лет моей жизни ни один прилично одетый мужчина не подавал мне руки. Этот оказался первым…
    Глаза Байрама затуманились. Он опустил голову, долго молчал и, только уняв свое волнение, добавил:
    - Может, все, что он обещал, останется только на словах. Но я все-таки считаю, что этот господин Азизбеков честный… хороший человек…
    Вдруг на весь цех раздался громовый голос хозяина:
    - Долго вы тут будете стоять, бездельники?
    Толпа бросилась врассыпную. Заслоняв своим тучным туловищем дверь и обводя всех горящими от гнева глазами, Рахимбек дожидался, пока все не разойдутся по своим местам. Не проронив больше ни звука, он прошел через цех и исчез в другой двери.
    Рахимбек обошел весь завод, но нигде не застал твоего опасного племянника.
    Вернувшись домой, он тут же послал слугу Гейдарали за Мешадибеком. Ему не терпелось выпалить поскорей Мешадибеку: «Вот что, племянник, хоть ты и сын моего родного брата, но в мои дела не суйся! Держи язык за зубами».
    Слуга возвратился один. Мешади под благовидным предлогом отказался от разговора с дядей.
    - Ничего, я подожду до завтра, - пробурчал Рахимбек, с ожесточением перебирая янтарные зерна четок.
    Проходили дни…
    На заводе все шло по-прежнему. Рабочие вспоминали об обещаниях Мешадибека, как о далекой и несбыточной мечте. Но на четвертый день молодой инженер снова показался на заводе и завел тот же разговор. Он, видимо, не забыл своих обещаний. И теперь, казалось, пришел с единственной целью - проверить, выполнил ли дядя его просьбу. Отрицательный ответ как будто ошеломил его.
    - Как? Неужели мой дядя не прибавил вам жалованья? - спросил он так, что слышали все рабочие. -Как же это так? Это уж никуда не годится. Сегодня же я напомню ему.
    И опять Азизбеков остановился около Байрама. Мерный гул станков несколько заглушал его голос, но многое из того, что он говорил Байраму, слышали и другие рабочие.
    При всей симпатии к Мешадибеку, Байрам не мог скрыть недоумения. Он чувствовал, что Мешадибек и сам не верит собственным словам, но не понимал, с какой целью этот господин дает обещания, которые хозяин и не подумает осуществить. Уж рабочие-то хорошо знают алчность Рахимбека. Байраму было просто совестно за молодого инженера. «Ну, хорошо, Рахимбек ему дядя, но нельзя же черное называть белым».
    Заметив, как изменилось лицо Байрама, Мешадибек сделал неопределенный жест, словно хотел извиниться за свое нелепое поведение. Так, по крайней мере, понял это Байрам.
    В прошлый раз Мешадибек говорил здесь так уверенно, что если и не все, то во всяком случае добрая половина рабочих стала на что-то надеяться. Но и они, эти доверчивые люди, казалось, убедились за эти дни в тщетности своих ожиданий и разуверились в молодом инженере. «Что проку в пустых посулах?» - думали они. И когда Азизбеков пришел во второй раз, рабочие глядели на него уже исподлобья, а многие с откровенной укоризной покачивали головами, слушая его слова.
    Из обещаний Азизбекова многих, и в том числе Байрама, больше всего интересовала прибавка жалованья. По их мнению, с курсами можно было повременить, И теперь, когда Мешадибек снова заговорил о курсах, ни один из рабочих не принял его замечания всерьез. Хотели только услышать, не скажет ли он чего-нибудь о прибавке.
    А Мешадибек говорил:
    - Не понимаю, что трудного в организации вечерних курсов? - Он опять, правда очень осторожно, упрекнул дядю в медлительности. Но тут же снова принялся превозносить его. - У коммерсанта всегда забот полон рот. Наверно, просто не успел. Ну, хорошо… Дадим ему еще несколько дней сроку. Пусть подумает как следует…
    Сегодня рабочие провожали Азизбекова не так, как в первый раз. В их взглядах он улавливал холодок и безразличие. Но, очевидно, это нисколько не обескуражило его. «Не беда, - думал он, - если они меня и поругают. Настанет день, и они все поймут. Я даю толчок их мыслям».
    Но хитрый Рахимбек раскусил племянника сразу. Узнав, что он вторично посетил завод, дядя встревожился не на шутку. На этот раз он не стал вызывать к себе Мешади, а сам отправился к нему.
    «Трудиться меньше на четыре часа, - твердил Рахимбек в гневе, - это все равно что обрушить четыре кувалды на мою седую голову. Нет, я этого так не оставлю! Я должен сейчас же с ним поговорить. Сейчас же…»
    В этот час Мешади был дома и возился с сыном. Ребенок только проснулся. Мешадибек взял ребенка из кроватки и унес к себе в кабинет.
    Ветер лениво покачивал занавески на распахнутых настежь окнах. Ребенок раскапризничался, не унимался и с каждой минутой кричал все сильнее. Но Мешади ни за что не отдавал его матери. Он так счастливо улыбался, словно гордился тем, что у него такой голосистый сын.
    Встревоженная Зулейха-ханум следовала за мужем по пятам и, пытаясь взять и приласкать ребенка, протягивала к нему оголенные по локоть руки. Но Мешади крепко прижимал к себе теплое тельце сына.
    - Ничего, Зулейха, ничего! - говорил он полушутя, полусерьезно. - Чем больше он будет кричать, тем скорее окрепнут у него легкие.
    Зулейха- ханум была нежной, любящей и очень мнительной матерью. Видя, как надрывается малыш, она сама чуть не плакала. Торопливо подбирая растрепавшиеся и упавшие на бледные щеки пряди волос, она молила мужа:
    - Ради бога, Мешади, дай мне его… Ты и без того утомлен, а с ним совсем выбьешься из сил. Дай мне надорвется от плача! У тебя здесь сквозняк, он простудится…
    Балованный мальчишка орал так, что Мешадибек еле разбирал слова жены. Он остановился посреди комнаты, высоко подбросил и поймал малыша вытянутыми кверху руками. Так он подкинул его несколько раз, но мальчуган продолжал реветь,
    Мешадибек от души смеялся, а молодая жена его хмурилась и страдальчески морщилась.
    - Не надо, Мешади, не надо так. Уронишь ребенка, убьется! Ты видишь, как он раздражен. - Она старалась не обидеть мужа. - И не понимаю, в кого он уродился такой: ни ты не сердитый, ни я…
    - Добрый молодец, - весь в дядю, - пошутил Мешадибек и так высоко подкинул ребенка, что у Зулейхи-ханум будто сердце оборвалось. Она невольно вскрикнула. Наконец, муж протянул ей ребенка. - На, Зулейха, возьми! И в самом деле, он очень сердитый. Как ни стараюсь, не хочет признать меня. Видно, обижен на то, что я так долго задержался в Петербурге.
    Зулейха- ханум поскорее взяла ребенка на руки и прижала к себе. Почуяв дыхание матери, малыш мигом, замолк.
    Оживленное лицо Мешади вдруг приняло серьезное выражение.
    - Я вот о чем хотел потолковать с тобой, Зулейха, - сказал он. - Не надо так баловать ребят. Пусть растут самостоятельными, крепкими. Пусть с самых ранних лет привыкают к трудностям и неудобствам. - Азизбеков пристально посмотрел на жену, видимо хотел понять, какое впечатление производят его слова. - Я заметил, что ты всегда умываешь мальчишку теплой водой, не выносишь его на свежий воздух, не открываешь окна… Ты просто дрожишь над ним…
    - А если он вдруг простудится и сляжет?
    - Не бойся, Зулейха, не простудится. Пусть закаляется. Разве ты не видела летом, когда мы жили в деревне на даче, как поступают крестьянки? Ведь они, укладывая ребенка спать, подсовывают под пеленки комки сухой глины.
    - Ой! - вскрикнула Зулейха-ханум и резко покачала головой. - Пусть крестьянки делают, как хотят. На то они и крестьянки. Мне не пристало подражать им. Что я, враг собственному ребенку?
    Мешади нахмурился. Однако в следующую минуту он мягко улыбнулся, хотя продолжал говорить серьезно:
    - Никто, Зулейха, не враг своему ребенку. Крестьянки любят своих детей не меньше, чем ты. Но суровый быт многому научил их. А когда ребенок лежит на твердом, то тело его крепнет и закаляется с самых малых лет.
    Говоря об этом, Азизбеков невольно вспомнил роман Чернышевского «Что делать?» Пожалуй, было нечто общее между Рахметовым, который, ложась спать, подкладывал под себя доску, утыканную гвоздями, и крестьянами-родителями, приучающими детей к их будущей трудной и суровой жизни.
    - Нам о многом еще надо поговорить с тобой, Зулейха, - ласково сказал Азизбеков.
    Ему хотелось, чтобы дети выросли крепкими и стойкими. Кто знает, что ждет их впереди? Еще в студенческие годы, вступив в. подпольную революционную организацию, он понял всю необходимость не только духовной, но и физической закалки. Как и Рахметов у Чернышевского, он заранее готовил себя ко всякого рода случайностям и превратностям судьбы. Занятия гимнастикой он ввел в систему и, начиная с самых легких физических упражнений, постепенно переходил к самым трудным и сложным. В первое время, когда он только что вернулся из Петербурга, жена и мать, наблюдая за тем как он занимается гимнастикой, ахали и охали от ужаса и удивления.
    Зулейха всегда признавала духовное превосходство мужа, но в спорах она редко уступала ему. Собственно говоря, привычка отстаивать свое мнение выработалась в ней под влиянием самого Мешади.
    Родня Азизбекова и едва ли не все знакомые, следуя тогдашним обычаям и суждениям, смотрели на своих жен и детей, как на бессловесных рабов. А Мешади относился ко всем членам своей семьи, как к друзьям, как к равным. В жене он уважал человеческое достоинство и не заставлял ее поступать против собственного желания. Он только старался переубедить ее. И Зулейха, и Селимназ, и ближайшие родственники Азизбекова видели что-то необычное, что-то из ряда вон выходящее в его отношениях с людьми. Некоторые его поступки, нарушающие старые, укоренившиеся обычаи, вызывали даже возражения и протест. Так случилось, когда он начал водить жену в театр. Тесть разъярился, узнав про эти неслыханные в их мусульманском кругу вольности, и вслух выражал свое негодование всюду, где только мог. «Не хочет ли он приравнять мою правоверную дочь к русским женщинам?» Тот же вопрос, брызгая от злости слюной, он бесцеремонно задал Селимназ. Но когда обо всем этом узнал сам Азизбеков, тот невозмутимо попросил передать, тестю: «Все, и он в том числе, говорят, что муж является господином и повелителем своей жены. Ну, а я желаю видеть свою жену рядом с собой»,
    Спор между мужем и женой о воспитании детей был в разгаре, когда Мешади услышал голос матери, разговаривавшей с кем-то в передней.
    - С кем это ты, мама? - крикнул Мешадибек.
    Но вместо матери откликнулся дядя Азизбекова:
    - Это я, племянник.
    Приход Рахимбека очень удивил и Зулейху и самого Мешади. Обычно богатый дядя никогда не появлялся комнатах. В случае же надобности посылая за плег шиком слугу.
    - Пожалуйста, дядя, сюда! Входите! - воскликнул Мешали, не только удивленный, но и несколько теперь стревоженный внезапным приходом Рахимбека. Он встретил дядю с подобающей учтивостью и придвинул ему стул. - Добро пожаловать, дядя. Садитесь, пожалуйста!
    Зулейха поспешно унесла ребенка и прикрыла за собой дверь.
    Между дядей и племянником сразу завязалась беседа, вначале очень спокойная.
    - Как ты думаешь, Мешади, чем все это кончится? - спросил Рахимбек.
    - Ты о чем, дядя? - будто не поняв его, спросил Азизбеков.
    - Не трудно догадаться, что я говорю о смуте среди рабочих… Ну, как там? Неужели и в России то же самое? Что слышно? Настанет ли когда-нибудь конец всему этому?
    - Конец? Да, должен скоро настать!
    - Когда примерно?
    - Трудно назвать месяц и число. Но конец настанет. Обязательно настанет. Так дальше продолжаться не, может.
    На некоторое время воцарилась тишина, а затем разговор возобновился.
    Видимо, Рахимбеку было неловко сразу набрасываться на племянника, - ведь Мешади всего несколько дней назад вернулся из Петербурга в родной дом. Дядя старался не говорить племяннику ничего обидного. Он только криво улыбался, или сидел молча, опустив голову, или, насупившись, прохаживался по комнате, с удивлением оглядывая бедную мебель и большой шкаф, набитый книгами. О, дядя отлично понимал своего племянника! Он знал, что, несмотря на молодость, Мешади-бек не бросает слов на ветер. Прежде чем сказать - обдумает, взвесит. И если уж выскажет какую-нибудь мысль, обязательно подкрепит ее вескими доводами. Поэтому Рахимбек и не решался сразу приступить к главной теме. Сохраняя внешнее спокойствие, он все больше терял самообладание.
    После долгого и томительного выжидания он, наконец перешел к сути дела.
    - Ты, племянник, хорошо сделал, что выучился наукам и стал инженером. Сейчас в них большая нужда. Только чего же ты не поступаешь на службу, не заботишься о том чтобы содержать семью? А ты зачастил на мой завод… Аллах свидетель, что в пределах возможного я ни в чем не отказываю своим рабочим. Не будь меня, многие давно бы околели с голоду. Я делаю для них все, что могу. Ну, а если кто недоволен, я не удерживаю, пусть уходит. Ведь теперь в их глазах получается, что ты хороший, а я нет. Зачем это? Допустим, что я прибавил им жалованье, обучил их грамоте. Какая польза тебе от этого?
    - Мне? Лично мне никакой пользы не надо, дядя. Да я о своей выгоде и не беспокоюсь. Но не сегодня-завтра рабочие сами потребуют то, что им полагается. Я хочу, чтобы…
    - Было бы лучше, - грубо оборвал его Рахимбек, - если бы ты стал хозяином у себя дома! Завод мой! И содержу рабочих я, а не ты! До сего времени я обходился с ними, как старший брат. Скажу «умри» - умрут, скажу «живи» - будут жить.
    - В этом-то и беда! - отозвался Мешадибек. - Ты запер своих рабочих в четырех стенах, ты не даешь им открыть глаза, оглянуться вокруг и узнать, что делается на белом свете. Ты стараешься им внушить, что во всем мире нет хозяина добрее и справедливее тебя. Но что такое справедливость? Она заключается в том, чтобы заставлять рабочего гнуть спину двенадцать часов без передышки, а платить ему за четыре часа. Рахимбек еле сдерживал гнев.
    - Душа моя, - произнес он вкрадчивым голосом, - ну, скажи, пожалуйста: кто уполномочил тебя говорить от имени рабочих? Пусть каждый из них сам приходит ко мне и выкладывает свои претензии. Он недоволен. Хорошо. Так и будем знать. Но подумай сам своей ученой головой: если раз прибавишь плату рабочему, он, пожалуй, будет требовать в другой раз и в третий. А кто из хозяев это выдержит?
    - Дядя, - возразил Мешадибек, - наш азербайджанский рабочий очень уж забитый и темный… И меня
    гнетет то, что он такой безропотный, неорганизованный. Миллионер Хаджи Зейналабдин Тагиев не принимает к себе на фабрику рабочих других национальностей, кроме азербайджанцев. Как будто он так поступает из любви к своей нации. Нет, дядя, в нем говорит вовсе не национальное чувство. Он хитрит и виляет потому, что не любит свою нацию, презирает свой народ. Он прекрасно знает, что если к нему на фабрику попадет русский рабочий, более сознательный, то и мусульмане под его влиянием начнут бороться за свое право на достойное человека существование. Вот и ты идешь по тропке, проторенной Тагиевым. Ты нарочно нанимаешь самых отсталых, неграмотных и забитых рабочих. Это, конечно, выгодно тебе. Но в целом для народа…
    - Послушай, голубчик, неужели, кроме тебя, некому думать о народе? Ты что, хочешь стать моим врагом?
    Мешадибек замолк и насупился… К чему был весь этот разговор? Как будто дядя мог понять или хотя бы пытался понять его.
    Рахимбек подождал немного, потом отвернулся и, любы показать племяннику, что считает бесполезным не только все, о чем они здесь говорили, но и всякий разговор с ним, демонстративно вышел из комнаты.
    Мешадибек предвидел, что именно так закончится их встреча, знал, что дядя отвергнет все его предложе ния, а может быть, разозлится и даже наговорит ему грубостей. Тем не менее он не жалел о том, что эта беседа состоялась. Теперь его отношения с рабочими приобретут более определенный характер. «Пусть рабочие узнают, что мое посредничество между ними и дядей не привело ни к чему. Недаром партия учит, что мирным путем такие конфликты не решаются. Они должны сами додуматься до того, что назрела необходимость перейти к более решительным действиям».

Глава шестая

    Дня через два, в час, когда сгущались сумерки, кто-то постучался к Азизбековым. Дверь пошла открывать тетушка Селимназ. Перед ней предстал рослый и смугый молодой парень, которого она видела впервые. Он вежливо поклонился и спросил.
    - Дядя Мешади дома? - И, поймав на себе пытливый взгляд женщины, тут же добавил: - Не тревожьтесь тетушка, он сам позвал меня. Передайте, что пришел Аслан.
    Азизбеков сидел в комнате за столом и писал. Узнав Аслана по голосу, он крикнул:
    - Заходи, Аслан, заходи!
    Аслан был единственным сыном мастера Пирали. С недавних пор он поступил на завод Рахимбека учеником и работал вместе с Байрамом.
    Когда Азизбеков впервые беседовал со слесарем, Аслан стоял рядом и, как все, прислушивался к неожиданному разговору. Обещания молодого инженера показались ему несбыточными. И он, как многие в цехе, отнесся к ним недоверчиво.
    Вернувшись вечером домой, он рассказал отцу о том, что Мешадибек приходил на завод.
    - Только я не мог понять, - добавил Аслан, - с какой целью он приходил. Уж не подослал ли его хозяин пронюхать, о чем говорят рабочие?
    Мастер Пирали усмехнулся.
    - Ты этого Мешадибека не знаешь. А я узнал бы его шкуру, находись она хоть в дубильном чану у кожевника. - И погрозил сыну пальцем. - Смотри у меня! Держись от него подальше! Как придет еще раз, отойди в сторону, будь глух и нем. Пользы от него не жди!
    Аслан был озадачен.
    - Почему, отец?
    - И ты еще спрашиваешь? Кто, как не он, кричал во время забастовки, что владельцы промыслов, фабрик и заводов грабят рабочих? Давайте, мол, объединимся против них, создадим рабочую партию1 Хорошо, что я тогда взялся за ум и не записался в ту компанию, а то гнил бы сейчас где-нибудь в тюрьме или на каторге, как многие другие, У-у-у!… Это известный подстрекатель! Он и родного дядю не пожалеет. И родной дядя ему нипочем! Вот и опять, наверно, вздумал мутить народ, хочет поднять рабочих на хозяев, сбивает людей с верного пути. Ты скажи своим товарищам, чтобы держали ухо востро, не доверяли ни одному его слову, а то разгневают Рахимбека и лишатся последнего куска хлеба! Теперь работу найти не легко…
    Слова отца вначале сильно напугали Аслана. Он понимал, что Рахимбеку и в самом деле ничего не стоит выкинуть на улицу непокорных ему людей и они тогда будут обречены на голод. Но на заводе среди большинства рабочих он не замечал ни страха, ни тревоги. Даже Байрам, который еще недавно покорно твердил: «Рахимбек прекрасный человек, да хранит аллах его детей», теперь начал высказываться в другом духе:
    - Нам не выплачивали даже половины того, что следует, а мы и не понимали этого…
    Робкие выражения недовольства постепенно сменялись частыми и громкими возражениями против рабских условий труда:
    - Всюду и везде рабочие требуют и добиваются своего. А мы что? До каких пор мы будем нести непосильную ношу и молчать? Что мы, набрали в рот воды?
    Сосед Байрама по верстаку, пожилой слесарь, заявил, что и Мешадибек заодно со своим дядей:
    - Не слыхали разве, как он расхваливал Рахимбека? Что ни слово - восторг. «Мой дядя прекрасный человек…» - передразнил он Азизбекова.
    - Ну и ну! - не выдержал Байрам и, вытирая пот со лба, добавил: - Здорово же ты понял его!
    - Ну, а что? Что же надо было понять?
    - Многое. Ну, подумай: зачем бы хозяин стал поносить своего племянника, будь он заодно с ним? Рахимбек проклинает чуть ли не всю родню Мешадибека вплоть до седьмого колена!
    Байрам тревожно оглянулся: нет ли поблизости того рабочего, который доносил хозяину все, о чем здесь говорили? Затем продолжал вполголоса:
    - Я тоже вначале думал, что Мешадибек хитрит… но оказывается, он любит мастеровых, простых людей, жалеет… Не то, что наш хозяин…
    .Улучив минуту, Аслан принялся передавать рабочим то, что слышал о Мешадибеке от отца. Но те пропусти ти слова ученика мимо ушей. И без того для всех уже становилась ясной ирония, которую вкладывал Мешадибек в похвалу: «Мой дядя хороший человек».
    - Хороший человек! - усмехнулся один из рабочих. - Да разве бывает хороший хозяин? Змея, черная, она или белая, - все равно змея, будь она проклята! Незадолго до обеденного перерыва на заводе появился Рахимбек. Он решил предупредить возможные беспорядки и поговорить не с отдельными людьми, а сразу со всеми.
    - Мой племянник, которого вы знаете, говорит очень красиво. Но не верьте ему, он наш общий враг - и мой и ваш! Не дай бог попасть вам ему на удочку. Погубите себя и будете несчастными на всю жизнь. Вон стоит Байрам, - Рахимбек показал пухлой, с коротенькими пальцами рукой на слесаря. - Чем он мне нравится? Тем, что у него есть совесть, что он болеет душой за дело. Если хоть завтра он зайдет ко мне и скажет: «Хозяин, тяжело мне, нужда одолела, помоги!» - я буду сукиным сыном, если пожалею денег. Так зачем же сеять раздор между нами? Этот завод не мой, а ваш, наш общий. Вы думаете, я гонюсь за наживой? Клянусь отсеченной рукой святого хазрата Аббаса, мне гораздо выгоднее и спокойнее было бы закрыть завод и повесить на воротах увесистый замок. Но почему я этого не делаю? Потому, что приходится думать и о вас. Где, как не здесь, вы добываете свой кусок хлеба? Так ли я говорю, душа моя? - И он снова повернулся к Байраму.
    Аслан, как и другие рабочие, устремил взгляд на Байрама. Все молча ждали ответа. Рахимбек знал, что Байрама любят в цехе, и именно от него хотел слышать подтверждение своих слов. Но Байрам молчал, опустив голову. В словах хозяина он чуял непонятные ему хитрость и коварство.
    - Чего же молчишь, душа моя? Или я говорю неправду?
    Но Байрам попрежнему молчал. Бек был смущен. Пытаясь скрыть досаду, он задал еще один вопрос:
    - Помнишь, когда я принимал тебя на работу, я сказал: будешь работать по совести - прибавлю жалованье? Прибавил или нет?
    - Бек, - наконец откликнулся Байрам и с опущенной головой медленно подошел к хозяину, - воля ваша, можете сегодня же выкинуть меня с завода, но поскольку вы спрашиваете, я буду отвечать…
    - Говори, отчего не сказать? Был ли когда случай, чтобы я запрещал говорить?
    Байрам потрогал зачем-то свои пышные усы и провел рукой по выбритым щекам.
    Аслан подался ближе к Байраму, чтобы не проронить ни слова из того, что он скажет.
    - Не думайте, бек, - сказал слесарь, - что я неблагодарный. Никогда в жизни я не забуду человека, который когда-либо сделал мне добро. Ты правду сказал, бек, что прибавил мне жалованье, но…
    - Что «но»? Какое там еще «но»? Вы слыхали, ребята? Сам признает, что я ему прибавил жалованье! Так ведь, ребята? Человек должен быть хозяином своего слова. - Рахимбек приосанился и повел густыми бровями. - А почему прибавил? Потому, что человек работал усердно…
    - Вот я и говорю, что прибавили, - подтвердил Байрам. - Но когда здесь был Мешадибек, он спросил меня; «Почему так мало получаешь?» Рахимбек вышел из себя.
    Вот- вот! -крикнул он, размахивая руками. - Вот он и мутит! Будоражит вас.
    Нет, бек, он не мутит. Он просто спросил: «Почему так мало зарабатываешь? Другие слесари получают вдвое больше». Я пошел в Черный город и справился у слесарей. Они не только получают вдвое больше, но и будут бастовать, если им не дадут еще пятнадцати процентов прибавки.
    Рахимбек затрясся от ярости.
    - Ну, а ты чего же ждешь? Почему не бастуешь? - заорал он так, что слюна брызнула изо рта. - Начинай! Может, что-нибудь и выйдет!
    На этом разговор между хозяином и рабочими оборвался. Помянув на прощанье племянника и весь его род недобрым словом, Рахимбек покинул цех. Столпившиеся вокруг Байрама рабочие не проронили ни слова и медленно разошлись по местам.
    Аслан особенно усердно выполнял в этот день все указания слесаря. В конце дня он сказал ему:
    - Только теперь, Байрам, я понял, зачем к нам приходил Мешадибек…
    Азизбеков, конечно, узнал о столкновении Рахимбека со слесарем. Да, Байрам уже больше не был безропотным простаком, которого хитрый хозяин мог водить за нос. Брошенное семя взошло.
    Уже на следующий день, придя на завод, Азизбеков послал сторожа за Байрамом и вызвал его во двор.
    Едва они поздоровались, как Мешади сказал прямо:
    - Мне нужен дельный парень!
    - Я сделаю все, что ты прикажешь, бек. Располагай мной…
    - Нужен парень помоложе.
    - В таком случае, лучше моего ученика Аслана не сыщешь.
    - Тогда зови его сюда.
    Байрам быстренько сбегал в цех и вернулся со своим учеником. Азизбеков пожал Аслану руку. Ему понравились живые и вдумчивые глаза паренька.
    - Чей ты, братишка? - спросил Мешади с доброй улыбкой. - Кто твой отец?
    - Я сын мастера Пирали.
    - Знаю такого. Мастер хороший, но жаль, что он заодно с хозяевами.
    Аслан вспыхнул. Он боялся, что Азизбеков теперь не станет ему доверять.
    - Отец - одно, а я - другое. Козам один счет, овцам - другой.
    - Конечно, сын обязан почитать отца, но гораздо лучше, когда каждый живет своим умом.
    - Конечно, так лучше! У меня своя голова на плечах. Прислушиваясь к их разговору, Байрам внимательно следил за выражением лица Азизбекова и радовался, что тот доволен ответами Аслана. Казалось, будто не Аслан, а сам Байрам стоит перед взыскательным учителем и сдает экзамен. С каждым удачным ответом молодого парня Байрам глубже переводил дыхание и чувствовал внутреннее облегчение. Где-то в глубине его сознания зарождалась смутная догадка, которой он еще не находил названия. Но он чувствовал, что Мешадибек именно такой человек, на чью поддержку можно рассчитывать в трудную минуту. И он ждал доброго слова Мешадибека. Сейчас он очень нуждался в таком слове. Ему хотелось бы услышать, что он не одинок в своем споре с хозяином, что есть люди, готовые поддержать и защитить его. И чем больше нарастало в нем это желание, тем нетерпеливее относился он к беседе Азизбекова с Асланом. Но вдруг странный вопрос Азизбекова заставил его насторожиться.
    - А как ты относишься, Аслан, к казакам и полицейским?
    Аслан не понял.
    - То есть как? - спросил он. - Что-то я вас не понимаю.
    - Ну, скажем, если примут тебя, пойдешь служить в полицию? Выдадут тебе мундир, шаровары, сапоги.
    В глазах Аслана загорелся и тут же погас гневный огонек. Он нахмурился и с презрением сказал:
    - Нет, бек, по правде говоря, я их не люблю! Лучше босиком буду ходить, но к ним не пойду.
    - Отчего же? - как будто добродушно спросил Азизбеков и, пристально взглянув на паренька, перевел свой взгляд на Байрама.
    На губах Байрама задрожала усмешка. Вопрос Азизбекова удивил его своей несуразностью. Аслан ответил осмысленно, как мог бы ответить взрослый, много передумавший человек:
    - Полицейские - это подлые люди… Твари, а не люди. Разве я не видел, как они стреляли в народ на улице?
    - Значит, ты не хочешь, чтобы проливалась невинная кровь народа?
    - Не хочу!
    - Так, так… - протянул Азизбеков и медленно провел руками по густой черной бороде. Он больше не улыбался. И тон его изменился, стал серьезным. - Вот что. Аслан: я имею для тебя одно поручение. Вечером придешь вот по этому адресу…
    И Азизбеков, опустившись на скамеечку, на которой обычно сидел около ворот сторож, вытащил записную книжечку и, положив ее на колено, записал свой домашний адрес. Оторвав затем листок, он передал его Аслану. Парень прочел по складам: «Азиатская, 127».
    - Хорошо, я приду. Азизбеков протянул ему руку.
    - Смотри, буду ждать!
    - На крыльях прилечу, бек. Уста Байрам знает меня. Жаль, что вы еще мало знаете…
    Проводив парня долгим взглядом, Азизбеков оглядел пустынный заводской двор и обернулся к Байраму.
    - Нутак что же ответил вам мой дядя?
    - Хозяин сильно обиделся на нас, бек.
    Рев гудка, возвещавший обеденный перерыв, прекратил их беседу. Рабочие высыпали во двор.
    - Отойдем в сторонку, Байрам. Я должен кое-что сказать тебе с глазу на глаз…
    Они вышли за ворота. Нещадно палило знойное, июльское солнце. Огромные клубы бурого дыма валили из маячивших вдали высоких заводских труб Черного города. На всем лежал толстый слой сажи. Ни один лист не колыхался на редких чахлых и запыленных деревьях акации.
    - Так, говоришь, мой дядя сильно обиделся на вас?
    - Да, бек, очень сильно.
    - Байрам, не зови меня беком. Зови товарищем Азизбековым. Ведь мы с тобой товарищи!
    То доброе слово, которое так страстно хотел услышать Байрам, наконец было произнесено.
    - Спасибо, товарищ Азизбеков! - дрожащим от волнения голосом сказал он.
    - Что же касается дяди, то нечего бояться его угроз. На днях должна начаться забастовка на многих заводах. Надо бы и вам примкнуть к ней…
    - Когда, товарищ Азизбеков?
    - День и час я сообщу. Объясняй товарищам, что всякие хозяева, какие бы они ни были - хорошие или плохие, все они враги рабочих. И никогда рабочий не сможет примириться с хозяевами: у них различные интересы… Откуда ты сам родом?
    - Я из деревни.
    - Вот и в деревне то же самое. Скажи, может простой пахарь примириться с помещиком?
    - Никогда!
    - Ужасная жара, товарищ Байрам. Особенно здесь, около завода. Сущий ад!
    Они отошли в тень акации.
    - Ты не думай, товарищ Байрам, что на свете ничего никогда не изменится, что рабочий будет вечно нуждаться в куске хлеба. Нет, Байрам, наступят лучшие времена. Рабочий заживет счастливо. Мы обязаны этого добиться. Но для этого и ты и твои товарищи не должны молчать. Все вы должны откликнуться на призыв рабочих других заводов. Только будь осторожен, Байрам. Среди вас есть доносчики.
    Байрам кивнул головой.
    - Я пошел, - сказал Азизбеков и на прощанье крепко полол Байраму руку.
    Аслан сидел во дворе, на горке ржавых железных труб, и дожидался Байрама. На коленях у него лежал узелок с завтраком.
    - Этот человек мне очень понравился, уста, - сказал Аслан, как только Байрам подошел к нему. Он нарочно не назвал Мешади по имени, показывая тем самым, что умеет хранить тайну. - Это, должно быть, очень большой человек…
    Байрам взял сверток, развернул его, отломил кусок лепешки и, положив на него ломтик сыру и несколько стеблей зеленого лука, протянул своему ученику.
    - Так ты вечером обязательно пойди к нему, - посоветовал Байрам, все еще думая об Азизбекове и машинально прожевывая скудный завтрак. - Эх, если бы у наших рабочих был хотя бы десяток таких друзей! - добавил он мечтательно.
    После смены они вместе вышли на улицу. Уже вечерело. Шагая по тротуару, Аслан снова похвалил Мешадибека.
    - Только не понимаю, - вдруг сказал он, - зачем это он спрашивал о моем отце? При чем тут мой отец?
    - Ну и что с того? Значит, нужно было спросить, вот он и спросил…
    - Боюсь, - встревожился Аслан, - боюсь, что он не будет доверять мне.
    - Будет, будет! Но твой отец зря поносит этого человека. Могу поклясться, положив руку на коран, что если у рабочего есть два друга, то один из них - Мешадибек.
    - Наверно мой отец плохо знает его. Так только, понаслышке… Интересно, что поручит мне Азизбеков?
    Взволнованный Аслан вошел в комнату, в которой работал Мешадибек. Тетушка Селимназ предложила парню стул, но тот поблагодарил и остался стоять. Уж он-то знал, как вести себя в чужом доме со старшими людьми!
    - Учился ли ты в школе? - спросил Мешади, пригласив парня сесть.
    - Мало, совсем мало. Отец сказал: иди учись ремеслу.
    - Жаль, жаль… А ну, прочти вот это! - и Азизбеков протянул ему только что исписанный листок.
    Аслан пыхтел, как под тяжестью, пытаясь прочесть, но ничего из этого не вышло.
    - Не могу, - наконец признался он. - Совсем не могу. Русские буквы кое-как разбираю, а этот арабский алфавит никак не дается мне. Вижу какие-то каракули - и только.
    - Тут неподалеку есть типография. Ты когда-нибудь проходил мимо нее, Аслан?
    - Это там, где печатают газету?
    - Да-да.
    - Проходил. Конечно, проходил.
    - А кого-нибудь ты там знаешь?
    - Нет, никого.
    - Ну, это не беда, - сказал Азизбеков. - Я хочу попросить тебя вот о чем. Пойдешь в эту самую типографию. Там работает некий Гусейнкули, наборщик. Спросишь его. Он носит пенсне. Увидишь большой шрам на лбу, значит, это он и есть, Гусейнкули. Подойдешь, поздороваешься и шепнешь ему на ухо одно слово: «Утро». Он сразу поймет, что тебя послал я. Передашь ему вот этот листок.
    - Только и всего? - спросил Аслан. Он был разочарован. - «А я - то думал, - что-нибудь серьезное. Волновался…» - пронеслось в его голове.
    - Хорошенько запомнишь все, что скажет Гусейнкули. Сейчас же вернешься и передашь мне. Понял?
    - Чего же тут не понять?
    Азизбеков еще раз повторил, как найти Гусейнкули.
    - Ну, ступай! Буду ждать тебя.
    Аслан снял папаху, истертую от долгого употребления, и вложил в нее свернутый вчетверо лист.
    - Так будет вернее, - проговорил он, надевая папаху.
    Разочарованный пустячным, как ему казалось, поручением, он нехотя вышел на улицу. Типография помещалась в старом и неприглядном с виду одноэтажном домике. Здесь печатались газеты и журналы, издаваемые бакинским миллионером Тагиевым.
    Войдя в типографию, Аслан направился к наборным кассам. Он медленно шагал по узенькому проходу, между высоких и покатых столов с кассами, и внимательно всматривался в каждого наборщика, ища человека со шрамом на лбу. Со стороны казалось, что он что-то бормочет себе под нос. И в самом деле, он беззвучно повторял про себя: «Гусейнкули - утро, Гусейнкули - утро». Наконец он заметил за самым крайним столом высокого мужчину со шрамом на лбу. Из обвязанной шпагатом колонки набора он вытаскивал шилом одни буквы и вставлял другие. Увидев приближающегося паренька в папахе, наборщик скинул пенсне, и оно повисло на длинном черном шнурке.
    - Здравствуй, дядя Гусейнкули!
    Наборщик не знал Аслана, но, увидев его, добродушно улыбнулся, и пареньку стало понятно, что перед ним веселый, добрый человек, наверно шутник и балагур,
    - А! Привет!… Привет тебе, мой свет! Тебе я рад, мой младший брат! - И уже серьезно наборщик спросил: - Что скажешь?
    Приподнявшись на носки, Аслан тихо шепнул ему на ухо:
    - Утро.
    Наборщик подал знак следовать за собой и прошел в боковую комнатушку, где было пусто.
    - Ну? - спросил Гусейнкули, закрыв за собой дверь. - Рассказывай, какое у тебя дело?
    Аслан снял папаху, вытащил из нее сложенный лист и протянул наборщику.
    Нацепив на нос пенсне, тот быстро пробежал глазами бумагу и сейчас же сунул ее за пазуху.
    - Передай, что в типографии нет света.
    - Как нет? А это что?
    - Он поймет! - строго сказал наборщик. - Точно запомни мои слова и так именно передай.
    - Слушаюсь, - дядя Гусейнкули.
    Аслан вернулся к Азизбекову. «Говорит этот наборщик на каком-то птичьем языке», - подумал дорогой Аслан. Ему очень хотелось уяснить себе смысл условного разговора Гусейнкули с Азизбековым. Спросить об этом он не решился. - «Наверно, так нужно», - подумал он и на этом успокоился.
    - Дядя Гусейнкули сказал, что в типографии нет света. А на самом деле свет был.
    Азизбеков улыбнулся:
    - Спасибо, Аслан. Устал, небось? Иди отдохни. Заглянешь сюда послезавтра вечером. Только уговор у нас будет такой: куда бы я тебя ни посылал, никто не должен об этом знать. Идет?
    - Идет.
    На следующий день, встретившись с Байрамом, Азизбеков спросил:
    - Аслан рассказывал тебе что-нибудь?
    - Из него клещами не вытянешь слова, - похвалил своего ученика Байрам. - Сколько ни пытался узнать у него хоть что-нибудь, ничего не вышло. Вечером, когда он вернулся от вас, я сидел у них дома. Мастер Пирали долго расспрашивал его, где это он был, но отцу тоже ничего не удалось выведать. «Гулял с товарищами», - только и ответил Аслан.
    Азизбеков остался доволен Асланом. Но все-таки следовало еще раз испытать его. Через день он снова послал парня в типографию. На этот раз Аслан пришел в еще большее недоумение.
    Наборщик сказал ему:
    - Свет есть, но нет лампы.
    Что бы все это могло значить? Любопытство мучило Аслана. Он ломал себе голову, тщетно пытаясь разгадать хотя бы приблизительный смысл, странной фразы. Как это так: свет есть, но нет лампы? А Мешадибек, видимо, и не думал помочь ему найти разгадку. Он просто сказал:
    - Гусейнкули передаст тебе сверток. Пойди и принеси его сюда.
    Аслан принес сверток. Но не успел он войти в комнату, как вслед за ним ворвались в дом полицейские. Их было трое. Один в штатском, а двое в форме. Испуганные глаза Аслана впились в Азизбекова. «Довел я - таки его до беды», - подумал парень. Но Мешадибек, был, как всегда, спокоен. Глядя на него, несколько успокоился и Аслан.
    Тот, что был в штатском, не говоря ни слова, вырвал сверток из рук Аслана.
    - Ну, наконец-то! - крикнул он. - Во-время мы вас накрыли, не успели ничего спрятать!
    Азизбеков бросил на полицейского уничтожающий взгляд.
    - Прятать мне нечего, - произнес он ледяным тоном. - Для чего вы пугаете юношу?
    - Не удалось, сударь, не удалось расклеить! - злорадствовал краснощекий полицейский с выпяченной нижней губой. Он хлопнул ладонью по пакету в старой пожелтевшей газетной бумаге, и принялся не спеша развязывать пакет. Содержимое свертка поразило Аслана не менее, чем полицейских. В нем оказался пучок зеленого луку, два-три пучочка тархуна, около десятка яблок и небольшая кучка инжира.
    - Так что же вам все-таки угодно, господа? - сухо спросил Азизбеков.
    Полицейский с выпяченной губой тяжело задышал. Казалось, ему не хватает воздуха. Он оттягивал воротник мундира и, выпучив глаза, смотрел на своих товарищей.
    - Кажется, мы ошиблись адресом, - наконец смущенно проговорил он. - Пошли!
    И только спустя некоторое время Аслан узнал, как хитро Гусейнкули провел полицейских. Шпик, торчавший около типографии, давно мозолил ему глаза. Он с утра до ночи прохаживался по противоположному тротуару и следил за каждым, кто входил и выходил из типографии. Чтобы направить его по ложному следу,
    Гусейнкули и соорудил пакет, за которым пришел Аслан. Заметив подозрительный пакет в руках у рабочего парня, шпик увязался за ним, а тем временем Гусейнкули забрал пачку напечатанных прокламаций и доставил их в заранее условленное с Азизбековым место. Той же ночью часть этих листовок была расклеена на стенах завода Рахимбека, а уже рано утром рабочие толпились около тех товарищей, кто хоть с грехом пополам владел грамотой, и ловили каждое слово, прочитанное им по складам.
    В тот же день за два часа до обеденного перерыва на заводе «Корпорации братьев Азимбековых» началась забастовка.
    Впервые за все время существования завода вышли из повиновения «братья мусульмане» Рахимбека.
    Не прошло и трех часов, как несколько рабочих явились к хозяину завода. «Началось! - молниеносно подумал помрачневший Рахимбек. Он вспомнил первый разговор с племянником. - Вот и моих рабочих сбили е пути. И все это - дело его рук!»
    Байрам протянул владельцу завода аккуратно сложенный листок.
    - Вот это вам, хозяин. Здесь мы написали свои требования, - сказал он.
    - Не вы написали, а за вас написали! - с гневом закричал Рахимбек. - Среди вас нет ни одного грамотного человека. Кто это написал? Я спрашиваю: кто написал это?
    Красное лицо Рахимбека после того, как он пробежал глазами поданный ему листок, стало багровым. Он был вне себя от возмущения.
    - Кто же это раздувает пламя раздора? Ну, скажи мне, кто? - посмотрел он на Байрама. И почти простонал: - Мои рабочие были безмолвны, как младенцы! Кто развязал им язык?
    Байрам чуть шагнул вперед.
    Он держался учтиво, стоял перед хозяином, опустив руки, но заговорил уверенно, с чувством собственного достоинства:
    - Не гневайтесь, хозяин. Не вечно же младенцу оставаться младенцем. Ведь младенец растет, набирается разума. До сего времени мы действительно были как дети. Не понимали, что нам на пользу, что во вред. Добрые люди - да будет блаженна память их родителей! - вразумили нас, объяснили, что рабочий - тоже человек. Ему тоже дано право жить по-человечески. Чего же гневаться, бек? Ничего лишнего мы не хотим. Мы требуем только то, что принадлежит нам по праву и по справедливости…
    Рахимбек словно онемел. Байрам - тот самый Байрам, которого он знал до сего дня как безропотного и усердного работягу, теперь поучал его, говорил с ним о правах рабочих и обязанностях хозяев!
    «Ну и времена настали! Люди портятся прямо на глазах. Один Байрам чего стоит! Полюбуйтесь на него… Сам стоит как будто проглотил аршин, а грудь выпятил колесом, словно не я капиталист, а он!» - думал Рахимбек, не отрывая глаз от Байрама, и, не зная, что ответить, оттягивал время.
    Вдруг, решившись на что-то, он крикнул:
    - Эй, ты, послушай меня, не заносись слишком! Это противно Аллаху.
    - Противно Аллаху не это, бек, - спокойно ответил Байрам. - Аллаху противно то, что ты урезываешь нам плату, отнимаешь хлеб у наших детей. Это действительно неугодно Аллаху!
    Рахимбек вскипел.
    - Кого я вижу? Кто стоит передо мной? Не тот ли Байрам, который совсем недавно гонял собак на улице от безделья? Не он ли молил, чтобы я взял его на работу? Что, дорвался до хлеба? Возгордился? Хотя, конечно, виноват не ты. Это меня, дурака, надо ругать за то, что я пригрел змею, вскормил своим хлебом злого пса!
    - Вы ругаетесь, бек, а ведь я не сказал вам ничего обидного. А вы… - Ух, с каким удовольствием Байрам выговорил бы сейчас своему хозяину все-все в глаза! Язык так и чесался. Но нельзя давать волю своему жгучему желанию - ведь рабочие уполномочили его вести с хозяином переговоры, а не перебраниваться. Он старался сдерживаться. Только капельки пота, выступившие на лбу, показывали, как трудно ему это давалось. - Мы пришли сюда за ответом, а не переругиваться. Скажите свое слово, хозяин, и мы передадим его товарищам. Вот и все!
    - Слово, слово! Какое я вам скажу слово? Тут, видно, не я хозяин, а вы. Пятнадцать процентов!… Восемь часов!… Вечерние курсы! Да в своем ли вы уме? Чего доброго, вы захотите еще, чтобы я женил вас всех и оплатил ваши свадебные расходы!
    - Нет, бек, это не записано в наших требованиях, - чуть насмешливо ответил Байрам.
    - Настанет день, когда и об этом напишите!
    - Не напишем, бек. Наши семейные дела вас не касаются. С вами мы хотим договориться, сколько часов в день работать и какая будет плата за труд.
    - Да, ловко совратили вас! Я знаю, какой-то мерзавец заварил кашу, а расхлебывать приходится мне. Черт с вами! Но если вы перестали бояться бога, то побойтесь хоть Сибири!
    - При чем тут Сибирь, бек? - простодушно спросил один из членов рабочей делегации. - Не воры мы, не мошенники. Зачем нам бояться Сибири?
    - А это не воровство, по-вашему? - Рахимбек стукнул кулаком по листку с требованиями. - Средь бела дня грабят человека, отбирают у него последнее и думают, что это не воровство. Не обязательно дожидаться ночной темноты и украсть у спящего хозяина его корову или лошадь!
    На некоторое время водворилась тишина. Рабочие переглядывались между собой. Нм впервые приходилось вступать в переговоры с хозяином, и они не знали, как быть дальше.
    Байрам вспомнил про Мешадибека: «Хорошо бы пойти посоветоваться с ним. Он составил требования, он и научит, как отстоять их».
    Но Рахимбек неожиданно смягчился:
    - Жалованье я вам прибавлю. А насчет восьми часов - ни-ни… И не заикайтесь. Поняли? - Он уставился в листок и пожал плечами. - Вечерние курсы? Что я - министр просвещения или городской голова? Правоверным мусульманам надо побольше молиться, а не ходить на курсы. Сам я тоже никогда не учился на вечерних курсах. А видите, обеспечил себе на старость кусок хлеба… Нет, курсы я открывать не буду.
    - Так и передадим товарищам. Если они примут ваши условия, заключим соглашение. Не примут тогда… - Байрам запнулся. Рахимбек смотрел на него злыми глазами. - Вы зря сердитесь на нас, бек, - продолжал Байрам. - Откроете вы курсы или не откроете, у нас уже все равно раскрылись глаза…
    - Не у вас раскрылись глаза, а чужими глазами вы смотрите, - опять не сдержался Рахимбек. - Все это проделки Мешадибека. Ну и племянник! Мы думали, он научится наукам, станет знатным человеком. И что же? Он только и знает, что подливать масла в огонь, бунтовать людей. Вы понимаете, куда приведет этот путь?
    Рабочие недоумевающе посмотрели на хозяина.
    - Прямо в Сибирь! - повторил Рахимбек. - Да, прямехонько в Сибирь! Он всех вас погубит. За себя я не боюсь. Я вырву язык каждому, кто осмелится произнести хоть одно неприличное слово по адресу государя. И с Мешадибеком я мог бы расправиться. Но только жаль его. Хоть и пропащий он человек, но родственник. Стыдно признаться - ему еще нет и тридцати лет, а он уже дважды сидел в тюрьме.
    - В тюрьме? А за что? - полюбопытствовал Байрам.
    - За то, что идет против царя. Есть такая поговорка: «Как придет час смерти, так козел и трется рогами о палку пастуха». Видно, недалек и последний час Мешадибека, когда ему придется обращаться за помощью к дяде. Но мало ему губить себя, он и вас тянет за собой…
    Понося племянника, Рахимбек думал не только о том, чтобы развенчать его в глазах рабочих. Он не сомневался, что рано или поздно, а Мешадибек свернет себе шею, попадется в руки полиции, и тогда ему не избежать кары. Рахимбеку хотелось запугать рабочих. Поэтому он и старался нарисовать перед их глазами картины одна мрачнее другой.
    - Что ж? Прибавку я вам дам, - продолжал он. - Я говорил, и говорю, и опять повторяю: разве это мой завод? Это ваш завод. Я только ваш управляющий. Не это меня волнует. Хотите прибавки? Пусть будет по-вашему. Меня тревожат последствия всех возмутительных непорядков и самоуправства. Если тот человек, тот, кто вас подбивает на смуту, начнет ходить на завод, - тогда все кончено. Сначала полиция схватит его, потом тебя, другого, третьего. Пойдут аресты, ссылки, суды. Иди потом расхлебывай это варево. Кому это нужно? Вам? Кто будет тогда кормить ваши семьи? Не понимаю, как только вы соглашаетесь идти на такой риск!
    Как ни сладко пел хитрый Рахимбек, слова его не возымели действия. Азизбеков предупредил Байрама: «Хозяин будет угрожать, пугать всякими небылицами. Не поддавайтесь обману, не бойтесь ничего. На других предприятиях Баку у вас имеются сотни друзей. И если вы не справитесь с хозяином собственными силами, ваши товарищи поспешат вам на помощь. Знайте, что сила в единении, и эта сила победит всюду и везде».
    - Каков же ваш окончательный ответ, бек? - спросил, потеряв терпение, Байрам и показал пальцем на листок с требованиями. - Да или нет?
    - Так, как вы требуете, - нет. Но так, как я говорю, - да!
    Рабочие снова переглянулись. Они ждали, что скажет Байрам. А тот долго молчал. Потом тихо проговорил:
    - Пошли, ребята. Пусть «хозяин подумает… - И, взмахнув рукой, он направился к д'верям.
    Все вышли вслед за ним.

Глава седьмая

    Рахимбек уступил настояниям сына и взял на службу Тураба. Зато, помимо бухгалтерских книг и денежных расчетов, Рахимбек взвалил на молодого человека еще одно очень щекотливое дело, не имевшее никакого отношения к его прямым обязанностям. По особому условию, Тураб должен был следить за Рашидом и постараться разузнать, почему тот отказывается от женитьбы.
    - Все, что заметишь за ним, доложишь мне, - сказал Рахимбек.
    Тураб попробовал было заикнуться о том, что сын хозяина был так добр к нему, Турабу:
    - Мне не хотелось бы выслеживать его… Моя честь…
    Но Рахимбек уничтожающе посмотрел на него и выразительно произнес древнюю азербайджанскую пословицу:
    - «Лучше быть сытой собакой, чем голодным беком».
    Бедный Тураб сдался.
    Теперь, не разгибаясь, он сидел целые дни в конторе, выписывал приходные и расходные ордера, составлял ведомости на выплату жалованья, раскладывал по папкам копии входящих и исходящих бумаг, а вечерами слонялся по улицам и украдкой наблюдал за каждым шагом Рашида. Совесть мучила его. Обязанность шпионить за Рашидом казалась отвратительной. «Я был честным человеком, а Рахимбек превратил меня в своего тайного агента!» - думал он, все больше презирая себя и проклиная тот день, когда ступил ногой в дом Рахимбека. Но нужда заставляла его покоряться. Как мог он еще раз сказать хозяину, что не будет заниматься слежкой? В один миг его выгнали бы из конторы.
    Говоря по совести, Тураб почти ничего не передавал хозяину. Поступки Рашида не казались ему предосудительными, а вникать в тайный смысл конфликта, с некоторых пор возникшего между отцом и сыном, ему было незачем. Дружбы с Рашидом он также не искал. Они перекинулись всего лишь одной-двумя фразами с хозяйским сыном, и то Тураб ни о чем не спрашивал; а только отвечал на вопросы. Но Рахимбек наседал на своего служащего, требовал ответа на мучивший его и все еще неясный для него вопрос.
    - Следи за каждым его шагом, за каждым движением, слышишь?
    И бедняга Тураб часами стоял у дверей ресторана, пока Рашид кутил там с приятелями.
    Домой он возвращался поздно. Отец спрашивал:
    - Где ты пропадал так долго?
    Тураб отмалчивался. Он знал, что если его отец, всю-жизнь зарабатывавший на хлеб честным трудом, узнает, почему он так долго задерживается в городе, то немедленно прикажет ему оставить службу в конторе Рахимбека. На это Тураб не мог пойти. Он должен был все стерпеть, лишь бы как-нибудь дотянуть до конца испытательного срока.
    К этому вынуждали семейные обстоятельства. Он обязан был теперь содержать всю семью: одряхлевшему отцу давно было пора уйти на покой. Но, с другой стороны, его мучили угрызения совести. «Что, если Рашидузнает? Он имеет все права назвать меня подлым негодяем и неблагодарной змеей».
    А Рахимбек словно догадывался об этих мыслях Тураба и все сильнее и все настойчивее нажимал на него:
    - Ты не думай, что тебя принял на службу Рашид. Не будь на то моей воли, никто на свете не мог бы настоять на твоем назначении. И если я узнаю, что ты скрыл от меня хоть что-нибудь, ты в ту же минуту вылетишь вон. Понял? Кроме того, не забудь, что за ним следишь не ты один, а еще кое-кто! Кое-кто и за тобой следит…
    Тураб, как тень, ходил за Рашидом, поджидая его у ворот, и каждый день рассказывал Рахимбеку почти одно и то же. Рашид посещал только Мешадибека и иногда прогуливался у армянской церкви. Как будто ждал кого-то. Турабу самому стало интересно: кого из приятелей он мог здесь поджидать? Не проще ли Рашиду пойти к приятелю домой, чем слоняться часами по улице? Тураб иногда забывал, что шпионит за Рашидом по приказу Рахимбека, и делал это уже с интересом и любопытством. Как назло, все эти дни никто к Рашиду не подходил. Рашид хмурился, часто вытаскивал из кармана золотые часы, всматривался в циферблат и, положив часы обратно в карман, то приближался к церкви, то медленно прохаживался по противоположному тротуару и, потеряв наконец терпение, заходил в скверик, где толпились горожане, вышедшие подышать свежим воздухом.
    И вот однажды Тураб стал свидетелем неожиданного события.
    Из армянской церкви вышла высокая, статная девушка в простеньком платье. Она прошла торопливо, опустив глаза. Вслед за ней двинулся и Рашид. В темном переулке он нагнал девушку. Они поздоровались, как добрые друзья, и о чем-то тихо поговорили.
    Потом в конце переулка нежно распрощались. Девушка пошла в одну сторону, Рашид - в другую.
    Тураб немедленно последовал за девушкой и приметил дом, в который она вошла. Но пойти и сразу сообщить обо всем Рахимбеку Тураб не решился. Он догадывался, что тайна, которую так долго пытались разгадать родители Рашида, связана именно с этой девушкой.
    Тураб хотел бы повидаться с Рашидом и посоветовать ему быть осторожнее. Но и на это не хватало смелости. «Кто я такой, чтобы давать ему советы? И зачем ему знать, что я видел его с армянкой? Нет, буду хранить эту тайну. Посмотрим, что будет дальше», - решил он.
    Тураб не пошел к Рахимбеку, а направился прямо домой. На этот раз отец даже не стал спрашивать, почему он так поздно вернулся. Отец уже знал, что последует обычный ответ: «Задержался в конторе».
    Весь остаток вечера Тураб был задумчив. Противоречивые мысли не давали ему покоя. «А вдруг люди бека сообщат ему об этой встрече? Как он тогда поступит со мной? Неужели прогонит?» - думал он, терзаясь своими сомнениями.
    За всю ночь Тураб не сомкнул глаз. Только под утро он, наконец, задремал.
    Когда огненный диск солнца выплыл из вод Каспия, Тураб раскрыл глаза. Голова разламывалась от боли. Все тело было в липком поту. Обычно он просыпался еще до восхода и, перетащив постель в комнату, спал еще час-другой.
    А сегодня, измученный и разбитый, он прямо пошел на работу. Под воспаленными глазами были заметны синеватые тени. Он с трудом подавлял судорожную зевоту.
    В полдень, неся на подпись к Рахимбеку банковский чек, Тураб столкнулся в дверях с Рашидом. Тураб вежливо поклонился, но вместо приветствия услышал:
    - Ты кто: бухгалтер или шпион? Доносчик!
    - А что случилось, хозяин?
    - Сам знаешь!
    Тураб побледнел, как полотно.
    - Можешь доносить сколько угодно. Я никого не боюсь! Но ты… ты…
    Рашид заскрежетал зубами и, поднеся к губам нервно подрагивающими пальцами папиросу, выскочил на улицу.
    Тураб вошел к Рахимбеку.
    - Чего это Рашид кричал на тебя? - спросил хозяин.
    Тяжелый ком подкатил к горлу Тураба. Он еле выговорил сдавленным голосом:
    - Я виноват, бек. Наверно, по неосторожности выдал себя. Не могу понять, где и когда он мог меня заметить.
    - И ты сразу струсил, да? Потому ничего и не сообщаешь мне? - Рахимбек говорил тихо, но лучше уж он кричал бы. Глаза его были налиты кровью. - Долго еще будешь морочить меня?
    Тураб чувствовал себя между двух огней. «И не это еще я заслужил. Такому подлецу, как я, все поделом», - подумал он и ответил:
    - Клянусь моей чистой совестью, бек, я ничего не скрывал. Сообщал все, что видел и слышал. Ведь я…
    - А почему не сказал мне, а? - перебил его Рахимбек. - Почему не сказал, что этот безумец спутался с армянкой и опозорил весь наш род?
    У Тураба потемнело в глазах. Чтобы не упасть, он ухватился руками за край стола, покрытого зеленым сукном.
    - Вот, значит, как ты служишь своему хозяину? - грозно произнес Рахимбек. - Вот, значит, как ты выполняешь поручения?
    - А откуда мне знать про это, бек? Я… я не знал…
    Рахимбек вырвал из его рук чек и расписался.
    - Если бы не моя доброта… я бы тебя… Но я тебя жалею - ты мусульманин. Но запомни! Один раз прощу, а в другой раз…
    Тураб вышел нетвердыми, как у пьяного, шагами. Он ломал себе голову - кто же это мог сообщить про вчерашнюю встречу беку? Ведь не могло быть известно Турабу, что Рашид доверился матери и рассказал ей о своем увлечении армянкой. А мать сейчас же все передала отцу. Мать сообщила сыну и о том, что отец поручил Турабу следить за Рашидом.
    Рахимбек позвал сына к себе.
    - У меня и так хватает забот и горя, Рашид, - начал он, - а ты к тому еще хочешь осрамить меня…
    Рашид сделал вид, что ничего не понимает. Недоуменно подняв брови, он спросил:
    - Я? Хочу осрамить тебя? Что это значит, отец?
    Рахимбек сдерживал себя и старался казаться добрым и мягкосердечным.
    - Так или иначе, мой сын, но мы ведь узнали все… От нас ничто не скроется. Ничто…
    - О чем это? О чем вы узнали?
    Никогда еще отец не видел сына таким замкнутым и серьезным. Казалось, он и разговаривать не хочет. Рахимбеку было ясно, что скажи он по неосторожности хоть одно обидное слово, Рашид не только ответит дерзостью, но и, стукнув дверью, запрется у себя в комнате на целую неделю.

Глава восьмая

    - Присядь, сынок. Ты сам хорошо знаешь, что одной ногой я уже стою в могиле. Это значит, что хозяином всего того, что я имею, будешь ты. Только ты. Так знай же - не легко все это далось мне в руки. Очень не легко. Я экономил на всем, прикладывал копейку к копейке с одной лишь целью - чтобы ты жил безбедно и счастливо. Ты - мой единственный сын, одна моя отрада и утешение. Понимаешь ли ты это? Хочешь ли ты это понять?
    Рахимбек расчувствовался. Уловив дрожь в его голосе, Рашид смягчился:
    - Ладно, допустим, я все это понимаю. Что же дальше?;
    - Единственно, чего я желаю, чтобы мы не осрамились перед людьми… Ну, а что говорит твой двоюродный брат? Впрочем, что он может сказать? Мы ему чужие люди. Он думает и заботится только о рабочих. Наверно, ему и некогда поговорить с тобой. Не так ли?
    - Ты о ком говоришь, отец? О Мешади?
    - А разве у тебя есть другой двоюродный брат? Конечно, я говорю о нем. Это он заварил такую кашу на заводе, что и подумать страшно. Если уступить рабочим, то придется распродать все, чтобы расплатиться с ними. От силы протянем месяца три, не больше.
    - Неужели?
    - Эх, сынок! Шутка ли? Расходы-то какие…
    - Лучше уступи, отец, нимало не смущаясь и продолжая дымить папиросой, посоветовал Рашид. - Так или иначе, раскошелиться придется.
    - А курсы, а восемь часов? Все это тоже надо принять? Ведь это ведет к нашему разорению и гибели!
    - Иди на все, отец. Иди на все, что бы ни предлагал Мешади. Пойми, что не сегодня-завтра уступить все равно придется. Тебе ли устоять против натиска рабочих, когда не устояли такие зубры, как Нобель, Манташев и другие? А Тагиев, рабочие которого бастовали в прошлом году? Ведь Тагиев вилял-вилял и так и сяк, а пойти на попятный ему все-таки пришлось!
    До этой поры Рахимбек не слышал от сына подобных речей. «Ему ли разбираться в этих делах? Не иначе, как эти слова вложил ему в уста Мешадибек». Рахимбека привела в ужас та спокойная уверенность, с которой говорил Рашид. Неужели времена так изменились, что ему не удастся уговорить рабочих, и они не войдут в ворота завода, пока не будут удовлетворены их требования?
    Чтобы не расстроиться вконец, Рахимбек переменил тему разговора.
    - Так-так, сынок… - задумчиво постучал он пальцами по крышке стола. - Ну, а когда твой двоюродный брат пойдет сватать тебе девушку?
    Веки Рашида дрогнули. Резким движением он поднял голову и с укором посмотрел на отца.
    Рахимбек сейчас же изменил тон. - Ладно, ладно, не сердись. Я ведь не сказал еще ничего такого…
    Он ждал, когда об этой армянке заговорит сам Рашид. Но Рашид сказал:
    - Если ты, отец, позвал меня только за этим, то лучше уж не задерживай. Меня приятели ждут…
    Рахимбек даже поморщился от отвращения. Ох, он хорошо знал, каких, приятелей имел в виду Рашид! Но заговорил он умоляюще:
    - Рашид, сыночек мой, день и ночь твоя мать проливает слезы. Пожалей хоть ее. Что ни час - новое горе. А эти приятели только развращают тебя. Ты куролесишь с ними по ресторанам, пропадаешь до зари в казино, пьешь вино, а счета присылают мне. Этак недолго прокутить и последнее, что у нас есть.
    Во время разговора с отцом Рашид старался казаться внешне спокойным. Но это спокойствие давалось ему не легко. Он хорошо знал отца и отлично понимал все намеки, вопросы и замечания отца о Мешадибеке и его посредничестве между ним и Сусанной.
    В это время с улицы донеслось:
    - Рашид, выходи. Ну сколько же нам ждать тебя?
    Этого Рахимбек не мог стерпеть. Он зашипел от ярости и шагнул к окну. Однако сын загородил ему дорогу и не дал старику разразиться бранью.
    - Отец, если ты скажешь моим друзьям хоть одно обидное слово, тогда пеняй на себя!
    Рахимбек всплеснул руками.
    - Умоляю тебя, сынок, пожалей меня! Пожалей своею старого отца. Оставь ты, ради аллаха, компанию этих бездельников!
    Пропасть, разделявшая отца и сына, была слишком глубокой. Трудно было предположить, что когда-либо воцарится мир в этой семье.
    - Рашид, мы уходим! Будем там же, где вчера. Приходи, ждем! - донесся тот же голос с улицы.
    - Так… - сквозь зубы наконец прошипел старик.- А что это за армянка? Что это за неверная мерзкая тварь, которая околдовала тебя?
    - Отец! - Рашид так заорал, что вбежала мать, подслушивавшая разговор из соседней комнаты.
    - Опомнись, сынок! - закричала она дрожащим голосом. - Опомнись, прошу тебя. Не срами нас на весь город! Открыты окна…
    - Он не смеет называть тварью порядочную девушку, проговорил сын, показывая на отца. - Не смеет! Но отец перебил его:
    - Не ты ли будешь меня учить, как говорить со своим сыном? После подобной дерзости мне остается только сбрить усы и надеть на голову женский платок. - Рахимбек дернул себя за отвисшие концы усов. - Кто я тебе, отец или дворняжка, которая тявкает у твоих ног?
    Казалось, что Рахимбек вот-вот зарыдает от обиды.
    А Рашид снова закричал:
    - Что тебе, в конце концов, от меня надо? Мало ли ты измывался когда-то над Мешади и вдовой своего родного брата? Мало ли ты мучил своих конторщиков и рабочих? Теперь ты на меня взъелся? Нет, этого я не потерплю! Никогда не потерплю. Я буду подлейшим человеком в мире, если еще когда-нибудь ступлю ногой сюда, в этот дом! - Рашид выпалил это одним духом и, хлопнув дверью, выбежал из комнаты.

Глава девятая

    Зажав между колен натянутый на колодку мужской ботинок, дядя Айказ вытачивал рант. В душной сапожной мастерской, кроме него, никого не было. С обросшего жесткой щетиной лица старика струился обильный пот.
    Задняя дверь мастерской вела в квартиру, где жила семья сапожника. «Доченька, принеси стакан холодной воды!» - не отрываясь от работы и даже не оборачиваясь к двери, бывало скажет негромко Айказ и через минуту утолит жажду.
    Айказ вставал рано. Дворник только начинал подметать и поливать улицу, а сапожник уже отпирал свою мастерскую и садился за работу, опустив предварительно над окнами брезентовый тент, которым защищался от знойных лучей солнца.
    Несмотря на жару, Айказ работал усердно. С юных лет у него выработалась привычка - точно в срок выполнять принятые заказы. Чтобы не терять драгоценного времени, он частенько завтракал и обедал у себя же в мастерской.
    Не ожидая никого так рано, Айказ старательно тер тряпкой подошву ботинка и прислушивался к мерному постукиванию швейной машины, за которой работала в квартире его дочь.
    Вдруг за брезентовым тентом промелькнула длинная тень. Айказ поднял голову и замер от удивления. Нет, он не ошибся. К нему шел сам Рахимбек. Что бы это могло означать?
    Обычно, когда надо было заказывать обувь, Рахимбек вызывал сапожника к себе. Но сегодня почему-то пришел к нему сам. Это не только поразило, но и несколько испугало Айказа.
    Положив ботинок и наспех вытерев заскорузлой рукой струившийся со лба пот, Айказ с удивительной в его годы проворностью вскочил на ноги.
    - Пожалуйте, бек! - засуетился он. - Заходите. Очень рад. За что мне такая честь? К чему вам было
    утруждать себя? Послали бы вашего мальчика, и я сию же минутку прибежал бы снять мерку с вашей ножки.
    Рахимбек махнул рукой и хмуро улыбнулся.
    - Не беспокойся, Айказ. Не затем я пришел, чтобы заказывать обувь. Надо сказать тебе несколько слов, - Рахимбек оглянулся по сторонам и, пригнув голову под тентом, шагнул в мастерскую. - Здесь нам удобно будет поговорить? Или…
    - Где угодно, бек.
    - Лучше бы с глазу на глаз…
    - Пожалуйста!
    Рахимбек пропустил Айказа вперед. Сгибаясь перед богачом, сапожник указал на узенькую дверь, ведущую в квартиру.
    Войдя в комнату, Рахимбек сразу же заметил тонкую, стройную девушку, которая, сидя за швейной машиной перед настежь распахнутыми окнами маленькой застекленной галереи, делала заготовки.
    Услышав шаги, девушка быстро встала и, взглянув на гостя, опустила глаза.
    Рахимбек смерил ее с ног до головы пристальным взглядом. «Не иначе, как это она, свиное отродье, вскружила голову моему Рашиду», - подумал он. И оценил: «Сказать по совести, недурна…»
    Сусанна хорошо знала Рахимбека, но за последние несколько лет ни разу не видела его. Поймав на себе пытливый взгляд нежданного гостя, девушка уловила в его глазах выражение холодной неприязни и поняла, что он пришел не с добрыми намерениями.
    Айказ снял на ходу кожаный фартук и, отбросив его в сторону, провел Рахимбека в маленькую, со сверкающим крашеным полом, столовую.
    - Здесь никто нам не помешает. Присядьте, пожалуйста, бек, - сказал он и плотно прикрыл дверь.
    Рахимбек молчал. Красивая девушка все еще стояла у него перед глазами, он даже причмокнул губами и в ту же минуту вытащил из кармана четки. Держа их обеими руками, покоившимися на животе, он начал сосредоточенно перебирать янтарные зерна. Айказ суетился по комнате, переставляя в замешательстве стулья и хватаясь за все, что попадалось ему под руку.
    - Садись, Айказ. Не вертись, пожалуйста, как собака, ловящая собственный хвост, - нетерпеливо произнес Рахимбек.
    Чуть отодвинув стул от обеденного стола, Айказ сел напротив богача и, скрестив на груди руки, уставился на него. Лицо гостя, не предвещало ничего хорошего. Мастер все больше тревожился.
    - К добру ли ваш приход, бек? - наконец спросил он, слегка коверкая азербайджанские слова. - Вчера, только вчера был у меня ваш сынок Рашид. Заказывал ботинки. Не желал бы я его сглазить. Он стал совсем взрослым. Просто жених. Настоящий жених…
    Пасмурное лицо бека, кажется, еще больше помрачнело.
    - Эх, сосед, - промолвил он грустно, - в наше время не приходится ждать ничего хорошего от своих детей.
    - Почему так, бек? Такой красавец сын… Такой умница…
    Рахимбек перебил его, показав глазами на закрытую дверь:
    - Это была твоя дочь?
    - Да, бек.
    Рахимбек засопел, потом вздохнул.
    - А ты знаешь, мой негодяй Рашид в нее влюбился.
    Худое, скуластое лицо Айказа вытянулось. На сероватых щеках выступили красные пятна.
    - Бек, я - скромный и бедный ремесленник. Разве моя дочь может быть достойной парой вашему сыну!…
    Рахимбек глубоко вздохнул.
    - Клянусь Аллахом, о твоей дочке ничего плохого не скажешь. Но ты сам знаешь, что у Рашида уже есть невеста. Не сегодня-завтра мы думали сыграть свадьбу. Если вдруг он возьмет и самовольно, против нашего желания, женится на армянке, тогда кровопролития не миновать…
    - Нет, нет! Что вы, бек? Ни за что в жизни моя дочь на это не пойдет! Ни за что, поверьте моему слову…
    - Вот видишь, - Рахимбек поднял толстый палец, - Я и сам говорил вчера своей жене: «Сурайя! Айказ - хороший человек. Он собственными руками задушит дочь, если узнает что-нибудь нехорошее. Но девушка…» Ты хорошо это знаешь, Айказ. Девушка по молодости не понимает, что делает. Она дала обещание моему сыну.
    Айказ вскочил со стула.
    - Не может этого быть! Разве она не понимает, что Рашидбек нам не чета? Каждый должен рубить дерево по себе. Не может этого быть! Я не могу поверить…
    Рахимбек решительным взглядом снова усадил сапожника на стул.
    - Теперь, Айказ, у нас один выход: или я должен покинуть эти края, или ты… Другого выхода нет.
    - Ну к чему это? - жалобно проговорил сапожник. - Мы все и так уладим. Я ей скажу: дочь сапожника не должна попадаться сыну богача на глаза… Умоляю вас, бек, и вы прикажите вашему Рашиду оставить Сусанну в покое… Вы ведь можете запретить…
    - Нет, Айказ, запреты уже не помогут. Должно быть, ты ничего дальше своего носа не видишь? Они давно сговорились жениться. А Рашид сказал, что скорее умрет, чем отступится от нее. «Или женюсь на ней, или не женюсь вовсе!» - вот его подлинные слова, которые он, негодяй, не постеснялся произнести при мне…
    - Суса, Сусанна! - позвал Айказ.
    - Не надо, не надо… - запротестовал Рахимбек.
    Но Сусанна уже показалась в дверях.
    Рахимбек исподлобья посмотрел на ее темные глаза, сверкающие из-под тонких, словно выведенных кисточкой бровей.
    - Пойди, дочь моя, прикрой дверь в мастерскую, - попросил Айказ. - Пойди скорее.
    Сусанна скрылась.
    - Все твои расходы я беру на себя, сосед, - начал Рахимбек. - Переезжай на год или два куда-нибудь в другое место. Может быть, они забудут друг друга, может быть, они остынут…
    Айказ был так потрясен, как будто кто-то всемогущий уже взял его за шиворот и вышвырнул вон из насиженного отцами и дедами гнезда, из дома, в котором он прожил всю жизнь. Он долго не мог прийти в себя.
    - Куда же мне переселяться, бек? - взмолился он сдавленным голосом. - Да разве теперь найдешь такое место, где можно было бы рассчитывать на хорошие заработки? Недавно приезжал человек из Тифлиса. Говорил: сапожников - сколько угодно. Больше, чем надо. И все сидят без дела… Нет работы, нет заказов. Пожалей меня, бек, ты человек добрый. Не разоряй меня! Пожалей…
    Айказ знал жестокий нрав Рахимбека, знал, что он только сегодня разговаривает так деликатно и ласково, завтра он не побрезгает никакими средствами, растопчет его, уничтожит и развеет его прах по ветру. У сапожника оставался единственный выход - умолять. Но бек был непреклонен.
    - Какая тебе разница, Айказ, где жить? Где бы ты ни жил, твое ремесло прокормит тебя…
    Он встал со стула. Ухватившись за массивную золотую цепь, свисавшую над круглым, как яйцо, животом, вытащил карманные часы.
    - Мне пора, сосед. Я пойду. Все эти дни я и без того сильно озабочен. Бунтовщики на заводе так и норовят насолить мне. На заводе работа стоит, заказы просрочены. Что ни день - новые убытки. А тут еще неприятности с сыном… Ты подумай хорошенько, Айказ. Мы - старые соседи. Хорошие соседи. Лучше не доводи дело до ссоры. Не советую.
    Рахимбек ушел. А сапожник, ошеломленный всем услышанным, так и остался стоять на месте.
    Из мастерской донесся чей-то хриплый голос:
    - Мастер, готовы мои туфли?
    - Сию минуту…
    Отпустив заказчика, Айказ вернулся в квартиру. Сусанна стояла у швейной машины.
    - Дочка, - дрожащим голосом сказал отец, смахивая с воспаленных век крупные капли слез, - хорошие простые люди просили твоей руки… Ты отказала. И вот…
    Сусанна подошла к отцу и обвила его жилистую шею руками.
    - Отец, - попросила она, - не говори мне ничего больше… Я сразу почуяла недоброе в приходе этого богача.
    И девушка заплакала вместе с отцом.

Глава десятая

    Хотя на завод ходить теперь не было никакой надобности, Байрам по-прежнему вставал чуть свет и возвращался домой с вечерними сумерками. По поручению стачечного комитета он обходил жилища бастующих рабочих, беседовал с ними и их семьями, выдавал небольшие суммы денег тем, кто особенно нуждался. И во все эти дни он не встретил среди бастующих ни одного человека, в ком было бы заметно хоть малейшее колебание или желание самочинно вернуться на работу.
    Однажды, выйдя ранним утром из дому, Байрам услышал громкие голоса и, насторожившись, замедлил шаг. Из соседнего одноэтажного каменного домика доносились в открытые окна злобные выкрики старого мастера Пирали.
    Байрам изредка заходил к соседу. Сейчас, решив узнать, не случилось ли какой беды, подошел поближе к окну.
    Мастер Пирали, готовый уже наброситься на своего сына Аслана и намять ему бока, усиленно жестикулировал длинными ручищами и вне себя изрыгал проклятия.
    - Я тебе покажу, дармоед, забастовку! Подумать только: работает без году неделя, и нате вам - уже бастует. А не говорил ли я тебе: держись в сторонке, не суйся вперед?! Вот я сейчас измолочу тебя так, что костей не соберешь. Какой нашелся забастовщик!
    Аслану едва удалось вывернуться из-под занесенной тяжелой руки отца. Одним ударом крепкого кулака парень был бы оглушен и сбит с ног.
    - Отец, - сумрачно сказал Аслан, стоя на почтительном расстоянии от взбешенного старика, - у меня тоже есть кулаки. Этого не надо забывать. Но я уважаю тебя, твои годы. Неудобно. Кругом соседи. Не срами себя! Не делай глупости.
    - Как? И ты еще вздумал учить меня, щенок? Мастер Пирали снова двинулся было к сыну, но в этот момент он заметил на улице Байрама и невольно разжал кулаки. Теперь он дал волю своему красноречию, скрестив ручищи на груди.
    - Ах ты, осел этакий! - говорил он, глядя на сына. - Ну, скажи мне сейчас же: кто толкнул тебя на этот гибельный, страшный путь? Какой собачий сын научил тебя бастовать? Сейчас же, сию минуту иди к приказчику и скажи, что ты ни в какие беспорядки не вмешиваешься. Понял?
    Аслан ничего не ответил.
    Явно намекая на Байрама, мастер Пирали добавил:
    - Не понимаю, как это кучка голодранцев смогла переполошить весь город? Сидят на корабле и скандалят с кормчим! Сдохнут ведь все с голода, и никто им куска хлеба не подаст!
    Байрам подошел ближе.
    - Уста, уважаемый мастер, - вмешался он. - Зачем ты обвиняешь парня? Будет он заодно с забастовщиками или нет, от этого хозяину не легче. Завод все равно остановился и будет стоять.
    Забыв про Аслана, Пирали набросился теперь на Байрама:
    - А ты? Ты тоже заодно с этими смутьянами? - Он ухмыльнулся. - И ты тоже хочешь учиться на вечерних курсах? Ну что ж, вольному воля. Но сейчас или немножко позже ты поймешь, что к чему. - Он похлопал рукой по животу. - Когда начнет урчать от голода в брюхе, ты сам побежишь к Рахимбеку на поклон. И тогда узнаешь, что значит быть неблагодарным.
    Из уважения к почтенному возрасту мастера Байрам воздержался от резкостей.
    - У меня, уста, давно уже урчит в брюхе, - грустно улыбнулся он. - Но за хлебом я к тебе пока не приходил. И, надеюсь, не приду…
    В это время на пригорке показался слуга Рахимбека. Запыхавшись, он подбежал к Байраму.
    - Хорошо, что я тебя застал, - едва переводя дух и размахивая руками, выпалил Гейдарали. - Сбился с ног, пока лез на эту гору. Хозяин зовет тебя к себе! Иди скорее!
    Мастер Пирали снова обернулся к сыну.
    - И ты иди! Сейчас же иди к хозяину и скажи: «Пришел с повинной к вашей милости. Каюсь вместе со всеми своими дедами и прадедами и даю зарок - в другой раз так не поступать!» Ступай!
    - Не пойду, - заартачился Аслан. - Как все рабочие, так и я! Один я никуда не пойду. Ни за что не пойду!…
    Когда Байрам уже спускался вниз по тропинке, Аслан догнал его. Стараясь показать, что слова отца ничуть его не смутили, он произнес с волнением:
    - Как это глупо - мой отец все еще считает меня ребенком. Но ты не думай, Байрам, я буду бастовать, как и все… Я никогда не сдамся…
    Рахимбек указал Байраму место прямо напротив себя.
    - Садись! - сказал он. - Тебя, оказывается, нигде не сыщешь. Такой ты стал теперь важный. Голова твоя делами занята…
    Байрам без стеснения молча опустился в мягкое кресло и, сняв папаху, вытер платком горячий лоб. Рахимбек начал беседу издалека:
    - Сколько у тебя душ в семье, сын мой?
    - Со мной четыре, бек.
    - Здесь живут или в деревне?
    - В деревне, бек.
    - А ты не хочешь переселить их к себе?
    - Хочу.
    - Почему же до сего времени ты не сделал этого?
    - Не могу нанять квартиру, бек.
    - Почему?
    Байрам невесело засмеялся. Бек ответил вместо него:
    - Я хорошо понимаю, почему ты живешь без семьи. У тебя не хватает денег. Ну, а почему до сего времени ты не сказал мне об этом?
    Байрам опять промолчал.
    Бек открыл средний ящик письменного стола и достал пять сторублевых кредиток.
    - Возьми. Не стесняйся. Подыщи себе хорошую квартиру и, если хочешь, завтра же поезжай в Деревню за семьей. Будешь нуждаться в чем-либо, приходи прямо ко мне. Во всякое время приходи. Не стесняйся. Мы - единоверные мусульмане. Только скажи: зачем ты связываешься со всякими подстрекателями и губишь себя, Отойди от этого дела. Ведь ты приличный человек и пользуешься уважением рабочих. Так ведь?
    - Рабочие меня любят, бек. Это правда.
    - Возьми вот эти деньги и слушайся меня. Тебе не к чему связываться с теми, кто приезжает из России и натравливает мусульманина на мусульманина. Они плохо кончат. Бери, бери деньги!
    - А за что, бек, ты даешь их мне?
    - Как за что? Я просто дарю их тебе! Это бешкеш. Подарок.
    Байрам взял кредитки, повертел их в руках и так и сяк внимательно разглядывая каждую на свет.
    В самом деле, с такими деньгами можно было бы нанять превосходную квартиру. Можно было бы привезти в Баку жену - Гезал, мать - Пери и сына - Бахадура и долгое время ходить каждый день на базар за бараниной и рисом, вкус которых бедняк давно позабыл.
    Байрам все глядел и глядел на кредитки.
    На губах бека уже появилась довольная улыбка. Но Байрам не верил в искренность хозяина. «Ты не даришь их мне, бек, от чистого сердца, а просто мажешь мне губы жиром. Ну, что ж, обмазывай, - подумал Байрам. - Давно я собирался переселить в город семью. Не было денег. Вот они и появились. Чего же лучше?»
    Новенькие, скользкие бумажки шуршали в его руках, как змеи. Они и холодные были, как змеи. «А товарищи? Мешадибек говорил, что только в единении сила».
    - О чем задумался, душа моя?
    Байрам вздрогнул, в последний раз с тоской взглянул на деньги. Но теперь, вместо радужных кредиток, он видел худых от недоедания рабочих, лежавших в изнеможении под дырявыми навесами, видел истощенных, полуголодных и босоногих ребятишек, на которых нагляделся вчера, когда обходил рабочие казармы и жалкие лачуги. И только ли вчера? А разве всю жизнь он видел иное?
    По телу Байрама пробежала дрожь.
    - Бек, - проговорил он медленно, глядя на хозяина, - не знаю, как вы, а я считаю, что допускать низость в отношениях с друзьями нельзя. Таков уж наш обычай.
    - Что это значит?
    - Это значит, что тот, кто подводит друга, предает его, тот - негодяй. Подлец. Я не возьму. Очень вам благодарен, бек. Страдал пять лет, потерплю еще.
    Рахимбек вытаращил глаза.
    - Ты что, отказываешься от подарка? От денег? Безумный!
    Байрам вскочил с места. Кредитки разлетелись по полу.
    - Прощайте, бек! - воскликнул он и бросился вон из кабинета.
    Прохаживаясь по улице, Аслан терпеливо дожидался своего мастера.
    - Ну как, уста? Он принял наши условия? - живо спросил паренек, увидев Байрама.
    Но Байрам как будто не расслышал вопроса. Он сам спросил взволнованно:
    - Ты можешь, Аслан, сказать мне адрес Мешадибека?
    - Могу. Азиатская, сто двадцать семь.
    - Тогда ступай домой и дожидайся меня. Я скоро вернусь, - бросил на ходу Байрам и быстро ушел.
    Дверь ему открыла тетушка Селимназ. Не говоря ни слова, она долгим, острым и пытливым взглядом смерила Байрама с ног до головы и, глядя прямо в лицо человеку, которого видела впервые, тихо спросила:
    - Кого тебе, сынок?
    От ее пристального взгляда Байраму стало не по себе. Он спросил чуть слышно и удивленно:
    - Разве Мешадибек не здесь живет?
    Женщина все еще с недоверием и опаской глядела на него. Она не знала, как ответить. Байрам понял ее колебания.
    - Не бойся, тетя. Я ему друг. Если Мешадибек дома, скажи, что пришел слесарь Байрам. Он все поймет.
    Тетушка Селимназ молча стояла на пороге, заслоняя вход. Она не знала, как быть. И прежде чем решиться на что-нибудь, еще раз пристально взглянула на пришельца.
    Этот взгляд совсем смутил Байрама. «Чего это она так сердито смотрит на меня? Или я пришел не во-время?» - недоумевал он и, решив отложить свой разговор с Мешадибеком до другого раза, сказал чуть разочарованно:
    - Если сейчас неудобно, я приду вечерком.
    Не проронив ни слова, женщина чуть приоткрыла створку двери и скрылась за ней. Через минуту она показалась снова.
    Заходи сынок, заходи, - уже дружелюбно зашептала она и взяв Байрама за рукав, потащила внутрь. Плотно закрыв дверь, она пошла впереди, не оглядываясь на покорно шагавшего за ней Байрама, и что-то бормотала себе под нос.
    Ой, как худо стало в мире… Друга и то встречаешь, с опаской… - только и уловил Байрам из обрывков долетавших до него фраз.
    Байрам не знал, по какому поводу и по чьему адресу были произнесены эти слова. Если действительно изменилось к худшему время, то при чем тут он? Кого и когда подводил Байрам? «Наверно, есть и такие, что на них нельзя полагаться», - подумал он. Байрам поднял голову и увидел перед собой Мешадибека и еще одного., незнакомого ему, смуглого мужчину.
    Видимо, они только что вели серьезный, задушевный разговор. Оба глядели на вошедшего задумчиво.
    - Знакомься, Байрам, - наконец произнес Азизбеков, показав мягким движением руки на сидевшего в. кресле человека.
    Байрам неловко поклонился. Незнакомый человек протянул ему сильную, твердую руку. Внимательный взгляд темных, чуть прищуренных глаз почему-то смутил Байрама. Ему почудилась легкая, еле уловимая грусть в этом взгляде. И он решил, что Азизбеков только что рассказал гостю о чем-то очень печальном. «А может-быть, даже обо мне…»
    Байрам сел и, прислушиваясь к продолжавшейся беседе, неотрывно смотрел на незнакомца. Он уже уверился в том, что первое впечатление было ошибочным. Нет, в этих глазах не было грусти. Байрам все чаще замечал веселые искорки насмешливости в этих серьезных глазах.
    Он в упор разглядывал гостя Азизбекова, который с каждой минутой нравился ему все больше. Байрам продолжал смотреть на него, когда стал рассказывать Мешадибеку о своей встрече с хозяином завода.
    Байрам говорил не спеша, с деревенской обстоятельностью, с юмором, стараясь не упустить ни одной, даже самой незначительной подробности. А Мешадибек кратко пересказывал его азербайджанскую речь по-русски.
    Когда Байрам рассказал о том, как, не желая подводить товарищей, он отказался от предложенных ему Рахимбеком денег, гость Азизбекова встал, подошел к Байра-му и, опустив руку ему на плечо, воскликнул:
    - Молодец! Ах, какой молодец!
    Гость многозначительно посмотрел на Азизбекова, потом, продолжая разговор, начатый еще до прихода Бай-рама, стал говорить, чуть подавшись вперед и положив подбородок на согнутую в локте руку:
    - Скептики уверяют, что поднять мусульманского рабочего до уровня сознательного пролетария нам скоро не удастся. Эти господа, как всегда, ошибаются. Национальная рознь между рабочими исчезнет вовсе, и презрительная кличка «амшара» будет забыта раз и навсегда. Врагам не удастся больше играть на этом. - Он показал на Байрама: - Эта самая «амшара» сегодня уже отказывается принимать подачки от хозяина, а завтра вместе с другими будет нести в высоко поднятой руке яркий факел революции!
    Байрам чувствовал, что, не приняв предложенных ему денег, он поступил так, как следовало бы поступить честному рабочему. Он действовал, как ему подсказывала совесть. Но все-таки сейчас, когда Азизбеков перевел ему то, что сказал незнакомый человек, Байрам порозовел or счастья. Чувство неизведанной до сих пор гордости горячей волной поднялось в его груди. Байрам с благодарностью смотрел на молодого гостя Мешадибека. Ему очень хотелось узнать, какой национальности этот человек в простом рабочем костюме, с густыми, зачесанными назад волосами и открытым взглядом ясных глаз.
    Будто угадав вопрос Байрама, Азизбеков сказал:
    - Мы верим тебе, Байрам. И ты должен верить нам. Все, что говорится здесь, должно остаться здесь же. Кроме меня, ты не видел здесь ни души. Понял?
    Гость догадывался, о чем идет речь, и не ждал, пока ему переведут. Выражение лица и жесты Байрама красноречивее всяких слов и торжественных.клятв говорили, что этот человек не выдаст.
    Слегка приподняв густые брови и глядя на Байрама, гость улыбался. Затем он медленно повернулся к Байраму и заговорил. Азизбеков поспешно перевел слова гостя.
    - Байрам! Наш гость хочет рассказать тебе про одного стойкого грузинского революционера товарища Телия. Он недавно умер в Тифлисе. Партия рабочих понесла с его смертью большую утрату - у него были изумительные способности, неиссякаемая энергия, глубокая любовь к революционному делу. Он написал много пламенных статей и брошюр. А в недавнем прошлом был такой же неграмотный рабочий, как ты…
    - Как я? - переспросил удивленно Байрам.
    - Да, вот именно, как ты. Телия не принадлежал к числу «ученых». Он самоучкой одолел грамоту и стал сознательным. Родом он из деревни, был сначала домашним слугой, там научился говорить по-русски и пристрастился к чтению. Быть слугой ему быстро надоело, и он поступил в железнодорожные мастерские. Там он стал социал-демократом и стойким борцом. В девятьсот третьем году в Тифлисе, хотя полиция преследовала его, он поднял знамя и произнес речь на митинге.
    Байрам слушал с большим интересом.
    - После этого товарищ Телия работал во всех городах Закавказья. И у нас в Баку бывал. Телия не походил на тех рабочих, которые изображают себя социал-демократами от рождения и кричат: «Нам знания не нужны - мы рабочие!» Он всегда читал и учился. И ты, товарищ Байрам, должен учиться… Все зависит от твоего желания.
    Байрам кивнул головой, - как будто хотел сказать: «Понимаю».
    А Азизбеков продолжал:
    - Он даже в тюрьме учился, этот грузинский революционер. Он до всего хотел дойти своим умом…
    В эту минуту кто-то усиленно начал колотить в наружную дверь.
    Азизбеков и его гости переглянулись.
    Тетушка Селимназ не спеша пошла узнать, в чем дело. Но дверь уже с грохотом распахнулась, в комнату ввалился подвыпивший Рашид. Он сунул руку сначала незнакомому гостю, потом Байраму.
    - Мешади! - заговорил он, обнимая Азизбекова. - Честное слово, Мешади… Я даю тебе честное слово. Я своего добьюсь… Добьюсь, чтобы эта старая развалина была закрыта… На, чорта мне сдался этот завод! Чтобы из-за него мой брат Мешали терпел обиду? Никогда!… Не нужны мне богатства! И если отец не закроет этот проклятый завод, я разделаюсь с ним сам!… Поверь, не ради удовольствия пил я сегодня. Я пил с горя, брат. Это - отец… Это он довел меня… Вот куда он нанес мне жгучую рану! - и Рашид со всего размаху ударил себя в грудь. Лицо его помрачнело. Однако, сообразив, должно быть, что говорить о Сусанне при посторонних неудобно, он умолк.
    Байрам смотрел на него с удивлением. И Рашид посмотрел на Байрама.
    - Сколько получаешь, друг? - неожиданно спросил он.
    - Получал сорок рублей, - усмехнулся Байрам.
    Рашид обвел взглядом присутствующих и недоуменно, почти по-детски, спросил:
    - Отчего же так все устроено в мире? А? Почему я могу швырять деньгами, тратить сколько моей душе угодно, а вот ты не можешь? Почему же так?… - Он оглядел себя, свой светлокремовый чесучовый костюм, цветастый галстук, дорогую папаху, которую держал в руках, и еще спросил Байрама: - Ну, чем я лучше тебя? Ну, чем? Говори… У тебя, по крайней мере, прекрасная специальность. Ты, я знаю, слесарь. Прикоснешься ты к куску ржавого железа - и оно засияет, заиграет, как зеркало. А я? Что я? Наследник Рахимбека… И это все… Почему я ем, а ты должен смотреть и облизываться? Разве рабочий не человек? Разве у рабочего нет никаких желаний? Разве ты не хотел бы прокатиться в фаэтоне, во, т как я? Ты прав, брат, - повернулся он к Мешадибеку, который, болезненно морщась, слушал его разглагольствования. - Клянусь своей беспутной головой, если бы я был, как ты, инженером, если бы я умел заработать на кусок хлеба, я давно плюнул бы на все отцовское богатство. Я сказал бы рабочим: «Возьмите все это: оно принадлежит вам, - и делайте со всем этим, что хотите!» Скажи, Байрам, скажи откровенно: хотел бы ты взять мой завод?
    Азизбекову стало не по себе. Было стыдно, что двоюродный брат, который нетвердо держался на ногах, привязался с глупыми разговорами к Байраму.
    Но уже позабыв о Байраме, Рашид ринулся к гостю.
    - Вас я не знаю, мой дорогой, но знаю, что раз вы здесь, вы друг Мешади. А его друг - это моя душа,
    моя жизнь! Прикажите, - и я сделаю для вас все возможное и… невозможное!
    Гость улыбнулся. Много он перевидел бакинских и тифлисских повес и хорошо знал их повадки. Навязчивость Рашида, невидимому, его не раздражала.
    Но Мешадибек. не мог больше молчать. Он сурово, осуждающе посмотрел на Рашида.
    - Пора бы прекратить тебе пить!
    - Обещаю, дорогой брат. Больше не буду пить! Ни капли не буду! И отныне мне нет больше пути туда, к отцу. Будь он трижды проклят! Подумать только: из-за каких-то жалких пятнадцати процентов прибавки рабочим он нанес кровную обиду моему брату!… Может быть, ты думаешь, что и я…
    На глазах у него вдруг выступили слезы. Голос задрожал.
    - Рашид, дорогой мой, - попытался успокоить его Мешади, - я на тебя не в обиде.
    - Потому что ты человек! Че-ло-век! Понимаешь? А мой отец… - он замолк на мгновение, подбирая подходяшее слово, но, видимо, не нашел его и продолжал:
    - Нет, мой отец не человек… Что такое деньги? Разве миллионы Тагиева приукрасили его какими-нибудь человеческими достоинствами? Нет, нет и нет! «Наряжай осла хоть в золотую сбрую - он все равно останется ослом!»
    Рашид вдруг снова бросился к Байраму.
    - Протяни мне свою руку, - попросил он. - Вот так! Хоть и мозолистая, но честная! Я знаю ей цену!
    Мешади взял Рашида под руку и потянул в смежную комнату.
    - Пойдем, ты устал. Отдохни немного. Успокойся. Ни на кого из ваших я не в обиде…
    - Нет, нет! Отец рассказал мне все… - Рашид на ходу крикнул Байраму: - Плюньте на завод! Продолжайте бастовать! Не работайте! Он пойдет на уступки, на него заказчики наседают…
    Возбужденный голос Рашида доносился уже из другой комнаты:
    - Я хоть и не совсем трезв, но вижу, что правда на твоей стороне, мой брат.
    Голос его постепенно слабел, мысли путались.
    - Я прошу извинения у твоего гостя. Ты и сам прости меня. Я много болтаю. Ох, будто все горит внутри… Тетушка, стаканчик воды! По всему видно, что это благородный и умный человек. Как его зовут, Мешади, а? Не хочешь сказать? Не доверяешь мне? Не хочешь назвать мне имя своего гостя?
    Опустив голову, гость думал о чем-то своем. А Байрам, затаив дыхание, прислушивался к доносившемуся из соседней комнаты разговору двоюродных братьев. Он надеялся, что, может, Мешади назовет имя гостя. Но голоса вдруг затихли. И Мешадибек, вернувшись, плотно прикрыл за собой дверь.
    - Сердце золотое у парня, а характера и силы воли нет! Твердых взглядов у него, конечно, не имеется.
    - Если бы все богачи были такие, - живо проговорил Байрам, - вот такие, как Рашидбек, не к чему было бы бастовать…
    Гость вопросительно взглянул на Азизбекова. Очевидно, он хотел узнать, что сказал Байрам. И когда Азизбеков перевел, гость заговорил совсем другим тоном. Теперь в голосе его звучали металлические нотки.
    Азизбеков повернулся к Байраму.
    - Наш гость говорит, Байрам, что ты ошибаешься. Каждый хозяин - добрый ли, злой ли - хочет прежде всего получить прибыль. А чтобы получить прибыль, он угнетает рабочего. Только мужество, единство и солидарность рабочих могут противостоять хозяевам…
    Гость взял за руку Байрама, накрыл его шершавую руку своей ладонью и, заглянув ему прямо в глаза, произнес какие-то слова.
    - Что он сказал? - уже нетерпеливо спросил Байрам у Азизбекова.
    - Он сказал, что уважает тебя, Байрам, за то, что ты отказался от денег Рахимбека. Хозяйские подачки - это способ, которым промышленники хотят разъединить наши ряды. Подкупать рабочего, развращать его, сбивать с пути единства рабочих и революционной борьбы - что может быть отвратительнее? Мы должны объяснять рабочим, что подобные «деловые» связи с предпринимателями не способствуют улучшению материального благосостояния трудящихся. Рассчитывать на мелкие подачки хозяина - это значит обрекать себя на вечное нищенство. Единственный вернейший путь - объединиться вам с рабочими промыслов и бороться вместе!
    «Послушал бы мастер Пирали эти слова, - подумал Байрам - Не очень-то сладкими они ему показались бы. Как будто прямо про него сказано…»
    Азизбеков прибавил уже от себя:
    - Если рабочие договорятся между собою, никто против них не устоит. Видишь, Рахимбек уже пытается сломить ваше единство. Даже он понимает, что вся ваша сила в единстве!
    За стеной снова раздался глухой шум. Рашид стонал и требовал холодной воды.
    Гость заметил задумчиво:
    - Пьянство - это гнуснейшее, отвратительнейшее явление. Как чума, оно начало проникать в рабочую среду. Поговаривают что-то о созыве съезда по борьбе с алкоголизмом. Либералы думают искоренить его своей агитацией, а попы - проповедями. Но причины, порождающие повальное пьянство, нам хорошо известны, и мы понимаем всю непригодность таких средств, как съезд.
    Однако если съезд состоится, нам не мешает послать из Баку своих делегатов. Мы не должны пропускать ни одной возможности выступить легально. - Гость встал, собираясь уходить. - Мне пора. Надо написать статью для «Гудка». Нефтепромышленники собираются созвать совещание и надеются снова обмануть рабочих.
    - А что, если вы будете писать здесь? - спросил Азизбеков. И поспешно прибавил: - Никто вам не помешает… Рашид сюда не войдет больше. А в случае чего - есть где укрыться…
    - Нет, меня ждут друзья на Баилове. Будут беспокоиться, если я задержусь…
    Азизбеков не решился настаивать. Он поспешил к наружной двери - взглянуть, нет ли кого-нибудь подозрительного на улице.
    - Можно выходить, - сказал он. Попрощавшись с Байрамом и Азизбековым, гость ушел. Байрам сидел в глубокой задумчивости.
    С той самой минуты, как он вошел сюда, в эту комнату, его не покидало ощущение, что в жизни его произошла какая-то важная и решительная перемена.
    Азизбеков стоял у окна и, глядя на улицу, провожал друга долгим, пристальным взглядом. Наконец, он отошел от окна и остановился на середине комнаты.
    - Мешадибек! - смело произнес Байрам. - Как-никак, а я все-таки мужчина. Скорее заговорит камень, чем я. Кто же этот человек?
    Азизбеков верил Байраму, но все же не мог решиться назвать ему имя гостя. Борьба каких-то противоречивых чувств отразилась на его взволнованном и озабоченном лице.
    - Это был замечательный человек, - ответил он наконец. - Да и на что тебе его имя? Настанет день, и он сам назовет себя…
    Гостем, имя которого так страстно желал узнать Байрам, был товарищ Коба.

Глава одиннадцатая

    Когда старый бакинский рабочий Григорий Савельевич Смирнов бежал из тюрьмы, он постарался изменить наружность: отрастил себе пышную бороду и усы. Все же и теперь ему приходилось соблюдать строгие правила конспирации.
    Попадись он в руки полиции, Сибири не удалось бы миновать. Поэтому партийные друзья устроили его в городе на маленькую мебельную фабрику, за которой не велось тщательного полицейского надзора.
    На мебельной фабрике Смирнову не понравилось. А особенно - люди. Григорию Савельевичу казалось, что всем им - и мастерам-краснодеревцам, и столярам, и упаковщикам - свойственны только узкокорыстные интересы: они думают только о личной выгоде, о борьбе за лишний пятак. Они были глубоко безразличны к общественным вопросам, к судьбам родины, которые так волновали Смирнова. Как ни приглядывался он, а не мог найти здесь своих единомышленников.
    Работа на промысле была куда труднее и грязнее, но там все было привычное, родное.
    Смирнов сблизился с нефтяниками. Внешне нелюдимые и хмурые, они на самом деле были куда общительнее и жизнерадостнее всех, с кем судьба когда-либо сталкивала Смирнова. Их бескорыстие, склонность к самопожертвованию во имя общего дела, понимание своих классовых задач, широта натуры - вот что привлекало Смирнова.
    Он и сам был таким человеком - самоотверженным, щедрым, решительным - и поэтому так томился своим теперешним положением.
    Но конечно, внешне Смирнов этого не показывал. Вставал рано, пил чай, во время приходил на работу, аккуратно строгал доски, но делал это без видимой охоты. Он старался ничем не отличаться, не обособляться, вынуждал себя смеяться и балагурить вместе с другими. Но его натуре претило многое, что столярам на фабричке казалось хорошим. Случалось, например, что хозяин расщедрится на несколько рублей бешкеша. Сейчас же посылали кого-нибудь из учеников за закуской и вином, садились в круг во время обеденного перерыва, ели, пили, веселились, поминая при этом добрым словом щедрого хозяина.
    Единственными отрадными часами были тайные встречи с руководителями партийной организации. Когда он видел Мешади Азизбекова, Алешу Джапаридзе, Степана Шаумяна, Ваню Фиолетова и других товарищей, Григорий Савельевич чувствовал себя в родной среде.
    Сегодня Смирнов особенно торопился: он знал, что на собрании должен быть Ханлар Сафаралиев, любимый его товарищ и друг - нефтяник. За годы, пока Смирнов просидел в тюрьме, Ханлар из молодого рядового революционера стал настоящим вожаком на промысле. Смирнов гордился Ханларом и искренне любил его. Да и как было не любить этого красивого, статного парня с горящими, умными, веселыми глазами, готового жизнь отдать за дело революции.
    Смирнов и Ханлар особенно сдружились в незабываемые дни конца 1904 года. И теперь у Смирнова, когда он вспоминал грандиозные события всеобщей стачки, рас. прямлялись плечи и разглаживались морщинки у глаз.
    В память Смирнову врезался день, когда он проводил собрание на одном из нефтяных промыслов Биби-Эйбата.
    Он шел туда через весь город, высокий, плечистый, в рубахе и просторном пиджаке, едва сходившемся на его могучей груди.
    Еще с вечера над городом бушевал шторм. Огромные волны взбешенного Каспия с неистовой яростью хлестали голые камни прибрежных утесов. Узенькие переулки, тесно застроенные домами, пронизывал холодный, влажный ветер. Над площадями и улицами, над всей громадой города стояли свинцовые тучи, и небо слилось с морем. Норд как будто дополнял картину тревоги, охватившей Баку - город нефти и легендарных богатств. На заводах и нефтяных промыслах, в мастерских забастовало более пятидесяти тысяч рабочих.
    Угрюмо маячили высокие кирпичные трубы, уже не коптившие черным маслянистым дымом. Умолкли гудки, еще не так давно прорезавшие предрассветную тишину пронзительным призывным ревом. Погасли топки котлов. Замерли станки. Остановились маховые колеса.
    Остановилась даже городская конка, - не громыхали по кривым улочкам и не лязгали на поворотах маленькие, игрушечные вагоны.
    Магазины и лавки были закрыты. Уличные цирюльники не зазывали клиентов. Не расхваливали свои товары продавцы липких сладостей. На Телефонной, на Ольгинской, на Большой Морской в особняках, где жили промышленники и высокопоставленные чиновники, городская знать, были наглухо закрыты ворота.
    Казалось, жизнь замерла за толстыми стенами каменных домов, за узкими сводчатыми подворотнями, за окнами, занавешенными шелковыми шторами.
    Пустынно было на улицах. Только цокали, ударяясь о камни мостовых, копыта коней: это казачьи разъезды патрулировали центр города.
    От встреч с казаками Смирнов уклонялся, сворачивал в переулки. Но чем ближе он подходил к окраинам, тем резче менялась картина.
    От Баилова к Биби-Эйбату шла рабочая демонстрация. По тускло поблескивающему булыжнику мостовой, по дороге, покрытой нефтяными лужами, перегороженной трубами нефтепроводов, тесными рядами шагали мастеровые в низко надвинутых на глаза папахах и кепках, промысловые рабочие - в одежде, пропахшей нефтью. Шли портовые грузчики, шла городская голь, амбалы - носильщики тяжестей - с паланами [3] за плечами, шли ремесленники в фартуках. Дружно шли азербайджанцы, русские, армяне, лезгины, грузины. Слышался разноплеменный говор.
    На окраинах бурлило.
    Революционные прокламации большевиков передавались из рук в руки. Их читали на промыслах, на буровых заводах, фабриках, в судоремонтных мастерских, на электростанции. На буровых площадках, на улицах, в бараках возникали митинги. И всюду в эти дни массы шли за большевистскими агитаторами - в Балаханах и Сабунчах, в Сураханах и в Черном городе.
    Когда Смирнов пришел, просторное помещение низкого барака было битком набито. На полу, на скамьях, на нарах, на подоконниках сидели люди. Все старались сесть поближе к Смирнову, чтобы получше расслышать его слова.
    За покосившимися стенами барака завывал ветер.
    Смирнов громко и отчетливо, стараясь донести смысл каждого слова до слушателей, прочитал обращение Бакинского комитета РСДРП.
    Бережно складывая листок, он сказал:
    - Вот наши главные требования: восьмичасовой рабочий день, увеличение зарплаты, отмена штрафов, открытие школ, клубов. Комитет призывает рабочих к более решительным действиям против промышленников.
    Рабочие внимательно слушали Смирнова. Когда он замолчал, раздались голоса:
    - Замучили штрафами!
    - Нет сил, терпеть надругательства!
    Седой старик в потертом, выцветшем архалуке тоскливо и недоуменно спрашивал:
    - Почему так? Хозяину - все, рабочему человеку - ничего, совсем ничего нет? А? Скажи: почему так?
    - А ты у Шендриковых спроси! - крикнул ему в ответ высокий костлявый мастеровой с желтым, нездоровым цветом лица. - Они тебе все пообещают, все посулят…
    Раздалось сразу несколько выкриков:
    - Собаки Шендриковы!…
    - Шендриковы все врут! Они богатому служат…
    - Верно, - подтвердил Смирнов. - И меньшевики., н эсеры, и дашнаки, и замаскированные полицейский агенты, вся эта семейка Шендриковых - Лев, Илья и как там ихнего третьего брата зовут? - старались и стараются замазать политический характер стачки, сорвать ее, хотят свести рабочее движение на мирные экономические рельсы… Нет, товарищи, промышленники не отделаются на этот раз небольшими наградными. Мы требуем свое… Стачечный комитет решил не прекращать забастовки, пока все наши требования не будут удовлетворены, пока…
    Широкая дверь барака распахнулась, зарево далекого пожара осветило помещение. Вбежал Ханлар Сафаралиев. Его смуглое молодое лицо с лихо закрученными усами было взволнованно. Из-под коричневой мерлушковой папахи выбивались пряди черных густых и жестких волос. Он тяжело дышал.
    - Пожар! Горит промысел! - прерывисто крикнул он.
    К Ханлару бросился молодой рабочий.
    - Поджог? Провокация? Опять шендриковцы?
    - Не знаю. Не видел. Пошли! Надо тушить! - воскликнул Ханлар и стремительно выбежал за дверь.
    - Ну и черт с ним, с промыслом, пусть горит! - равнодушно отмахнулся высокий костлявый рабочий. - Пусть все хозяйское сгорит! Не жалко! Все хозяйское надо ломать, крушить, жечь… Никуда я не пойду…
    - Вот и неверно, - возразил Смирнов, - Если все ломать и крушить - жизнь на земле заглохнет… А мы жить хотим… Не ломать, а завладеть надо фабриками и заводами. Вот наша цель! Не промысел наш враг, а хозяин! Товарищи! - закричал он. - Промысел подожгли со злым умыслом. Это ясно. Хотят спровоцировать расправу над нами. Надо потушить пожар. Пошли, товарищи!
    И рабочие всей массой двинулись вслед за Смирновым.
    Промысел был охвачен ярким желто-красным пламенем. Неподалеку от места пожара фонтанировала новая скважина. Ее пробурили за несколько дней до начала стачки. Из скважины с оглушительным ревом, вперемешку с песком и крупными камнями, вырывалась мощная струя нефти и газа. Вокруг уже образовалось несколько нефтяных озер, огороженных земляными валами. Горело одно из них.
    Порывистый декабрьский ветер раздувал пламя. Каждую минуту оно могло перекинуться на другие озера, а загорись нефтяной фонтан, тогда уж нечего и думать о борьбе с огнем. Такие пожары обычно длились неделями и были похожи на извержение вулкана. Бурлящая нефть и газы, вырываясь с огромной силой, воспламенялись на высоте нескольких метров от земли, и ничем нельзя было погасить, усмирить эту мощную струю пламени, с ревом полыхавшего над скважиной.
    Когда Смирнов и другие рабочие, догнав Ханлара, прибежали к горящему озеру, там собралось уже много людей. Прискакали пожарные. В толпе метался Абузарбек, управляющий промыслом, весь перепачканный мазутом, утирая цветным платком мокрое, красное, толстое лицо, он умолял пожарников:
    - Поторопитесь, милые! Помогите, родные! Постарайтесь, голубчики! Хозяин и так несет большие убытки…
    Чудовищные языки пламени освещали огромную толпу рабочих, собравшихся вокруг пожара. Из поселка сбегались жители. Управляющий как будто позабыл о стачке и чуть ли не со слезами на глазах обратился к рабочим:
    - Аллах наградит вас за вашу доброту! И хозяин вас не оставит! Помогите, братья! Не дайте погибнуть добру! Не пожалейте трудов своих! Ведь этот промысел кормит вас, дает хлеб насущный вам и вашим детям. Братья! Что же вы стоите, братья?
    - Братья! - передразнил тот высокий костлявый рабочий, что не хотел уходить из барака. - Теперь мы стали братьями? А когда мастера бьют тартальщиков, ты этого не видишь?
    Управляющий промыслом пропустил мимо ушей обидные слова. Сейчас ему было не до обид. Он разглядел в толпе Ханлара и, зная, что тот пользуется огромным влиянием на рабочих, вспомнил поговорку: «Чем молить сто тысяч пророков, лучше обращаться к одному Аллаху».
    - Ханлар, сын мой, ты простой рабочий, но у тебя благородное сердце. Забудем все, что бьцю между нами. Сегодня же пойду к хозяину и добьюсь, чтобы он удовлетворил все ваши требования. Скажи рабочим, пусть помогут пожарным. А тебе я обещаю бешкеш. Клянусь, получишь все, что захочешь!
    - Я за бешкешем не гонюсь, - гордо ответил Ханлар Сафаралиев и сердито сдвинул черные брови. - И не нуждаюсь в тех жалких подачках, которые ты нам кидаешь, как кость собаке! Меня не купишь. Рабочих не купишь…
    - Не в нем дело, Ханлар, - сказал Смирнов. - Все равно пожар надо потушить. Пусть все знают, что к поджогу мы не причастны. - И он обернулся к рабочим: - За лопаты, товарищи! Эй, господин Абузарбек! Пусть пожарники отойдут в сторону. Горящую нефть водой не потушишь. Эти умники только раздувают пламя.
    - Давайте поможем, ребята! - закричал в свою очередь Ханлар. - Берите лопаты!
    Смирнов первым вонзил заступ в песчаный грунт и бросил землю на огонь.
    - Вот так! Только так и можно погасить горящую нефть! - сказал он, снова кидая землю в пламя.
    В руках у нефтяников замелькали лопаты и большие заступы. В огонь полетели камни, куски попавшегося под руку железа, старые балки, ржавые трубы. Вскоре внутри озера образовался вал, который отгородил горящую нефть и не давал пламени перекинуться дальше. Рабочие раздобыли откуда-то носилки, быстро накладывали на них песок и землю и засыпали края узенького вала. Огромные шипящие языки пламени постепенно укорачивались и уползали все дальше от ревущего фонтана.
    В нескольких местах пламя было уже сбито.
    - Эх, зря ты отказался от бешкеша, - пошутил Смирнов, ловко орудуя тяжелой лопатой. - Давно уже у нас в кармане пусто. Надо было соглашаться. С паршивой овцы - хоть шерсти клок!
    - Э, нет, Григорий Савельевич, - весело возразил Ханлар, вытирая ладонью со лба обильный пот и сверкая черными горячими глазами, - нашему Абузарбеку верить нельзя. Это сейчас он кроткий белый барашек. А как только мы потушим пожар, начнет снова пыжиться, как ходжа, у которого и всего богатства то пять ослов.
    Ханлар осмотрелся по сторонам. Пожар, только что полыхавший на нефтяном озере, медленно угасал, хота обитое пламя еще лизало кое-где маслянисто-черную гладь. Сквозь гул нефти, бьющей из скважины, ему послышался конский топот. Удивленный Ханлар обернулся и посмотрел на шоссе. Большой отряд всадников, озаренных отсветами багрового пламени, мчался во весь опор по дороге к промыслу.
    - Казаки! Видно, спешат отплатить нам за добро!
    Всадники приближались стремительно, как лавина. Цокот множества копыт перебивал глухой шум фонтана. Уже не только Ханлар и Смирнов, но и все рабочие заметили скачущих казаков и, побросав лопаты, с недоумением глядели на шоссе. Абузарбек заволновался.
    - Еше немножко, родные, и все будет в порядке, - уговаривал он работавших. Абузарбек кидался то к одному то к другому. - Ханлар, друг мой, никому не дам поднять руку на вас. Не бойтесь, продолжайте свое дело!
    Его никто не слушал. Все понимали, что казаки примчались сюда неспроста.
    Бряцало оружие. Храпели кони, испуганные пожаром и ревом нефти, извергаемой из недр земли. Высокий сытый жеребец жандармского ротмистра взвился на дыбы, громко заржал и отпрянул в сторону.
    Спотыкаясь о брошенные лопаты, Абузарбек подбежал к ротмистру.
    - Господин офицер! - озабоченно жестикулируя, проговорил он. - Господин офицер, вы мне портите все Огонь опять охватит промысел. Сделайте одолжение, отправляйтесь обратно. Приедете потом… когда потушат пожар… Это же миллионные убытки… Потом сделаете все, что вам будет угодно…
    Абузарбек раскаивался, что вызвал казаков. «Что скажет хозяин, если загорится скважина? Ой, горе мне! - бормотал он в отчаянии. - Теперь никто не возьмет в руки лопату».
    Но он ошибся. Спокойно, как будто ничего не случилось, Смирнов поднял лопату с земли и снова стал накладывать землю на носилки.
    Ханлар шепнул с неудовольствием:
    - Григорий Савельевич, ты плохо знаешь Абузарбека. На эту лису полагаться нельзя…
    - Дальше видно будет, давай сначала потушим пожар. - И Смирнов повторил: - Пусть рабочие знают, что большевики не имеют отношения к поджогам. Мы не поддадимся на эту провокацию…
    Молча, поплевав на ладони, Ханлар с прежним усердием налег на лопату. Но выражение лица у него быле угрюмое. Он не мог скрыть своего беспокойства.
    Казаки оцепили место пожара.
    Пламя наконец побледнело и погасло.
    И сразу неузнаваемо изменился Абузарбек. Ведь только что он суетился, убивался, горбил плечи и обмахивался грязным носовым платком, а теперь снова обрел чванливый и независимый вид. Засунув руки в карманы брюк, высоко подняв голову и выпятив живот, он стоял около жандармского ротмистра.
    - Кого вы подозреваете? - спрашивал тот, обводя блуждающими глазами ряды рабочих, их разгоряченные от тяжелой работы и жестокого ветра лица. - Кто, по-вашему, мог поджечь промысел?
    Абузарбек развел руками и прищурил масленые глава. Он-то прекрасно знал, кого надо убрать с промысла. Но…
    - Назовите имена, - настаивал жандармский ротмистр, - и мы рассчитаемся с ними. Итак, кого же вы подозреваете, господин Абузарбек? Вот этого? Этого? Того? - Он буравил толпу своими маленькими злыми глазками. Однако, должно быть, не выдержал враждебно-холодных взглядов, устремленных на него из толпы-рабочих, и отвернулся.
    Абузарбек молчал. Он боялся. Ротмистр рассвирепел.
    - Разве вы не знаете главарей стачки? Так для чего же вы вызвали нас сюда? - в ярости крикнул он.
    - Ш-ш… Тише! Для того… чтобы… Господин офицер… - умолял Абузарбек, складывая на груди пухлые руки.
    - Задержать всех! - приказал ротмистр казакам. И поморщился. - Я оглох от этого рева и гула, ничего не слышу. Гоните всех за мной!…
    И, ухватив Абузарбека за рукав, он бесцеремонно повлек его за собой по дороге к поселку.
    Поселок раскинулся на голом, лишенном растительности пустыре, окаймленном серовато-желтыми холмами. Это было скопление жалких хибарок и низеньких, приземистых глинобитных лачуг. Робкий дымок, срываемый с труб сильным ветром, мгновенно таял в воздухе. На кривых и спутанных, как паутина, улочках поселка было пустынно. Там и сям, поблескивали желтоватые лужи воды, собравшейся после осенних дождей. В густой, непролазной грязи были протоптаны узенькие тропинки, по которым и пробирались пешеходы.
    Ротмистр отпустил руку Абузарбека и, хватаясь за стены домишек и заборы, чтобы не упасть, пошел вперед. Дорогой он заглядывал в крохотные окошки. Из лачуг пахло затхлой плесенью и сыростью.
    Раза три ротмистр поскользнулся и чуть не шлепнулся в грязь.
    - Даже свиньи не стали бы жить в таких трущобах - проворчал он.
    Абузарбек полз за ним чуть ли не на четвереньках. Oн едва удерживался на разъезжавшихся по скользкой глине ногах.
    Смирнов услышал как ротмистр нравоучительно сказал:
    - Господин управляющий, вы сами виноваты в том, что среди рабочих возникают смуты.
    Управляющий переспросил в замешательстве: - Мы виноваты? То есть я? Как вас понять, господин офицер? Я ненавижу зачинщиков беспорядков. Ах, какие у нас убытки из-за забастовки!… - Абузарбек даже застонал.
    - Но ведь ваши хозяева наживают миллионы? - В голосе у ротмистра звучала нескрываемая зависть.-Они швыряют в казино пачки крупных билетов так, словно это сухие осенние листья. Почему бы им не истратить немного денег, и не построить для рабочих казармы, хотя бы, с минимальными удобствами. Как-никак - это люди…
    Абузарбек подозрительно покосился на ротмистра.
    Толпа, подгоняемая казаками, хлынула на площадь.
    Ротмистр крикнул:
    - Стойте!
    Рабочих остановили в самой грязи.
    Ханлар Сафаралиев возмущенно крикнул:
    - Это не стадо баранов! Как можно так обращаться с людьми! Они только что спасли промысел от огня!…
    - Пожар, разумеется, не возник сам собой, господа рабочие, не так ли? - Весьма довольный своим остроумием, ротмистр уперся взглядом в Смирнова и, вероятно, именно от него ждал ответа. - Назовите виновников - и мы отпустим остальных. Иначе вместо одного-двух зачинщиков придется взять под арест многих…- Ротмистр-покрутил сначала левый светлый ус, потом правый. - Виновники и подстрекатели находятся среди вас. Мы это знаем…
    Смирнов и Ханлар переглянулись. Теперь стало понятно, чего добивался ротмистр. Сейчас кто-нибудь из полицейских агентов, из предателей выкрикнет имена главарей стачки. В толпе много темных, несознательных, забитых людей. Ротмистр уверен, что не встретит никакого отпора.
    - Я жду! - продолжал он и шагнул ближе к рабочим. - Ну? - самодовольное лицо ротмистра расплылось в улыбке. - А брать под стражу многих нам невыгодно. Тюрьмы и так переполнены до отказа…
    Никто не откликнулся. На кого бы ни посмотрел ротмистр, он встречал не испуг, а решимость во взгляде. И под этими суровыми взглядами сотен устремленных на него глаз он вдруг перестал улыбаться и явственно ощутил на лбу холодную испарину.
    Смирнов и Сафаралиев держались впереди. Смирнов сказал решительно:
    - Рабочие тоже хотели бы знать, кто поджег промысел.
    - Сам он себя, понятно, не выдаст. Вот вы и назовите его, - предложил ротмистр. - Ну-с…
    Ханлар крикнул:
    - Вам его лучше знать, господин офицер! Ведь вы мастера устраивать провокации.
    Лицо офицера перекосилось от злости.
    - Кто? Кто сказал?
    - Зря нервничаете, господин офицер, - заметил Григорий Смирнов. - Ни один из рабочих промысла не мог совершить такого преступления. Мы против бессмысленного разрушения. Ищите поджигателей в другом месте…
    Кровь ударила ротмистру в голову. Побагровев от гнева, он заорал:
    - Взять его! Связать!
    Но рабочие сразу же двинулись вперед, готовые защищать Григория Савельевича. Высокий рабочий с измученным, чахоточным лицом занес над головой зажатый в руке камень. Ханлар удержал его локоть.
    Ротмистр схватился за оружие. В белой холеной руке сверкнул револьвер.
    И Смирнов и Ханлар кричали, стараясь предупредить рабочих:
    - Полиция ищет повода, чтобы открыть огонь! Спокойствие, товарищи! Не поддавайтесь провокации!
    Но в этот же миг прогремел выстрел. Раздался стон. Взметнулись в воздухе сжатые кулаки. Чахоточный рабочий рухнул на землю, обливаясь кровью. Ханлар нагнулся и поднял выпавший из руки убитого камень.
    - Бейте их, гадов! - закричал он и первым метнул булыжник в казаков.
    Камни посыпались градом.
    Ротмистр отступал перед разъяренной толпой. Размахивая револьвером, он пятился назад и, уже не целясь, выстрелил два раза подряд. По его знаку казаки открыли стрельбу по безоружным рабочим.
    Толпа сразу поредела. Многие разбежались по переулкам и укрылись за стенами домов, но те, кто остался на площади, дрались с еще большим ожесточением. Управляющий, закрыв голову руками, в страхе опустился на корточки.
    Казаки, спасаясь от камней, укрылись за низенькими глиняными заборами и оттуда обстреливали рабочих. Внезапно Смирнов рухнул на колени. Ханлар поднял его своими сильными руками и побежал в кривой переулок.
    Когда Смирнов открыл глаза, он увидел склонившегося над ним Ханлара. На рубахе друга были заметны пятна крови.
    - Ты ранен? - с беспокойством спросил Смирнов.
    Ханлар ответил ласково:
    - Совсем пустяковая царапина. Но две пули просвистели у самого уха. Хорошо, что не оторвало усы…
    - А товарищи? Много раненых, арестованных?
    Ханлар отвернулся.
    - Лежи спокойно, Григорий Савельевич. Зачем завел такой длинный разговор? Нельзя…
    - Много?
    Ханлар молчал. Но Смирнову все уже стало ясно.
    - Нам тоже надо вооружаться, - сквозь зубы процедил он и горящими от гнева глазами оглядел хибарку, глиняный пол, жалкий скарб.
    Затем, ухватившись за руку Ханлара, попытался встать. Но силы изменили ему, он еле сдержал готовый вырваться из груди стон и растянулся на полу, на рваной подстилке.
    Только глубокой ночью удалось привести фельдшера. Это был старый друг Григория Савельевича. Он смотрел круглыми глазами на раненого и, сжав бескровные губы, все ниже опускал орлиный нос.
    - Взрослый человек, умный человек… - ворчал он, - а лезешь под пули. Пуля что, пуля - глупая: не разбирает, где чья голова.
    Ханлар Сафаралиев, не отходя ни на шаг от Смирнова, поил его водой, с тревогой держал его за руку.
    - Я тебе обязан жизнью. Спасибо, - сказал Смирнов.
    - Ты мне друг, - ответил Ханлар, - а настоящую дружбу и меч не разрубит…
    С низенького потолка свисала тусклая_электрическая лампочка. Она едва освещала набившихся в каморку людей. Рабочие молча глядели на бледное лицо Григория Савельевича и часто вздыхали.
    Вздохнул и Ханлар.
    А Смирнов сказал ему дрожащим от волнения голосом:
    - Это только начало больших событий. Ханлар, дорогой мой, мы еще поборемся! Ведь бастует весь город, все промысла! Рабочие с каждым днем становятся умнее, сплоченнее, крепче… Сила нашей партии растет с каждым днем.
    В самом углу, подобрав под себя ноги, сидел тартальщик, хозяин хибарки. Он спросил, как будто подумал вслух:
    - Почему они в нас стреляли? Что мы сотворили плохого? Ведь мы потушили пожар. А они хотели убить нас. Почему?
    Ханлар произнес с досадой и горечью:
    - Наши азербайджанские рабочие такие еще забитые и темные! Беки и муллы цепко держат их в своей власти… Трудно…
    - Ничего, - возразил Смирнов. - И азербайджанцы, и русские, и армяне вместе участвуют в забастовке. В единстве рабочих наша сила…
    - Нельзя, совсем нельзя разговаривать, - вмешался фельдшер.
    Смирнов подчинился и замолчал.
    Стало тихо. Слышен был только гул далекого нефтяного фонтана.
    Отлеживаясь в хибарке тарталыцика, Смирнов не переставал заниматься делами стачечного комитета промысла. Связь с рабочими, с городским комитетом он поддерживал через Ханлара Сафаралиева.
    И тридцать первого декабря, в канун грозового 1905 года, Ханлар принес радостную весть - промышленники уступили. Всеобщая забастовка кончилась полной победой рабочих - заключением первого в России коллективного договора с промышленниками.
    Эта стачка явилась прологом революционных событий во всей России.
    Вскоре Смирнова арестовали, но вести с воли долетали и в тюрьму. Он знал, что в октябре 1905 года бакинские рабочие поддержали всероссийскую всеобщую стачку. После декабрьского московского поражения стачечная борьба в Баку продолжалась. Бакинский пролетариат не сдавался.
    Когда из тюрьмы отправляли этап, Смирнову удалось бежать. Через некоторое время его устроили на мебельную фабрику. Только несколько раз виделся он с Ханларом и не мог нарадоваться, глядя на его возмужавшее лицо. Теперь это был вдумчивый, сознательный большевик. От прежнего горячего Ханлара остались только искорки смеха в глазах, стремительная походка, задорное остроумие.
    Они могли бы разговаривать часами, но не позволяли обстоятельства.
    А сегодня, как будто в награду за утомительное прозябание, Смирнову предстояло увидеться с лучшими друзьями - Мешади Азизбековым, недавно приехавшим из Петербурга, Алешей Джапаридзе, Степаном Шаумяном. На собрании будет и Ханлар Сафаралиев.
    Вот почему у Смирнова был такой праздничный вид. Не только из конспиративных соображений он надел галстук и почистил ботинки. У него действительно был праздник.

Глава двенадцатая

    По молчаливому уговору между членами семьи Мешади Азизбекова, считалось, что его знакомые приходят в их одноэтажный домик отведать вкусных блюд, приготовленных тетушкой Селимназ. Кто это приходил, ни мать, ни жена не знали. Ясно было одно, все эти люди - друзья Мешади, которые, как и он, хотят счастья народу.
    В скромном кабинете Мешади или в тесной столовой, увешанной коврами и украшенной стеклянным буфетом с тарелками, чайниками и расписными пиалами, появлялись разные люди. Но эти люди жили одними и теми же устремлениями и направлялись большевистским руководством. Здесь спорили, советовались, выносили решения, и отсюда расходились по всему Баку страстные агитаторы на промыслы, заводы, электростанции, депо и нефтеперерабатывающие предприятия. В маленькой квартире, где, казалось, шла обычная жизнь бакинских обывателей, поддерживались постоянные связи между подпольщиками.
    В этот дом приходил теперь и Байрам, как единомышленник и свой человек. Он прекрасно справлялся с порученным ему делом и связывал чугунолитейный завод Рахимбека с целым рядом других городских предприятий.
    Хотя Рахимбек вынужден был пойти на уступки, но это еще не означало конца битвы и начала длительного мира.
    Рахимбек был достаточно хитер. Он выжидал удобной минуты. Сражение между ним и племянником не только не затихало, а, напротив, разгоралось с каждым днем все сильнее.
    Байрам теперь понимал, что конфликт, разделявший дядю и племянника, неразрешим.
    Непутевый Рашид все еще пытался примирить их, но был не в состоянии повлиять на упрямого отца. Он находился на стороне двоюродного брата. Его мало интересовало дело, за которое боролся Мешади, но он был готов служить двоюродному брату. По просьбе Мешади, он даже прятал у себя скрывавшихся от преследований царской охранки его неведомых друзей.
    Чтобы не вызвать нареканий отца, сын Рахимбека не засиживался теперь в кабачках, а устраивал «пирушки» дома. Комнаты, занимаемые Рашидом в отцовском доме, стали местом конспиративных собраний большевиков. Дом богача Рахимбека был вне подозрений полиции. Политическая благонадежность Рашида не вызывала никаких сомнений у представителей власти. Все это учитывали подпольщики.
    Но на случай внезапного налета полиции Рашид придумал специальный «запасной выход», о котором вряд ли могли догадаться сыщики. С четвертого этажа, где находились комнаты Рашида, можно было пробраться на крышу соседнего трехэтажного дома, а спуститься отсюда, по другим крышам в темный переулок и раствориться в темноте было пустячным делом.
    Все участники тайных собраний знали о существовании этого хода, но пока им пользовался один Байрам.
    Обычно, когда подпольщики собирались в комнате Рашида, Байрам пробирался на крышу соседнего дома и, лежа в укромном уголке, вел наблюдение за улицей.
    В случае появления полиции Байрам должен был дать условный сигнал и предупредить товарищей. Все было точно рассчитано. Собравшимся хватило бы времени пробраться на соседнюю крышу к Байраму и замести следы, раньше чем подоспела бы полиция.
    По просьбе Мешади, роль второго наблюдателя выполнял Рашид. Собрания проводились в гостиной. А рядом находилась спальня, окна которой выходили на улицу. Здесь и садился Рашид.
    Это была единственная комната, которая сообщалась с половиной родителей. И вот однажды…
    Любовь к сыну вынудила Рахимбека пойти на уступки. Под благовидным предлогом, что ему хочется в угоду сыну раз и навсегда покончить ссору с племянником; под вечер он снова пошел к Азизбекову.
    Племянника не оказалось дома. Тетушка Селимназ встретила деверя очень холодно. Она только ответила:
    - Мешади ушел еще засветло. Заходил твой Рашид, и они пошли куда-то в гости…
    В этот самый момент Рашид сидел в своей комнате и охранял друзей Мешадибека, собравшихся в гостиной.
    В последнее время сын Рахимбека, чтобы не встречаться с отцом, входил к себе не через парадное крыльцо, а со двора, и ключ от черного хода хранил в кармане. Дверь, которая вела на отцовскую половину, была наглухо заколочена гвоздями.
    - Если он хоть ступит сюда ногой, - сказал Рашид матери, - я надену шапку, выйду из дому, и тогда… пусть ищет ветра в поле!
    Слова Рашида были тут же переданы Рахимбеку, и он не решался заходить к сыну. Зная, что упрямый Рашид может осуществить угрозу, Рахимбек готов был на все. Пожалуй, Рашид мог бы теперь добиться даже согласия на брак с Сусанной. Вероятнее всего, старик сдался бы и сказал: «Ладно, ладно, будь по-твоему. Женись, если тебе так нравится. Но ссору надо все-таки кончить!»
    Однако Рашид и не собирался добиваться согласия отца на брак. Ему казалось, что этот вопрос и так был решен. Но с Сусанной ему удавалось видеться все реже и реже. На этом настаивала она сама.
    - Мне жаль своего отца, Рашид, - говорила она. - Больно смотреть, как он страдает. Стоит мне задержаться в церкви несколько лишних минут, бедняга ни жив ни мертв.
    - Но наше решение остается прежним?
    - Конечно, Рашид.
    - В таком случае скажи дядюшке Айказу, пусть не боится угроз отца. Мой отец нам ничего не сделает. Не сможет сделать. Будь спокойна.
    Но старик Айказ все-таки боялся. Руки его были, как всегда, заняты привычной работой, а мысль о мстительном Рахимбеке ни на минуту не выходила у него из головы. Когда кто-нибудь появлялся у входа в мастерскую л тень от человеческой фигуры ложилась на пол, сердце у сапожника замирало от страха: не Рахимбек ли это? И все же Айказ предоставил дочери полную свободу.
    - Делай, как хочешь, - сказал он Сусанне. - Мы, бедные труженики армяне, вовсе не враги азербайджанцев. Но не все так думают. Богатая семья - не ровня нам. Но лишь бы ты была счастлива, а мы с матерью подчинимся своей судьбе…
    Сусанна молча слушала отца.
    - Поступай, как хочешь, - повторил отец, - но так, чтобы обошлось без пролития крови между нашими армянами и азербайджанцами. Хорошо, если убьют только меня. Я безропотно приму смерть. Но могут погибнуть другие…
    Во время последнего свидания Сусанна передала Рашиду свой разговор с отцом.
    - Вот сейчас мы видим, что бедность не помеха возвышенным человеческим чувствам и побуждениям, - задумчиво произнес Рашид. - Твой отец благородный человек…
    Грустно склонив голову и бессильно опустив руки, Сусанна слушала его, прислонившись к глухой глиняной стене. На безлюдной улице было тихо. Молочно-белый свет луны пробивался сквозь ароматную листву фисташкового дерева и покрыл мелкими бликами платье Сусанны. Рашид стоял так близко, что чувствовал дыхание девушки и ощущал теплоту ее тела. Сусанна торопилась домой, но боялась обидеть своей поспешностью Рашида. Все равно: будь, что будет!
    Сусанна тихо сказала:
    - Откажись от меня, Рашид, позабудь меня. Лучше мне навсегда остаться в родительском доме, чем допустить, чтобы из-за нас пролилась кровь.
    - Убьют только меня, - проговорил Рашид. - Виноват во всем один я. Это я нанес оскорбление родным невесты…
    Сусанна не в силах была выговорить ни слова.
    - Дорогая, не бойся! - горячо и порывисто схватил ее за руки Рашид. - Не бойся за меня!
    Но эти слова не утешили Сусанну. Она глубже Рашида чувствовала и яснее представляла себе, к чему может привести эта любовь.
    Об этой печальной встрече Рашид рассказал двоюродному брату.
    Мешади задумчиво покачал головой.
    - Напрасно дядя пытается разлучить вас. В народе говорят: «Что полюбилось сердцу, то и красиво». Армянка, ли она, или мусульманка - какая разница? Пожалуй, я поговорил бы с твоими родителями, постарался бы растолковать им… Но дело не только в них. Братья твоей невесты - очень опасные люди, ярые националисты, фанатики. Они могут убить и тебя и Сусанну. И кто знает, может быть, это повлечет за собой новую армяно-мусульманскую резню! Любой наш промах на руку врагам.
    Рашид долго думал над этими словами двоюродного брата.
    - Ты прав, - наконец сказал он. - Я никогда не пойду на то, чтобы из-за меня невинная кровь снова, обагрила улицы Баку.
    - Наберись терпения…
    Рашид терпеливо ждал. Через мать он передал отцу:
    - Я могу помириться с ним только на таких условиях: пусть попросит прощения у Мешади и оставит в покое еемью Айказа.
    - А твоя невеста? - спросила заплаканная мать.
    - До нее мне дела нет. Пусть выходит замуж за кого ей угодно.
    Вот почему Рахимбек, испуганный упорством сына, пошел скрепя сердце к племяннику и, не застав его дома, отправился прямо к Рашиду.
    Рашид сидел в спальне у окна и следил за улицей. Собравшиеся еще с вечерними сумерками Мешадибек и его друзья горячо спорили в гостиной. Рашид не знал, о чем они там толкуют, и даже не прислушивался к обрывкам фраз, долетавших до его слуха.
    Неожиданно со стуком открылась дверь.
    Вздрогнув, Рашид поднял голову и, увидев на пороге отца, мигом вскочил с места. В ту же минуту он опустил глаза и, желая показать, что не намерен вести какие бы то ни было переговоры, хмуро отвернулся. Он жалел теперь только о том, что черный ход остался незапертым. Как же это он раньше не позаботился закрыть эти двери!
    Рахимбек объяснил дурное настроение сына и холодный прием, оказанный им, ссорой, которая вот уже сколько времени продолжалась между ними. Старик был уверен, что стоит ему только сказать: «Ладно, Рашид, я помирюсь с Мешадибеком и не буду трогать Айказа», - как Рашид перестанет сердиться и лицо его просияет.
    - Сын мой, - начал Рахимбек вкрадчиво, - я уж решил уступить тебе во всем… Вот только что я был у Мешадибека, но не застал его дома. Ты не знаешь, где он?
    Рашид молчал. Чтобы заставить отца поскорее уйти, он стоял, повернувшись к нему спиной.
    - Ну что же тебе, сынок, надо от меня? - продолжал Рахимбек так же ласково. - В угоду тебе я сам, ты видишь, пошел к Мешадибеку. Твоя мать просто доводит меня до отчаяния. День и ночь плачет. У меня не камень в груди, а сердце. Ты досадуешь, что я обидел Мешади. Может быть, ты прав, я действительно обидел его в споре. Не надо было доводить до этого. Он и так обижен судьбой - остался с детства без отца. Но, клянусь аллахом, я желаю ему только добра и счастья. Хочешь, хоть сейчас отведи меня к нему. При тебе же я признаю свою вину, и мы помиримся. Что же касается Айказа, то ты сам наверно, не захочешь, чтобы я, в мои годы, пошел на поклон к какому-то нищему армянину. Мешадибек - это еще куда ни шло, это свой человек. Он мне как родной сын. Согласись он, я давно бы взял его к себе на завод управляющим. Лучше платить ему, чем чужим людям… Казалось, что старик вот-вот расплачется.
    - Клянусь именем Аллаха, я не хотел бы ссориться с Мешадибеком. Ведь это он повлиял на тебя, и ты перестал просаживать деньги в казино. Выходит, человек желает добра и тебе и мне. Хорошо, помирюсь я с ним, и что бы он ни сказал, будет для меня законом…
    «Надо его отсюда увести, не то он услышит голоса», - подумал Рашид и направился к балкону, выходящему на улицу.
    Отец последовал за ним, как тень. Он, должно быть, хотел сейчас же, немедля, покончить ссору с сыном, помириться с Мешадибеком, посидеть с ними обоими в семейном кругу, поболтать, посмеяться, вкусно поужинать.
    - Все, что я нажил, - твое, - говорил отец, приближаясь к сыну. - Не возьму же я все с собой в могилу. Ты предлагаешь - раздай рабочим. Ты молодой. Ты многого не понимаешь. Как раздать, когда и раздавать-то почти нечего? Если так пойдет и дальше, то годика через три-четыре и мне и тебе придется стать чернорабочими. Уж лучше мне не дожить до этого дня. Ведь завод не дает ни копейки прибыли, одни расходы и только. Не я один, но и солиднейшие фирмы города не в силах справиться с рабочими. Давно уже закончились стачки и забастовки в Москве и в Петербурге, а у нас в Баку все эти безобразия продолжаются. И кто знает, до каких еще пор-будут продолжаться! Ходят слухи, что здесь появился еще какой-то опасный грузин. Будто он собрал вокруг себя рабочих и только и знает, что твердит: давай, давай! Но сколько можно давать рабочим прибавки? Ведь надо же думать и о том, что и нам, промышленникам, тоже надо жить!
    - Ты все время околачиваешься около Мешадибека, - продолжал отец, - а Мешадибек дружит со всякими опасными людьми. К родне он даже не заходит.
    Сын еще больше нахмурился.
    - Ну чего ты сердишься? - Рахимбек подошел вплотную к сыну и осторожно погладил его по плечу. В то же время он потянул ноздрями воздух, хотел проверить, - не пахнет ли от сына вином. - Ну, а куда девался Мешадибек?
    - Чего ты пристал ко мне? - сердито крикнул Рашид. - Он же не маленький, не спрашивается у меня…
    - Ну-ну, не сердись. Я же ничего такого не сказал… Хороший, душевный разговор, какого хотел отец, не удался, и примирение не состоялось.
    Расстроенный Рахимбек вошел обратно в спальню. Но вдруг до его слуха донесся из гостиной голос. Кто-то громко кому-то грозил. Ступая на носки, Рахимбек медленно направился к выходу, а сын следовал за ним по пятам. Было заметно, что старик насторожился. Рашид не спускал с него глаз. Стараясь сбить отца с толку, он топал ногами и чуть ли не кричал:
    - Сейчас придут мои гости! Я пригласил и Мешадибека, и неудобно, чтобы он застал тебя здесь. Увидит тебя - ни за что не войдет. Приходи через час, когда все выпьют и будут навеселе - я вас помирю!
    Рахимбек, однако, пропускал слова сына мимо ушей и прислушивался к тому, что происходило в гостиной. Но там вдруг стало тихо. Топание Рашида было условным сигналом.
    - Разве кто-нибудь из твоих гостей уже здесь? - удивленно спросил Рахимбек.
    - Нет еще.
    - Но я слышал голос.
    - Откуда?
    - Из той комнаты.
    - Тебе померещилось, отец. Там еще никого нет. Я только успел расставить бутылки на столе. - Рашид посмотрел на часы. - Еще нет и девяти. Придут через четверть часа.
    Какой- то внутренний голос подсказывал Рахимбеку, что сын лжет. «А что, если заглянуть туда?» -подумал Рахимбек, пристально глядя на сына. Его так и подмывало уличить Рашида во лжи. Но в гостиной действительно было тихо.
    Рахимбек решил прибегнуть к простой хитрости. Он направился к гостиной, не переставая в то же время украдкой наблюдать за сыном.
    Если бы Рашиду удалось сейчас подавить волнение я сделать вид, что он не удивлен возвращением отца, Рахимбек, пожалуй, уверился бы в своей ошибке и ушел бы обратно в спальню. Но Рашид с быстротой молнии очутился перед ним и, широко раскинув руки, загородил ему дорогу.
    - Туда нельзя, отец. Там человек.
    - Какой человек? Хотя было тихо, но у Рашида зазвенело в ушах от волнения.
    - Кто там? - допытывался Рахимбек, показывая на дверь гостиной. Он сдерживался, чтобы не закричать во весь голос. - Я спрашиваю: кто там? Какой человек? Я знаю его?
    - Отец, - уже не сердито, а почти ласково произнес Рашид, - ну зачем тебе знать, кто там? До каких пор ты будешь мучить меня?
    Куда только девалось высокомерие непокорного Рашида! Рахимбек теперь уловил нотки беспокойства и страха в его голосе и решительно двинулся вперед, попытавшись оттолкнуть сына и вломиться в дверь.
    - Не пущу! - растерянно и испуганно завопил Рашид.
    Ведь Мешадибек несколько раз предупредил его: «Не пускай сюда никого, даже своих». Но как не пустить отца?
    Старик больше не просил и не молил. Он рвался вперед, пытаясь во что бы то ни стало проникнуть в гостиную.
    - Кто там, я спрашиваю?! - уже кричал Рахимбек. - Это мой дом. Я должен знать, кто там…
    Момент был решительный и требовал решительности, стиснув зубы. Рашид прошептал:
    - Там женщина… Сусанна…
    У Рахимбека опустились руки. Съежившись, вне себя от стыда и горя, он молча стоял перед сыном, который посмел сойтись с негодной армянкой и привести ее к себе в мусульманский дом без смотрин, без разрешения родителей, без свадьбы.
    Рашид слышал прерывистое дыхание отца.
    - Ну, спасибо, сынок, уважил-таки меня… - еле выдавил из себя Рахимбек. - Значит, все, что мы с матерью говорили, входило тебе в одно ухо и выходило в другое? Значит, ты положил-таки свою голову на одну подушку с дочерью гяура?… Спасибо, уважил старика…
    Отец повернулся и вышел.
    Но ему все же не верилось, что в гостиной у сына могла быть Сусанна. «Рашид врет. Там был кто-то другой. Мне послышался мужской голос, а не женский… Нет, надо было обязательно посмотреть самому, кто там», - думал он и, чтобы рассеять свои сомнения, решил было вернуться.
    Но мысли его тут же приняли другое направление. «А не Мешадибек ли там со своими приятелями? Наверно, они. Кто еще может быть? - размышлял Рахимбек. теряясь в догадках. Это предположение казалось ему все более вероятным. - Там именно Мешадибек. Я ведь понимаю, что племянник встречается со своими единомышленниками. Где-нибудь им надо встречаться. Но неужели он избрал для этого мой дом? Какая наглость! Неужели Аллах не заступится за меня? Если это они, я совсем пропал…»
    Бек дрожал, как в лихорадке. «Тайное собрание в моем доме! Возможно ли это? Не сон ли это? А что, если сообщить полиции? - Он заколебался. - А вдруг усачи нагрянут и застанут у моего сына - армянку? Что тогда? Позор на весь город?»
    Рахимбек не знал, как быть, и поплелся к жене.
    - Ну, как? Помирились? Будете кушать вместе, как все люди? - спросила жена, когда он вошел.
    - Постой, жена, не до еды мне сейчас.
    - Что случилось?
    Высунув голову за дверь, Рахимбек крикнул так, что его можно было услышать на первом этаже:
    - Эй, ты, Гейдарали!
    Слуга прилетел, как птица.
    - Слушаю, хозяин.
    - Сбегай в жандармское управление. Скажи, чтобы пришли с обыском.
    - А чего искать, хозяин?
    - Не твое дело! Сказали - значит беги!
    Конспиративное собрание длилось уже около двух часов. Табачный дым, вился сизыми кольцами в просторной комнате. Большой стол был накрыт белоснежной скатертью с красными узорами по зеленой кайме. Бутылки вина, приготовленные Рашидом, выстроились в ряд посередине стола. При ослепительном свете свисавшей с потолка массивной люстры матово блестело столовое серебро. Мешади Азизбеков сидел между откинувшимся назад Алешей Джапаридзе и спокойным человеком с мягкими чертами лица, с широким открытым лбом, с задумчивым взглядом глубоко посаженных голубых глаз. Это был Степан Шаумян, умело ведший заседание. Его густые темные волосы были тщательно зачесаны назад. Теребя тонкими пальцами небольшой клинышек черной бороды, он внимательно прислушивался к каждому слову, которое здесь произносилось. Когда он смотрел на кого-нибудь из окружающих, казалось, что его взгляд проникает в самую глубину мыслей того, на кого он смотрит.
    Степан Георгиевич Шаумян появился в Баку недавно. Не только в партийных кругах, среди большевиков, но и, среди многих рабочих он успел завоевать авторитет. Те, кто давно знали его, не удивлялись силе его влияния на рабочих. Шаумян был на редкость скромен, приветлив и прост в обращении, обладал удивительной чуткостью и отзывчивостью.
    Шаумяна не раз избирали делегатом на партийные съезды. Он принимал живое участие в издании виднейших большевистских газет, был острым публицистом. Выступления Шаумяна на митингах были полны внутренней силы.
    Он учил терпеливо, никогда не навязывал своих мыслей, умел заставить собеседника задуматься.
    Своей спокойной убежденностью Шаумян умел внушать веру в правоту великого дела и помогал людям видеть далеко вперед.
    Сейчас Шаумян слушал Алешу Джапаридзе. Алеша горячился. Впрочем, его никто никогда не видел тихим или спокойным. А когда Алеша говорил, его большие глаза горели особенно ярко.
    Особенно его любили в рабочих кварталах. Алеша умел незаметно и быстро сближаться с людьми. Частенько после затянувшихся собраний, на которых он звучным голосом с характерным грузинским акцентом произносил взволнованные речи, ему приходилось оставаться ночевать у своих друзей рабочих. В их семьях он чувствовал себя, как дома, сидел, поджав ноги, на истертых ковриках, играл в нарды, забавлялся с детьми. Суровый по натуре, требовательный к себе, он был в то же время по-настоящему добр. Он хорошо знал, как изнурителен труд на нефтяных промыслах.
    В момент, когда Рахимбек входил с балкона в комнату, говорил Алеша. Его голос и услышал Рахимбек. Но стоило Рашиду топнуть ногой, как Алеша моментально прервал свою речь и все сидевшие в гостиной, дожидаясь сигнала Байрама, стали прислушиваться к разговору в комнате Рашида. Когда спор между отцом и сыном прекратился, Алеша с прежним пылом продолжал свою речь. Обычно он пускал в ход свое особое умение смешить друзей удачной шуткой или метким сравнением. Но сегодня Алеша выглядел хмурым и суровым.
    Обсуждали очень важный вопрос.
    Напуганные железным единством действий бакинского пролетариата, черносотенцы и бакинские кочи начали кровавую расправу с отдельными рабочими. Как никогда остро встала необходимость противодействовать силам реакции с оружием в руках.
    - Да, мы против индивидуального террора, - горячился Алеша, - но мы не можем отказаться от вооруженной самообороны! Очень жаль, что мы распустили дружину «Алое знамя», созданную в свое время Мешади Азизбековым. По-моему, следует возродить эту дружину и усилить ее за счет новых людей. Пусть черносотенцы знают, что в случае надобности рабочие могут ответить оружием на их кровавые дела. Десять ударов за один - так и только так мы должны ставить и решать вопрос!
    Не дожидаясь, пока Алеша закончит речь, обеспокоенный Азизбеков тихонько поднялся с места и спросил Рашида:
    - В чем дело? Кто это приходил?
    - Занимайтесь своим разговором, - небрежно махнул рукой Рашид. - Здесь был твой дорогой дядя. Все рвется к тебе. Мириться захотел.
    Кочи - наемные убийцы, бандиты.
    Мешадибек улыбнулся и вошел обратно в гостиную. В глазах присутствующих он прочитал тот же вопрос: кто приходил?
    Вокруг стола, кроме Шаумяна и Джапаридзе, сидело еще несколько человек. Среди них был и Григорий Савельевич Смирнов.
    Шаумян спросил:
    - Что ж вы молчите, Григорий Савельевич? Каково ваше мнение?
    Мнение Смирнова всех очень интересовало. Создание вооруженных рабочих дружин зависело прежде всего именно от таких бесстрашных и самоотверженных рабочих, как Смирнов.
    - Мое мнение? - переспросил Смирнов задумчиво, показывая пальцем на себя.
    - Да, ваше мнение, Григорий Савельевич, - приветливо подтвердил Шаумян.
    Смирнов выпрямился на стуле, поправил пояс.
    - По-моему, Алеша сказал именно то, что давно волнует всех нас. Дружина самообороны нужна нам, как воздух, как вода. Только мы должны создать не одну, а несколько дружин. Возможно, нам придется скрестить оружие не только с полицией, но и с врагами, битыми в теоретических дискуссиях. Мы превосходно знаем, что эсеры и меньшевики все меньше показываются на промыслах. Они боятся открытых споров с нами. Эти господа могут пойти на сговор с черносотенцами, с кочи и с царской охранкой. Они не побрезгают никакими средствами. Когда некоторые рабочие указывали на братьев Шендриковых, на этих апостолов предательства, как на прямых шпионов, многие товарищи сомневались. Они считали Шендриковых идейными противниками - и только. На самом же деле оказалось, что теоретические споры для них - только маска. И меня и многих других именно они выдали охранке. Кого могут обмануть эти подлые ренегаты, для которых сейчас мелкие подачки капиталистов и полиции выше интересов рабочего класса? Не мешало бы этим продажным душам познакомиться отныне с силой нашего оружия.
    - В прямом смысле? - тихо спросил, повернув голову к Григорию Савельевичу, рабочий, сидевший с ним рядом. - Уж не предлагаешь ли ты, Савельич, разнести их всех в пух и в прах?
    - Да, пожалуй, и в прямом, - улыбнулся, ничуть не горячась, Смирнов и приложил руку к сердцу. - Яша, дорогой мой, поверь, эти подлецы давно уже наблюдают за нами. Они составляют списки нашего актива и передают охранке. И, конечно, чтобы ликвидировать эти списки, придется ликвидировать кое-кого из их составителей.
    - Террор?
    - Я не боюсь употреблять это слово. Если эти полицейские агенты бессовестно наносят огромный урон трудящемуся люду, чего ради мы в отношении к ним должны быть не в меру снисходительными? Ведь это они сообщили охранке о заседании Бакинского комитета, которое проводилось на Гимназической улице! Они же оказались виновниками и ареста девятнадцати наших прекрасных товарищей. И если смерть предателя является террором, я за террор. Дружины самообороны нам крайне необходимы. Я за предложение товарища Джапаридзе. Может быть, я не прав? Тогда пусть скажет наш друг! - И Смирнов опустил огромную, как львиная лапа, руку на плечо сидящего рядом с ним смуглого круглолицего парня с пышными усами. - Пожалуйста, скажи, Ханлар! Ведь тебе чаще других приходится встречаться с этими гнусными черносотенцами…
    Ханлар посмотрел на Смирнова. Глаза у обоих горели. Взгляд был жесткий. О, ни один из них не намерен был отступать перед врагами! И хотя, казалось, Ханлару ничего не оставалось добавить к тому, что уже было сказано, он встал, чтобы поддержать старого друга.
    - Товарищ Смирнов, или, лучше сказать попросту, мой друг Гриша, правильно говорит то, что думает каждый из нас.
    - Что так тихо говоришь, Ханлар? Смелее говори, - посоветовал один из рабочих.
    Ханлар продолжал увереннее:
    - После того, как товарищ Азизбеков уехал в Петербург, заканчивать институт, «Алое знамя» распалось. Мы, товарищи, допустили беспечность. Ах, какую непростительную беспечность мы допустили! Скажите, разве мы можем ждать милости от врага? Разве мы не видели зверств жандармов и полицейских?
    Ханлар возвысил голос и резким движением правой руки, как клинком, разрубил воздух.
    - Нет! Ни в коем случае мы не должны выпускать оружие из своих рук!…
    - Послушай, товарищ, - снова вмешался тот же рабочий, который раньше прервал Смирнова. - Это принесет нам только вред, а пользы не будет никакой! Мы только озлобим врагов…
    Ханлар задумался на миг и потом спросил с иронией:
    - А кого ты больше жалеешь: нас или наших врагов?
    - Непонятный вопрос. Конечно, я своих жалею! - ответил рабочий.
    - Если вы жалеете своих, - сказал Ханлар пылко, - тогда помогите нам оружием! Дайте нам побольше оружия! С одной стороны, мы говорим, что наша задача сейчас - превратить Баку в цитадель революции, а с другой стороны, находятся люди, которые предлагают нам выпустить оружие из рук. Я не понимаю: где тут последовательность? Как можно с голыми руками драться и удерживать цитадель?
    Григорий Савельевич смотрел на Ханлара взглядом, полным гордости и восхищения. Последняя фраза Ханлара пришлась, видимо, по душе и Шаумяну, который, как всегда, не торопился высказать свое мнение. Он поддержал Ханлара:
    - Метко сказано! - и одобрительно закивал головой. - По-моему, товарищи, сила и мощь партии наилучшим образом испытываются в трудные и решающие моменты истории. А мы с вами переживаем именно такие дни. Настоящая рабочая партия должна уметь и наступать и отступать, когда это диктуется необходимостью. В нынешний момент мы отступаем для перегруппировки сил. Реакция наступает, как бешеный зверь… Если, однако, мы растеряемся, то это будет равносильно гибели нашего дела. Мы должны организовать открытые выступления против буржуазии. Мы должны перейти к тактике открытой вооруженной самообороны! Я хочу напомнить вам важный совет товарища Кобы: все время, до окончательной победы, держать буржуазию под страхом, для чего требуется крепкая массовая организация, могущая повести рабочих на борьбу, и если угодно…
    Два коротких и один долгий свисток оборвали речь Шаумяна.
    Это сигналил Байрам.
    Подпольщики переглянулись.
    Азизбеков кинулся к Рашиду.
    - Взгляни поскорее: в чем там дело?
    Рашид мигом выскочил за дверь и сию же минуту на черной лестнице столкнулся с поднимавшимся жандаремским офицером. «Так… Стало быть, донесли. Иначе пришли бы с парадного хода, а не с черного!» - успел сообразить он и, обращаясь к офицеру, спросил удивленно:
    - Что вам угодно, сударь? Уж не ошиблись вы? Это дом моего отца Рахимбека!
    В это самое время, подставив лестницу, Байрам помогал участникам собрания спускаться с четвертого этажа на крышу трехэтажного дома и, поторапливая их, шептал:
    - Живее, пожалуйста, живее!
    Офицер крикнул сопровождавшим его жандармам:
    - А ну, живо!
    Но когда жандармы вошли в гостиную, там сидел один Азизбеков. Он раскупоривал бутылку и беспечно звал Рашида:
    - Рашид, где же ты, брат? Зови скорее наших гостей… Рашид вошел в гостиную вслед за жандармским офицером.
    - Это крайняя комната в нашей квартире. Как видите, сударь, вы действительно ошиблись адресом! -заявил он.
    - А это кто такой?
    Рашид рассмеялся.
    - Это? Это мой брат- инженер, господин Азизбеков.

Глава тринадцатая

    Жандармский офицер был совершенно уверен в успехе операции. Полагая, что действует наверняка, и не сомневаясь в том, что застигнет врасплох и переловит всех участников тайного собрания, он не принял никаких мер предосторожности и теперь очутился в неловком положении. Редкий случай был упущен. Но так или иначе, нужно было действовать. Обращаясь к толпящимся в дверях жандармам, офицер скомандовал:
    - Оцепить дом!
    Жандармы бросились выполнять приказание. Только один из них остался в опустевшей комнате. Огорченный и пристыженный офицер, понимая всю несуразность отданного им запоздалого приказа, пытался сохранить внешнее спокойствие, но это плохо ему удавалось. Он несколько раз прошелся по комнате и, вытирая платком вспотевший лоб, приблизился к открытому окну. Жандарм, неотступно следовавший за ним, подошел туда же.
    Через это самое окно и скрылись участники сходки. По лестнице, подставленной Байрамом, они отсюда спустились на крышу трехэтажного дома, оттуда по двум лестницам сбежали сначала на крышу соседнего - двухэтажного и дальше - одноэтажного домика и, спрыгнув в темный и пустынный переулок, пробрались, прижимаясь к стенкам, на широкую и людную улицу, где смешались с толпой.
    Когда жандармский офицер отдал приказ оцепить дом, участники тайного собрания были уже далеко.
    Жандарм, стоявший рядом с офицером, высунулся в окно и посмотрел вниз. Вдруг он вытянулся в струнку и, желая выслужиться перед начальством и. показать свое рвение, рявкнул:
    - Позвольте, ваше благородие, обыскать крышу!
    Офицер кивнул в знак согласия. Грохоча тяжелыми сапогами, жандарм прыгнул в окно. И как только очутился на крыше, он заметил тень, отпрянувшую в сторону.
    Бросившись вслед, жандарм сбежал вниз по лестнице и настиг неизвестного на крыше двухэтажного дома.
    Тут они и сцепились. Схватка была недолгой. Повалив дюжего верзилу и вырвавшись из его цепких лап, неизвестный побежал тем же путем, которым спаслись его товарищи.
    Жандарм выхватил револьвер и, выстрелив два раза в воздух, погнался за убегавшим. Сделав еще один выстрел, он, наконец, спрыгнул с крыши на тротуар в переулке.
    Привлеченные стрельбой, прибежавшие с окрестных улиц городовые схватили неизвестного.
    Крепко связав ему руки, жандарм приволок беглеца в дом Рахимбека и, подтолкнув его к офицеру, став на вытяжку, отрапортовал:
    - Дозвольте доложить, ваше благородие. Так что, я настиг его на крыше. Там имеются две лестницы.
    Мешадибек и Рашид молча смотрели на арестованного. Это был Байрам.
    - Кто это? - строго спросил офицер, обращаясь к Рашиду.
    Тот пожал плечами.
    - По улицам Баку бродит много всякого народа, сударь. Я, конечно, не обязан всех знать…
    Теперь все зависело от того, как поведет себя Байрам. Испытание предстояло серьезное.
    Азизбеков посмотрел на него вопросительным и в то же время подбадривающим взглядом. Байрам понял его и попытался унять свое волнение.
    - Что ты делал в эту пору на крыше? - грозно спросил хмурый офицер. - И для чего там эти лестницы?
    Переводя вопрос офицера с русского на азербайджанский, Мешади вставил свое слово: - Мы не знаем друг друга…
    Байрам, как ни в чем не бывало, простодушно ответил:
    - Лестницы? Да, там, правда, две лестницы. Жара. Душно в комнатах. Люди спят на крышах. Для того и лестницы.
    - Ну, а ты что делал на крыше?
    Байрам замялся и опустил застенчиво голову.
    На третьем этаже соседнего дома жила Елена Тихонова, делопроизводитель городской управы. Она была членом большевистской подпольной организации. Азизбеков давно познакомил ее с Байрамом. На случай провала, когда Байрам мог попасться на крыше, Елена должна была заявить, что любит Байрама. А Байраму следовало отвечать, что он приходит на свидания с ней по крыше, чтобы не узнали родители девушки.
    Вот почему Байрам так искусно изобразил замешательство.
    Байрам молчал, а жандармский офицер, предполагая, что уже уличил его, спросил ехидно:
    - Чего молчишь? Попался и не знаешь, как выпутаться?
    «Не попался бы я, если б не дожидался Мешади», - ответил про себя Байрам и с той же наигранной застенчивостью начал рассказывать любовную историю:
    - Я ходил к другу…
    - К какому другу?
    - К моему сердечному другу… Она живет в соседнем доме, рядом, там, где застекленная галерея. Я поднимаюсь по лестнице и осторожно стучу к ней в окно…
    - Ну, а почему же через крышу?
    - Чтобы не видели родители. Они против нашей любви.
    Азизбеков восхищался, слушая товарища. Байрам правильно играл свою роль. Положение офицера становилось все более затруднительным. Но с прежним гроэным видом он продолжал вести допрос, пытаясь показать, что не верит россказням Байрама.
    - Я устрою очную ставку с жильцами дома, которым принадлежат лестницы, и с родителями девушки. Все равно, эти выдумки вам не помогут. Лучше сейчас же признавайся во всем!
    «Не ахти какой умный следователь», - с радостью отметил мысленно Азизбеков.
    В самом деле, жандармский офицер упускал из виду одно довольно важное обстоятельство. Он не догадывался спросить: почему же Байрам удирал? Именно этого вопроса и опасался все время Азизбеков. Родителей Елены нечего было бояться - они были в сговоре с дочерью и знали, как отвечать. А вот придумать, почему Байрам удирал, придется самому Байраму.
    Потребовав перо, чернил и бумаги, офицер сел писать протокол.
    Покончив с этим, он обернулся к жандармам и, указывая на Байрама, приказал:
    - Взять его! Следствие уточнит все! Я уверен, что здесь состоялось тайное собрание. Этот Ромео с бакинской крыши назовет нам всех участников. - Он обратился к Рашиду и Мешадибеку: - А вы, господа, зря утверждаете, что вам неизвестен этот лгун. Этим вы только ухудшаете его положение…
    Когда уводили Байрама, Мешади незаметно переглянулся с ним: смотри, мол, держись крепче!

Глава четырнадцатая

    Если бы Рахимбек хоть на миг усомнился в том, что жандармы задержат у сына участников тайного собрания, то не послал бы за полицией. Он оскандалился не только перед жандармами. И собственный сын и племянник теперь узнали, что он доносчик. Правда, после того как арестовали Байрама, Рахимбек окончательно уверился в том, что у него под носом тайком собирались люди, которых он ненавидел. Но, поскольку в руках у него не было никаких доказательств, ему пришлось идти на попятный.
    Бек, разумеется, не поверил в любовные шашни Байрама с русской барышней Еленой Тихоновой и свое мнение по этому поводу высказал жандармскому начальнику. Но, с другой стороны, все допрошенные свидетели подтвердили рассказанное Байрамом и упорно стояли на своем.
    Не только сама Елена, но и ее родители показали почти одно и то же. Родители девушки были разгневаны поведением своей дочери и просили наказать Байрама посуровее за то, что он опозорил их семью. Чем больше они гневались и жаловались, тем правдоподобнее становилось, что Байрам пришел ночью на свидание и ни о каком тайном собрании и не помышлял. А ему только этого и надо было.
    Владельцы лестниц тоже подтвердили, что они сами оставили их на крыше.
    Таким образом, куда ни кинь, а в глупом и смешном положении оказывался опять-таки Рахимбек. Отвечая на вопросы жандармского начальника, он бубнил одно и то же:
    - Не сойти мне, господин офицер, живым с этого места, но я слышал мужской голос из гостиной…
    Больше ничего он добавить не мог. И снова и снова излагал содержание своего разговора с сыном в тот вечер.
    Очная ставка с Байрамом тоже ничего не дала. У Рахимбека не было никаких фактов, чтобы доказать связь Байрама с подпольной, революционной организацией.
    - Я могу сказать только одно, - отвечал Рахимбек следователю, то выхватывая четки, то снова пряча их в карман: - Этот Байрам возмущал моих рабочих и вызывал беспорядки. Но большевик ли он «ли меньшевик, - в этом я, слава аллаху, не разбираюсь…
    Следователь не упустил из виду и вопрос, который не догадался задать при аресте жандармский офицер. Ответ арестованного не лишен был логики.
    - Я только когда спрыгнул с крыши, узнал, что за мной гонится жандарм, а не отец Елены Тихоновой, - говорил Байрам. - Иначе зачем мне было бежать? Ведь я не вор. Я не сдвинулся бы с места.
    Таким образом, Байрам прекрасно справился со своей задачей. Он спасал и себя и всю организацию.
    Важно было теперь не сбиться при дальнейших допросах и повторять одно и то же. Тогда даже самый пристрастный суд не сумел бы приписать ему какое бы то ни было преступление.
    Однажды, поздно вечером, когда Зулейха-ханум, уложив малютку, убаюкивала его в спальне, Мешади показался в дверях и, чтобы не разбудить ребенка, знаком подозвал к себе жену.
    Зулейха- ханум, едва взглянув на озабоченное лицо мужа, освещенное падающей из кабинета полоской света, оборвала песню, встала и, задержавшись на мгновение у колыбельки сына, взглянула, уснул ли он. Малютка дышал ровно.
    Зулейха- ханум бесшумно прошла вслед за мужем в его кабинет. То, что она увидела, потрясло ее своей неожиданностью: у двери, вытянувшись, стоял рыжий жандарм огромного роста, с закрученными кверху пышными усами.
    - Вот что, дорогая, тревожиться пока нечего, - сказал Мешади, положив руки на плечи жены. - За мной прислали из жандармского управления. Я сейчас же вернусь, но в случае, если задержат, знай, что я ни в чем не повинен. Они будут вынуждены вскоре освободить меня. Поняла?
    Тут только он заметил крупные слезы, повисшие на ресницах у жены. Мешади осуждающе покачал головой.
    - Нет, Зулейха, так не годится. Слезы? По такому пустячному поводу? - Хоть он и не сомневался в том, что жандарм не понимает по-азербайджански, но тем не менее понизил голос и заговорил почти шопотом: - Меня, вероятно, не раз еще будут таскать в подобные места. С первого же раза докажи, что ты во много раз смелее мужа. Ну, милая, вытри глаза! - Мешади вытащил из кармана платок, смахнул слезу с ее нежных щек и мягко улыбнулся. - Вот так, моя дорогая…
    На губах у Зулейхи задрожало нечто вроде улыбки и тотчас же исчезло. Она еще не пришла в себя, но, не желая волновать мужа, попыталась взять себя в руки.
    - Мешади, - сказала она, - может быть, это ловушка? А не хотят ли они арестовать тебя и посадить в тюрьму?
    - И этого не надо бояться, - улыбнулся Азизбеков. Круто повернувшись к жандарму, сказал: - Я готов, сударь!
    Они вышли. Зулейха-ханум растерянно стояла посреди кабинета. Она и верила тому, что муж скоро вернется, и не верила. Как только затихли за дверью его шаги, в комнате воцарилась такая странная, страшная тишина» что у молодой женщины сжалось сердце.
    Она прошла во вторую комнату, заглянула на кухню, потом посмотрела во двор. Нет, свекровь еще не вернулась от соседей.
    Будет полбеды, если ей удастся скрыть от свекрови, куда увели Мешади. Но тетушка Селимназ сразу заметит отсутствие сына. Она, как только взглянет на грустную невестку, сразу же спросит, почему у той красные глаза. И этого будет достаточно, чтобы она узнала все. Зулейха-ханум не удержится и при первом же вопросе свекрови зальется слезами.
    Она знала о своей слабости. Даже сейчас, подчиняясь желанию мужа, она пыталась взять себя в руки, но эта ей не удавалось. Она тревожилась по-прежнему, ища, перед кем излить свое горе.
    Небольшая квартира, которую она чистила и убирала с такой любовью с утра и до позднего вечера, вдруг стала чужой и неуютной.
    Остро, как никогда, поняв, что все счастливые дни все ее радости и горести, мечты и надежды связаны с Мешади, она ощутила такую пустоту в душе, что все окружающее стало для нее безразличным.
    Раздираемая страхом и сомнениями, Зулейха некоторое время стояла в задумчивости. Затем, вспомнив уверенные слова мужа: «Я сейчас же вернусь», она подняла голову и взглянула через окно на улицу. На противоположном тротуаре стоял в непринужденной позе мужчина, освещенный уличным фонарем, и пристально смотрел на нее.
    «Какой наглец! Так и впился в наши окна! - И Зулейха гневно опустила шторы. - Только бы вернулся мой муж живым и здоровым, - подумала она, - буду молить Мешади быть осторожным. Времена жестокие. Не от кого ждать добра. Ты с таким трудом учился, получил образование. У тебя малыш и… Мы не так давно поженились… Ведь и мать твоя и я, обе мы глаза, проглядели, пока дождались тебя из Петербурга. Мало ли у тебя врагов, Мешади? Ты даже с дядей поссорился и восстановил его против себя…»
    У калитки раздались шаги. По стуку деревянных каблуков Зулейха узнала свекровь. Что ей сказать, если спросит о Мешади? «Лучше всего скажу правду», - решила она.
    Тетя Селимназ вошла в комнату. Черная шелковая чадра спустилась на ее плечи. Не глядя на невестку, она начала жаловаться:
    - Не знаю, откуда берутся у людей каменные сердца? Будто рассчитывают, существовать вечно пока стоит мир. Не думают о том, что ждет их на том свете. Была у Рахимбека. Говорю ему: «Послушай, старый, на том свете ведь встретитесь лицом к лицу с Аллахом. Что заставляет тебя поносить моего сына перед друзьями и врагами? Как ты мог допустить, чтобы арестовали человека, обвиняя его в знакомстве с Мешади? Почему ты, зная что Байрам ни в чем не повинен, не добьешься его освобождения?» И что же он мне отвечает? «Твой сын свернул с праведного пути Аллаха. Ни брат, ни дядя ему нипочем. Он примкнул к этим гяурам и сеет смуту!»
    Тетя Селимназ сняла чадру и, аккуратно складывая ее посмотрела на Зулейху.
    - А что ты такая нахмуренная, дочь моя? Почему ты плакала? - со страхом спросила она. И вдруг опасливо стала оглядываться по сторонам. - Где Мешади? Он ведь говорил. что сегодняшний вечер проведет дома…
    Если бы невестка даже и хотела обмануть старуху, она не смогла бы. Взгляд тети Селимназ словно пронзал всe ее существо.
    - Его увел полицейский, - сказала Зулейха-ханум, Она закрыла лицо руками и всхлипнула.
    У старухи задрожали губы. Она хотела что-то спросить, но слова будто прилипли к гортани. Только после долгого усилия она смогла заговорить:
    - Куда увел? Зачем?
    - В полицию…
    Старуха овладела собой и принялась утешать невестку:
    - Игиду, как говорится в народе, надо быть там, где ожидается битва, дочь моя. Будем надеяться, что с нашим Мешади ничего не случится. Бог даст, вернется домой живой и невредимый. - Старуха вдруг изменила тон и укоризненно спросила: - Неужели ты и при Мешади плакала, дочь моя?
    Зулейха- ханум призналась честно:
    - Не смогла удержать слез, тетушка. А что, если его вдруг арестуют и посадят в тюрьму?…
    - Нет, дочь моя, ты нехорошо поступила! Даже если его посадят, он и тогда не должен думать о том, что ты плачешь. Мужчина, увидевший мужество своей жены, никогда не склонится перед врагом. Когда жандармы уводили Азиза, твоего свекра, он мне сказал: «Селимназ, если ты жалеешь меня, ни одной слезинки не должно показаться на твоих глазах». А я говорю: «Послушай, муж мой, ведь сердце у меня не железное». Он отвечает: «Если ты, жена, не заплачешь перед врагом, то и я ни перед кем не склоню головы!» Так вот с тех пор никто не видел моих слез… Я плакала втихомолку…
    От слов старухи Зулейха-ханум почувствовала какое-то облегчение. Словно тяжелый груз свалился с ее плеч. Она перестала плакать, насухо вытерла глаза и только спросила, скорее у самой себя, чем у свекрови:
    - Как бы мне все-таки узнать поскорее, что же там с Мешади?…
    Как только Азизбеков вошел, начальник жандармского управления с подчеркнутой любезностью поднялся с места, сделал несколько шагов ему навстречу и, живо протянув вперед руку, поздоровался с ним так радостно, будто встретил старого и долгожданного знакомого.
    - Садитесь, пожалуйста! - воскликнул он и указал на мягкое кресло. - Очень рад вас видеть!
    Поведение жандармского офицера не удивило Азизбекова. «Гадина спрятала свое жало», - отметил он. Хоть Мешади и опустился в указанное начальником кресло, но суровое выражение его хмурого лица не изменилось.
    Начальник ловко перенес свое грузное тело за письменный стол. Толстые губы его растянулись в широкую улыбку.
    - Надеюсь, с вами обошлись вежливо, не оскорбив грубым словом и не причинив вам зла каким-нибудь недозволенным действием? Не правда ли? - спросил начальник жандармского управления.
    Азизбеков кивнул. Он решил быть начеку, держаться настороже. Своим любезным обхождением жандармский офицер, видимо, рассчитывал сбить с толку Азиз-бекова и вырвать у него важное признание.
    - Я не намерен причинять зло кому бы то ни было, - так же ласково продолжал он. - Меня прежде всего интересует истина. Правда, я кое-что знаю. Например, мне давно известно, что вы недовольны современным государственным строем. До некоторой степени мне даже понятна причина этого недовольства. Лично я объясняю это тем, что вашего батюшку выслали в Сибирь, и он там умер. Нет, нет, не возражайте. Насколько мне известно, его отравили в Сибири враги вашей семьи, не так ли? О! Какая дикая и коварная месть! Ваш отец поступил мужественно, по-рыцарски. Это бесспорно! -Начальник, перестав улыбаться, поудобнее уселся в кресло. - Он убил пристава Джаббарбека не из-за угла, а открыто. Я не поленился и установил даже кое-какие подробности этого происшествия. Оказывается, несколько мастеровых, собравшись вместе в день новруз-байрама, шли к кому-то в гости. И один из них затянул громким голосом «Шикестэ». И вот, когда они проходили по Воронцовской улице, навстречу им вышел пристав Джаббарбек. Он остановил их всех и закричал: «Поворачивайте назад! Мало вам других улиц? И что это вы так разорались? Вам же известно, что на этой улице живут благородные господа? Тогда ваш отец, Азизбек, вышел вперед и сказал вполне миролюбиво: «Господин пристав, зачем же вы гоните нас, как собак? Ведь мы идем своей дорогой и никому не причиняем зла».
    Начальник так увлекся своим рассказом, как будто Азизбекову были неизвестны все эти подробности. Должно быть, считая себя превосходным рассказчиком, начальник то повышал, то понижал голос, менял интонации и выражение лица,
    - И вот представьте себе, - ожидавший беспрекословного повиновения и взбешенный смелым возражением, пристав начинает поносить мастеровых площадной бранью. Оскорбленный Азизбек отвечает ему. И между приставом и вашим батюшкой начинается перебранка. И когда Азизбек видит, что Джаббарбек полез в кобуру за оружием, он быстро бросается на противника, отнимает у него револьвер и в пылу негодования двумя выстрелами в голову убивает его…
    Как ни старался начальник покорить Азизбекова искренностью тона, Мешади сухо перебил его:
    - По-моему, нет надобности напоминать мне о подробностях этого происшествия…
    Чуть прищурившись, он пристально посмотрел в глаза жандармскому офицеру.
    - Однако я придерживаюсь иного мнения, - возразил начальник, сохраняя на лице ту же застывшую снисходительную улыбку. - Ваш отец убил Джаббарбека, а суд приговорил его к двадцати пяти годам каторжных работ. Стало быть, они квиты. И было бы вопиющей несправедливостью задерживать вашего отца хотя бы на один лишний день в Сибири. А уж убийство его - это явное преступление!
    Азизбеков выпрямился в кресле и снова прервал начальника:
    - Тем не менее убийцу не нашли и не покарали до сих пор…
    - Вот о том же и я говорю! - Начальник вытянул вперед свой внушительный указательный палец с хорошо отполированным ногтем. - А вы находите, что нет надобности вспоминать…
    - Я считаю лишним даже думать теперь об этом… -И зря… Совершенно зря… - сказал начальник,
    делая вид, что не верит тому, будто Азизбеков не намеревается мстить за отца и вообще считает излишним всякий разговор об этом. - Будь я на вашем месте, я бы разыскал преступника, отдал бы его в руки правосудия или сам отомстил бы. А выходит, что вы вместо этого мстите за своего отца властям. Почему?
    Азизбеков хотел было подняться с кресла, но начальник не дал ему встать.
    - Сидите, сидите! - пригласил он. - Вступление, увертюра, так сказать, у нас затянулась. Зато суть дела будет короче.
    - Если вы вызвали меня сюда только для того, чтобы внушить мне мысль о мести убийце отца, то зря потревожились, сударь.
    Начальник откинулся всем своим рыхлым телом назад и прислонился к спинке кресла.
    - Я вижу, - что вы нуждаетесь в таком совете. Вы ищете преступника не там, где следовало бы. И при этом напрасно проявляете такое открытое недовольство политическим строем.
    Азизбеков с самого начала разговора решил действовать осторожно и осмотрительно. Он решительно запротестовал:
    - У вас, сударь, нет никаких оснований для подобных предположений.
    Начальник нахмурился.
    - К чему превращать факт только лишь в предположение, господин Азизбеков?
    Мешади опять приподнялся в кресле.
    - Вот это именно я и хотел бы узнать: где и когда доказано мое недовольство государственным строем?
    Казалось, начальник был рад, что разговор принял такой оборот. Он снова навалился всем туловищем на стол и ритмическим движением пальцев начал по нему барабанить.
    После долгой и томительной паузы он заметил: - Этот факт был доказан дважды, господин Азизбеков.
    - Где и когда? - так же спокойно и не спеша, как будто он был здесь начальником, спросил Азизбеков.
    - Очевидно, вы помните, что вас два раза заключали под стражу в Петербурге? - усмехнулся жандарм. - Вы там, кажется, бунтовали, вместо того чтобы учиться…
    - Я вполне доволен своим ученьем и полученным образованием, сударь, - сказал Азизбеков. И сам перешел в атаку: - Если вы, сударь, решили повторно наказать меня, то это, мне кажется, напрасный труд. Закон, как известно, воспрещает это.
    Начальник решил пустить в ход последнее средство.
    - И то, что между Петербургом и Баку огромное расстояние, и то, что с того момента, когда вы были заключены под стражу, прошли долгие месяцы, - все это не говорит за то, что в ваших воззрениях и убеждениях произошли какие бы то ни было коренные изменения. Доказательства? Пожалуйста! Признание рабочего Байрама. Тайное собрание в доме Азимбекова, которое вы пытались обставить, как пиршество!
    Когда начальник произносил заключительные фразы, он думал, наверно, что Азизбеков вздрогнет или побледнеет.
    Но крепкие нервы не подвели Азизбекова. Хотя в душу его и закралась маленькая искорка сомнения в Байраме, он все же понимал, что одного свидетеля недостаточно, чтобы предъявить ему такое серьезное обвинение. С прежним хладнокровием Мешади смотрел на жандарма.
    - Вот оно что!… Это, очевидно, новая басня?
    - Я могу устроить вам очную ставку! - сказал жандарм.
    - Напрасно вы пытаетесь запугать меня этим, сударь, - сказал, словно отмахивая от себя дым, Азизбеков. - Не думаю, чтобы это помогло осуществлению ваших замыслов. Ведь вам предстоит еще доказать, что я знаком с этим рабочим, которого вы называете Байрамом.
    - Вас видели с ним на заводе!
    Азизбеков презрительно усмехнулся.
    - Удивительно, сударь, как вам не надоест одна и та же старая песня. Боюсь, что вам не удастся распутать узел, который вы сами же завязали. Ведь если бы вы располагали хоть одним» веским доказательством, одной достоверной уликой против меня, вам незачем было бы прибегать ко всякого рода ухищрениям, угрозам и запугиваниям. И не было бы нужды в лишних разговорах. Но ведь в руках-то у вас ничего нет! Они абсолютно пусты!
    Спокойствие и выдержка, которые давались жандармскому начальнику ценой внутреннего напряжения, вдруг изменили ему. Он грубо закричал:
    - Азизбеков! Все это во вред вам!
    Мешади, однако, не упивался победой. Он опять махнул рукой.
    - Ну что же, жизнь - сложная штука. Надо быть, готовым к ее капризам и превратностям. Я готов.

Глава пятнадцатая

    Налет жандармов еще больше озлобил Рашида. Чтобы прекратить всякие отношения с отцом и не допускать, его на свою половину дома, приходя домой, он каждый раз запирал наружную дверь на ключ и опускал железный засов. Прошел месяц со дня ареста Байрама, и за это время Рашид ни разу не виделся с отцом.
    - Может быть, он и Мешади хочет отдать под суд и упрятать в тюрьму? - говорил Рашид в гневе. - Может, он и это замыслил? В глаза твердит - хочу мириться, а за глаза - доносит? Надо же быть таким двоедушным!…
    Мать, любившая сына больше всего на свете, была в отчаянии. По нескольку раз в день она под разными предлогами тайком от мужа заходила к Рашиду и проливала горючие слезы.
    - Сам Аллах, - наверное, тяготится твоим отцом, - жаловалась она. - Но мне-то каково? За что я должна терпеть эти страдания и муки? Видеть, что между отцом и сыном раздор…
    Рашиду было жаль матери, но идти с отцом на мировую… Об этом он и слышать не хотел.
    - На тебя я не обижаюсь, мама, - пытался он ее утешить. - Но с ним у меня слишком большие счеты. Начнешь сводить их, до судного дня не сведешь. Для него главное в жизни - это деньги, золото! Он ценит деньги выше сына и выше семьи. Ну что ж! Пусть!… Но я уговорю Мешадибека вырвать из глотки моего папаши долю своего покойного отца…
    Вопрос о доле Мешади в наследстве был самым болезненным для Рахимбека. Вскоре после ареста и ссылки брата Рахимбек присвоил себе наследство, оставшееся от родителей, и не выделил Мешади ни гроша из того, что причиталось его отцу. Достигнув совершеннолетия, Мешади заикнулся было насчет своей доли - наследства, но дядя был непреклонен. «Я не желаю носить одну фамилию с тобой», - сказал тогда Мешади своему дяде и принял имя своего отца. Разумеется, подай Мешади в суд, он вырвал бы немалую сумму «из глотки» Рахимбека, как выражался Рашид.
    - Я не хотел доводить дело до этого, - говорил Рашид матери. - Но раз на то пошло, я раскрою Мешади все плутни отца. Посмотрим, что тогда запоет старик. Ведь все эти дрязги он затевает только из-за денег!
    Но мать лишь проливала слезы.
    По ее мнению, главная беда коренилась в желании сына жениться на какой-то армянке. С этим она никак не могла примириться. По ее понятиям, ничего не могло быть хуже для ее сына, чем положить голову человека из правоверной мусульманской семьи на одну подушку с дочерью армянина. Если бы это случилось, старая женщина не осмелилась бы посмотреть в глаза любому из единоверцев.
    - Кому же мне жаловаться, - сын мой? Ты отказался от невинной девушки и вздумал привести в мой дом дочь неверного… Избави меня Аллах от этого. Лучше уж умереть, но не дождаться этого дня…
    И она снова зарыдала.
    Рашид только теперь понял, к чему клонит мать. Он сказал грустно:
    - Эх, мама! Ну что плохого сделала вам Сусанна? Я люблю ее. Имею я право жить своим умом или нет?
    И тут мать поняла, что сын никогда не уступит. Отныне он все будет делать по-своему, вопреки воле родителей. Даже если бы он ответил сейчас: «Ладно, будь по вашему», она все равно бы не поверила ему.
    - Что ж, поступай, как хочешь, сынок, - сказала она, собравшись с силами. - Ты раскаешься, но я боюсь что будет поздно. Не говори потом, что мать не пыталась удержать тебя от гибельного поступка. Она подняла к небу руки и устремила вверх глаза.

Глава шестнадцатая

    Однообразно протекала тюремная жизнь для Байрама. Раз в неделю его вызывали на допрос, а остальное время он проводил в одиночной камере. Со дня ареста уже прошло больше месяца, а следствие никак не подвигалось вперед, и неизвестно было, чем оно кончится. Следователь упорно задавал Байраму одни и те же вопросы, надеясь вырвать у него признание в том, что, примостившись на крыше, он сторожил тайное собрание революционеров, а потом уже легче было бы заставить его назвать имена участников. Но Байрам оказался не таким простачком, как предполагал следователь. Он был более несговорчивым, чем можно было ожидать. Как ученик, твердо вызубривший урок, повторял одно и то же. При этом глядел на следователя негодующим взглядом и с угрюмой досадой заявлял:
    - Ни в чем я не виноват. Аллах свидетель. Зачем вы только мучаете меня?…
    Но следователь был человеком настойчивым и достаточно искушенным. Уже во время первого допроса он почуял, что Байрам, видимо, вступил в революционную организацию совсем недавно. Это должно было значительно облегчить ведение дознания. Вот почему, хотя весь месяц они топтались на одном месте, следователь не терял надежды и с прежним усердием продолжал следствие. Он горел желанием ухватиться хоть за кончик нити и затем распутать весь клубок.
    Когда Байрама впервые привели на допрос, пришлось позвать переводчика. Такой же, как и следователь, худой и долговязый, с таким же сплющенным и будто сдавленным с боков голым черепом, он носил пенсне с черным шнуром и все время нервно потирал зябкие руки.
    - Ах, так это вы, Ахмед Саиль эфенди? - с нескрываемым пренебрежением произнес следователь.
    Переводчик - так показалось Байрану - изогнулся, как червяк.
    Следователь, казалось, не доверял ни одному слову переводчика. Он не сомневался, что переводчик принадлежит к буржуазно-националистическим кругам. Стараясь понять, насколько точно он переводит показания арестанта, следователь пристально следил за выражением лица Байрама.
    Но переводчик был верен своим господам. Он угодливо гнул перед следователем спину. 'Однако как ни старался, он с трудом улавливал смысл поставленных следователем вопросов, которые он должен был перевести Байраму, и вынужден был по нескольку раз переспрашивать. Это бесило следователя. И без того нервный и раздражительный, он поминутно пожимал плечами и порывисто откидывал назад голову. Сомневаться не приходилось - переводчик плохо понимал Байрама. Чисто азербайджанские народные слова он толковал по-своему и, вместо точного перевода показаний арестанта, нес всякую чепуху. Он плохо знал родной язык. В детстве учился в русской школе, не доучился и уехал в Стамбул получать образование и искать счастье в стране ислама. Из Турции он не привез ничего, кроме звучного модного псевдонима. Никто не знал ни настоящей фамилии этого человека, ни его имени.
    Впрочем, и род занятий Ахмеда Саиль эфенди никому не был известен в точности. Он то преподавал в школе, то занимался журналистикой, а то и просто служил бухгалтером в конторе какого-нибудь фабриканта.
    Именно о таких «ученых» невеждах в народе говорится: «Бойся недоучек». Зато Саиль эфенди очень легко менял свои взгляды. Они находились в прямой зависимости от положения, которое он занимал. Когда он преподавал в школе, то писал о необходимости просвещения и саркастически выступал против противников прогресса и культуры. Много раз потом вместе со своим журналистским пером он продавал издателю и свои убеждения.
    Постоянство не было свойственно натуре этого человека. Ахмед Саиль эфенди не засиживался в одном месте и не состоял подолгу в одной партии. По возвращении из Турции он был иттихадистом [4] . Затем, когда вступил на поприще журналистики, он стал беспартийным, так как считал, что публицист должен быть вне политики, вернее, как он сам выражался, «стоять над политикой».
    Теперь он собирался примкнуть к кадетской партии. А пожелай только следователь рекомендовать его на постоянную государственную службу, Саиль эфенди верой и правдой стал бы служить государю.
    Вот почему он старался изо всех сил и уже месяц терпел придирки следователя.
    А следователь злился. Подумать только: столько времени возиться с неграмотным мусульманином - и ничего не добиться!… Следователю иногда казалось, что если бы он имел возможность непосредственно разговаривать с арестованным, успех был бы куда большим…
    Нужда в переводчике с азербайджанского появилась у следователя совсем недавно. До этого времени почти все, - кого закон преследовал за политическую деятельность, были русскими. А теперь понемногу стали попадаться и армяне, и азербайджанцы, и грузины. Это было Новостью в политической жизни Баку, и следователь, бесцеремонно разглядывая Байрама, кричал на Саиль эфенди:
    - Всему виной красные… Разумеется, это они! Вот последствия их преступной агитации, их загадочного влияния. Раньше ничего подобного не бывало. Мне попадались мусульмане воры. Но революционеры?… - Он пожимал плечами.
    Лицо переводчика принимало скорбное выражение. А следователь все больше раздражался.
    - Нет, мусульман революционеров, социал-демократов я еще не видел! - отвечал он на собственный вопрос. И набрасывался снова на Байрама, подергивая при этом плечами и выпучивая глаза.
    Но Байрама не так-то легко было запугать. Месячное пребывание в тюрьме, угрозы и лишения ожесточили его и еще более укрепили его волю к сопротивлению. Когда же заводили при нем речь о подпольщиках, он воодушевлялся, чувствовал за собой несокрушимую силу и старался держаться с достоинством. «Держись крепко, Байрам! Ты должен постоять за свою честь!» - думал он и, не отводя от следователя глаз, наивно спрашивал:
    - Подпольщики? Кроме завода, я нигде не бывал. Никого, кроме наших мастеровых, не знаю.
    - Возможно, ты и не ступал ногой за ворота завода. Но на завод-то приходят многие! И мы это знаем. Ну, а кто, по-твоему, зачинщик забастовки на заводе Рахимбека? О, Рахимбек нам все рассказал! А Азизбеков? Или ты думаешь, мы не упрятали его в тюрьму?
    Байрам не знал, правду говорит следователь или врет. Однако, это известие застигло его врасплох. Он не на шутку встревожился. Но, быстро овладев собой, упрямо повторил:
    - Ни до кого мне дела нет. Каждый отвечает за себя!
    Снова не добившись толку, следователь встал из-за стола, вызвал тюремного надзирателя и, нервным кивком головы показав на Байрама, коротко бросил:
    - В одиночную.
    Снова потекли долгие осенние ночи и еще более долгие душные осенние дни. Пятнадцати-двадцатиминутные утренние прогулки в тюремном дворе, под конвоем вооруженных стражников, не приносили Байраму облегчения. Ни переговариваться, ни даже переглядываться с другими арестантами во время прогулок не разрешалось. Нарушителям этого правила грозил карцер. Ничего, кроме мрачных стен своей камеры да клочка тускло-серого бакинского неба, едва просвечивавшего сквозь мутные стекла и железную решетку, Байрам не видел. Он вспоминал далекую деревню, где остались его жена, мать и сын, и томился от нестерпимой боли одиночества. Утомленный безрадостным раздумьем, он ложился спать, но и сон не приносил успокоения. Во сне Байрам видел, как его оборванный и полуголый сынишка, шлепая босыми ногами по грязи и ежась от осеннего холода, идет в школу. Байрам просыпался, вскакивал с набитого сухими водорослями матраца и протягивал руку к глиняному кувшину. Несколько капель противно-теплой воды, оставшихся на донышке, которыми он едва мог смочить воспаленные, пересохшие губы, не утоляли жажды. Воображение рисовало картины одна мрачнее другой. Он видел перед собой полную лишений, горькую - и мучительную жизнь его семьи в заброшенной глухой деревушке. И с горечью сознавал, что бессилен изменить что-либо в их безрадостном существовании.
    Байрам мужественно сопротивлялся этим минутам слабости. Стараясь освободиться от нахлынувших дум, переносился мыслями на завод, к Азизбекову, к своим друзьям. Здесь был просвет между черными тучами. Ему становилось ясно, что он сумеет постоять за свою честь и лучше пойдет на верную, смерть, чем станет изменником, предателем. И когда перед его глазами вставал образ ехидного следователя, сулившего золотые горы, Байрам хмурился и начинал корить себя: «Что же это ты, Байрам, распустил нюни? О чем ты думаешь? Неужели ты изменишь своей клятве? Тебя считают мужчиной, поручили дело, а ты? Нет, ты умрешь, но никого, слышишь, никого из друзей не выдашь!» Больше всего Байрама волновал вопрос: «Правду ли сказало это свиное рыло? Неужели Мешади арестован?»
    Как- то утром, когда Байрам сидел, обхватив руками колени, и, погруженный в свои размышления, глядел безразличным взглядом на клочок неба, разделенного решеткой на правильные квадратики, дверь камеры со стуком растворилась. Показался надзиратель. В руках у него был сверток.
    - Молись своему Аллаху за то, что послал тебе богатых родственников, - снисходительно улыбнулся он. - Вот эти дары они прислали. Здесь, в этом свертке, все, что желаешь… кроме водки. Словно опасаясь, что его услышат, он оглянулся и, подойдя еще ближе, добавил шопотом: - Друзья шлют тебе привет. Все живы и здоровы. Просят не тревожиться за них. Давно собирались принести передачу, но, оказывается, до сегодняшнего дня отказывали в приеме.
    Думая, что надзиратель хочет подловить его, Байраи возразил:
    - У меня нет друзей!
    Намекая на полученное им щедрое вознаграждение, надзиратель похлопал рукой по пухлому карману своих шаровар и сказал:
    - Не поскупились. А для добрых людей - и я добрый. Кто они, твои друзья и товарищи, я не знаю и не хочу знать. Мне до них нет дела. Эту же посылку принесла жена Мардана - Сэлиме. Если принесут еще - обязательно получишь, я им обещал…
    Байраму все еще не верилось. По правде сказать, он терпеть не мог этого надзирателя. Только вчера вечером он слышал, как кричал избиваемый надзирателем арестант. И когда надзиратель с наглой улыбкой хлопал себя по карману, у Байрама зачесались руки - с удовольствием стукнул бы по сытой роже, ногами бы затоптал, - отомстил за того избитого человека.
    - Что вытаращил буркалы? Я правду говорю, - и, будто прочитав мысли Байрама, надзиратель попятился к двери. - Садись, покушай. Сейчас принесу тебе водички. А то, может, чайку захватить?
    - Не надо, - сухо ответил Байрам и отвернулся. И только когда надзиратель захлопнул за собой дверь, он развернул сверток. В нем было несколько лепешек, большой кусок вареного мяса, немного сыру и масла и кучка сахару. Байрам сразу же решил, что передачу послал Мешади. Точно такие лепешки пекла тетушка Селимназ. «Значит, он не в тюрьме», - подумал Байраи и облегченно вздохнул.
    Теперь через каждые два-три дня тот же надзиратель входил со свертком к Байраму и каждый раз называл имя жены кого-нибудь из заводских рабочих.
    Прошла еще неделя, и следователь снова вызвал к себе Байрама.
    - Бессмысленно, глупо упираться, - начал он. - Не понимаю: чего ты этим хочешь добиться? Только лишние мучения тебе и пустые хлопоты мне. А жаль… Признался бы, смягчили бы меру наказания.
    Тихий Байрам вдруг рассвирепел и перешел в наступление:
    - Я сказал все, и добавлять мне нечего. И если так будет продолжаться, я подам жалобу на имя царя!
    - Ты что, оплеух захотел? - пригрозил следователь.
    - Ну, меня не изобьешь! - крикнул Байрам и, вспомнив избитого арестанта из соседней камеры, кинулся с поднятыми кулаками на следователя.
    Тот отпрянул назад, побледнел и, подергивая плечом, крикнул:
    - Взять его! В карцер!
    Так Байрам узнал новое слово. Его привели в темное и сырое помещение. В сутки здесь давали кусок хлеба и немного воды в глиняном кувшине. Обозленный Байрам жалел: «Надо было выбить зубы этому злодею».
    Через два дня пришел стражник в сопровождении надзирателя. Они должны были куда-то вести Байрама. Когда он, пошатываясь выходил из карцера, стражник сильно толкнул его в спину. Байрам потерял равновесие и растянулся на цементном полу. Железные кандалы больно защемили ноги. Невзвидев света от боли и унижения, Байрам поднялся и наотмашь ударил стражника кулаком в висок. Как подкошенный, тот рухнул на пол. Надзиратель и прибежавшие тюремщики набросились на Байрама, избили его и приволокли к начальнику тюрьмы. Узнав о случившемся, начальник приказал: - В карцер, на пять суток!
    Снова Байрама заперли в мрачном, сыром и тесном помещении. Хотя с потолка свисала малюсенькая керосиновая лампочка, но ее никогда не зажигали. Несмотря на мучительные неудобства и боль в ногах, Байрам стойко перенес эти пять суток, после чего его вернули в прежнюю одиночку. Вскоре в дверях показался надзиратель, который приносил передачи.
    - И каким только местом ты думаешь? - спросил он сразу же. - За избиение стражника тебе прибавят самое малое пять месяцев тюрьмы.
    - Жалею, что не задушил этого изверга, - мрачно процедил Байрам.
    - Тебе есть передача. Надо дождаться удобной минуты, - шепнул надзиратель и ушел.
    Он принес сверток уже вечером. Но Байрам не хотел ни еды, ни лакомств. Во рту была противная горечь. Его трепала лихорадка. Он ослабел в сыром карцере, у него начинался приступ лихорадки. Всю ночь Байрама бросало то в жар, то в холод. Изнемогая, он добрался до «глазка» и окликнул часового, который, стуча тяжелыми сапогами, прохаживался взад и вперед по коридору. - Доктора, - попросил Байрам.
    В ответ он услышал смех. Это показалось Байраму странным. «Чего хохочет этот дурак?» - подумал он. И некоторое время подождал. Поняв наконец, что он напрасно дожидается сочувствия и помощи, он снова растянулся на матраце и забылся тяжелым сном.
    Вдруг он увидел: жена его, Гезал, в грязных лохмотьях, едва прикрывающих голое тело, ходит по дворам и просит милостыню. Со всех сторон к ней несутся злые деревенские псы. Они мигом окружают несчастную Гезал и начинают рвать ее тело. Байрам спешит на выручку, но тяжелые железные кандалы не дают ему сделать ни шагу. Растянулась в дорожной пыли Гезал. Она стонет, зовет жалобным голосом, но никто не идет на помощь, Байрама душит злоба. «Эй, хозяева! Люди! Отгоните своих бешеных псов!» - кричит он во весь голос и просыпается от собственного крика. Пот льет с него ручьями. Дышать тяжело. Обессиленный лихорадкой, измученный кошмарами, Байрам снова зовет часового.
    - Доктора…
    Открывается узенькая щель в двери, показывается незнакомое лицо.
    - Скоро поверка. Тогда и скажешь надзирателю. Видно, это был не тот стражник, что хохотал раньше.
    «Этот лучше, чем тот», - подумал Байрам и попытался встать. Но в глазах у него потемнело, и он рухнул на постель.
    Во время утренней поверки он не мог подняться. Дежурный надзиратель зашел к нему в камеру.
    - Это ты, что ли, требуешь врача? - спросил он с издевкой.
    Байрам вспылил:
    - Я знаю здешние порядки, сын глупца. Зови доктора!
    Из сказанного Байрамом надзиратель разобрал только одно слово: «доктора». Круто повернувшись на каблуках, он ушел прочь, со всего размаху хлопнув тяжелой дверью. Тюремный врач хотя и явился, но от этого Байраму не стало легче. В больницу его не перевели.
    - Пустяки, поправится и здесь, - заключил врач и, указывая на не тронутый еще Байрамом сверток с передачей, добавил: - Лучшее лекарство - хорошее питание!
    Врач показался Байраму таким же бессердечным, злым и неумолимым, как и все, кого он видел здесь.
    «Хорошего человека сюда не примут на службу,- подумал Байрам. - Да он и сам сюда не пойдет…»
    Осмотр больного продолжался недолго. Врач едва прикоснулся стетоскопом к его груди, пробормотал: «Покажи язык!» - и, даже не поглядев как следует, отошел и сделал неопределенный жест рукой, будто и не нашел никакой болезни. С тем он и ушел. Байрам ничего не понял и долго дожидался результатов осмотра. Но его оставили в прежней камере и лекарств не дали…
    На обед принесли похлебку. Взглянув на мутную жижицу, в которой плавало несколько зернышек риса, Байрам схватил тарелку и со всего размаху швырнул ее. Похлебка растеклась по полу, а металлическая тарелка, покатившись со звоном к двери, немного покрутилась и упала вверх дном. Озадаченный надзиратель застыл на месте. Он не нашелся, что сказать, растерянно нагнулся и поднял тарелку. Только он собрался уйти, как в светлом проеме раскрытой двери показалось двое жандармов. Они сопровождали арестанта. Байрам слышал звон цепей, но кого ведут, еще не видел. Наконец показался человек в кандалах. Он был скован по рукам и ногам. Втолкнув его с силой в камеру, жандармы заперли дверь.
    Наступила полутьма. Байрам пристально вглядывался в арестанта. Невысокий и узкоплечий, с исхудавшим и обросшим лицом, человек в серой арестантской одежде оказался русским. Сразу можно было догадаться, что он немало перенес в последние дни. Взлохмаченные волосы его в беспорядке падали на лоб, глубоко запавшие глаза часто мигали. Он уставился на Байрама долгим взглядом и вдруг упал. Забыв о болезни, Байрам подскочил к нему. Из-под распахнутого ворота куртки виднелась безволосая грудь, покрытая багрово-синими пятнами. «Мучили… Били…» - подумал Байрам и нагнулся над лежавшим. Лицо его показалось Байраму знакомым. Опустившись на колени, он пристально посмотрел на нового соседа полными сочувствия глазами. «Где я его видел?» - снова подумал Байрам и, наконец вспомнив, вскрикнул:
    - Вася! Неужели ты это, Вася Орлов?
    Тот не откликнулся. Байрам поднял его на руки и. перенес на матрац. Он знал Василия Орлова, еще ногда работал на нефтяном промысле. Друзьями они не были, но при встречах приветливо здоровались.
    Байрам еще раз всмотрелся в знакомые черты. Ошибки не могло быть. Это был Василий Орлов. Он тяжело дышал. Исполосованная грудь его поднималась и опускалась, как кузнечные мехи. Байрам плеснул ему в лицо воды из кувшина, но тот все не приходил в себя. И тяжелый обморок и кровоподтеки красноречивее слов говорили, что этот человек сопротивлялся мучителям до полного изнеможения.
    Байраму пришлось долго ждать, пока Орлов очнулся. Наконец он медленно раскрыл глаза, оглянулся и, всматриваясь в склонившегося над ним Байрама, удивленно сказал:
    - А… приятель, узнаешь меня?
    - Узнаю, Вася, узнаю!
    Несмотря на печальные обстоятельства, встреча обрадовала обоих. Рукопожатия было недостаточно для выражения их чувств. Они обнялись.
    - Ну, дружище, - начал Василий, - садись поближе и выкладывай: как ты сюда попал?
    Василий Орлов был старым бакинцем. С семнадцати лет он работал бурильщиком на баиловских промыслах. Еще в четвертом году, как одного из зачинщиков стачки, его арестовали и продержали в тюрьме шесть месяцев. Он был членом подпольной организации большевиков, и Байрам потом узнал об этом.
    С малых лет Орлов жил по соседству с азербайджанцами и прекрасно говорил по-азербайджански. Орлов не стал дожидаться ответа от медлительного Байрама и стал рассказывать о себе.
    - Во всем виноват я сам, - говорил Василий сердито. - Доверился одному сукиному сыну, а он, оказывается, был подкуплен полицией. Да ты знаешь его! Помнишь, у нас на промысле работал Локотков?
    - Да, да, знаю, шумливый такой… Говорун… Язык, как кусок тряпки, во рту болтается…
    - Он самый. Доверился ему, вот и терплю теперь, - Василий показал на свои цепи. - Как-то я взял в комитете книжку Ленина. И вот сели мы и начали читать. Все свои рабочие. Был и Локотков, сидел, слушал, поддакивал, Откуда мне было знать, что он провокатор? Когда мы заснули, в барак нагрянули жандармы. Перевернули все вверх дном. А книжка была у меня под матрацем. Ну и вытащили, конечно…
    - Да откуда ты узнал, что донес Локотков?
    - Ребята написали после моего ареста. У него нашли список наших… - Глаза Орлова блеснули. - Ребята ему показали список! Так избили, что по сей день, наверно, валяется в постели, сволочь…
    - Мало ему, подлецу! - гневно сказал Байрам. - Надо было убить! Чтобы другие по его стопам не шли. Для него и пули жалко, повесить надо на суку. - Он вздохнул. - Вася, скажи мне, Вася… что дальше будет? Так и будем гнить здесь, в темнице?
    - Ну, гнить я не собираюсь…
    Он говорил так спокойно, будто не о себе, а о ком-то другом. Искренняя симпатия Байрама к нему все больше возрастала. И еще более тяжелыми показались выпавшие на его долю испытания. Он почти со страхом смотрел на Орлова и удивлялся, как пытки и мучения не сломили этого человека.
    - Ну, Вася, ты просто железный… - простодушно выразил Байрам свое восхищение.
    Он смотрел на Василия полными надежды глазами, словно с его приходом судьба должна была улыбнуться обоим.
    Но Василий вдруг замолчал, склонил голову. «Неужели просвета нет? - подумал Байрам. - Неужели и у Васи нет никакой надежды на спасение?» Но в эту минуту Орлов вдруг улыбнулся веселой, мальчишеской улыбкой.
    - Им тут со мной хватает возни… - сказал он. - Вот уже десять дней меня непрерывно избивают. Все тело в синяках и ссадинах. Побоями думают покорить, глупцы! Но нас теперь много… Рабочие стали умнее.
    Подыскивая более подходящие азербайджанские слова, чтобы Байраму была ясна его речь, Орлов доказывал, что подъем рабочего движения по всей России не за горами. Он вспоминал слова, вычитанные им в книжке Ленина. Правда, они были написаны год назад, но какое это имело значение? Василию было ясно, что идеи, высказанные в статье Ленина «Роспуск думы и задачи пролетариата», не могут устареть, пока они не осуществлены. Слова «свержение самодержавия и борьба за власть» все еще как бы звучали в его ушах. За этими-словами Василий ощущал силу не только своих друзей и знакомых, но и миллионов людей, которые готовили новые, еще более мощные выступления в далекой Москве, Петербурге и многих городах бескрайной России. По его мнению, рано или поздно царское самодержавие должно было рухнуть под натиском этой огромной и неудержимой лавины, Он верил, что все, кто ощутил силу шквала пятого года, не имеют права терять надежду и поддаваться унынию.
    - Я верю, Байрам, верю, что рано или поздно, но будет именно так, как говорит Ленин. Еще совсем недавно многие сомневались в нашей силе. А сейчас? Сейчас пусть сажают в тюрьму, пытают, угрожают виселицей, ссылают в Сибирь, а ты все равно не боишься! А почему? Потому что нас много. Потому что веришь. Веришь, что темная ночь кончится и наступит светлое, солнечное утро!
    Глаза Василия блестели. Байрам, не отрываясь, смотрел на этого стойкого человека. И ему казалось, что перед ним не хилый и измученный, не обессилевший от побоев человек, а прославленный великан, в каждой руке которого сосредоточена сила десятка богатырей,
    - Так ты веришь, Вася, что мы выйдем на свободу? - спросил Байрам.
    Боль, как раскаленное железо, жгла все тело Орлова, Он кусал бескровные губы, но старался не стонать. И как будто позабыв о боли, преодолев ее, он тряхнул головой и снова, грохоча цепью, положил руку на колено Байраму.
    - Скажи-ка мне, дружище, за что тебя посадили? Ты ведь тихий был…
    Байрам ему все рассказал. Вздохнув, он добавил:
    - Теперь я ничего не боюсь. Злой стал Байрам. Когда отсекают голову, не стоит плакать о том, что папаха в пыль упадет. Верно? Вот они, потомки шакалов, истязают тебя. А хоть слово признания вырвали? И если с меня живьем станут сдирать шкуру - все равно ни одного имени не назову!
    - В этом наша сила, - одобрил его Орлов. - С такими людьми мы свет перевернем.
    За дверью послышались шаги. Начиналась вечерняя поверка.
    Орлов встрепенулся. Морщась от боли, он подтянулся на локтях, приподнялся и, подмигнув Байраму, запел. Голос у него был густой и сочный.
    Тюрьма ответила на песню глухим гулом одобрения.
    Так, значит, это Орлов пел каждое утро и каждый вечер. Байрам слышал его революционные песни. Они долетали к нему сквозь толстые стены камеры, бодрили, веселили душу. Байрам ждал этих песен. Но каждый раз слышал, как топали по коридору жандармы, как тащили непокорного певца в карцер, били. Но даже в карцере он продолжал петь.
    - Вася, - умолял его Байрам, - не надо. Вася, опять беда будет…
    Орлов презрительно ответил;
    - Плевал я на этих тюремщиков. Люблю их дразнить… Пусть товарищи в других камерах знают, что дух Васьки Орлова тюремщикам не сломить…
    Истерзанный, избитый, закованный в кандалы, он пел, словно ему принадлежал весь мир. Байрам понял это.
    К «глазку» подошел надзиратель.
    - Орлов! Опять дурачиться? - прохрипел он. Орлов запел еще громче.
    - Браво! - кричали из соседних камер. - Пой! Дверь распахнулась настежь.
    - Мало тебя били? - истошно заорал надзиратель, силясь заглушить пение Орлова. - Встать!
    Орлов отмахнулся от надзирателя, как от мухи. Не переставая петь, он повернулся на бок и потянулся. Сжав кулаки, надзиратель шагнул к нему. Приподнявшись, Орлов схватил скованными руками стоявший тут же табурет.
    - Сделай только шаг… Надзиратель невольно попятился.
    - Взять его! В карцер! - крикнул он стражникам-, вытянувшимся у дверей.
    Те смело шагнули в камеру, но, увидев табурет, угрожающе занесенный Орловым, остановились в нерешительности.
    - В карцер! - снова заорал надзиратель, уже вне себя от бешенства.
    Орлов с трудом поднялся на ноги. Он был страшен - таким гневом и ненавистью пылали его глаза. Казалось, он готов померяться силами с любым противником. Стоило кому-нибудь из стражников сделать хоть малейшее движение к нему, как тяжелый табурет неминуемо обрушился бы на его голову.
    Произошла заминка.
    Сердце у Байрама замерло в ожидании развязки. В злобе размахивал Орлов руками, как бы пытаясь разорвать кандалы.
    - Это дорого обойдется тебе, Орлов, - прохрипел с ненавистью надзиратель. - Начальник шутить с тобой не будет…
    Из соседней камеры донесся зычный бас:
    - Отчего перестал петь, дружок? Спой еще! Василий услышал этот голос, но ответить не мог.
    Он пристально следил за стоявшими перед ним стражниками. Надзиратель выругался, и тыльной стороной руки, ударил стоявшего справа от него молодого стражника по розовой щеке.
    - Трус! Как будто не можешь схватить его за загривок? - кричал он.
    Орлов начал насмехаться над надзирателем:
    - Берет пример с тебя. Боится, что если расколю ему череп табуреткой, вместо мозгов вывалится навоз!
    - Браво! Что правда, то правда, дружище! - снова загудел бас из соседней камеры.
    Надзиратель и стражники так и ушли ни с чем. Оставив табурет, Орлов снова затянул песню. Он хорошо знал, что на этот раз ему не миновать тяжелых истязаний. Оскорбленный надзиратель не отстанет от него, не получив удовлетворения. У Орлова был уже опыт. Он знал, что зайдут за ним человек восемь стражников, отведут его к начальнику тюрьмы и, избив, бросят в карцер. Возможно, надолго лишат его утренних прогулок, отнимут матрац. А что дней десять не дадут горячей пищи - в этом он даже и не сомневался. А все же песня его росла и ширилась. И ее слышно было не только в соседних камерах, но даже на улице. Людям, незнакомым с тюремной жизнью, могло показаться, что это поет человек, уже отбывший срок наказания, еще день-два, и перед ним настежь раскроются ворота тюрьмы, и он очутится на воле. Предвкушая радость этой минуты, он изливает свою душу в широкой и раздольной песне, призывая товарищей разделить с ним его радость.
    Байрам восторженно смотрел на товарища по камере. Он забыл о своей болезни и только шептал:
    - Аи, какие молодцы живут на белом свете! Гордись, что ты вместе с ними, Байрам!

Глава семнадцатая

    Азизбеков не сомневался, что полицию вызвал сам Рахимбек. Он же был главным виновником того, что Байрама не отпускали, несмотря на отсутствие улик. Разумеется, то, что Рахимбек стал доносчиком, не удивило Мешади. Рано или поздно Рахимбека должно было потянуть к полиции. Он готов был идти на все, лишь бы отстоять свое право распоряжаться рабочими, как ему заблагорассудится, и не уступать им, сколько бы они ни бастовали. Правда, уступить ему все-таки пришлось. Но теперь, после ареста Байрама, Рахимбек надеялся, что рабочие одумаются.
    Он открыто радовался и открыто говорил об этом, встречая знакомых:
    - Я их немножко проучил…
    По мнению Рахимбека, острастка нужна была рабочим. Он считал, что племянник больше уже не осмелится показываться на его заводе, что каждый сверчок теперь будет знать свой шесток и на заводе наступят мир и спокойствие. Он был уверен, что «облагодетельствованные» пятнадцатью процентами прибавки рабочие будут, как и раньше, молиться за его здоровье.
    Простота и наивность Рахимбека рассмешила одного из его друзей - табачного фабриканта.
    - Мешадибек побоится показаться на заводе? Ха-ха!… Бек, тебе перевалило за шестой десяток, а рассуждаешь ты, как малое дитя! У меня на фабрике сейчас сущий ад. Ты отделался пятнадцатью процентами, а с меня требуют двадцать. И знаешь, чьи это проделки?
    - Чьи?
    - Твоего племянника Мешадибека! Сам и кончика своего носа не показывает на фабрике, но всех прибрал к рукам.
    - Не может быть! - Рахимбек так был поражен, что вытаращил глаза. Ведь он надеялся, что рабочие, получив прибавку, успокоятся. Неужели же они опять попадут под влияние Мешадибека?
    И в самом деле, Азизбеков с каждым днем расширял поле деятельности. Как инженер, он работал мало. Зато на какой бы промысел, завод или мастерскую он ни приходил, везде рабочие встречали его как своего человека. Он говорил с ними на простом и понятном азербайджанском языке, произносил слова, которые глубоко запада ли в душу каждого, звал рабочих к объединению, объяснял, что только совместная борьба трудящихся всех национальностей принесет победу.
    - Рабочие России - ваши братья! - говорил мусульманским рабочим Азизбеков. - И пока вы не будете заодно с ними, пока не откликнетесь на их зов, кулак предпринимателя не перестанет висеть над вашей головой. Враги мусульманских рабочих, стремясь раздуть пламя раздора, внушали вам, что все русские - гяуры на один аршин, что им принадлежит власть в государстве. И полицейские, и губернатор, и царь - все это русские. Но они умалчивали о том, что русский рабочий, угрожающий трону Романовых, несет свободу и нам с вами!
    Азизбеков был глубоко убежден в своей правоте. И эта убежденность помогала ему найти верный путь к сердцам людей. Рабочий, который еще вчера не понимал, что хорошо и что плохо, и не имел перед собой ясной цели, сегодня готов был бороться рядом с Азизбековым за высокие идеи свободы, за социальную справедливость, за достижение своих классовых целей. По инициативе Бакинского комитета партии большевиков, для рабочих открывались теперь вечерние курсы, издавались книги, газеты, листовки. И вчерашний амшара, который слыл отсталым, тупым и невежественным, сегодня называл русского рабочего своим братом и плечом к плечу с ним становился в ряды борцов. Искры сознательности, зароненные в душу, разгорались.
    По мере того, как росло влияние и авторитет Мешади Азизбекова в рабочей среде, увеличивалось 'и количество его врагов. Он знал, что полиция рыщет за ним по пятам, и был осмотрителен, следил за каждым своим шагом. Азизбеков учитывал, что чуть ли не на каждой улице города жили его многочисленные родственники и друзья. Конечно, среди них были и такие, как Рахимбек. Но большинство родни относилось к нему с уважением. Родичи гордились им - высокообразованным Мешадибеком. Люди горячие, преданные, они каждую обиу, нанесенную Мешадибеку, сочли бы личной обидой.
    Это внушало опасения полиции и всем тем националистам и бандитам - кочи, кто не прочь был бы в темноте разделаться с Азизбековым. При случае было кому постоять за Мешади. Человек, рискнувший тронуть его хоть пальцем, вряд ли мог рассчитывать на снисхождение.
    И не только родня, мало что знавшая о политической деятельности Мешади, встала бы на его защиту. По решению подпольной большевистской организации, возобновила свою деятельность и боевая дружина «Алое знамя». В нее входили теперь не только азербайджанцы, но также русские и армяне. Боевая дружина, созданная и усиленная Азизбековым, представляла собой внушительную силу, с которой не смогли не считаться представители местных властей. Нужны были серьезные улики, нужны были неопровержимые факты и доказательства, чтобы начать преследование инженера Азизбекова на основании закона. Поэтому представители власти прилагали немало усилий к тому, чтобы застать Азизбекова «на месте преступления». Они старались уличить Мешади в «крамоле» - в призыве и - подготовке рабочих к вооруженному восстанию. К их большой досаде, Азизбеков умело вывертывался и каждый раз ставил полицию в смешное положение.
    Полиция знала, что в квартире Азизбекова встречаются подпольщики. Но накрыть «крамольников» не могла. Азизбеков поставил дело так, что, когда жандармы входили в ворота, участники собрания успевали скрыться. Снова застав Азизбекова, одиноко работающим за письменным столом, жандармы смущенно заявляли, что произошло недоразумение, и спешили ретироваться. Но у сыщиков нюх был, как у хорошей легавой. Они вели слежку за всеми, кто приходил и уходил от Азизбекова, заносили их в списки подозрительных лиц. Но все же не удавалось предпринять что-либо решительное из-за отсутствия прямых улик. А между тем, несмотря на непрерывное наблюдение, Азизбеков буквально под носом у жандармов встречался с нужными ему людьми, привлеченными в боевую дружину, и, более того, хранил у себя дома оружие, предназначенное для новых бойцов «Алого знамени».
    У наружной двери, прямо под сенями квартиры Азизбекова, был закрытый погреб, который и служил арсеналом. Он был не очень просторный, и люк, который вел туда, закрывался крепкой деревянной крышкой. Пол в сенях был искусно выложен метлахскими плитками, и ни один, даже самый наметанный глаз не заметил бы в поверхности пола ничего подозрительного.
    Бывали случаи, когда наиболее ретивые жандармы во время обыска поднимали коврик в сенях и разглядывали пол. Они с такой досадой писали после осмотра: «Погребов и подвалов нет», как будто Азизбеков обязан был завести у себя погреб, хотя бы для того, чтобы вознаградить их старательность.
    После нескольких неудачных обысков Азизбеков почти успокоился. Он полагал, что полиция теперь явится не скоро. Но он ошибся.
    Как раз в тот день он вернулся домой очень усталый. Жена подала ему в кабинет крепкий ароматный чай. Азизбеков пил его с удовольствием. Но, несмотря на усталость, он не забыл спросить жену:
    - Ты послала сегодня передачу Байраму?
    Зулейха- ханум заботилась о Байраме, как о родном человеке. К ней по очереди забегали жены рабочих и уносили приготовленный узелок с едой в тюрьму. И Зулейхе и женщинам, передававшим надзирателю продукты, очень хотелось бы проверить: попадают ли они в камеру Байрама? Но как узнать? Разумеется, Мешади не мог сам пойти в тюрьму проверить, он посылал иногда кого-нибудь из своих друзей-рабочих, которые и справлялись у подкупленного надзирателя. Тот, конечно, уверял, что все доставляется Байраму в целости. Однако полной уверенности у Мешадибека не было. Неграмотность Байрама мешала установить с ним связь. Иначе Мешадибек давно послал бы ему шифрованную записку и все в точности узнал бы. Все же он следил, чтобы передачи посылались регулярно.
    Вот и сегодня он поинтересовался, ходил ли кто-нибудь с передачей в тюрьму.
    Но жандармский офицер, показавшийся внезапно в дверях, не дал Зулейхе-ханум ответить на вопрос мужа.
    - Господин Азизбеков, - сказал офицер, - я вынужден произвести у вас обыск.
    Зулейха- ханум в испуге отошла в сторонку. Она стояла у порога спальни и, прижав руки к груди, устремила озабоченный взгляд на мужа. Ни Мешади, ни жена его никак не ожидали прихода жандармов. По телу женщины пробежала мелкая дрожь, хотя она и старалась казаться спокойной. Но Мешади хорошо понимал, как она волнуется. Только сегодня, по просьбе мужа, она достала из погреба два револьвера, и они еще лежали в спальне под кроватью. Оружие предназначалось для новых членов боевой дружины, од ним из которых был уже испытанный Азизбековым Аслан -молодой сын мастера Пирали.
    Но Зулейха не растерялась. Спокойная уверенность мужа подбодрила ее, и она ждала его знака. Надо было как-нибудь вынести оружие из спальни.
    - Тебе пора, Зулейха. Надень чадру и ступай, - сказал Мешади. - Родители давно ждут тебя…
    Зулейха- ханум все поняла. Она мигом проскользнула в спальню и, выйдя через несколько секунд в темной чадре, направилась к выходу.
    - Простите, сударыня, - остановил ее жандармский офицер. - Придется вас обыскать.
    У женщины подкосились ноги.
    - Я не возражаю против обыска, - добродушно усмехнувшись, сказал Мешади офицеру. - Но я просил бы блюсти закон.
    - Какой закон? - вспыхнул жандарм.
    - Женщину должна обыскивать женщина.
    - Это я без вас знаю.
    - Если знаете, соблюдайте закон!
    После некоторого размышления офицер обратился к Зулейхе:
    - Сбросьте чадру, сударыня, только чадру. Я не притронусь к вам.
    Женщина повиновалась. Ничего «крамольного» под чадрой не оказалось. Мешади мог гордиться женой. Она искусно спрятала револьверы под складками широкого платья. «Умница», - мысленно похвалил Мешади жену.
    - Вы свободны, сударыня! - сказал офицер. И приказал стражнику: - Проводи ее до ворот и смотри, чтобы ничего не брала с собой из дому.
    - Я буду ждать тебя у родителей, - сказала Зулейха, нежно глядя на мужа, и, проскользнув мимо жандарма, вышла из комнаты.
    Мешади, будто удивленный задержкой, обратился к офицеру:
    - Так чего же вы медлите, сударь?
    В дверях показалась тетушка Селимназ. Узнав о приходе жандармов, она оставила свою стряпню и, как была, с засученными рукавами, так и вошла сюда. Встревоженная, она посмотрела сначала на сына, потом с воинственным видом направилась к жандармскому офицеру, и, глядя на него в упор из-под своих, все еще черных бровей, сказала:
    - Чего это вы пристали к нему? Что вы хотите от моего сына? Почему не даете нам покоя?
    - Ты займись своими делами, мама, - попытался успокоить ее сын.
    Обернувшись к офицеру, он широким жестом обвел комнату.
    - Приступайте, пожалуйста, к обыску. Но имейте в виду, если и на этот раз вздумаете извиняться за напрасное беспокойство, я ваших извинений не приму. И в самом деле, как только вам не надоест?… Впрочем, вот это мой рабочий кабинет, вот библиотека, а вот мои бумаги. Не понимаю, что вам все-таки нужно от меня?
    Жандармы, топтавшиеся в передней, по знаку офицера вошли в комнату. Начался обыск. Но это скорее был погром. Словно ураган пронесся по чистой квартирке. Жандармы грубо и бесцеремонно переворачивали все вверх дном, не считаясь с возмущенными возгласами тетушки Селимназ. Один отодвигал в сторону массивные часы с длинным маятником, другой, неуклюже взобравшись на приставную лесенку, срывал со стены ковер, третий кидаясь всем помогать, растаптывал на полу осыпавшиеся куски штукатурки, четвертый отодвинул диван на котором обычно отдыхал Мешади, и чуть не засовывал свой нос в каждую щель. А рядом еще один пришелец, вытянув все ящики письменного стола, сосредоточенно выбрасывал на пол кипы бумаг и писем. Порывистый осенний ветер, врываясь в открытые окна, подхватывал валявшиеся на полу листы исписанной бумаги, ворошил и разносил их по всей квартире. Разгневанный всем этим безобразием Мешади кусал губы, едва сдерживая себя, и сказал офицеру:
    - Домашние вещи ни при чем, сударь. Прикажите своим людям обращаться с ними осторожнее. Ведь они не на улице…
    - А в чем дело? - удивился офицер.
    - Разве вы сами не видите?
    - Ну, господин Азизбеков, тут уж ничего не поделаешь, обыск! - Он взял со стола томик Физули [5] , отпечатанный литографским способом, - Что это? Не коран ли?
    - Нет, не коран, а нечто более ценное.
    - Что же?
    - Стихи Физули.
    - Стишки? Стишков я не люблю.
    - Даже Пушкина? Надеюсь, вы его знаете?
    - Пушкина? - замялся офицер. - Ну, конечно… Его убили на дуэли…
    - Да, к сожалению…
    - Он не умел стрелять из пистолета.
    - Вот и Физули тоже не умел. Но его слова разили сильнее пули. Вы понимаете меня?
    - Я не задумывался над этим, - ничуть не смутившись, отмахнулся офицер. - Не будь этих бумагомарателей, не испортились бы так нравы, и люди не причиняли бы нам столько хлопот.
    Небрежно бросив томик Физули на 'пол, офицер указал на переплетенный комплект журнала «Фиюзат» [6] .
    - А это что за том? Нелегальщина?
    - Книга неопасная. Среди ее авторов много ваших друзей.
    - Вот как?
    Обыск затягивался. Уже Зулейха-ханум, не дождавшись мужа, вернулась от родителей домой. Жандармы орудовали теперь в спальне. Остановившись рядом со свекровью, она гневно наблюдала, как жандармы вываливают из шкафа ее платья, перекладывают подушки и одеяла. Было уже одиннадцать часов, когда офицер закончил просмотр книг и бумаг в кабинете.
    - Вам придется опять попросить извинения, сударь! - насмешливо и с укоризной взглянул Азизбеков на жандармского офицера. - Как видно, у ваших осведомителей совесть не совсем чиста. Да и что, собственно, вы ищете у меня?
    Офицер был расстроен неудачей. Он сразу размяк. Его прямое, как будто затянутое в корсет, туловище согнулось, колечки усов развились. Не зная, что ответить на насмешливую реплику хозяина квартиры, он тупо поглядел ему в глаза. Офицера душила злоба. Ему было очень не по себе. Уже в третий раз он уходит отсюда ни с чем.
    Азизбеков сказал твердо:
    - Прикажите своим людям расставить по местам мебель. А впрочем, не надо, - передумал он. - Пусть все остается, как есть. Я не потерплю больше такого издевательства и завтра же подам жалобу губернатору. Пусть придут чиновники и посмотрят, что вы тут натворили. И вам придется отвечать за свои непозволительные поступки!…
    Насупившись, офицер круто повернулся и шагнул к выходу. Жандармы, осторожно ступая с пятки на носок, гуськом потянулись за ним.
    После их ухода Мешадибек сразу же спросил:
    - Куда ты девала револьверы?
    - Передала Рашиду.
    Азизбеков посмотрел на часы. До начала собрания оставалось всего полчаса. О том, чтобы принять-у себя товарищей, как это было условлено, не могло быть и речи Вряд ли полиция оставила сейчас дом Азизбекова без наблюдения. Мешади понимал это и не хотел подвергать опасности своих товарищей. Надо было срочно найти уголок, где можно было бы без риска встретиться. Но прежде всего нужно погасить наружный фонарь и поставить кого-нибудь на улице, чтобы предупредить своих.
    Трудно было сыскать более подводящего человека, чем мать Мешади. Тетушка Селимназ знала всех товарищей сына в лицо и питала к ним самые добрые чувства. Накинув на себя чадру, она вышла из дому и, позвав дворника, попросила его погасить фонарь, висевший у парадной двери. Этот условный сигнал был известен всем членам подпольной организации.
    А теперь надо было найти новое место, где собраться, и сообщить об этом товарищам. Квартира Рашида для конспиративных собраний больше не годилась. Со дня ареста Байрама вокруг дома Рахимбека с утра до поздней ночи фланировали полицейские агенты. Да и сам Ра-химбек был настороже и следил за всеми, кто посещал его сына. Если у Рашида засиживались гости, то сейчас же появлялся Гейдарали. «Что приготовить на обед, бек? - заискивающе спрашивал этот холуй. - Будет ли какое поручение на завтра?»
    Слуга пытливо разглядывал гостей. Такой «полицейский надзор» в собственном доме бесил Рашида, и он не раз жаловался на это Мешади. Неприязнь к отцу росла в нем с каждым днем и перерастала в ненависть.
    Что мог сделать Азизбеков за полчаса, оставшиеся до собрания? Попробуй-ка в такую пору найти место, гарантированное от всяких случайностей! Да и неизвестно еще, не притаился ли в темной подворотне юркий шпик, который, как тень, последует за тобой.
    Однако Азизбеков не стал в тупик - ведь это был человек спокойный, уравновешенный, но привыкший действовать быстро и решительно. Дело, которому он посвятил себя, требовало от него не только трезвого расчета, но смелости и риска.
    Мешади вышел на улицу. Фонарь у дома был погашен. Он подошел к поджидавшей его матери и шепнул ей на ухо последние наставления. Пройдя кривыми переулками, он добрался до мечети и остановился. Неужели он решил провести собрание здесь, в мечети, где с утра до вечера молились и проливали слезы «правоверные» мусульмане, - косные и невежественные люди, обманываемые и обираемые столь ненавистными ему дармоедами - муллами? Да, именно этот адрес он шепнул на ухо матери.
    Ворота мечети закрывались на ночь, но никогда не замыкались на замок. Азизбеков хорошо был знаком со старым сторожем, жившим в тесной каморке тут же за оградой. В те времена, когда Азизбеков еще учился в реальном училище, дядюшка Ислам, теперешний сторож мечети, жил с ним по соседству. Ислам сильно привязался к мальчику. Дружеские отношения между ними продолжались и по сей день. И когда Азизбекову случалось проходить мимо мечети, он всегда останавливался и обязательно справлялся о здоровье старика. Но ему и в голову не приходило, что настанет день, когда обстоятельства вынудят его прийти к старику с просьбой разрешить провести в мечети собрание большевиков.
    Поддерживая добрые отношения с дядюшкой Исламом, Азизбеков не преследовал никакой корыстной цели. Ему просто доставляло удовольствие разговаривать с видавшим виды стариком. И дядя Ислам, в свою очередь, всегда был рад встрече с Мешадибеком. Он знал, что Мешадибек «не в ладах с царем», и при удобном случае не стеснялся говорить о нем, как о человеке, «болеющем за народ». Он всегда хорошо отзывался о Мешадибеке. «Светлая голова… Не уронил честь и достоинство отца», - хвалил он Мешадибека.
    Дядюшка Ислам считал Азизбека - отца Мешади - лучшим из людей и преклонялся перед его смелостью. Когда заходила о нем речь, старик неизменно повторял:
    - Эх, сынок, иные были люди в его время! Что нынешние?… Азизбек, да будь блаженна его память, всегда говорил мне: «Ислам, без тебя кусок застревает в горле. Не дожидайся приглашения. Приходи и садись со мной за еду. Ничего, кроме пяти аршин бязи, нам не взять с собой на тот свет».
    Ислам чуть-чуть гундосил и проглатывал окончания слов. Но Мешадибек хорошо разбирал его невнятную и наивную речь и делал свои обобщения и выводы, узнавал к чему призывают муллы правоверных, о чем толкуют богачи и бедняки.
    Эта привычка спокойно, но зорко наблюдать за всем, что происходит вокруг, видеть за маленькими событиями большое содержание стала складываться у Азизбекова иод влиянием Кобы. Подобно своему другу, он пристально изучал жизнь.
    Да, дядюшка Ислам был верным другом Азизбекова.
    До полуночи оставались считанные минуты. На окутанной ночным мраком улице не было ни души. Только издали доносился нарастающий цокот копыт, потом резвые кони фаэтонщика удалялись, и цокот таял в ночной тиши.
    В этих местах городовые не показывались. Да и что им было здесь делать? Тут, в переулках около мечети, жили самые правоверные мусульмане, которые, казалось, погрузились в беспробудный вековой сон и так и продолжают спать, не делая ни малейшей попытки встряхнуться, протереть глаза и оглядеться вокруг. Торговцы, безразличные ко всему, что не могло принести наживы, или забитые, запуганные женщины в черных чадрах, ремесленники, думающие только о куске хлеба, - все были слишком далеки от того, чтобы попытаться нарушить законы устоявшейся жизни. Все спало вокруг.
    Азизбеков смело вошел в обширный двор мечети и направился к каморке, в которой жил дядя Ислам. Света в окошке не было. Внутри ограды мрак казался еще гуще, чем на улице. Постояв немного, Азизбеков оглянулся. Нигде, никого.
    - Дядя Ислам! - тихонько окликнул Азизбеков старика. - Дядя Ислам!
    - Кто там? - донеслось не из каморки, а откуда-то слева.
    Сторож громко зевал. По глухому, с хрипотцой, голосу можно было догадаться, что оклик его разбудил.
    Азизбеков стал всматриваться во тьму. Что-то забелело. Старик был в одном белье. - Добрый вечер, дядя Ислам!
    Старик вскинул голову, но не узнал Азизбекова в темноте.
    - Кто ты, сынок, и как попал сюда? - спросил сторож. - По правде сказать, не узнаю, кто это, не разберу…
    Старик был встревожен неурочным посещением, голос его слегка дрожал, и гундосил он сильнее обычного.
    - Это я, дядя Ислам… Мешади.
    - Ах, вот оно что… - старик подошел совсем близко. - Добрый вечер, сынок! К добру ли? Что привело тебя сюда в эту пору?
    Азизбеков на миг задумался. Не знал, как и с чего начать.
    - Тут никого нет, кроме тебя? - наконец спросил он.
    - А кто здесь может быть ночью?
    В комнатушках, расположенных за мечетью в пристройках, жили юноши - ученики медресе. По обыкновению, они ложились спать рано. За этим тоже следил дядя Ислам.
    Азизбеков спросил:
    - А ученики?
    Азизбеков чувствовал, что дядя Ислам напуган и удивлен его странным приходом и, видимо, хотел узнать поскорее, почему он пришел сюда в такое позднее время.
    - А хальфа где? - спросил Азизбеков про монаха, с недавних пор появившегося в мечети.
    - Читает Коран. Бедняга зарабатывает себе на кусок хлеба, - ответил дядя Ислам и показал протянутой рукой на здание мечети. - До самого утра будет читать, - гундосил старик, застегивая ворот белеющей во тьме рубахи. - А тебе зачем он?
    - Дядюшка Ислам, мне нужно укромное место. Придут мои и рузья. Будет у нас маленький разговор. Кроме меня с тобой, об этом никто ничего не должен знать.
    - Разговор? - переспросил старик, вытаращив глаза.
    - Не бойся, дядя Ислам. Это не причинит тебе вреда…
    - Я не боюсь, сынок. Да и какой вред может быть от сына покойного Азизбека? Только вот… - старик опустил голову. - Надолго?
    - Еще до рассвета мы уйдем отсюда. Ну, а хальфа нам не помешает?
    - Да нет же… Какое ему дело?
    Они замолкли. Азизбеков стал прислушиваться. Кругом было тихо и спокойно. Старик шагнул вперед, Азизбеков пошел за ним. В глубине просторной мечети, на старом коврике, сидел послушник и при тусклом свете керосиновой лампочки читал коран. Он был так поглощен своим занятием, что не услышал шагов. Забыв обо всем на свете, юноша медленно раскачивался, силясь отогнать сон, шире раскрывал веки и, бормоча под нос слова священного текста, вымаливал в таинственной тиши сводчатого зала божье благословение для своего заказчика. Чтобы не напугать послушника своим внезапным появлением, Азизбеков тихо кашлянул. Послушник оторвался от корана и испуганно посмотрел на странного незнакомца в пиджаке. По тщедушному телу хальфы пробежала и рожь.
    Послушника звали Мир Селимов. Это был худой и долговязый юноша с большими карими глазами и жиденькой, напоминающей черный пух бородкой.
    - Ну, как, дитя мое, не дочитал еще? - спросил дядя Ислам.
    - Нет, долго еще читать, - подавляя вздох, ответил тот, перелистывая еще не прочитанные страницы.
    Азизбеков окинул взглядом его жалкую фигуру.
    - Я заплачу тебе за услугу, - сказал он. - Может быть, переберешься на несколько часов к дяде Исламу? Мы пришли издалека, хотим побеседовать здесь в тишине, испросить совета у бога, а затем, может быть, совершим утренний намаз…
    - Я дал слово… надо дочитать здесь… - Послушник съежился, и вид у него стал еще более жалкий. - У дяди Ислама нет лампы… как же…
    Взглянув в правдивые и светящиеся искренностью глаза юноши, Азизбеков понял, что перед ним человек долга: раз он взялся прочитать коран с начала до конца, значит, дочитает во что бы то ни стало.
    - Ладно, - сказал он. - В таком случае сиди здесь и дочитывай свои молитвы. Ты нам не помешаешь!
    Азизбеков и следом за ним дядя Ислам вышли во двор.
    - По-русски не понимает? - спросил Азизбеков у старика.
    - Где ему? Ведь он не учился, как ты!
    - Не выдаст? Ты знаешь, дядюшка Ислам, я отвечаю головой за жизнь своих друзей. В случае чего…
    - Он мне предан, - коротко сказал старик. И спросил: - Но скажи, кто они - эти люди?
    - Друзья бедных и обездоленных…
    - Вот оно что…

Глава восемнадцатая

    Зулейха- ханум сидела в кабинете мужа среди сдвинутой мебели и разбросанных книг и пыталась вышивать платок. Но иголка не держалась в дрожащих пальцах, шелковые нитки путались. Обостренный ее слух ловил каждый шорох, и она пугливо прислушивалась ко всему, что происходило за окном. Ей почему-то казалось, что жандармы вот-вот вернутся обратно и снова начнется обыск. При одной мысли об этом ее охватывал ужас. Но на улице было тихо. Она немного успокоилась и, чтобы занять руки делом, продолжала вышивать. Услышав неожиданный стук, она встрепенулась.
    - Кто там? - в тревоге спросила она, подбегая к двери.
    - Дома Мешади?
    Зулейха- ханум открыла дверь и узнала Григория Смирнова.
    - Фонарик потушен! - только и сказала она.
    Григорий Савельевич поспешно отошел прочь. Не успел он сделать и десятка шагов, как вынырнувшая из темноты тетушка Селимназ проворно прошмыгнула мимо него, успев, однако, шепнуть:
    - Мешади ждет в мечети!
    Смирнов хотел остановиться. Он давно симпатизировал, матери Мешади, а сегодня его особенно тронуло, как бесстрашно она бродит здесь в темноте, чтобы предупредить товарищей сына. С каким удовольствием он поцеловал бы тетушку Селимназ! Но медлить нельзя было.
    Тетушка Селимназ исчезла, как будто растворилась в ночи. Теперь уже Смирнов должен был предупредить остальных. Это не заняло у него много времени. Один за другим показывались друзья и, узнав на ходу новый адрес, мигом скрывались. Послав в условленное место последнего товарища, Смирнов и сам направился к мечети.
    Стоя у порога, Азизбеков встречал товарищей и направлял внутрь мечети. Никто из них не проронил ни слова не выразил удивления, что место эстречи перенесено. Только Алеша Джапаридзе, пожимая руку Азизбекову, е восхищением посмотрел на него. Он схватил Мешади за локти, притянул к себе и восторженно воскликнул:
    - Великий конспиратор! Не только полиции не придет в голову искать нас здесь, даже мне самому не пришло бы в голову.
    Алеша Джапаридзе в выборе места для тайных собраний был очень изобретателен. Оглянувшись по сторонам и не увидев на улице ни живой души, он продолжал шутить:
    - А впрочем, почему бы и не в мечети? Что может быть священнее нашего дела на свете? Друзья засмеялись.
    - Наш Алеша за словом в карман не полезет… - похвалил Азизбеков.
    Он оставил у ворот Аслана и вошел в мечеть.
    Послушник сидел на своем месте и, с трудом преодолевая сон, читал свой коран. Изредка, отрываясь от надоевшего ему занятия, он бросал любопытные пугливые взгляды на неизвестных людей. Однако ничего подозрительного он не замечал.
    Войдя в сводчатый зал мечети, все незнакомцы, как полагалось, сняли обувь, сложили шляпы и фуражки в стороне, и чинно уселись на ковре, подогнув под себя ноги. А высокий человек с черной бородкой даже поздоровался с послушником, приветствуя его по-азербайджански.
    Мог ли послушник знать, что это Степан Шаумян?

Глава девятнадцатая

    Глаза послушника слипались. Из того, что говорилось рядом, он не понимал ни слова. Задремывая от усталости, он закрывал глаза, и отяжелевшая голова его медленно опускалась книзу. Когда он упирался подбородком в грудь, корпус его подавался вперед, и, готовый свалиться, он просыпался и снова принимался за постылое чтение. Но дрема одолевала, и он ненадолго засыпал. Громко сказанное слово, возглас будили его, он озирался испуганными глазами. На его усталом лице было написано: «Когда же вы кончите свои разговоры? Неужели вы не хотите спать?» Если бы собравшиеся говорили не по-русски, а на понятном ему азербайджанском языке, и то послушник затруднился бы сказать, о чем шла речь. Так ему хотелось спать, и так он был далек от всего, что здесь обсуждалось.
    Собравшиеся сидели пониже минбера - кафедры, с которой произносил свои проповеди мулла. Шаумян сидел лицом к послушнику. Напротив него занял место Джапаридзе, рядом с ним рабочий - нефтяник Аршак, по правую руку от которого расположился, почему-то очень хмурый сегодня, Смирнов.
    Говорил армянин Аршак. Он плохо говорил по-русски, коверкал слова. Это был низенького роста, рыжий, с широким и открытым лбом молодой человек. Каждое слово он подкреплял кивком круглой наголо выбритой головы. Справа от Шаумяна сидел какой-то молодой русский рабочий, который нетерпеливо перебивал оратора и сердито, исподлобья поглядывал на него. Дальше сидел Азизбеков. Со своего места он хорошо видел послушника и его тщетные усилия разогнать сон. Наблю-д'ая, как тот, как говорится, клюет носом, Азизбеков невольно усмехнулся.
    Спор разгорался.
    Никому здесь не было дано права навязывать свое суждение другому. Но стоило после обсуждения договориться и принять решение, как оно уже считалось обязательным для всех. Сейчас, чтобы дать возможность всем высказаться, Шаумян по очереди предоставлял слово каждому из подпольщиков и призывал всех к терпению и спокойствию.
    Казалось, он старался запомнить до мельчайших подробностей все, что говорил каждый, и, устремив взгляд своих голубых глаз, смотрел так спокойно и сосредоточенно, словно боялся вспугнуть мысль оратора. Шаумян всегда внимательно прислушивался к мнению каждого, так как считал, что почти из любого, на первый взгляд как будто несущественного факта или замечания можно сделать полезные выводы, ибо эти замечания и факты дают широкую возможность понять и осмыслить настроения рабочих. Чтобы правильно решить вопрос, вызвавший горячие споры, Степан Георгиевич с удивительным терпением наблюдал за разгоревшимися страстями.
    Он только не давал людям отклоняться от сущности спора и незаметно снова направлял разговор по правильному руслу. Если кто-либо из ораторов, увлекшись, впадал в крайность, он слегка приподымал ладонь и с укором смотрел на говорившего.
    Шаумян очень не любил, когда оратора сбивали какой-нибудь язвительной шуткой или неожиданными репликами. Он умел улавливать важное в речи ораторов и старался привлечь внимание товарищей к правильным положениям, которые высказывал выступавший.
    - Внимание, внимание! Послушайте, товарищи! - советовал он, заставляя призадуматься. И как будто несущественное соображение вдруг прибретало в глазах присутствующих свой настоящий смысл.
    Эту манеру вести заседания - деликатно и вместе с тем остро-принципиально и целеустремленно, отсекая все лишнее, демагогическое, обобщая факты и явления, - Шаумян перенял у Ленина, которого с первой же встречи на четвертом партийном съезде полюбил от всей души. Он не старался подражать ему внешне, а учился ленинской манере изучения действительности, умению глубоко проникать в сущность жизненных процессов и явлений.
    И все же, как-то, Алеша Джапаридзе, который относился к Шаумяну с юношеской восторженностью, не постеснялся заметить:
    - Степан, ты мастер вести заседания. Я знаю, ты учился у Ленина. Но ведь Ленин любит юмор. А Коба? Разве он не превращает смех в острейшее оружие, разящее врага? Ты же слишком рационалистичен. Когда люди смеются, они меньше устают…
    Шаумян улыбнулся, покачал головой и полушутя, полусерьезно ответил:
    - Ты, конечно, прав, Алеша. Но я, друг мой, хорошо знаю кавказский характер. Все равно, как ни сдерживай я вас, будете сыпать шутками и прибаутками. Их за глаза хватит, чтобы восполнить мою сухость…
    Подпольщики любили пошутить. Шаумян был прав. Вот и сейчас Джапаридзе и Азизбеков, которым речь Аршака казалась соглашательской, начали поддевать его острыми шуточками.
    - Уж не собрался ли ты породниться с самим Мухтаровым?
    - Может быть, польстился на приданое его дочери? Знаешь ли, что она кривая?
    Все засмеялись. Озадаченный оратор поднял глаза на шутников. На лбу у него выступили капельки пота. Но, делая вид, что шутки ему нипочем, он смущенно улыбнулся. Шаумян подавил готовый вырваться смех и пришел ему на помощь:
    - Говори, Аршак. Обижаться на товарищей не стоит. Они шутят…
    Аршак работал на промысле миллионера Муртаза Мухтарова. Зная, что хозяин сбещает улучшить условия труда на промысле, он готов был идти на известные уступки предпринимателям. Дело в том, что в последнее время между листком нефтепромышленников «Нефтяное дело» и большевистской газетой «Гудок» шла острая борьба. Чтобы покончить раз и навсегда с конфликтом, разразившимся между рабочими и нефтепромышленниками, и прийти к определенному соглашению, «Нефтяное дело» настаивало на созыве смешанного совещания представителей обеих сторон. А «Гудок» громил эту попытку, звал к бойкоту совещания, так как большевики считали, что в данных условиях оно нанесет вред развитию рабочего движения. Как видно, Аршак возлагал серьезные надежды на совещание и пытался склонить к этому товарищей.
    - Не понимаю, - говорил Аршак, - зачем нам отказываться от собственной выгоды? С паршивой баран хоть шерсти клок!
    Снова все засмеялись. На этот раз и Шаумян не сдержался и улыбнулся.
    - Аршак, товарищи, не ахти какой знаток русского языка. Но мысли его весьма определенные. Я боюсь, что обещанные Мухтаровым «золотые горы» несколько ослепили его…
    Растерянный Аршак вытащил из кармана клетчатый платок и вытер пот.
    - Степан Георгиевич, - сказал он после недолгого раздумья, - я висказал свой мисль. Мы посылаем в думу своего депутата? Посылаем. Пачему? Патаму, што мы ведем свой политика там. - Аршак достал из кармана отпечатанную в типографии листовку. Это был «Наказ социал-демократическим депутатам третьей Государственной думы», написанный Сталиным и принятый на собрании уполномоченных от рабочей курии. Аршак был участником этого собрания. - Я сто раз читал это. В думе есть кадеты? Есть! Есть капиталисты? Есть. Есть помещики? Есть. Но пачему мы посылаем туда свой депутат? Патаму, што дума сейчас… - Аршак развернул листовку и прочитал строки, подчеркнутые красным карандашом: - «Наши депутаты должны неуклонно разоблачать в думе всю контрреволюционную сущность как помещичье-черносотенных партий, так и предательской либерально-монархической буржуазной партии кадетов…» Значит, там мы будем вести свой политика. Почему нам не вести той же политики с нефтепромышленниками?
    - Дума - одно, совещание - другое! - бросил с места Азизбеков. - Ты прочти, что сказано дальше. Или дай, лучше я прочту. - Азизбеков взял у Аршака листовку и начал читать: «Наша фракция должна выяснять с думской трибуны всему народу… - Азизбеков подчеркнул: - всему народу всю истину относительно переживаемой революции. Она должна сказать народу во всеуслышание, что в России нет возможности мирным путей добиться освобождения народа, что единственный путь к свободе - это путь всенародной борьбы против царской власти». Отсюда ясно, что дума представляет собой ту трибуну, с которой можно говорить с народом. Но с кем мы будем -говорить на совещании рабочих и капиталистов? Собственный опыт подсказывает мне, что тут полумерами ничего не достигнешь. Кроме того, нам предлагают идти на соглашение с нефтепромышленниками сейчас, когда борьба против них не развернулась еще во всю ширь. Идти на соглашение с ними - значит, вместо недоверия, создать среди рабочих масс атмосферу доверия к промышленникам.
    Говоря об этом, Азизбеков вспомнил выступление Кобы на заседании Бакинского комитета, в котором участвовали и Шаумян и Джапаридзе.
    - Правильно! - подтвердил Алеша.
    Степан Георгиевич подвел итог спору:
    - Я думаю, что решение может быть только одно: вот статья, написанная для «Гудка», которая в ясных и простых выражениях раскрывает нашу большевистскую тактику в данном вопросе. - Шаумян развернул гранки статьи, набранной для следующего номера «Гудка». Громко, чтобы всем было слышно, он прочел ее заголовок: - «Надо бойкотировать совещание!» А из сказанного Ар-шаком получается, что на промыслах Мухтарова много сторонников совещания…
    - Я так не говорил, - пошел на попятный Аршак. - Ханлар Сафаралиев и другие товарищи - сторонники бойкота. Я высказал только то, что сам думаю.
    Шаумян сдвинул брови.
    - Но раз ты, товарищ Аршак, одобряешь совещание, значит до сего времени агитировал за него на промысле, не так ли? Если так, то жаль! С завтрашнего же дня надо повести там агитацию против совещания. По-моему, за эту задачу должны взяться Азизбеков и Джапаридзе. Кампания за бойкот совещания - сейчас главное в нашей работе…
    В это время послушник, про которого все забыли, поднялся с места и бесшумно, как тень, скользнул к выходу. Все головы повернулись к нему, все в тревоге умолкли.
    - Давайте продолжать, товарищи! - стал успокаивать Азизбеков. - На посту стоит Аслан.
    Но никто пока не решался заговорить. В мечети воцарилась тишина. На крыше прерывисто бормотали сонные голуби. Этот однообразный птичий гомон глухим эхом отдавался под высокими сводами здания.
    Наконец Шаумян нарушил молчание:
    - По-моему, нам следует прочесть эту статью товарища Кобы. Она во многом отвечает на волнующие нас вопросы. Отождествлять думу с совещанием, разумеется, не следует. - Шаумян взглянул на узенькие полоски гранок. - Читаем, значит? Нет возражений?
    - Нет, нет, - отозвался Смирнов. - На нашей проклятой фабрике «Гудка» не увидишь. Лучше тут прочесть!…
    - Правильно! Верно! - раздались голоса.
    Но все еще были насторожены. Все думали о том, что послушник вышел неспроста. Прислушавшись еще несколько мгновений, Шаумян начал читать, ясно и четко выговаривая каждое слово:
    - «Вопрос об участии в бойкоте совещания с нефтепромышленниками является для нас вопросом не принципа, а практической целесообразности. Мы не можем раз навсегда бойкотировать все и всякие совещания, как это предлагают делать некоторые озлобленные и не совсем нормальные «индивиды»…
    Аршак, почувствовавший себя неловко после замечания Шаумяна, вдруг встрепенулся и порывисто, радостно воскликнул:
    - А я что говорил? Так и я говорил. Не можем бойкотировать. Мы должны пойти на совещание, и точка!
    Степан Георгиевич чуть приподнял руку.
    - Постой, Аршак. Ты всегда горячишься. Послушай внимательно: «И наоборот, мы не можем раз и навсегда решить вопрос в пользу участия в совещании, как это умудряются делать наши кадетообразные товарищи». Слышишь, Аршак? Вот и ответ тебе!
    Азизбеков ознакомился с содержанием статьи еще вчера в редакции «Гудка». Мысли автора совпадали с его собственными мыслями. Но Шаумян читал так выразительно, так богат оттенками был его голос и он так умел выделять основное, что смысл статьи как бы вырастал в глазах Азизбекова, и вся статья казалась еще более яркой и убедительной. Азизбеков уже думал о том, как с завтрашнего дня начнет пропагандировать основные положения статьи перед рабочими, как посыплются, может быть, возражения, как он будет отбивать атаки инакомыслящих и как, перетянув на свою сторону большинство рабочих, услышит одобрительный гул голосов.
    Шаумян тем временем продолжал читать, бросая изредка многозначительные взгляды на неподвижного Аршака, низко опустившего голову.
    - Ты заснул, Аршак, - осторожно толкнул его в бок Джапаридзе.
    Вздрогнув, Аршак поднял голову.
    - Совсем нет, товарищ Джапаридзе, - отозвался он. - Какой может быть сон? Все думаю… Пачему я это не понимал раньше? Так ясно…
    - Потому, что дочь Мухтарова свела тебя с ума! Все опять захохотали.
    Послышались легкие шаги. Оторвавшись от гранок. Шаумян посмотрел на входившего послушника.
    - Ну, что ты там увидел, хальфа? - полюбопытствовал Азизбеков.
    Все с нескрываемым интересом глядели на послушника и ждали ответа. Смутившись под взглядами устремленных на него глаз, послушник растерялся.
    - Не глядите на него так, - попросил Шаумян, - Совсем сконфузили юношу…
    К послушнику, наконец, вернулся дар речи.
    - Хотел посмотреть, скоро ли утро… Как бы вам не пропустить время намаза… Да и мне надо пропеть азан [7] . Но до утра еще долго…
    - Да нет же! Не так уж долго, - усмехнулся Азизбеков и многозначительно посмотрел на друзей. - Скоро наступит утро!
    Шаумян прочел заключительные фразы статьи:
    - «… Забойкотировать совещание, сделать его посмешищем и тем самым подчеркнуть необходимость борьбы за общие требования. И так, надо бойкотировать совещание!».
    Прогулявшийся и разогнавший сон послушник уселся на прежнем месте и, чуть прибавив огня в лампе, уткнулся в коран.
    Громким голосом заговорил Азизбеков: - Все зависит от нас, от партийной организации. Нельзя терять ни дня, ни часа. Улучшения в жизни даются не сверху и не путем торговли, а снизу, путем общей борьбы вместе с мастеровыми. Если «бешкешные» настроения, подобно эпидемии чумы, распространяются среди рабочих, то известная доля вины и ответственности за это падает прежде всего на нас самих. Если такие видные рабочие, как Аршак, еще верят в пустые обещания хозяев, то не трудно догадаться, что многие попадаются на эту приманку. Наступающее утро должно осветить не только нашу мысль, но и сознание всех без исключения рабочих!
    Шаумян обратился к Аршаку:
    - Ну, так как, друг?
    - Я понял свою ошибку.
    Рассветало. В посиневшие окна струился первый робкий свет. Подпольщики как будто не замечали этого. Заседание продолжалось, обсуждали возможности освобождения из тюрьмы арестованных товарищей. В списке подлежавших освобождению большевиков были и Бай-рам с Василием Орловым. По полученным сведениям, Орлову грозила виселица, а Байраму - тюремное заключение, может даже каторга.
    - Дать взятку тюремщикам!
    - Послать требование об освобождении от имени партии!
    - Совершить вооруженный налет!
    - Сделать подкоп под тюрьму!
    Услышав последнее предложение, Азизбеков вспомнил гоголевского Манилова.
    - Типичная маниловщина, - сказал он. - Беспочвенные и несбыточные фантазии.
    Шаумян разобрал каждое предложение в отдельности:
    - Взятки мы дать не можем, во-первых, потому, что аппетиты у чиновников слишком большие, во-вторых, этим мы как бы косвенно признаем виновность наших товарищей. Жандармам сейчас только этого и надо. Относительно подкопа Азизбеков прав. Не реально. Ничего не даст требование от имени партии. Оно, наоборот, еще больше озлобит наших врагов. Стало быть, остается последнее - вооруженный налет. Наиболее трудный, опасный, но вместе с тем наиболее верный путь. Кому мы можем поручить осуществление этой операции?
    Шаумян замолк. Взглядом утомленных и чуть прищуренных глаз он обводил лица товарищей.
    - Мне! - воскликнул почти все время молчавший Григорий Смирнов.
    - Григорий Савельевич, дело-то очень опасное… - сказал Шаумян. - Ты сам недавно выбрался из тюрьмы.
    Голос у Григория Савельевича дрогнул от обиды.
    - Если дело опасное, то почему должен идти не я, а кто-то другой? - Он решительно повернулся к Азизбекову: - Где возьмем оружие?
    Шаумян снова чуть приподнял ладонь.
    - Не торопись, Григорий Савельич. Надо все обдумать. Потери нашей партии и без того велики… Мы не можем действовать сгоряча…
    Комитетчики услышали еще один голос: - Пошлите меня!
    В дверях показался Аслан. Торопливо подходя, он добавил, поправляя в волнении папаху:
    - Почему бы мне не пойти? Сотни таких, как я, не стоят одного из тех, кто заключен в тюрьму. Степан Георгиевич! Товарищ Азизбеков! Клянусь, если не выручу товарищей из тюрьмы, то я недостоин своей папахи! - Он бросился к Джапаридзе, как бы ища у_ него поддержки: - Пусть соглашаются, товарищ Джапаридзе!
    - Давайте поручим Смирнову и Аслану, - предложил Шаумян. - У Аслана молодость, у Смирнова - опыт… - Он спросил: - Нет возражений?
    - Нету! Нету! - словно боясь возражений, первым воскликнул Аслан. И, с важным видом, давая понять, что раз охрана заседания комитета поручена ему, то все обязаны подчиняться, заявил твердо: - Пора расходиться, товарищи!
    И члены комитета подчинились. Пока они прощались с послушником, Аслан выскочил наружу и, сейчас же вернувшись, сказал:
    - Можно выходить.
    Все молча вышли из мечети и поодиночке разошлись по окрестным улицам и переулкам. Вскоре донесся высокий и звучный голос муэдзина - это с высоты минарета послушник призывал «правоверных» мусульман к молитве. Под заунывные звуки его пения подпольщики торопливо удалялись от мечети. Послушник недоумевал: «Почему они ушли, не совершив утреннего намаза?»

Глава двадцатая

    Аслан был только что принят в дружину «Алое знамя». Он любил Азизбекова и его соратников, как беззаветных борцов, всегда готовых заступиться за правду и справедливость. Для него было ясно одно: и. Азизбеков, и Шаумян, и Джапаридзе, как образованные люди, могли бы достичь высокого положения в обществе, если бы захотели, но корысть и стяжательство были чужды их натуре и взглядам. Они напоминали молодому парню сказочных народных героев, о которых рассказывала ему когда-то старая бабушка. Азизбеков и его друзья так же бескорыстно служили высокой и священной цели, как и те бесстрашные витязи, которые во имя справедливости вступали в единоборство с двуглавыми драконами и бились с ними до тех пор, пока не вырывали из их кровавых когтей невинную жертву.
    Аслан был очень молод. Семнадцатилетний юноша, он все еще не отличал мир действительный от мира чудес, который рисовался его воображению под влиянием услышанных в детстве легенд.
    Император всероссийский Николай Второй представлялся ему сначала чем-то вроде страшного дива -свирепого чудовища такой силы и таких огромных размеров, что ни один богатырь на свете не одолел бы его в единоборстве. Чтобы повергнуть чудовище в прах и навсегда избавить людей от его злой воли, сотни и тысячи самоотверженных смельчаков должны были соединиться и действовать сообща. Чтобы лишить царя его силы и могущества, надо было, как полагал Аслан, смело, по-орлиному налетать на его охрану и слуг, выхватывать, выклевывать их поодиночке, начиная от городовых на улице и урядников, до приставов, губернаторов и министров. Надо было снести до основания и сровнять с землей все темницы, выпустить на волю всех до единого невинных узников, вооружить их, посадить на коней, стройными полками повести в Петербург и, соединившись здесь с войсками Ленина, ринуться всем вместе на штурм царского дворца.
    Азизбеков положил немало труда и усилий, пока не обуздал пылкое воображение юноши. И когда, наконец, мир грез и фантастики потускнел в глазах Аслана, он понял, почему люди, которые во много раз превосходят его знаниями, умом и опытом, считают свержение самодержавия делом огромной трудности, требующим неисчислимых жертв. Людей, посвятивших себя этой цели и вступивших на путь борьбы за счастье народа, ждали тюрьмы и тяжелые цепи, далекие сибирские рудники, мрачные подземелья и виселицы.
    Но Аслан видел, что с каждым днем растет число рабочих, бесстрашно вступивших на революционный путь и готовых идти на любые жертвы ради общего дела. Он видел и тех, кто вел за собой рабочие массы, кто знает, куда и как идти. Азизбеков, с которым он чаше других виделся, и его друзья стали для молодого парня олицетворением всего лучшего, что могло быть в людях. Они были веселы, смелы, энергичны. Они не устранялись от решения самых сложных и опасных задач, не говорили «нет», когда им поручали осуществить эти решения. Аслан от всего сердца полюбил этих людей и со свойственной его возрасту восторженностью преклонялся перед ними. Азизбекову не трудно было разгадать все сокровенные мысли молодого рабочего, и он, не колеблясь, доверил ему оружие, зачислил его в дружину «Алое знамя».
    По решению, принятому на заседании комитета в мечети, Аслан должен был идти на трудное и опасное дело. Но все трудности и опасности, всю сложность этого по-п\вчения он начал понимать лишь после того, как Григорий Смирнов стал разрабатывать план налета. Аслан предполагал, что самое трудное, это ворваться в тюрьму и обезоружить стражу. Но каково же было его удивление, когда он узнал, что главное заключается в долгой и кропотливой подготовке, требующей от организаторов налета строгой конспирации и огромной выдержки. Надо было выяснить, кто будет дежурить в ночь налета, сколько человек охраняет тюрьму, на каком этаже и в каких камерах содержатся арестованные большевики. Надо было заранее подготовить инструменты для взлома замков и распилки засовов и в ночь налета совершенно отрезать тюрьму от внешнего мира, от связи с городом. А это не так-то легко было осуществить. Кроме того, на случай благополучного исхода операции, в чем почти никто не сомневался, надо было припасти лодку и доставить освобожденных товарищей в безопасное место, где они могли бы укрыться, хоть на время.
    Богатый практический опыт в подобных делах подсказывал Смирнову, что трудностей встретится много. Отказывая себе в сне и отдыхе, он в сотый раз обдумывал и разрабатывал все подробности предстоящей операции, встречался с товарищами - будущими участниками налета, изучал с ними местность, советовался, давал им з, адания
    Не легко приходилось и Аслану. Он должен был смае стерить на заводе ножовки и напильники особой крепости, достать лодку и спрятать ее где-нибудь на берегу недалеко от тюрьмы, да еще найти человека, который будет сторожить лодку.
    Аслану легче было бы проявить храбрость и кинуться - в драку, чем делать то, что от него требовал Григорий Савельевич. Смирнов твердил, что надо быть исключительно осторожным и осмотрительным. Надо предвидеть все мелочи, чтобы не выдать себя. А опасность подстерегала на каждом шагу. Это Аслан понимал. Малейшая оплошность - и можно было погибнуть не только самому, но и погубить товарищей, сидевших в тюрьме.
    Рано утром Аслан приходил на завод, тайком от товарищей мастерил ножовки и напильники, а по вечерам часами бродил по берегу моря от Баилова до города, прикидывая в уме, как лучше провести лодку и где удобнее укрыть ее.
    Однажды, придя на завод раньше всех, Аслан принялся вытачивать ножовки. Когда работа была почти закончена, в цехе показался старик рабочий. Он поздоровался с Асланом, заговорил ни с того ни с сего о печальной судьбе Байрама и назидательно сказал:
    - Путь, на который ты вступил, сынок, до добра не доведет. Сверни с него, пока не поздно. Вижу, им удалось-таки втянуть тебя в опасное дело.
    Аслан остолбенел. Откуда старик мог пронюхать об этом? «Эх, простофиля, дурак, не успел еще ничего сделать, а уже выдал себя!» - с досадой подумал Аслан.
    - С какого пути свернуть, дядюшка? - спросил он с притворной наивностью.
    - Не бойся меня, сынок. И не считай меня подлецом. Я не доносчик. Ты молод еще, и мне жаль тебя. У нас, рабочих, много врагов. Если погибнешь, кто утешит на старости отца и мать?
    Сколько Аслан ни старался разубедить старика, это ему не удалось. И он воскликнул, уже без колебаний:
    - Человек, дядюшка, живет на свете один раз. Мой дед - старик Шахкули - жил до ста лет, но пришла смерть - и он умер. Кто теперь вспоминает о нем? Никто. А почему? Потому, что он жил только для себя, для собственной выгоды.
    - Эх, сынок, сынок… А из-за чего эта кутерьма, если не из-за выгоды? Каждый ищет что-нибудь для себя. Зачем тебе лезть в это пекло? Правильно говорили наши предки: «Кто плачет за весь народ - тот теряет зрение». Кто поможет тебе, если вдруг схватят тебя и посадят в темницу? Вспомни Байрама. Играл с огнем, вот и доигрался.
    Ни за что в жизни, возмужавший Аслан не рассказал бы старику о том, что предпринимают товарищи для освобождения Байрама.
    - Нет, дядя, - только ответил он. - У меня такие друзья, которые в беде не оставят. Головы сложат, чтобы выручить товарища. И знай, ты их-не говорил бы так.
    Глаза его засверкали. В них горела и обида за товарищей и гордость. Аслан был уверен, что его друзья всегда найдут возможность выручить из беды, и выручат обязательно, если с ним случится что-нибудь недоброе. Взглянув в глаза подростку, сердобольный старик понял, что ему не разубедить Аслана, и тихо отошел.
    Аслан долго глядел ему в след и никак не мог понять, откуда старик узнал его тайну. Так и не найдя ответа на свой вопрос, он снова взялся за работу. Ему не терпелось сообщить Смирнову, что он все выполнил…
    Хотя шла деятельная подготовка, но разговора о дне и часе налета пока не было. Аслан с нетерпением ждал… Общий план налета и подготовку партийный комитет поручил проверить Азизбекову. После обыска ему приходилось быть начеку, строже обычного соблюдать все правила конспирации и не хранить у себя на квартире ни подпольной литературы, ни оружия. Требовалось найти надежное место и перебросить туда из подвала оружие, предназначенное для дружины, и литературу, выпущенную комитетом.
    Впрочем, Мешади пока не замечал, чтобы шпики дежурили около его дома. Выходя по утрам и возвращаясь, но обыкновению, поздно вечером, он внимательно присматривался к людям на улице, но, как правило, кроме отелей да проходящих мимо обывателей, никого не отпечал Порой кругом бывало совершенно безлюдно. Эта; успокаивало Азизбекова, тем более, что излишняя мнительность вообще была не в его характере. Вот почему Азизбеков считал, что опасаться нового появления полиции пока не приходится.
    Не так, однако, оценивал обстановку его ближайший друг Алеша Джапаридзе. Он был более искушенным в делах конспирации и не сомневался, что после неудачного обыска полиция непременно нагрянет еще раз. Поэтому он настойчиво требовал от Азизбекова не подвергать себя лишней опасности и срочно перебросить всю нелегальщину в другое место.
    - Я ничего не боюсь! Никогда в жизни они не обнаружат входа в подвал, - отнекивался Азизбеков и беспечно подсмеивался над Алешей, который, как ему казалось, переоценивает силы полиции.
    Но прошло только несколько дней, и Азизбеков вынужден был признать, что друг оказался прав.
    Около полуночи Азизбеков возвращался к себе домой с рабочей окраины Сураханы. Кругом было тихо и безлюдно. Город давно спал. Полная луна склонялась к западу, медленно и одиноко катилась по бездонному небосводу, заливая город своим молочным сиянием и покрывая серебром необъятные просторы безмолвного моря.
    Азизбеков шел по набережной. Усталость не мешала ему любоваться ночным городом, который будто впервые предстал перед ним во всем своем великолепии. Обхватив огромной подковой уснувшую бухту, город вдавался далеко в сушу и широким амфитеатром карабкался на чем-берекентские высоты. Многоэтажные здания вперемежку с маленькими домиками, в хаотическом беспорядке нагроможденные друг на друга, поражали глаз причудливо изломанными линиями плоских кровель и круглых башенок.
    Азизбеков долго шел по набережной. Затем он свернул направо, прошел Ольгинскую, которая узким коридором тянулась между двух рядов высоких зданий, и, выйдя в скверик, названный Парапетом, зашагал к своему дому. На всем этом длинном пути он наткнулся только на городового, который, покашливая, лениво прохаживался по мостовой. Оглянувшись на шум шагов, городовой удивленно уставился на позднего прохожего и спросил сонным голосом:
    - Откуда, молодой человек, в такую пору? Неужели некогда погулять днем, что бродишь по ночам? - и не то повелительно, не то просто от скуки добавил: - Спать надо, молодой человек! Можно подумать, что и ты ходишь на торговые суда мутить моряков. Хотя, впрочем, по внешнему виду ты похож на порядочного господина… Мешади оставил городового без ответа. Делая вид, что не понимает по-русски, он покачал недоуменно головой и продолжал свой путь.
    Городовой ничего больше не прибавил и принялся расхаживать по мостовой, пробивая ночную тишину, как гвоздями, монотонным стуком своих кованых каблуков.
    Азизбеков добрался до дому. Все уже спали. Чтобы никого не будить, он не стал стучаться в парадную дверь и, решив пройти черным ходом, направился к калитке. Тут он заметил какую-то тень, стремительно метнувшуюся прочь от фонарного столба. Это было так неожиданно, что Азизбеков вздрогнул, словно внезапно прикоснулся рукой к чему-то холодному и липкому. Он посмотрел вслед бросившемуся наутек подозрительному человеку, «Так… Стало быть, Алеша прав… Шпик! Наверняка шпик! - подумал Азизбеков и побежал за неизвестным - Видно, не собираются отстать от меня», - подумал он.
    Шпик - а это именно был он! - пошел быстрее, шмыгнул за угол и скрылся в темной подворотне.
    Сомнений больше не оставалось. Не зря же торчал у дома Азизбекова в такую позднюю пору тайный агент? Ясно, он вел наружное наблюдение, следил, не придет ли кто-нибудь из подпольщиков к Азизбекову ночью. Да, надо покончить с беспечностью и переправить оружие и литературу. Полиция может нагрянуть в любую минуту и повторить обыск. Как знать, не пошлет ли жандармское управление на этот раз более ретивого служаку, более способного и дотошного человека, который обшарит все углы и найдет тайник, где спрятано оружие? Найди он хоть что-нибудь подозрительное, вряд ли Азизбекову удастся избежать ареста. Не спасут его ни «зубастая» ни его собственное влияние и авторитет инженера.
    Бесшумными шагами Мешади прошел в спальню и тихо улегся в постель. От усталости ломило все тело, но уснуть он не мог. Всю ночь беспокойно ворочался с боку на бок думал и передумывал, куда бы сплавить опасные вещи и решив завтра же избавиться от них, забылся недолгим сном. Поднявшись ранним утром с постели, он послал дворника за Рашидом.
    - Мне нужна твоя помощь, братец! - сказал он Ращиду, как только тот явился. - Слушай меня внимательно, но лишнего не спрашивай. Знай, что если даже спросишь, то я скажу только то, что можно. А теперь обещай мне, что не обидишься на меня - это первое, и, второе - не пожалеешь сил, чтобы мне помочь…
    Бледное лицо Рашида покраснело. Все-таки он обиделся на двоюродного брата.
    - Так ты не доверяешь мне? - спросил он, опустив глаза и вздыхая.
    Мешади положил руки ему на плечи.
    - Я тебе верю, Рашид, верю! Но есть вещи, о которых я и сам ничего не знаю…
    Рашид поднял глаза и с удивлением посмотрел на двоюродного брата. «Неужели и от тебя скрывают?» - казалось, спрашивал он.
    - Ладно! Говори, какая помощь требуется от меня? - спросил Рашид, тщетно пытаясь скрыть недовольство.
    - Ты присядь сначала, - сказал Азизбеков. - Торопливость в серьезных делах не годится. Надо все обдумать и взвесить, как следует. Надо, как говорится, семь раз отмерить и один раз отрезать, не то, вместо того чтобы подправить бровь, мы выколем глаз.
    Рашид с возрастающим любопытством слушал Мешади. Ему не терпелось поскорее добраться до сути дела.
    - Неужели дело такое опасное? - спросил он. Азизбеков все еще стоял, прислонившись к письменному столу, и задумчиво поглядывал в окно.
    - Ты должен нанять фаэтон, запряженный двумя парами лошадей. Вместе с тобой мы поедем в Бузовны, на дачу.
    - На что же две пары лошадей? Разве одной пары не хватит? Отсюда в Бузовны рукой подать…
    Мешади видел, что брат сгорает от любопытства, и, невольно улыбнувшись, ответил:
    - Нам надо скакать во весь дух, так чтобы никто не догнал нас! Понял?
    - А что? Кто-нибудь будет нас преследовать? - Любопытство Рашида было возбуждено до предела, терпение иссякло. - Ожидается погоня?
    - Может быть и погоня… - загадочно ответил Ме-шади и после недолгой паузы добавил: - Вот что, братец. Я предупредил тебя заранее. Я и сам не знаю, почему в экипаж должны быть впряжены две пары лошадей. Видимо, это секрет. Во всяком случае, от меня это скрыли. Но успокойся, дорогой. Если не сегодня, так завтра все узнаем…
    Рашид отправился нанимать экипаж. А Азизбеков написал несколько туманную записку, целиком, состоящую из непонятных намеков, фраз, вызвал из соседнего двора мальчика и послал его с запиской. Ее надо было вручить молодому русскому парню, который проживал в нижнем этаже дома номер 48 по - соседней улице. Тот должен был сейчас же найти Ханлара Сафаралиева и послать его к Азизбекову. Под видом старьевщика Ханлар должен был зайти во двор дома, где жил Азизбеков, и повидаться с Мешади.
    Вскоре мальчик вернулся и передал ответ:
    - Сказал что «если продаст, то куплю».
    Значение этих слов было понятно Азизбекову. Это значило, что Ханлар вскоре должен прийти за отпечатанными прокламациями и тогда ему передадут поручение Азизбекова.
    Не успел Рашид вернуться с извозчиком, как во дворе, подокнами Азкзбекова, появился старьевщик. Он расхаживал по двору и голосил своим рокочущим басом:
    - Старые вещи покупаю! Покупаю старые вещи!…
    Азизбеков стоял у окна. Он не сразу узнал переодетого Ханлара, который так ловко играл свою роль, что его нельзя было никак отличить от настоящего скупщика всякого старья. На согнутой руке Ханлара висели старенький пиджачок и потрепанные брюки. Ханлара окликнул один из соседей Азизбекова:
    - Послушай, парень, есть пара старых сапог! Посмотри-ка, может, пригодятся тебе?
    - Давай поглядим! - И снова Ханлар выкрикнул странным чужим голосом: - Старые вещи покупаю!…
    Тут только он заметил Азизбекова. В его глазах промелькнула едва заметная искорка улыбки.
    Сосед Азизбекова, который хотел продать сапоги, быстро прошел к себе и тут же вернулся с парой начищенных до блеска сапог. Он высоко поднял руку и, показывая свой товар, сказал:
    - Да они вовсе и не старые! Не понадобись деньги, - так ни за что бы не продал. Сколько дашь?
    Едва сдерживая смех, Азизбеков наблюдал за Ханларом, который мастерски вел торг.
    - Ты хозяин сапог, ты и назначь цену! - говорил мнимый старьевщик и искоса, мельком взглянул на Азизбекова. Чтобы не расхохотаться, он сейчас же отвернулся и спросил: - Ну, сколько за них?
    Сосед не знал, что ответить. Не полагаясь на совесть старьевщика, он начал расхваливать свой товар.
    Азизбеков с интересом ждал, чем это кончится. Наконец сосед назначил цену. Ханлар схватился обеими руками за голову.
    - Вай, вай! Где твоя совесть? Слушай, да за восемь рублей можно купить две пары новых сапог! Простака, что ли нашел? Два рубля и ни копейки больше! - С этими словами он полез в карман за деньгами: - Сейчас тебе отсчитаю два рублика, и дело с концом! Если не согласен, - так до свидания!
    - Послушай, неужели ты совсем потерял совесть? Да ты знаешь, что сапоги сшил по заказу сам Айказ? Да я же за них отдал двенадцать рублей! А носил-то всего месяц, а то и меньше… И не всякий день надевал…
    - Может, эти два раза, что ты надевал, ты как раз плясал на свадьбе, - возразил Ханлар. - Так и быть, дам два целковых, и то из уважения к тебе. Вижу, человек ты очень хороший… Вай, какой хороший человек…
    - Нет, нечего и говорить с тобой, - махнул рукой хозяин сапог, видя, что старьевщика не переспоришь. - Отнесу их на Солдатский базар. Там без всяких мне дадут семь рублей… И еще спасибо скажут…
    - Ты хозяин, и воля твоя! - ответил Ханлар и подошел ближе к Азизбекову. - Старые вещи покупаю!…
    Азизбеков высунулся из окна и подозвал его.
    - Послушай, ты действительно мало даешь. Два рубля за такие сапоги? Как можно?
    Ханлар еле удержался, чтобы не прыснуть. Сделав усилие над собой, он нахмурился и ответил:
    - Я же не отнимаю насильно? Восемь рублей!… Шутка ли? Эти сапоги еще носил его дедушка, когда отца и на свете не было. Пока заработаешь восемь рублей, шатаясь по дворам, износишь две шкуры, а не одну! Где мне взять столько денег?
    - Послушай, тут у нас имеется кое-какое барахлишко. Зайди, посмотри. Может быть, купишь?
    Кажется, Ханлар слишком поторопился войти в квартиру Азизбековых. Но, кроме Мешади, никто этого не заметил. Человек, который хотел сбыть сапоги, и другие соседи, и даже тетушка Селимназ с Зулейхой не обращали на старьевщика никакого внимания. Мало ли их шатается по дворам!
    Мешади провел Ханлара к себе в кабинет. Оба весело захохотали. Вдоволь насмеявшись, Азизбеков сказал:
    - Дорогой мой! Тебе надлежит забрать отсюда кое-что и отнести; на Баилов, но только после того, как я уеду. Понял?
    Вопрошающий взгляд Ханлара говорил: «Что так?»
    - Шпики усиленно наблюдают за нашей квартирой, - объяснил Азизбеков. - Когда я буду укладывать в фаэтон кое-какие вещи, они подумают, что я нагружаю оружие. И обязательно поедут за мной вслед. И вот, как только все уедут, ты заберешь револьверы, бумаги и спокойно выйдешь отсюда, повторяя свое: «Старые вещи покупаю».
    В это время на улице послышался цокот копыт.
    - Ну вот, фаэтон уже здесь. Я возьму с собой чемодан и эти корзины. Спустя пять-десять минут после моего отъезда уйдешь и ты. Все понял?
    Ханлар кивнул головой, а Азизбеков обратился к вошедшему Рашиду:
    - Пригнал извозчика? Очень хорошо! Я уже готов. Возьми, будь любезен, и отнеси в фаэтон вот этот чемодан и корзины. Я сейчас…
    Рашиду не терпелось узнать, зачем двоюродный брат едет в Бузовны. Он поднял сверкающий лаком черный чемодан, подхватил две корзины из-под винограда, набитые какой-то ветошью, и вышел.
    Азизбеков взял Ханлара за локоть и потянул за собой в другую комнату. Указав на небольшую корзину с двумя ручками, набитую до отказа и сверху прикрытую пучками зелени, он сказал:
    - Вот. Все в этой корзине, мой дорогой… Но что, если и за тобой вдруг увяжутся?
    - Вдруг ничего не бывает, товарищ Азизбеков. Хотя, впрочем, вдруг и человек может упасть и разбиться… Я до сих пор не попадался. И незачем беспокоиться заранее.
    Мешади суровым взглядом посмотрел на Ханлара. - Нет, Ханлар, - сказал он, - так не годится. Лучше заранее взвесить все, чтобы потом не раскаиваться…
    - Не сомневайтесь, товарищ Азизбеков. Корзина в целости и сохранности будет доставлена на место!
    Мешади протянул ему руку.
    - Ну, будь здоров! - и, крепко пожав широкую ладонь Ханлара, Азизбеков быстрым шагом направился к выходу. У фаэтона он украдкой оглянулся, не притаился ли тот вчерашний шпик где-нибудь за углом? Не собирается ли накрыть Азизбекова на «месте преступления»?
    Азизбеков уселся рядом с Рашидом на высоком кожаном сиденье.
    - Гони во весь дух! - сказал он извозчику.
    Лошади помчались. Как только заглох вдали дробный перестук подков, Ханлар взял тяжелую корзину и вышел из дому. Тетушка Селимназ проводила его до крыльца. Все так же висели на одной руке Ханлара брюки и пиджачок. Прокричав рокочущим басом: «Старые вещи покупаю!», он медленно обошел двор и размеренным шагом вышел на улицу.
    Фаэтон давно скрылся. Кроме женщины в темной чадре да молодого краснощекого бездельника, который, стоя у ворот, беспечно насвистывал веселую мелодию, на улнце никого не было. Ханлар шел медленно, щупая острыми глазами все углы и подворотни.
    В это время Мешади и Рашид мчались по шоссе. Не успели они выехать за город, как сзади показался другой фаэтон. Мешади торжествовал.
    - Ага, едут черти, - шепнул он Рашиду и крикнул извозчику:
    - Гони, племянник, не жалей лошадей!
    Фаэтон преследователей летел как стрела. Рашид поднялся на ноги, глянул назад и взволнованно опустил руку на плечо извозчику.
    - Послушай, Амиркули, как же так? Разве ты не лучший фаэтонщик в Баку? У тех - пара лошадей, а у нас две… А ведь они нас догоняют…
    Амиркули чмокнул губами и резко щелкнул кнутом. Но дорога шла на подъем. Лоснящиеся бока лошадей потемнели от пота.
    Азизбеков даже не сомневался, что позади едет полиция. Никто другой не стал бы в такой жаркий день гнать лошадей. Однако нельзя было позволить полицейским так скоро догнать себя. Он не сомневался, что им не избежать встречи с преследователями, но хотел, чтобы это произошло как можно дальше от города. Надо было выиграть время. Как только жандармы убедятся в том, что ничего запретного Азизбеков не везет в фаэтоне, они повернут, назад в город и примутся за розыски ушедшего с «опасным» грузом настоящего «преступника». Поэтому-то Азизбеков так торопил извозчика.
    Уже и сам Амиркули часто оборачивался назад и смотрел на дорогу. Расстояние между двумя экипажами угрожающе сокращалось. Кнут Амиркули все чаще разрезал воздух и опускался на спины лошадей. Преодолев подъем и выехав на ровное место, лошади Амиркули пошли быстрее. На некоторое время второй фаэтон скрылся из глаз. В лица Мешади и Рашида, ударила плотная струя прохладного ветра.
    - Вот это дело! - похвалил Мешади извозчика. - Если еще чуть прибавить ходу - наша возьмет!
    Казалось, и лошади, почуяв погоню, рвались вперед, вздрагивая при каждом щелканье кнута. Но недолго проскакав, лошади устали и замедлили бег.
    Видно, извозчик боялся загнать лошадей. Он уж не бил их, а только щелкал кнутом в воздухе.
    Вскоре вдали снова показался фаэтон преследователей, и расстояние между экипажами стало сокращаться. Азизбеков считал минуты, пытался мысленно представить себе, как Ханлар вышел из дому с корзиной, кого мог встретить во дворе, на улице и где примерно он мог сейчас быть.
    Преследующий их экипаж находился уже в двух шагах от фаэтона. Лошади мчались попрежнему, но уже видно было, что странная скачка идет к концу.
    - Я тебе покажу! Ты мне ответишь! - кричали из экипажа. - Остановись!
    Амиркули оглянулся назад, и у него опустились руки.
    - Ох, наделал ты мне беды, бек - сказал он Азизбекову. - Ведь нас нагоняет жандармский офицер!
    - Не бойся, Амиркули, не бойся! - успокаивал его Азизбеков. - Я приказал скакать, ты и скакал. Если спросят тебя, так и скажешь. Понял?
    Рашид не отрывал тревожного взгляда от брата. Но тот с каждой минутой становился все спокойнее и хладнокровнее. Рашид хотел спросить что-то, но не решился. Азизбеков понимал, как тот беспокоится. Он хлопнул брата по плечу и сказал:
    - Не тревожься ни за меня, ни за себя, братец! Пока что дела у нас идут как нельзя лучше. Мне только этого и надо было! Наверно, они потеряют еще немало времени, пока будут рыться в наших вещах…
    Рашид не мог больше терпеть неизвестности.
    - Мешади! - сказал он. - Братец, ты хоть объясни мне, в чем дело? У меня ведь сердце разрывается!
    - Не волнуйся, братец. Потерпи еще немного. Сейчас все узнаешь! - и к удивлению Рашида, Азизбеков залился веселым смехом.
    Оба экипажа уже мчались рядом. Жандармский офицер, тот самый, который несколько дней назад производил обыск у Азизбекова в квартире, высоко подняв руку, грозил указательным пальцем фаэтонщику Амиркули. Вдруг его взгляд упал на Азизбекова. Предвкушая верный успех, он злорадствовал: «Наконец-то!… Хватит водить нас за нос!… Теперь уже вам не отвертеться, сударь!
    Попались- таки на месте преступления. Уж не скроете улик…» -и крикнул извозчику.
    - Стой, подлец!
    Оба экипажа остановились одновременно. Рядом с жандармским офицером сидел черненький человек в штатском. «Ага, тот самый, что вчера околачивался у дома», - подумал Азизбеков. Жандармский офицер спрыгнул с подножки экипажа и поднял руку с револьвером:
    - Ни с места! - закричал он и подскочил, к Азизбе-кову.
    - Что вам угодно, сударь? - спросил Азизбеков сухо. - Что это за комедия? На каком основании?
    - Ах, вы не знаете? - съязвил жандармский офицер. - Сейчас узнаете! Выгружайте свои вещи!
    Увидав чемодан и корзины, он обрадовался, даже облегченно вздохнул.
    Рашид недоуменно смотрел то на Азизбекова, то на жандармского офицера и все еще ничего не понимал. Видя, однако, что двоюродный брат ничуть не испуган, он тоже несколько успокоился.
    Жандармский офицер бросился к чемодану и корзинам, только что выгруженным Рашидом. Порывшись в них, офицер не поверил глазам своим и тут же бросился к экипажу. Пошарив в фаэтоне, он вывернул карманы Азизбекова, Рашида и извозчика.
    - Где же оружие? - заорал он истошно. - Где оружие, я вас спрашиваю?
    Высоко вскинув руку с револьвером, он двинулся на Мешади. Казалось, он хочет ударить его в лицо. Но натолкнувшись на насмешливый взгляд больших, широко раскрытых глаз Азизбекова, офицер опешил и сделал шаг назад. Так мог смотреть человек, абсолютно уверенный в себе и чувствующий свое превосходство.
    Время шло, и спокойствие Азизбекова все возрастало. Если шпики не обратили внимания на Ханлара, погнались за фаэтоном, значит, тот теперь благополучно достиг условного места и припрятал оружие, за которым так рьяно охотился жандармский офицер.
    - Где оружие? - снова заорал офицер.
    - Какое оружие, сударь? - с убийственной насмешкой спросил Азизбеков, - Или в тот день вы тоже искали меня оружие? Зря только тратите время, сударь! Вы - в который уже раз! - ошиблись адресом. Позвольте нам следовать своей дорогой, господин офицер. Вам придется ответить за самоуправство! Не задерживайте понапрасну. Мы и так опаздываем…

Глава двадцать первая

    Смирнов пошел к Азизбекову договариваться о дне налета.
    Он горячо взялся за подготовку, подобрал из рабочих группу участников, вооружил их, дал каждому определенное задание и теперь велел ожидать приказа.
    Смирнов торопился. Не желая упускать время, он работал день и ночь. Наконец-то, после томительного прозябания на мелкой мебельной фабрике, он взялся за настоящее дело.
    Когда он, бодрый и веселый, вошел к Мешади Азизбекову, то сразу же заметил, что тот чем-то расстроен. Азизбеков сидел за рабочим столом, на котором горела лампа под зеленым абажуром, и рассеянно перебирал бумаги. Густые черные брови Мешади были насуплены, глаза глубо-ко запали, цвет лица принял пепельно-серый оттенок.
    Григорий Савельевич спросил:
    - Что с вами, Мешади? Чем вы так расстроены?
    Азизбеков промолчал, пожал плечами.
    «Как знать, может быть он хочет скрыть от меня причину своего горя?» - подумал Смирнов и, воздержавшись от дальнейших расспросов, взял со стола книгу и стал ее перелистывать,
    В комнату вошла мать Азизбекова и внесла на подносе два стакана крепкого чая и тарелку с печеньем. Тетушка Селимназ, как всегда приветливая и добрая, едва впустив гостя, уже поторопилась подать угощение.
    Азизбеков отвернулся, сделав вид, что смотрит в окно. Смирнов понял, что Мешади прячет от матери расстроенное лицо. Значит, горе не семейное. Иначе тетушка Селимназ знала бы о нем. И как только старуха с пустым подносом вышла и тихо притворила за собой дверь, Смирнов повторил вопрос:
    - Мешади, уж не случилось ли что-нибудь плохое с товарищами в тюрьме?
    Азизбеков повернулся к Смирнову.
    - Нет, Григорий Савельевич, в тюрьме ничего не случилось. Там никаких перемен… Но враги не бездействуют… Они мстят нам, где и как только могут…
    - Но что же произошла? - Брови у Смирнова сдвинулись на переносице. Он сказал, сдерживаясь, хотя едва уловимые нотки обиды слышались в его голосе: - Если я не должен знать об этом, разумеется, не говорите. Я зашел только сказать, что товарищи ждут приказа.
    Азизбеков теперь уже владел собой.
    - Григорий Савельевич, придется на время отложить налет…
    - А это почему же?
    Снова воцарилась тишина. Азизбеков машинально чертил чайной ложечкой узор на столе.
    - Вчера ночью… на Биби-Эйбате… стреляли в нашего друга… Ханлара… Раны смертельные.
    - Стреляли в Ханлара? - переспросил Смирнов и поднес руку к вороту рубахи, как будто ворот душил его.
    - Кто стрелял?
    - Кто? Враги…
    Григорий Савельевич стиснул зубы. Лицо его гневно нахмурилось.
    - Вот видите? Когда я говорил «вооружайте рабочих», некоторые товарищи иронически называли меня террористом. Что же получается теперь? - Наемные убийцы стреляют из-за угла. Выводят из строя наших лучших товарищей. В прошлом году убили Петра Монтина, теперь посягнули на жизнь Ханлара… Ах! - Смирнов ударил себя кулаком по колену. - Такой парень, такой парень! Душа-человек! Умница! Жизнь в нем ключом била.
    - За какое бы дело он ни брался, все делал умно, горячо, со страстностью, - сказал Азизбеков.
    - Двадцать два года! Всего двадцать два года… Смирнов вскочил и начал ходить по комнате. Он был вне себе от горя. Лицо его отражало скорбь и гнев.
    Если бы позволяли обстоятельства, он побежал бы от Азизбекова прямо в больницу, к постели своего верного друга Он исполнял бы все его желания и без сна и отдыха дежурил в его палате. Но что мог он поделать, если, по словам Азизбекова, больница, в которой лежит Хан-лар находится под усиленным наблюдением полиции?… - А о его здоровье я справился у знакомого врача, - объяснил Азизбеков.
    Григорий Савельевич тяжело вздохнул. Плечи его опустились. Он не мог ничем помочь Ханлару, и оттого ему было особенно тяжело. Он боялся не того, что его арестуют, а того, что своим арестом подведет организацию, которая поручила ему - серьезное дело. «Если бы я спросил Ханлара, он сам сказал бы: «Иди и исполняй свой партийный долг». Так он понимает дружбу, и только так я ее понимаю», - подумал Григорий Савельевич.
    - Если вам удастся побывать у него, передайте от меня привет, - попросил он Азизбекова. - Он хорошо знает, что мы не принадлежим себе. А пока и я, и моя группа будем ждать вашего решения о налете на тюрьму.
    Азизбеков проводил гостя и вернулся к себе в кабинет. В дверях показалась тетушка Селимназ.
    - Сынок, не относись ко мне только как к своей старой, глупой матери. Я твой друг, с которым ты можешь всем поделиться. Что ты от меня скрываешь? Что удручает тебя?
    Азизбеков вздрогнул. Он понял, как трудно скрывать то, что на сердце, от любящего взора матери.
    - Ничего не случилось, мама, - ответил он ласково. - Ничего особенного не случилось…
    - Разве я не вижу? На тебе лица нет!
    - Я просто устал, мама. Налей мне еще чаю. Только покрепче…
    Прежде чем расстаться с друзьями после встречи в мечети, Азизбеков условился с Алешей Джапаридзе увидеться через три дня в семь часов вечера в столовой биби-эйбатского нефтяного общества. Здесь изредка проводились рабочие собрания. Тут же была явка подпольной организации большевиков.
    Биби- Эйбат -один из старейших нефтяных районов Баку. Биби-эйбатские промыслы, расположенные в пяти километрах к югу от города, на полукруглой цепи холмов, окаймляющих тихую бухту, давно стали центром революционного движения бакинского пролетариата.
    Здесь партия большевиков сколачивала могучий отрад борцов против буржуазии и царского самодержавия. Здесь разрабатывались планы политической борьбы с меньшевиками и националистами, издавались листовки и статьи, которые впоследствии золотыми буквами были вписаны в историю большевизма.
    Хотя Биби-Эйбат часто подвергался жандармским налетам, но подавить революционный дух рабочих-нефтяников было не легко. Понятные рабочим большевистские прокламации, мощные забастовки, проводимые под руководством партии, сотрясали не только весь город. Отзвуки их докатывались до самых отдаленных уголков необъятной России. Недаром Владимир Ильич Ленин назвал участников этих памятных выступлений «последними могиканами массовой политической стачки».
    Вацек, Боков, Ханлар Сафаралиев и другие передовые рабочие, на которых опиралась партийная организация в годину бурных классовых столкновений, выросли и закалились здесь, на биби-эйбатских промыслах. Здесь проходили они школу большевизма.
    Коба любил Ханлара, как любит учитель своего способного и прилежного ученика. Несмотря на свой горячий характер, Ханлар всегда терпеливо доводил до конца порученное ему дело. И когда отчитывался перед партийной организацией, всегда радовал достигнутыми успехами. Хотя по-русски Ханлар говорил не совсем свободно, но сопровождал свой рассказ такими выразительными жестами и мимикой, что Коба понимал его с полуслова.
    Впервые Азизбеков увидел Ханлара на собрании в столовой биби-эйбатского нефтяного общества. Он заметил, что Коба очень внимательно слушает Ханлара, и начал приглядываться к молодому рабочему, и вскоре Азизбеков понял, почему Коба относится к Ханлару с таким вниманием. На примере Ханлара Сафаралиева отчетливо видно было, как быстро зреют революционные силы азербайджанского пролетариата.
    За несколько месяцев, Ханлар вырос, из рядового революционера превратился в вожака.
    Во время конфликта с нефтепромышленниками он об-наоужил острое политическое чутье, умение находить правильное решение тогда, когда приходилось действовать самостоятельно. Все это радовало его товарищей по партии, вызывало ненависть управляющих и хозяев.
    Азизбекову известны были все подробности забастовки, которую организовал и провел Ханлар на промыслах общества Нафталан. Не все члены стачечного комитета предполагали тогда, что забастовка на одном промысле перерастет в мощное забастовочное движение всего района. Забастовка началась в середине сентября. Рабочие бросили работу в один и тот же день и час. По сигналу Ханлара собрались вместе, чтобы организованно идти к управляющему.
    Навстречу им вышел надутый и напыщенный Абузарбек, тот самый, кто участвовал, в полицейской провокации с поджогом промысла. Он начал с насмешки:
    - Ого! Я думал, что это войско. Захватили бы с собой еще и пушки!…
    Ханлар стоял впереди всех. Папаху он держал в руках, ветер трепал черные волосы. «Пушек у нас нет, но кое-что в этом роде припасли», - мог бы оборвать он ехидного управляющего, но промолчал.
    Обычно Абузарбек не выходил к забастовщикам. Он протягивал руку к телефонной трубке и вызывал полицию, которая разгоняла вышедших из повиновения рабочих. Поэтому сегодня рабочие пришли не с пустыми руками. Дружинники «Алого знамени» захватили с собой оружие. Произойди схватка - каждый десятый рабочий мог бы ответить огнем на огонь. Абузарбек не знал об этом.
    Спокойный и самоуверенный Абузарбек стоял на балконе, в своем хорошо сшитом белом пиджаке, засунув руки в карманы брюк и выпятив заплывший живот.
    - Ну, Ханларбек Сафаралиев, - начал он и осклабился, - приказывайте, я слушаю вас!
    Даже те, что стояли в задних рядах, расслышали Абузарбека и теперь насторожились в ожидании ответа Ханлара, Все знали, что он в карман за словом не полезет.
    - Я не бек, - ответил Ханлар весело, - я честный рабочий. Беков и без меня развелось более чем достаточно. Ведь теперь звание бека можно купить…
    Это было сказано не в бровь, а в глаз. Все рабочие хорошо знали, что звание бека досталось Абузарбеку не по наследству, а присвоено ему недавно за большие деньги. Абузарбек понял намек, но постарался не подать виду и сказал:
    - Что в таком случае вам надо, товарищ Ханлар? Так, кажется, величают в последнее время вашу светлость?
    Управляющий ожидал, что толпа рабочих отзовется на его остроту дружным смехом. Но только теперь он заметил суровые взгляды, устремленные на него исподлобья. Чванливая улыбка сползла с его жирных губ. Одутловатые розовые щеки побледнели. Прежде чем сказать что-нибудь еще, он смочил кончиком, языка пересохшие губы.
    - Ну, что там у вас? Говорите же! Или у всех вас языки поприлипали к гортани? Некому высказаться? Тогда привели бы уж лучше сюда и остальных людей с, промысла.
    - Не беспокойтесь, господин управляющий. Сюда, конечно, пришли не все. Но не думайте, что остальные тартают нефть вашего хозяина. Предателей среди нас нет…
    Вдруг за спиной Ханлара Абузарбек заметил усатого 'бурового мастера.
    - Ну, Ханлар Сафаралиев - это еще, куда ни шло! - съязвил он. - Он не хочет кушать плов вместе с беками, чтобы не запачкать усов в масле. Но ты зачем приплелся сюда, мастер Тапдык? Тебе что здесь надо? Получаешь жалованья почти столько же, сколько я. Неужели тебе мало?
    Тапдык был искусным буровым мастером и своей порядочностью снискал любовь и уважение рабочих. Он и в самом деле хорошо зарабатывал. Совсем недавно, когда из пробуренной им скважины ударил мощный фонтан нефти, Абузарбек, вызвав Тапдыка к себе, вручил наградные и тут же сказал:
    - Хозяин доволен тобой, Тапдык. Возьми деньги. Это тебе бешкеш от хозяина.
    Поиняв двадцать сторублевых кредиток, мастер акку-оатно согнул их вдвое, положил в карман и, не говоря ни слова, вышел. Эти деньги находились теперь в кассе взаимопомощи нафталанских рабочих. Если забастовка затянется, будет, чем помочь нуждающимся.
    Больше всего поразило Абузарбека то, что настоящий буровой мастер оказался заодно с забастовщиками-голодранцами.
    - И ты туда же! - укоризненно продолжал он, обращаясь к Тапдыку. - Впрочем, удивляться нечему. Испокон века человек был неблагодарным существом. Мне говорили, что ты оказался заодно с «товарищами», но я не поверил. Теперь уже приходится верить… Ты что, вздумал вытеснить хозяина и сесть на его место?
    В волнении управляющий достал из серебряного портсигара папиросу, закурил и облокотился на перила балкона, увитого плющом. А буровой мастер сосредоточенно ковырял носком своего огромного сапога булыжник, будто счищал прилипшую грязь. Видимо, у него не было охоты отвечать Абузарбеку.
    Грубый тон Абузарбека разозлил Ханлара. Он порывисто шагнул вперед.
    - Абузарбек! - сказал он. - Мастер Тапдык старше вас, по крайней мере, лет на двадцать. Хотя бы из уважения к его летам вам следует быть повежливее…
    Папироса выпала из рук Абузарбека. - Послушай, ты! - заорал он. - Не тебе, карабахскому бродяге, учить меня!
    По толпе прошел глухой рокот. Кто-то вскрикнул:
    - Сам ты бродяга!
    Боясь, что толпа сейчас же бросится на расправу, управляющий попятился назад. Ханлар поднял руку и призвал товарищей к спокойствию. Он снова обратился к Абузарбеку:
    - Не затем мы пришли сюда, управляющий, чтобы учить наглых невежд вежливому обращению с людьми!
    - Для чего бы вы ни пришли, незачем было приводить такое полчище! - пробормотал управляющий. Рука, которой он показывал на толпу, тряслась, - Уж не собрался ли ты пролить кровь ни в чем не повинного человека?
    Шаркая подошвами по истертому цементному полу балкона, Абузарбек бросился к себе в кабинет. Произошло замешательство.
    - Почему ты ему не ответил, уста? Этот наглец наговорил столько грубостей, а ты ни слова в ответ!
    Тапдык задумался и провел рукой в воздухе, как будто отмахивался от слов Абузарбека, как от назойливой мухи.
    - Эх, сынок, отвечать надо человеку, а этому… Ему ли скажешь слово или камню - все равно… Сила богачей вон в тех нефтяных скважинах. Запрут промысла - и силе их конец… Стоит только нефтеналивным судам отчалить от пристани пустыми - хозяева сами придут кланяться тебе в нога…
    Однако наивный ответ мастера не удовлетворил Хан-лара.
    - Но они должны знать о наших требованиях? -спросил он.
    - Узнают! Сами придут к нам. Тогда-то мы и выложим все. Наверно, Абузарбек побежал вызывать казаков. Подлый трус! Во время всеобщей стачки он без охраны и носу не смел показывать на улицу.
    Все громче раздавались голоса взбудораженных людей:
    - Казаков? Пусть вызывает!…
    . - Сам же раскается!… Пожалеет об этом!… - Не поможет ему и раскаяние!
    - Эта сволочь нам не страшна!
    - Давайте всыплем ему еще до прихода казаков! Абузарбек снова показался на балконе.
    - Эй, люди! Я не могу говорить с такой оравой! Пошлите своих представителей. Пусть скажут, чего вы хотите.
    На миг стало тихо. Ханлар, мастер Тапдык, а за ними еще двое рабочих поднялись на балкон.
    - Пройдите в кабинет, - и Абузарбек указал жестом на дверь.
    - Зачем? Пусть все слышат наш разговор! - ответил спокойно Ханлар. - Я изложу требования рабочих тут же, на балконе…
    Абузарбек успел уже связаться по телефону с хозяином и попросить у него разрешения вызвать конных стражников. Но хозяин не советовал злить рабочих. «Пригласи к себе представителей, - сказал он по телефону, - поговори и узнай, чего хотят. Ну, подкинь чег, о-нибудь главарям, постарайся подкинуть!».
    Поэтому Абузарбек и старался залучить представителей в кабинет и поговорить с ними с глазу на глаз. От прежней заносчивости у него как будто не осталось и следа.
    - Зачем же здесь стоять, душа моя? - уговаривал он Ханлара. - Здесь шум, крик. Пожалуйте в комнату. Какая вам разница? Выйдете потом и расскажете товарищам.
    Ханлар прекрасно понимал маневр Абузарбека и решил не поддаваться на его уловки.
    - Шум, говорите вы? - отозвался он. - Ладно, я утихомирю народ, и мы побеседуем здесь, на балконе. Уединяться в кабинете нам нечего. Не раз мы там, у вас, бывали, да уходили, не добившись толку.
    Абузарбек настаивал на своем. Он то направлялся к двери, то оборачивался назад и, идя боком, словно танцуя, снова звал Ханлара и его товарищей в кабинет.
    - Входите, входите! Ну, чего стали?
    Ханлар обернулся к товарищам и высоко поднял руку.
    - Потише, ребята!
    Гул стал постепенно стихать. Рабочие подошли к балкону и стали тесным кольцом.
    Они с любопытством смотрели на Абузарбека. Ханлар сказал иронически:
    - Видите, господин управляющий? Народ молчит и дожидается вас. Нет необходимости нам уединяться.
    Абузарбек нехотя согласился.
    Ханлар вынул из нагрудного кармана парусиновой рубахи аккуратно сложенный лист. Зажмурившись, Абузарбек отвернулся. Он думал, что сейчас. Ханлар развернет этот длинный лист и начнет читать во весь голос. Но тот знал требования наизусть.
    - Первое - сегодня же удалить приказчика Джафа-ра! Он избивает тарталыциков. Хватит ему измываться над рабочими.
    - Прогнать, прогнать его! Вон его! - раздались голоса.
    - Наше второе требование: уволенных с работы Васильева, Спиридонова и… - Ханлар запнулся, но ему сейчас же подсказали: «Кожевникова». - Да, Кожевникова! Эти рабочие должны быть восстановлены, и им надо заплатить жалованье за дни вынужденного безделья. Абузарбек вспыхнул:
    - Неужели в тебе нет ни капли национального чувства? На черта тебе сдались эти белобрысые русские? Я уволил чужаков для того… чтобы вам было просторнее…
    Впервые за все время разговора с управляющим Ханлар не смог сдержать себя. Он вспылил и прервал Абузарбека:
    - Не кривите душой, господин управляющий! Нам не тесно рядом с русскими рабочими, вы это знаете. И не из-за нас, азербайджанцев, вы уволили русских, а потому, что они были зачинщиками забастовки в прошлом месяце, вы и решили избавиться от них. А мы требуем, чтобы всех троих русских рабочих вернули на работу.
    Ханлар оглянулся на товарищей, словно ждал поддержки.
    - -Вернуть, вернуть русских! - загудела толпа. Абузарбек тупо глядел на рабочих.
    - Слышите, господин управляющий? - с чувством превосходства посмотрел на него Ханлар Сафаралиев. - Здесь мы почти все азербайджанцы. И мы вам прямо говорим: хотим идти рука об руку с нашими русскими товарищами!
    - Я доложу хозяину, - начал было тянуть Абузарбек.
    Но из толпы раздалось:
    - Чего там зря болтать? Вернуть на работу -и все!…
    Мастер Тапдык шепнул на ухо Ханлару:
    - Не забудь про Иванова.
    - Как раз о нем и собираюсь сказать. - И Ханлар предъявил управляющему третье требование: - А вот Иванова надо выгнать с промысла!
    Среди рабочих пронесся общий одобрительный шум, Все что-то говорили, кричали, размахивая руками.
    - Выгнать вон!
    - Долой доносчика!
    - Таким не место на промысле!
    - Шпион!
    - Вон его!
    Грозный рев толпы испугал Абузарбека. Он засуетился, будто искал, куда бы скрыться. Он съежился и, когда шум немного улегся, прошептал, глядя то на суровых рабочих, то на Ханлара:
    - Не понимаю… Сами же говорите, что русские - ваши братья, и сами же… Чем он провинился, этот бедняга Иванов?
    На слегка припухлых губах Ханлара промелькнула улыбка.
    - А ведь только что вы прямо-таки захлебывались от возмущения, когда говорили, что у нас нет национального чувства. И как же вы быстро забыли, о чем говорили сами! Вас, видно, не столько интересует нация, сколько хозяйская выгода. Иванов - доносчик, провокатор. Он сеет раздор между нами и русскими. Всюду и везде он старается разобщать рабочих. Он черносотенец!
    Казалось, толпа только и ждала сигнала. Если бы Ханлар сказал хоть одно слово, все ринулись бы вперед и растерзали Абузарбека.
    - Долой доносчика Иванова! - крикнул Ханлар-Сафаралиев.
    И его поддержали десятки голосов:
    - Долой! Долой!…
    Ханлар поднял над головой листок.
    - Здесь записаны все наши требования. Надо застраховать жизнь бурильщиков, увеличить количество вечерних курсов…
    - Не торопись так, Ханлар! Пусть управляющий узнает обо всем по порядку, - схватил за рукав Ханлара мастер Тапдык. - Куда спешишь?
    Ханлар протянул лист Абузарбеку:
    - Возьмите, а то забудете! И знайте, что, если хоть одно из этих требований не будет выполнено, никто из нас не выйдет на работу! Мы ждем ответа!
    Дрожащими руками Абузарбек принял листок и пробежал его глазами.
    - А чего же ты промолчал о последнем пункте: «Увеличить жалованье на двадцать процентов»?… Ничего себе пункт! И вам не жаль хозяина? Один росчерк пера Ханлара - и у хозяина нет двух миллионов рублей в месяц!
    - Не принимайте нас за дураков! - рассердился Ханлар. - Жалейте хозяина сами, если вам его жаль. Мы требуем только маленькую долю того, что сами своим трудом даем хозяину. Каждый день нашей работы на промысле приносит ему столько дохода, что… - Ханлар не договорил. - Ну, и что вы ответите нам?
    - Да кто я такой? - заявил управляющий. - Лошадь побольше осла, а побольше лошади - верблюд. Схожу к хозяину, доложу о ваших требованиях. Пусть сам и решает.
    - Нам-то, собственно, не к спеху, - степенно вмешался мастер Тапдык. - Но лучше бы вам позвонить ему сразу же. Только смотрите, конных казаков не вызывайте! Вам же будет хуже. Постарайтесь уломать хозяина, пусть особенно не упирается. Захочет обдумать наши требования, пожалуйста! А мы покамест разойдемся по домам.
    Спокойный и уверенный тон мастера смутил управляющего. Он почувствовал, что почва уплывает из-под его ног: Не трудно было догадаться, что рабочие промысла будут упрямо дожидаться ответа хозяина и вряд ли соберут хоть ведро нефти, пока не будут приняты и удовлетворены их требования.
    Да, Абузарбек находился между двух огней. В самом деле, с какой приятной новостью приходилось идти к хозяину! Главарей прибрать к рукам управляющему не удалось, а о том, чтобы подкупить их, не могло быть и речи…
    Растерянный Абузарбек смотрел на Ханлара, потом перевел взгляд на стоящих рядом рабочих представителей. И сразу изменил тон:
    - Я сейчас ничего не могу вам ответить. Вернитесь на свои места, приступите к работе, а я тем временем побегу к хозяину. - Заносчивость управляющего как рукой сняло, в голосе зазвучала мольба. - Посочувствуйте мне. Я ведь человек подневольный. У меня семья, дети…
    - Ты смотри, как плутует, а! Ну и лиса! - тихонько сказал Ханлар буровому мастеру.
    Он предложил:
    - Товарищи! Дадим управляющему срок до завтра. Пусть подумают вместе с хозяином. А теперь - по домам. Только уговор - на промысел ни ногой. Пошли!
    В тот же день забастовали и рабочие механических мастерских общества Нафталан на Биби-Эйбате. Задрожал и запел на высоких нотах гудок. Услышав его неурочный зов, рабочие высыпали наружу. На шум выбежал и директор мастерских. Узнав в чем дело, он сразу же позвонил всем членам правления общества и сообщил:
    - Забастовка! Наши рабочие тоже примкнули к промысловым. Выставили те же требования!…
    Члены правления растерялись. До сих пор в мастерских как будто было все спокойно, о забастовке никто не заикался. Рабочие механических мастерских были поставлены в лучшие условия, чем амшара на промыслах. Такое положение было на руку хозяевам, и они ловко играли на этом искусственном разделении рабочих. А теперь выходило, что токари, слесари, электрики выступили заодно с бурильщиками, тарталыциками, чернорабочими. Такое единство всех нефтяников было для акционеров совершенно неожиданным и устрашающим явлением.
    Они быстро собрались, чтобы обсудить положение, и решили, что конфликт надо уладить немедленно. Для переговоров с рабочими правление уполномочило Муртазу Мухтарова. О, он умел заключать всякие сделки!
    - Ты скорее, чем мы, найдешь с рабочими общий язык, - не без ехидства сказали ему, намекая на «плебейское», рабочее происхождение Мухтарова. Он должен был встретиться с главарями забастовки и поскорее договориться с ними.
    В молодости Мухтаров действительно был буровым мастером. Он не проходил никакой специальной школы, но техникой бурения владел отлично. Наделенный от природы недюжинным талантом, он нередко, опираясь на собственный опыт, на практике опровергал доводы и положения-ученых инженеров. Инженеры уклонялись от споров с ним, боялись быть битыми.
    Миллионеры бакинцы, вроде Тагиева, теснимые более мощными промышленниками, распродавали принадлежащие им нефтяные месторождения и обзаводились потихоньку другими, более мелкими предприятиями. В противоположность им, дальновидный Мухтаров обеими руками ухватился за «черное золото» и ввязался в ожесточенную борьбу с конкурентами. Теперь, будучи обладателем миллионов, он редко упускал случай похвастаться тем, что свой жизненный путь начал с простого бурового мастера.
    - Все состояние я нажил благодаря вот этому, - он совал, чуть ли не в лицо собеседнику грубые, широкие руки мастерового, - и этому, - стучал он пальцем по черепной коробке. - И может ли кто-нибудь сказать, что Муртаза Мухтаров приобрел хоть одну копейку нечестно? А?
    Мухтаров очень гордился собой. Еще бы! Его трехэтажный особняк в готическом стиле, с карнизом, увенчанным фигурой средневекового рыцаря, был одним из самых пышных зданий в Баку.
    Муртаза Мухтаров вел большую игру. Сдержанный, умеющий владеть собой, он внешне поддерживал самые дружеские отношения с другими нефтепромышленника-ии, а исподтишка конкурировал с ними, уверенно прибирал к рукам промыслы своих обанкротившихся противников. Таким путем из года в год приумножались мухтаровские богатства. С годами его упорство возрастало. Он уже дерзко мечтал о том, чтобы стать таким же «некоронованным королем», как Форд, но не автомобильным, а нефтяным. Талант изобретателя во многом способствовал процветанию его дел. Стараясь делать поменьше затрат на новые скважины, он сосредоточил усилия на том, чтобы добиться большей скорости бурения и снижения накладных расходов.
    После горячих споров стачечный комитет решил встретиться с владельцем промысла. И когда Ханлар Сафаралиев во главе группы рабочих входил в кабинет управляющего, где должны были вестись переговоры, Мухтаров поднялся с мягкого кресла и запросто шагнул ему навстречу.
    - Вот это по-моему! Будь первым, даже если идешь в ад! - с этими словами он потряс руку Ханлара. - По совести говоря, друг, ты меня обрадовал. Значит, руководишь забастовкой? Молодчина! Ну, проходите, садитесь, пожалуйста!
    Абузарбек, стоявший в стороне, у письменного стола, молчал. Рабочие тоже не решались садиться.
    - Нет, так не годится, - весело запротестовал Мухтаров. - Если хотите договориться до чего-нибудь, так не будем торопиться. А серьезные дела на ходу не делаются. Садитесь!
    Ханлар пододвинул стул и сел. Уселись и остальные члены стачечного комитета. Мухтаров начал издалека.
    - Ханлар, приятель, пойми ты меня, -сказал он. - Я человек простой, люблю рабочих, как родных братьев. А почему мне их не любить? Кто я такой? Я сам вчерашний рабочий. Сегодня повезло мне, а завтра повезет тебе.
    Члены комитета переглянулись. На живом, выразительном лице Ханлара промелькнула усмешка. Мухтаров заметил ее, но не подал виду. Он спросил спокойно и уверенно:
    - Ну, скажите, чем мы вас обидели?
    - Абузарбек знает наши требования, - заметил один из рабочих.
    - Мы только добавили к своим требованиям еще один пункт, - вставил Ханлар.
    - Что это еще за пункт? - поторопился узнать Абузарбек.
    - А это пункт о том, - ответил Ханлар, глядя прямо в глаза управляющему, - чтобы Абузарбек, который провокационно сеет национальную рознь среди рабочих, был уволен со своей должности!
    - Меня? Уволить? - переспросил Абузарбек. Видя, что управляющий начинает горячиться, Мухтаров жестом попросил его сесть. Едва сдерживая себя, Абузарбек отошел в сторону и плюхнулся на стул, стоявший у стены. Резким движением, вытащив из портсигара папиросу, он с ожесточением закурил.
    Мухтаров пристально поглядел на Ханлара. Он не верил своим глазам. И в самом деле было чему удивляться! Совсем еще молодой человек, Ханлар сидел так непринужденно и независимо, словно владел, по крайней мере, половиной капиталов общества Нафталан. Выходец из заброшенной где-то в глуши Карабаха горной деревни, которую он покинул в поисках работы и куска хлеба, Ханлар сидел теперь перед самим Мухтаровым, закинув ногу за ногу, и говорил с ним, как равный с равным.
    Разумеется, это не могло не поражать.
    Однако миллионер даже не подал виду, что внимательно оценивает Ханлара.
    Какими же духовными богатствами располагал этот простой рабочий, чтобы так смело вести себя?
    «Но ты, голубчик, будешь работать на нас, - поду' мал Мухтаров про Ханлара. - Затаишь злобу, смиришься и будешь работать»
    Мухтаров пытался внушить представителям рабочих, что конфликт с администрацией промысла возник из пустого недоразумения и, следовательно, будет быстро улажен.
    - Где ваши требования? Дайте мне хоть взглянуть в них! Может быть, и незачем говорить о них так долго.
    Абузарбек вынул из кармана измятый лист бумаги, развернул его и разгладил ребром ладони.
    - Пожалуйста, - со злостью сказал он. - Еще немного - и они потребуют, чтобы мы переженили холостых и оплатили их свадебные расходы…
    - Ну что ж, они и на то имеют право! - заметил Мухтаров и стал изучать и обдумывать требования, записанные на листочке. Потом он спросил у Ханлара: - Стало быть, если мы примем эти условия, завтра же все выйдут на работу? Так?
    - Выйдут! Обязательно! - даже не посоветовавшись между собою, ответили члены стачечного комитета.
    Только Ханлар Сафаралиев молчал, задумчиво глядя на хозяина.
    - Я спрашиваю у него, - показал Мухтаров пальцем на Ханлара и смерил остальных рабочих недовольным взглядом. - Вот, скажем, промыслом, владеют трое, но они послали к вам меня. А вашим уполномоченным является Ханлар. Пусть он и скажет: начнут ли с завтрашнего дня работу все нефтяники, если мы удовлетворим эти требования?
    Ханлар все еще раздумывал. Он старался разгадать замысел Мухтарова. Ханлар догадывался, что Мухтаров, лавируя сейчас, может согласиться выполнить все требования рабочих и даже отстранить Абузарбека, но потом найдет способ не только свести к нулю все эти уступки, но и отомстит за них с лихвой. Слишком что-то легко и быстро Мухтаров стремится закончить разговор…
    - Ну! - воскликнул Мухтаров и протянул Ханлару листок. - Я согласен. Ну, припиши и этот пункт - об увольнении Абузарбека. Отныне он больше не управляет промыслом. Может быть, у вас есть еще какое желание?
    Члены комитета, которые так обрадовались, что переговоры идут успешно, заметили, как колеблется и сосредоточенно думает Ханлар, и с опаской переглянулись. Наконец Ханлар встал.
    - Я тоже согласен! - ответил он. - Но пусть сначала распишутся члены правления, а мы распишемся после…
    - Если так, давай руку, Ханлар. Договорились!
    - Да, договорились! - все еще задумчиво ответил Ханлар и протянул руку.
    Абузарбек стоял ни жив, ни мертв. Мухтаров, даже не взглянув на него, вышел из конторы. Рабочие тоже вышли из комнаты, прошли по коридору. И только на улице Ханлар сказал:
    - По правде говоря, ребята, у меня закралось сомнение. Быть Мухтаровым и так легко пойти на уступки? Боюсь, лиса что-то задумала! Будьте осторожны, друзья! Недаром говорится: «С собакой дружи, но палки из рук не выпускай».
    Мухтаров вызвал Абузарбека к себе домой. И как только управляющий вошел, схватил обеими руками его плечи и сильно встряхнул. А сила у Мухтарова была немалая. У Абузарбека даже кости хрустнули. Испуганный такой странной встречей и гневом, горевший в глазах хозяина, Абузарбек вырвался из его рук и попятился назад.
    - Я, душа моя, не знал, что ты такой дурак! - хрипло закричал Мухтаров. - И как ты мог до сих пор держать на промысле этих смутьянов? Почему ты вовремя не позаботился о том, чтобы и духу их не было поблизости? Кто он такой, этот мальчишка Ханлар, чтобы позволить себе диктовать мне свои условия и вдобавок так нагло себя вести?
    «Нет, хозяин в своем уме», - сразу же успокоился Абузарбек и, позабыв о боли в плечах, виновато и угодливо покачал головой.
    - Это мое упущение, Муртаза-ага, - ответил он. Но что я мог сделать? Этот Ханлар на промысле первый человек…
    - Губернатор Накашидзе знал бы, что делать с такими, как Ханлар! - не унимался Мухтаров. - Мог бы у него поучиться. Он всем нам преподал урок, как нужно расправляться с бунтовщиками…
    У Абузарбека свежи были в памяти кровавые события пятого года, но он не понимал, к чему клонит Мухтаров, и молчал, мигая короткими ресницами.
    - Как Накашидзе подавил революцию, какими средствами? - настойчиво спрашивал Мухтаров. - Не догадываешься, не знаешь? В таком случае ты не только в управляющие, но и в пастухи не годишься!
    - Муртаза-ага, - взмолился Абузарбек, - Накашидзе подавил революцию в Баку, это верно. Он казнил и вешал… Но сам расплатился за это. Ведь красные убили его…
    Хозяин так свирепо посмотрел, что Абузарбек окаменел. Нет, видно, он все еще не пришел в себя после пережитого унижения, поэтому утратил способность понимать хозяина с полуслова.
    Мухтаров заорал в ярости:
    - Крови, душа моя, требуется, крови! Надо выпустить кое-кому кровь! А если не ты их, так они тебя уничтожат! Понял? Красные, красные… - передразнил он Абузарбека.
    Абузарбек растерянно замигал глазами. Вид у него был жалкий, как у ягненка, над которым занесли нож.
    - Но как же быть, Муртаза-ага? - спросил Абузарбек. - Ведь бунтовщиков не один, не два. Как я могу с ними расправиться?
    Мухтаров пожал плечами. Он больше не сдерживал себя и решил сказать то, о чем следовало догадаться самому Абузарбеку.
    - А за что же я плачу тебе жалованье? Учить тебя, как малого ребенка? Неужели ты не понимаешь, что если сейчас не пустить рабочему кровь, он сядет нам прямо на шею!
    - Но я, Муртаза-ага, с самого утра просил вас вызвать казаков? Вы же сами не согласились! - удивился Абузарбек.
    - Да, не согласился. А почему? Дошло уже до тогэ, что на один выстрел казаков рабочие могли ответить десятью выстрелами. Ты знаешь об этом?
    - Но у них ведь нет оружия!
    Мухтаров окончательно потерял самообладание.
    - Ну что ты за человек? Послушай, кто больше знает: ты или жандармское управление?
    На лбу у Абузарбека выступил холодный пот.
    - Если жандармы боятся рабочих, то, что могу сделать я? Я даже пистолет никогда не держал в руках.
    - Нужно будет, так возьмешь! - жестко заметил Мухтаров. - Если бы ты вовремя убрал Ханлара, оя сегодня не встал бы против тебя. Или опять не понял? Сегодня надо убрать Ханлара, завтра… - Мухтаров заскрежетал зубами и долгим немигающим взглядоя посмотрел на управляющего. - Завтра, если понадобится, другого…
    Абузарбек задумался: хозяин говорит дело!
    - Ну, иди, - распорядился хозяин, - медлить нельзя! Завтра может быть уже поздно!
    Когда Абузарбек вышел от Мухтарова, на город уже спустилась душная ночь. Тяжелые тучи затянули небо.
    О встрече рабочих представителей с Мухтаровыя Азизбеков узнал от самого Ханлара. «Молодец!» - похвалил он. Они встретились на спектакле, который давала труппа азербайджанских актеров для рабочих промыслов общества Нафталан. Ставили классическую комедню Мирза Фатали Ахундова «Хаджи Кара». Ханлар страстно любил театр и старался помогать актерам, распространяя билеты среди рабочих, и если было нужно, сам выступал в эпизодических ролях. Ему довелось побывать в местах, которые описаны в комедии. Он был хорошо знаком с побережьем Аракса и городом Агджа-беди, знал контрабандистов, орудовавших в этих местах, и стремящихся к легкой наживе промотавшихся жадных карабахских беков. Ханлар поражался проницательности Мирзы Фатали Ахундова, когда сравнивал героев пьесы с людьми, встречавшимися ему в жизни. «Можно подумать, что Сафтарбека он списал прямо с беков нашей деревни… А Хаджи Кара - точная копия мануфактурщика Мамеда из Корягина!» - восхищался Ханлар.
    Возле одноэтажного домика, где должен был состояться спектакль, с вечера прохаживался обеспокоенный околоточный надзиратель. Он уже знал, что на нафталанском промысле началась забастовка, и скопление рабочих в клубе его тревожило.
    - Как бы околоточный не разогнал публику! - выразил свои опасения руководитель труппы.
    - Не посмеет. Побоится войти в помещение, - попытался успокоить его Ханлар.
    Но рьяный служака оказался смелее, чем можно было предположить. Стуча тяжелыми сапогами, околоточный, не заходя в зрительный зал, прошел прямо за кулисы.
    - Кто тут старшой? - спросил он зычным басом и, еще не получив ответа, с поразившей Ханлара стремительностью внезапно четко щелкнул каблуками и, вытянувшись в струнку, поднес руку к козырьку. - Так что извините, ваше благородие! - рявкнул надзиратель. - Не мог знать, что вы изволите тут находиться. Боялся, как бы не выкинули чего недозволенного. Будто дают представление, а на самом деле, смотришь…
    Ханлар взглянул на человека, перед которым вытянулся околоточный, и обомлел. В мундире и гриме стоял актер, исполнявший в спектакле роль уездного начальника. Заложив руку за спину, он строго смотрел из-под насупленных бровей на околоточного. Толпящиеся на сцене остальные исполнители, суфлер, режиссер, который выскочил сюда, собираясь наброситься на гримера за неудачно подобранную для Хаджи бороду, как по команде, обернулись и с опасливым любопытством уставились на актера, одетого в офицерский мундир.
    - Ты братец, ступай. Я сам пробуду здесь до конца представления.
    Отдав честь, и ловко повернувшись на каблуках, околоточный зашагал прочь.
    Едва заперли за ним дверь, как все актеры залились неудержимым смехом. Хохотал и Ханлар, звонко хлопая ладонью о ладонь.
    Пора уже было поднять занавес, но актеры все еще не унимались. Они покатывались со смеху, глядя, как «уездный начальник» строит уморительные свирепые рожи.
    - Господа! - говорил он важно, - вам надлежит смешить уважаемых зрителей, а вы…
    Еле подавив разбиравший его смех, Ханлар прошел в зрительный зал и уселся рядом с Азизбековым. В скромной, застегнутой на все пуговицы полотняной косоворотке и черных полосатых брюках, Мешади мало чем отличался от просто одетой публики.
    Ханлар шопотом рассказал ему, что случилось за кулисами. Мешадибек захохотал, как мальчик.
    - Давно я так не смеялся, - сказал он, успокоившись. - Значит, так и сказал: «Ты ступай, я сам здесь побуду»?…
    - Да, ничуть не растерялся, - восхищался Ханлар. - О, это смелый и умный человек! - заметил Азизбеков про актера. - Ну, а как остальные, не выдали товарища?
    - Нет, конечно, нет. Встреча с начальником так ошеломила беднягу околоточного, что он и не посмотрел ни на кого. Дрожал, как гоголевский городничий перед Хлестаковым.
    Началось представление. Тесная и бедно убранная сцена, простенькие декорации и поношенные костюмы, казалось, мало способствовали успеху театра, но зрители всех этих недостатков не замечали - так были захвачены игрой. Играли актеры талантливо, с увлечением, просто, естественно, легко. Особенно отличался в роли Хаджи известный комик Джангир Зейналов. Весь зал восторженно аплодировал ему. И Азизбеков аплодировал вместе со всеми.
    Азизбеков и Ханлар, сидя рядом, наслаждались и блестящей комедией Ахундова и замечательной игрой Зейналова.
    А когда в последнем действии на сцене появился «уездный начальник», то оба, вспомнив одураченного околоточного, так и покатились со смеху.
    Спектакль прошел удачно. И рабочие, веселившиеся от души, и актеры, тронутые восторженным приемом, были довольны. Нередко, когда эта комедия ставилась в центре города, а не на рабочей окраине, некоторые из зрителей, видя на сцене, как в зеркале, свое изображение, приходили в ярость и швыряли в актеров тухлыми яйцами и гнилыми помидорами. Среди городских обывателей укоренилось глубокое убеждение, что артисты являются нарушителями всех нравственных устоев.
    Азизбеков считал истинными героями талантливых азербайджанцев, поправших косные мусульманские обычаи и выбравших для себя полное огорчений и разочарований поприще театральных деятелей. Они заслуживали, по его мнению, всенародного признания.
    Рукоплескания продолжали греметь.
    - Почаще приезжайте к нам! Просим! Да продлит Аллах вашу жизнь! Не знать вам никогда горя! Ну и молодцы! - кричали рабочие из зала. Ханлар прошел к рампе и от имени рабочих поблагодарил артистов.
    - Вы наши лучшие, самые дорогие гости! - сказал он горячо. - Вы вносите свет, радость и надежду в нашу пока еще мрачную жизнь. Вы будите и будоражите даже тех, кто спит еще беспробудным сном невежды. От души благодарим и желаем вам счастья!
    Зрители стали расходиться.
    Ханлар вышел из зала вместе с Азизбековым. Она вели оживленную беседу.
    - Ту твердость, которую нафталановцы показали сегодня перед Мухтаровым, - говорил Азизбеков, - надо сохранить до конца. Все силы надо употребить на то, чтобы объяснить положение колеблющимся, вести их за собой. Учти, Ханлар, сейчас самый разгар навигации, а запасы нефти у общества на исходе. Они вынуждены идти на уступки рабочим. Другого выхода у них нет. Держитесь только дружно и крепко.
    - Так мне сказал и товарищ Коба. Завтра или послезавтра, вероятно, снова удастся повидаться с ним. Я долго ждал его сегодня в столовой, но он почему-то не пришел.
    - У Кобы много дел и на других промыслах. Он был занят или в Сураханах, или в Балаханах. За «Нафталан» партия меньше беспокоится: надеется на всех нас, на тебя… - Азизбеков ласково пожал руку Ханлару. - Коба хорошо отзывается о тебе, считает тебя преданным товарищем, и даже говорил, что такого, как ты, следовало бы послать от бакинских рабочих делегатом на партийный съезд.
    - В самом деле? - Ханлар просиял. Его выразительное, мужественное лицо с немного озорными глазами оживилось - Ах, товарищ Азизбеков, какое было бы счастье поехать на съезд партии, увидеть Ленина! Я пожал бы ему руку и сказал: «Товарищ Ленин, по заданию партии я пойду на смерть».
    - Нет, Ханлар, умирать рано! Мы находимся еще в самом начале трудного и долгого пути. Все, что мы делаем: демонстрации, забастовки, стачки, - это только подготовка к суровым и тяжелым боям. Шутка ли, разбить такую огромную государственную машину и установить диктатуру пролетариата! - И Азизбеков снова повторил: - Единство революционных рабочих! Теперь все зависит от него!
    Была уже полночь, когда они расстались. Азизбеков вернулся в город, а Ханлар направился домой.
    Рабочие разошлись из театра, и Ханлар шел один по темной дороге. Шаги его гулко раздавались в тишине. Он думал о разговоре с Мешади. «Единство!» Сегодня днем он убедился, какую огромную силу представляет собой сплоченная масса рабочих. «Единство, единство! Единство рабочих - до конечной победы!»
    Легкий морской ветерок смягчал духоту ночи. Ханлар почувствовал приятную свежесть и пошел еще быстрее. На душе у него было радостно. «Пока что дела идут не плохо. Мухтаров согласился на уступки. Абузарбека убирают с промысла. Удалось поднять не только рабочих промысла, но и мастерских. Партийный комитет, Коба и Азизбеков похвалили нас, а ведь они не бросаются словами…»
    Ханлар остановился и перевел дыхание. Было очень тихо. Местность казалась пустынной. Нигде ни огонька.
    Буровые стояли. И они будут стоять завтра, послезавтра, до тех пор, пока хозяева не примут условий стачечного комитета.
    Вдруг у вышки, черневшей чуть в стороне от дороги, промелькнула тень. Прошмыгнув мимо вышки, какой-то человек направился к дороге. «Неужели кто-нибудь тайком работает? - подумал возмущенно Ханлар. - Не может быть!» Он не мог в это поверить. А все же закравшееся подозрение вызвало досаду. Человек, двигавшийся в темноте, приближался.
    - Кто идет? - крикнул Ханлар. Но никто не ответил.
    Какое- то зловещее ощущение опасности возникло у Ханлара. Говорят, что страх иногда подбирается к сердцу даже самых смелых и отважных людей. Ханлар был не из боязливых. Но отделаться от этого неприятного ощущения холода, пробежавшего по спине, не мог. «Кто же это прячется?» -подумал он и тревожно оглянулся. Вокруг было все так же пустынно и темно. В поселке не светилось ни одно окошко. Но Ханлар чувствовал, что в темноте движутся люди.
    - Эй, кто там? - крикнул в пространство Ханлар. В ответ, один за другим, раздались выстрелы. Ханлар не сразу ощутил боль. Только чуть-чуть, обожгло правую сторону груди. Оглушенный выстрелами, он замер на месте и несколько мгновений простоял неподвижно. Стрелявший залег. Ханлар едва различал на земле очертания человеческой фигуры. Он рванулся вперед, хотел вглядеться в лицо подлого труса, стрелявшего из-за угла. Ханлар не сомневался, что это приказчик Джафар, на увольнении которого настаивали рабочие. Но силы изменили Ханлару.
    Стрелял действительно Джафар. Он боялся, что у Ханлара есть с собой оружие, и потому держался в отдалении. Но Ханлар был безоружен. Приказчик хорошо видел его белевшую во тьме рубаху. Подняв револьвер, он прицелился ему прямо в голову. Раздался еще выстрел с другой стороны, и пуля с легким свистом пролетела мимо уха Ханлара. «Чего же я стою?» - смутив, подумал Ханлар и пригнулся. Он успел сделать всего несколько шагов в поисках укрытия, как раздались еще два выстрела. Ханлар упал ничком и пополз к мазутной луже, едва поблескивавшей у обочины дороги. Из ран струилась кровь, и Ханлар чувствовал, что кровь заливает все его тело. Сердце гулко колотилось, потом вдруг замерло. Перед глазами замелькали зеленые круги, тошнота подступала к горлу.
    Но Ханлар не стонал, не желая показывать свою слабость врагу. Превозмогая жгучую боль в груди, он жадно глотал воздух, но воздуха не хватало. Ханлар истекал кровью, и вместе с кровью уходили силы. Он лежал неподвижно. Отяжелевшие руки и ноги не слушались его, он хотел шевельнуться и не мог.
    - Э… ге… гей!… - послышалось вдруг.
    Голос звучал издалека, со стороны поселка. А эти, притаившиеся в темноте у вышки, тяжело дыша, подползали все ближе и ближе…
    «Окружили, гады, со всех сторон и не уйдут, пока не прикончат», - с тоской подумал Ханлар. Он шарил рукой в темноте, но даже камня поблизости не было.
    Тот же голос еще раз прорезал тишину:
    - Э… гей!…
    Это рабочие, привлеченные шумом выстрелов, громко переговариваясь, приближались к месту происшествия. Они шли наугад, подавая изредка голоса и прислушиваясь к ночной тишине.
    В уже затуманившемся сознании Ханлара блеснул луч надежды. Собрав угасающие силы, он чуть приподнял голову и, теряя сознание, крикнул:
    - Сюда!… Сюда!…
    Один из подбежавших рабочих чиркнул спичкой и нагнулся над окровавленным Ханларом. Двое осторожно перевернули его лицом кверху, а третий зажег еще одну спичку.
    - Ханлар! Это Ханлар!
    - Он жив еще, - шопотом сказал один из рабочих, приложив ухо к груди раненого и вслушиваясь в слабое биение сердца. - Давайте, ребята, скорее…
    - Ух, подлецы! - с ненавистью произнес рабочий, прибежавший впопыхах в одном белье. - В темноте
    убивают из-за угла, подлецы! Ну, Абузарбек, попил рабочей крови, как бы не захлебнулся ею!…
    Товарищи осторожно подняли Ханлара. Не прошло и получаса, как все в поселке узнали о том, что Ханлар ранен. Встревоженные рабочие толпами устремились к больнице. Вскоре стало известно, что, очнувшись, Ханлар назвал имя одного из злодеев.
    - Джафар! Я узнал его. Остальных не разглядел. Очень темно было…
    Азизбеков узнал о происшествии на следующее утро и сейчас же приехал в больницу.
    - Раненого обязательно нужно спасти, во что бы то ни стало! - взволнованно сказал он врачу.
    Тот беспомощно развел руками.
    - Господин Азизбеков, порой и медицина бывает бессильна. Можно только удивляться исключительной живучести натуры… Другой на его месте давно лежал бы в гробу.
    Азизбеков долго стоял у больничной койки, смотрел на неподвижного Ханлара и вспоминал, каким веселым он был вчера, когда они расставались после спектакля.
    Ханлар еле пошевелил губами.
    - Жаль… - медленно проговорил он, - приходится расставаться с вами… - И попросил: - Пожалуйста, вызовите отца из деревни. Давно не видал старика.
    Азизбеков все еще не терял надежды на выздоровление Ханлара.
    - Ты будешь жить, дружище! Мы еще поработаем с тобой… - Нагнувшись, он поцеловал Ханлара в побледневшие губы и, чтобы скрыть волнение, отвернулся. Медленным шагом вышел из палаты.
    Азизбеков застал Алешу Джапаридзе в столовой биби-эйбатского нефтяного общества. Никогда еще он не видел Алешу таким пасмурным и угрюмым.
    - Послал человека в больницу узнать, как Ханлар, - с трудом, как бы нехотя выговаривая слова, сказал Алеша и взглянул на часы. - Скоро должен вернуться.
    - Я был у него утром, - сообщил Азизбеков. - Очень большая потеря крови.
    Столовая помещалась в низеньком и невзрачной одноэтажном здании. Все три окна" длинного зала с цементным полом выходили на улицу. От табачного дыма и толстого слоя насевшей уличной пыли шторы выглядели рыжевато-серыми. Пол был усеян окурками и клочками бумаги. Но чисто вытертая голубая клеенка, покрывавшая маленькие квадратные столики, блестела. Посуда тоже содержалась в образцовой чистоте. Тарелки мылись в горячей воде и тщательно вытирались, потускневшие вилки и ножи были начищены песком.
    Избалованные конторщики и инженеры, обычно ездившие обедать в город, а тем более завсегдатаи роскошных ресторанов и кафе никогда не ступали сюда ногой. Посторонних здесь не бывало, и никто не стремился их сюда приманить. Все было рассчитано на самого непритязательного посетителя.
    В этом помещении проводились рабочие собрания. Полиция это знала. Она знала и о том, что именно здесь встречаются члены подпольной большевистской организации, но сыщикам ни разу не удалось кого-нибудь накрыть. Рабочие умело вели наблюдение за прилегающими улицами. У них была четкая сигнализация.
    Обычно, - если в столовой назначалась какая-нибудь встреча, наблюдатели, заняв посты в трех-четырех местах, свободно обозревали всю округу на расстояние почти километра от входа в столовую. Они подавали знаки зажженными папиросами, или носовыми платками, или нарочитым покашливанием, и, как бы ни торопились полицейские, подпольщики всегда успевали скрыться через черный ход в лабиринт глухих переулков рабочего поселка. Полицию встречали недоумевающие взгляды рабочих, потягивающих пиво, усиленно дымящих самокрутками и покрикивающих на нерасторопного буфетчика.
    Азизбеков вошел со двора. Вместе с Алешей Джапаридзе они подошли к столу, стоявшему в углу, и Азизбеков сразу же попросил бутылку лимонаду.
    - Только холодного, - сказал он. - Жара на улице адская.
    Буфетчик торопливо ответил:
    - Лимонад холодный, с утра на льду, - и движением бровей указал на русского рабочего, сидевшего у крайнего окна и сосредоточенно смотревшего на улицу. - Одну минутку. Садитесь, пожалуйста.
    Азизбеков уселся напротив Джапаридзе. Буфетчик подал бутылку и два стакана. Рабочий, сидевший в конце зала, должен был все время смотреть в окно. Не отрываясь, он следил за наблюдателем, который прохаживался на улице. В случае опасности этот рабочий должен был обернуться лицом к залу, и это означало бы, что приближается полиция.
    - Неужели у тебя только одна бутылка лимонаду? - спросил буфетчика Азизбеков.
    - Нет, что вы, более чем достаточно. Сегодня четверг, и я жду много посетителей.
    Значит, наблюдателей выставлено много, и Азизбеков мог спокойно беседовать с Джапаридзе. Он налил лимонаду себе и Алеше.
    Стоявший за стойкой толстый буфетчик с бычьей шеей не прислушивался к их беседе. Как будто безразличный ко всему, он делал вид, что страшно утомлен, часто зевал, а на самом деле зорко следил за случайными посетителями, спрашивал, что им надо, и, чтобы скорее отвязаться от них, всем отвечал одно и то же: «Нету, пиво только что кончилось. Будет завтра!»
    Улучив минуту, когда, кроме своих, в столовой никого не осталось, буфетчик на том же условном языке сообщил Азизбекову и Джапаридзе:
    - Вчера вечером в поселке безобразничали хулиганы. Здорово избили двоих.
    - Кого?
    - Оба нафталановцы.
    Азизбеков и Джапаридзе нахмурились. Услышанное ими означало, что арестовано двое из активных забастовщиков.
    - Подойди поближе, - сказал Джапаридзе. - Ты узнал фамилии?
    Буфетчик вернулся к стойке, достал книгу, в которую заносил фамилии должников, взглянул на последнюю страничку записей, захватив еще бутылку лимонаду, вернулся обратно и тихо шепнул:
    - Один из них мастер Тапдык, а другой тартальщик Самедов.
    - Хорошо, что ты сказал нам об этом, - заметил Азизбеков и, достав из кармана книжечку, записал арабскими буквами фамилии арестованных товарищей. - Придется этих тоже включить в общий список.
    Буфетчик вернулся на свое место.
    - Как видно, они замышляют новые провокации, намереваются такими мерами, как убийство Ханлара и аресты зачинщиков, сорвать забастовку. Это их обычный прием, - сказал задумчиво Джапаридзе. - Вчерашний буровой мастер господин Мухтаров готов сегодня установить виселицы прямо на промыслах. А ведь не так давно он твердил каждому встречному и поперечному: «Мой рабочий никогда не пойдет против меня». Иезуит!
    - И в самом деле иезуит, коварный и двуличный человек! - горько усмехнулся Азизбеков. - Не иначе как он инициатор убийства Ханлара. Такие «приличные» и «гуманные» люди способны на любую подлость. Когда я читал статью Владимира Ильича «Памяти графа Гейдена», мне невольно вспомнились наши Тагиев и Мухтаров. Своими джентльменскими манерами они, как маской, прикрывают алчные стремления и волчьи аппетиты. Подобные господа душат рабочий люд даже неумолимее своих менее «цивилизованных» собратьев. Буфетчик сообщил еще одну новость: - Один из убийц Ханлара отдал богу душу. Азизбеков и Джапаридзе насторожились. - Да, да, - продолжал буфетчик, - он хотел бежать в Дагестан. Но наши ребята настигли его в пути и отправили на тот свет. А приказчик Джафар даже не выходит из дому. Знает, что с ним поступят так же, как с его приятелем. Пусть эти прохвосты знают, что мы умеем защищаться. Между прочим, полиция Джафара не трогает и не собирается трогать. Он служит в охранке. Эх!… - вздохнул буфетчик.
    - Чего же ты вздыхаешь? Вести как будто недурны. Буфетчик наклонился над столом. - Вздыхаю потому, что не будь вашего запрета, я бы по-своему расправился с этими гадами. А то вот превратился в буфетчика… Подаю лимонад… Дисциплина!
    Друзья улыбнулись.
    В это время в столовую вошел рабочий, посланный в больницу узнать о состоянии здоровья Ханлара. Он подошел и поздоровался с Азизбековым. Брови его были насуплены, губы дрожали.
    - Как Ханлар? Что сказал врач?
    Рабочий не сразу ответил. Он чувствовал себя несчастнейшим в мире человеком из-за того, что принес такую горькую весть. Потом нахмурился, сморщил лоб и сказал хмуро:
    - Несколько минут назад… наш дорогой товарищ Ханлар…
    Он резко махнул рукой и остановился на полуслове. Друзья переглянулись и скорбно опустили головы.

Глава двадцать вторая

    В столовую стремительно вошел невысокий простоволосый человек в перехваченной узким ремнем сатиновой рубахе. Золотистые кудрявые волосы были расчесаны на косой пробор. Остановившись в дверях, он обвел присутствующих внимательным взглядом синих глаа и медленно направился к буфету.
    Буфетчик еще издали приветствовал его:
    - Ба, приятель! Что нового?
    Азизбеков обернулся на возглас.
    - Это Ваня, - шепнул он Алеше. - Наверно, знает, где Коба. - И нетерпеливо поднялся из-за стола.
    Ваня подошел, поздоровался с Азизбековым и Джапаридзе и подсел к ним. Он достал из кармана коричневый с белыми полосками платок и стал вытирать разгоряченное, утомленное лицо.
    - Где Коба, не знаешь? - не давая ему отдышаться, спросил Азизбеков.
    - Он скоро придет. Мы были вместе, но за нами увязались ищейки. Надо было сбить их со следа. Прямо из сил выбились, пока петляли по улицам. Коба пошел ко мне переодеваться, он войдет черным ходом. Ну, ничего, сыщики наш след потеряли, но трудновато было… Ищеек… хоть пруд пруди!
    - Да, полиция всех поставила на ноги, - заметил Азизбеков и пошел к буфету купить спичек.
    Буфетчик удивился:
    - Разве вы начали курить? Зачем вам спички?… - Ночью на промыслах ни зги не видать, - тихо объяснил Азизбеков, - да и лужи везде, грязь… Пока сделаешь десяток шагов, весь перепачкаешься в мазуте. А сегодня, может быть, придется обойти бараки. Заменить Ханлара.
    В это время, громко переговариваясь, в столовую вошла большая группа рабочих, человек в пятнадцать, а следом за ними вторая - поменьше. В помещении сразу стало шумно и оживленно. Буфетчик указал на висевшие по стенам десятилинейные керосиновые лампы.
    - Смеркается, ребята, хорошо бы зажечь! - сказал он.
    Двое из рабочих, помоложе, принялись зажигать лампы, Азизбеков, положив спички в карман, вернулся на свое место.
    В столовой вдруг все затихли и повернулись к двери. Азизбеков увидел Сталина. Он был в серых брюках, засунутых в высокие голенища сапог, и в простой рабочей тужурке с четырьмя накладными карманами. В руках Коба держал поношенную кепку с помятым козырьком. Черные волосы, зачесанные со лба назад, непокорно падали на виски. Всегда живое и веселое лицо сегодня было угрюмым. Отросшая борода придавала ему еще больше суровости. Войдя в столовую, Коба обвел присутствующих внимательным взглядом, поздоровался, принял предложенный Ваней стул и уселся между Азизбековым и Джапаридзе.
    - Нам слишком дорого обходится наша беспечность, товарищи, - сказал Коба негромко. - Но не следует впадать в уныние. Тем, кто направлял руку убийцы Ханлара, мы ответим решительным выступлением. Выстрел, произведенный в него, был направлен в рабочий класс, в партию, в нас с вами. Опасаясь открытой борьбы, враг начал прибегать к убийствам из-за угла. Мы уже посоветовались с баиловцами и пришли к единому решению: ответить на это злодеяние всеобщей забастовкой баи-ловских и биби-эйбатских рабочих двадцать четвертого и двадцать пятого сентября. Пусть похороны товарища Ханлара превратятся в мощную демонстрацию протеста всех баилово-биби-эйбатских рабочих! - Коба замолк. Потом спросил у тех, кто сидел поодаль: - Как ваше мнение, товарищи?
    - Правильно! - раздались голоса с мест.
    - Тогда надо действовать. И немедленно! Порешим на следующем: поручим товарищам Азизбекову и Джапаридзе подготовить на азербайджанском, русском и армянском языках прокламации и распространить среди рабочих. Пусть на всех промыслах, заводах, фабриках и предприятиях знают о нафталанском злодеянии. Для организации похорон товарища Ханлара Сафаралиева мы создадим комиссию.
    В состав ее был введен и Сталин.
    - Мы, - сказал он, - должны все подготовить, назначить день и час похорон. И сообщить об этом на все предприятия… Может быть, имеются другие предложения? Нет? В таком случае разойдемся, товарищи. Время дорого…
    Все поднялись с мест. Только Азизбеков и Джапаридзе, будто ожидая еще чего-то, остались на месте.
    - Сумеете сегодня же ночью сообщить остальным товарищам? - спросил у Азизбекова Коба.
    - Сумеем, - не задумываясь ответил Азизбеков. - Пока я буду писать прокламацию, дружинники «Алого знамени» сообщат всем.
    - Я ухожу, товарищи! - сказал Коба. - Встретимся завтра вечером на квартире у Вани. Приходите со стороны Первой Баиловской. Шторы на окне будут опущены.
    Коба вышел первым. За ним - Алеша Джпаридзе. Последним покинул столовую Азизбеков, когда улица уже тонула в густом мраке сентябрьского вечера.
    Только через час он добрался до города. Послав сынишку дворника за Асланом, Азизбеков прошел к себе в кабинет и принялся писать прокламацию от имени Биби-Эйбатского райкома РСДРП.

Глава двадцать третья

    Аслан сидел дома и старательно чистил свой револьвер. Занятый делом, он, однако, настороженно прислушивался к каждому шороху и часто оглядывался на дверь - боялся внезапного появления отца. Парень знал, что если старик увидит у него револьвер, не только отнимет, но вдобавок задаст хорошую трепку.
    Вечером он наведался к Смирнову спросить, нет ли чего нового, а затем побывал на берегу. Им владела теперь одна страсть - научиться хорошо грести. Не хотелось в ночь налета ударить лицом в грязь. Но лодки, которую он заприметил еще рано утром, на месте не оказалось «Куда же ее отвели?» - досадовал Аслан и после тщетных поисков поплелся к пристани, которая у Девичьей башни вдается далеко в море. Он подошел к долговязому человеку с обмотанной шелковым платком головой который стоял на носу лодки и зазывал на свое суденышко любителей морского катания.
    - Возьмешь меня? - спросил Аслан.
    - Отчего же? Плати и садись!
    - У меня нет денег.
    - Тогда не обессудь!
    - Ты пусти бесплатно, я буду грести за тебя.
    - А я что буду делать? - возвысил голос долговязый лодочник и начал зазывать людей, только что подошедших к пристани: - Сюда! - И, заметив, что публика направляется к другой лодке, крикнул: - Не туда! Та пойдет через полчаса, а я вот-вот снимаюсь с якоря! Сюда! Сюда! Садитесь…
    С другой лодки донеслась сочная ругань обманутого конкурента. Долговязый не обратил на это никакого внимания. Аслан порылся в карманах.
    - Ладно, сколько тебе дать?
    - У тебя ведь нет денег, сам же говорил.
    - Я заплачу, но ты разреши мне самому грести. Долговязый лодочник опустил в карман полученный серебряный двугривенный и развалился на корме.
    - Ладно, греби, сколько твоей душе угодно! - буркнул он. И, сложив рупором ладони, снова крикнул: - Сюда! Давайте сюда! Вы-хо-о-дим!…
    Но выходить в море он не торопился. Ждал, как видно, пока лодка не набьется до отказа. Аслан сел за весла. Как назло, никто больше не подходил к пристани. Тщетно прождав еще некоторое время, долговязый снял канатную петлю с причала и, упершись ногой о пристань, оттолкнул лодку.
    - Ну, в добрый час! Поехали! Давай греби! Показывай свое умение!
    Аслан с трудом вытаскивал тяжелые весла из воды и енова глубоко опускал их. Он затрачивал много сил, обливался потом, а лодка почти не двигалась с места. Лодочник рассердился:
    - Нет, так не пойдет! С тобой много не заработаешь. Дай-ка весла!
    Греб он мастерски. Крепкие мускулы так и пружинились под тоненькой косовороткой. Лодка, послушная опытной руке, стремительно скользила по легкой ряби. Весла, как крылья птицы, легко, не поднимая брызг, взлетали вверх и, описав в воздухе дугу, разрезали воду. С каждым взмахом весел лодка делала рывок вперед и мягко скользила по воде.
    - Видал? - спросил лодочник Аслана. - Знай, что хозяин не зря платит мне жалованье.
    «Так… значит, лодка не его», подумал Аслан, внимательно, изучающим взглядом наблюдая за ловкимя движениями лодочника.
    - Привычка, - заметил он невозмутимо.
    - Привычка, ты говоришь? - обиженно сморщил лоб лодочник. - Нет, дружище, надо душу вложить в это дело. Душу! Понимаешь? Вот так! - и он снова взмахнул веслами.
    Через некоторое время Аслан сел на его место. Они находились уже в открытом море, и лодка двигалась быстрее. Стало прохладнее, и пассажиры с наслаждением подставляли лица легкому морскому ветерку.
    Скрывая усталость, Аслан усиленно работал веслами, но, сколько ни старался, не мог достичь той легкости, с которой греб долговязый лодочник. Сделав широкий полукруг, они повернули к берегу. -Когда лодка ударилась носом о пристань, Аслан в последний раз вытащил вэс-ла из воды и с облегчением взд'охнул. Рубаха на нем взмокла от пота.
    И еще теперь, когда он сидел дома за столом и чистил револьвер, он продолжал чувствовать боль в пояснице. «Так едва ли дотянешь до Баилова, - с огорчением подумал Аслан и решил с завтрашнего дня приняться за серьезную тренировку. - Где бы только достать лодку?»
    - Аслан! - вдруг услышал он детский голос.
    Аслан выглянул в окно. Не заметив в темноте никого,
    он спрятал вычищенный и собранный револьвер в карман и вскочил на ноги.
    - Кто это меня спрашивает, мама? - спросил он, выйдя из комнаты в кухню.
    В дверях показался мальчик.
    - Аслан пойди-ка сюда, - позвал он. И когда Аслан вплотную подошел, мальчик тихо шепнул ему на ухо: - Дядя Мешали ждет тебя. Сказал, чтобы одной ногой был здесь, а другой там!
    Обеими руками натянув папаху покрепче на голову, Аслан выскочил из дому и со всех ног бросился вниз с пригорка. Мальчик едва поспевал за ним. Спотыкаясь и падая, он бежал вдогонку за Асланом. Аслан долго стучался к Азизбековым.
    - Кто там? - наконец спросила тетушка Селимназ,
    высунув голову в окно.
    Уличный фонарь не горел, и в темноте она не видела, кто стучится. Узнав ее по голосу, Аслан подскочил к окну.
    - Добрый вечер, тетушка. Дядя Мешади дома?
    - Это ты, Аслан? Сейчас открою, сынок, - ответила она.
    Улица еще была полна пешеходов. Молодежь шумной ватагой возвращалась с вечерней прогулки. Кто-то тянул высоким тенором:
    Печалью сердце сожжено, счастливое когда-то сердце.
    Свободой гордое вчера, заботами объято сердце.
    Тетушка Селимназ отперла дверь.
    - Заходи, сынок, заходи, - тихо сказала она. - Мешадибек давно тебя дожидается.
    Азизбеков, в расстегнутой косоворотке и с засученными по локоть рукавами, обмахиваясь газетой, как веером, прохаживался по комнате, окна которой выходили во двор. На столе стоял недопитый стакан чаю и лежало несколько листков, исписанных крупным, размашистым почерком.
    Пожимая Аслану руку, Азизбеков сказал:
    - Как ты ни утомлен, я не приглашу тебя сесть и не предложу стакан чаю. Сейчас дорога каждая минута. Выслушай меня внимательно. В Биби-Эйбате убили нашего друга Ханлара…
    Тетушка Селимназ, стоявшая в дверях, не могла сдержаться и всплеснула руками.
    - Нашего Ханлара, сынок? Этого красивого парня? Какое горе! Как же это случилось?
    - Мама, я тебе все расскажу, только позже… - чуть нахмурившись, перебил ее расспросы сын.
    Опечаленная Селимназ прошла в другую комнату. Все еще не выпуская руки Аслана из своей, Азизбе-ков продолжал:
    - Об этом надо будет сообщить сегодня же ночью, если не всем рабочим, то по крайней мере членам партийной организации. А те, в свою очередь, пусть сообщат остальным. - Азизбеков подошел к столу, взял исписанные листки и, просматривая и перебирая их, продолжал: - А вот эти листочки надо вручить наборщику Гусейнкули. Во что бы то ни стало. Передашь на словах, чтобы этой же ночью отпечатал экземпляров шестьсот - семьсот. Рано утром они должны быть расклеены на улицах. Если Гусейнкули не окажется в типографии, забежишь к нему на дом. Отдать нужно лично ему в руки. Надо, чтобы к четырем-пяти утра были обязательно готовы. Иначе не поспеть расклеить и доставить на заводы, фабрики и промысла.
    Аслан снял папаху, вложил в нее аккуратно сложенные листки и, снова нахлобучив ее на голову, заторопился к выходу.
    - Не сомневайтесь, дядя Мешади, - сказал он уже на ходу. - Все будет выполнено.
    Спустя несколько минут после ухода Аслана в комнате показался Рашид.
    - Братец, - начал он прямо с порога, - я знаю, что ты устал. Я знаю, что не даю тебе отдохнуть. Но я вынужден…
    Пошатываясь, он нетвердыми шагами подошел к двоюродному брату. Из-под разорванной шелковой рубахи виднелось голое тело. Густые волосы на голове были взлохмачены. На лице выделялись кровоподтеки.
    Мешадибек подумал сначала, что Рашид, по обыкновению, пьян, но что-то такое горькое и недоумевающее было в его блуждающем взгляде, что Мешади порывисто шагнул к нему.
    - Что с тобой, Рашид? Кто это так тебя разукрасил?
    Рашид всхлипнул и, разом обессилев, как мешок, опустился в кресло.
    Мешади ласково наклонился к нему.
    - Что это, мой дорогой? Неужели тебя избили?
    Рашид все еще не мог прийти в себя. То, что стряслось с ним часа два-три назад, представлялось ему кошмаром.
    - Нет, не могу поверить, что это было на самом деле, с горечью говорил он. - Ужасно! Ужасно! Для чего же рождается на свет человек? Для того ли только, чтобы делать гадости, убивать, губить себе подобных? Ты всегда говорил, брат, что человек - украшение земли. Какое же это украшение? Я влюбился в девушку. Ее отец армянин. Но неужели от этого она стала хуже? И чем можно доказать, что религия Магомета лучше других религий? В чем ее преимущество?
    Рашид облизал пересохшие губы. Он весь горел. Содрогаясь, он навалился грудью на стол.
    - Но что случилось? - нетерпеливо спросил Мешадибек. - Кто довел тебя до такого состояния?
    - Сейчас, сейчас расскажу…
    Рашид с трудом приподнялся, налил из графина воды и выпил залпом весь стакан до последней капли.
    - Сегодня я с утра был у нас на даче. Вдруг приезжают братья моей невесты, вваливаются в комнату, уверяют, что мой отказ жениться на их сестре даже вот на-столечко их не обидел, - Рашид показал кончик ногтя. - Будто они и сами против брака по принуждению. Словом, наговорили столько, что я в конце концов поверил и решил, что они и вправду хотят сохранить со мной добрые отношения.
    Мы пообедали, выпили вина, поцеловались. Под вечер они начали уговаривать меня идти купаться. Ну и пошли… Ты помнишь, там есть у берега высокие скалы? Вот там мы и расположились. Гюльбала, старший брат, сразу разделся и бросился в море. Уплыл далеко-далеко. Только когда на берегу стало совсем пусто, Гюльбала приплыл назад. Солнце уже садилось. Я сидел на скале и ждал, пока оденется Гюльбала, чтобы вместе вернуться на дачу.
    И вдруг братья набросились на меня. Зажали мне рот, поволокли к воде. Я понял, что они решили утопить меня, рвался, метался, но вырваться из их рук не мог. Кого-то из них, кажется Гюльбалу, я укусил за руку. Он даже не вскрикнул. Видно, не хотел подымать шум. Тут они повалили меня на песок, стали связывать, чтобы связанного бросить в море. Не знаю, как это мне удалось, но я вдруг вырвался и пустился бежать. Они за мной. Я схватил камень. «Подойдете хоть на шаг, - кричу, - размозжу вам головы!» - а сам бегу. Бегу и оглядываюсь. На крики из ближних дач высыпали люди. Я уж не помню, как они отстали от меня, и не знаю, куда эти негодяи делись…
    Мешадибек молча слушал его, потом сказал:
    - Рашид, брат мой, я же предупреждал тебя. Говорил, что это опасные люди, надо быть осторожнее с ними, держаться от них подальше! Ты чудом избежал смерти от рук этих закоснелых фанатиков.
    - Верно, ты предупреждал меня. Но ведь они пришли в гости… Пришли, как мужчины…
    - Гм… мужчины… Рыцари с открытым забралом… и Мешадибек насмешливо улыбнулся. - Наивный ты человек, Рашид. Хороший, но наивный. Сейчас люди придерживаются иных правил. Твой отец, например, не гнушается доносить полиции. А как он защищает свои капиталы! Ханлар мешал Мухтарову и компании грабить рабочих - Ханлара убивают из-за угла. И это теперь считается в порядке вещей. Человеческое достоинство и право втоптаны в грязь. Власти сами поощряют тех, кто режет, убивает и вешает людей.
    - А что ты посоветуешь мне, братец, как мне быть? Подать жалобу?
    - Кому ты будешь жаловаться? Где ты найдешь правосудие? Полиция заодно с такими негодяями. Вряд ли там забыли о тайных собраниях, которые мы устраивали у тебя на квартире, о том, что ты долгое время путал им все карты.
    - Ну, а как же мне быть?
    - Смотри в оба. Будь осторожен. Умей отличать друга от врага.
    В комнату вошла тетушка Селимназ. Заметив кровоподтеки на лице Рашида, она вскрикнула:
    - Ой!… Что с тобой? Да перейдут на меня твои горести!…
    - Братья Косалары пытались утопить его в море. Рашид насилу от них вырвался, - объяснил Мешади.
    Старая, много видавшая в жизни тетушка Селимнвз все же не поверила ушам своим и переспросила:
    - То есть, как утопить?
    - Так, просто. Пытались связать по рукам и ногам и сбросить со скалы в море.
    Растерянно глядя то на сына, то на Рашида, она как бы про себя сказала:
    - Ну, а бог? Разве бог не видит, что делается на земле?
    - Вот видишь, как трудно приходится честному человеку, - сказал Мешади Рашиду. - Ты не революционер, нет. Ты даже плохо разбираешься в политических вопросах. Ты добивался свободы только в одном - хотел жениться на той армянской девушке, которую любишь. Казалось бы, кому какое дело? Но… властям выгодно, чтобы армяне и азербайджанцы враждовали. Так легче можно отвлечь их от вопросов классовых, от революционной борьбы. И злые силы встали на твоем пути. А сколько же насилия и злобы встречает на своем пути тот, кто добивается истинной свободы для всех трудящихся!
    Рашид собрался было уходить. Мешадибек не отпустил его.
    - Не советую тебе пока выходить на улицу. Наверное, они уже в городе и, может быть, рыщут где-нибудь поблизости.
    Рашид снова сел в кресло. Тетушка Селимназ пошла приготовлять ужин. Из кабинета Мешадибека донесся бой часов. Било одиннадцать.
    - Рашид, - сказал Мешадибек, - в нашего товарища Ханлара Сафаралиева стреляли четыре дня назад, а убийцы все еще на свободе. Власти не только не тронули их пальцем, но, вероятно, даже наградят. Они хотят выстрелами запугать нас. Нет, не запугают!

Глава двадцать четвертая

    Тетушка Селимназ была удручена сообщением о смерти Ханлара. А тут еще злодеяние, которое чуть не стоило жизни племяннику Рашиду. От волнения она выронила большое фарфоровое блюдо. И вдобавок, снимая с очага горячую кастрюлю, в которой тушились зеленые стручки фасоли, обожгла руки.
    Что же это делается на свете?
    Опасности подстерегали на каждом шагу ее сына и его друзей. Злой враг чинил над ними расправу. Разве тетушка Селимназ не понимала, что судьба дорогого Ме-шади неотделима от судьбы его товарищей?
    Мысль о том, что когда-нибудь у нее могут отнять единственного сына, все настойчивее преследовала ее.
    Машинально она разбила несколько яиц, взболтала их в чашке и залила только что снятую с огня тушеную фасоль. Растекаясь по горячим стручкам, яичная масса сразу загустела. Даже не пришлось снова ставить кастрюлю на очаг. Тетушка Селимназ взяла по полной тарелке только что приготовленного ею кушанья и пошла в столовую, но там уже никого не было.
    - Где же вы? Рашид! Мешади! - позвала тетушка Селимназ и заглянула в кабинет сына.
    Рашид лежал на диване. Мешади прижал палец к губам и знаком попросил мать не шуметь. Он на цыпочках прошел в столовую и плотно прикрыл за собой дверь.
    - Так, бедняга, одетый и заснул, - сказал Мешади-бек. - Добился-таки дядя своего. Сам толкает родного сына к гибели!
    - Эй, сынок! Вчера встретила мать Рашида. Бедняжка высохла как щепка. Все плачет… Говорит: «Нет на свете человека несчастнее меня». Была бы согласна жить в бедности, лишь бы Рашид образумился.
    Мешадибек взялся за вилку, но вдруг посмотрел на часы и отодвинул тарелку.
    - Что-то нет Аслана, мама, - встревоженно сказал он. - Пора бы ему уже вернуться.
    - А куда ты его послал?
    - Сказать товарищам о смерти Ханлара. Надо, чтобы об этом знали все.
    Слова сына снова напомнили тетушке Селимназ то, о чем она думала недавно на кухне. Она сидела с печально опущенной головой.
    - Мешади, сынок, - проговорила она дрожащим голосом, - не думай, что я боюсь чего-либо, но…
    - Ничего не скрывай от меня, мама. Говори все, что у тебя на душе.
    Тетушка Селимназ заколебалась. Не легко произнести то что давно просилось на язык, хотя она и знала, что сын действительно хочет услышать от нее всю правду.
    - Я не прошу тебя навсегда свернуть с дороги, которую ты выбрал, Мешади, - сказала она после долгого молчания, - и я не собираюсь советовать тебе: «Не вмешивайся ни во что, держись в сторонке!» Но времена такие суровые, сынок!
    Мешадибек давно понял, к чему клонит мать. Он поднялся из-за стола, прошел в кабинет и, постояв около окна, выходившего на улицу, вернулся обратно.
    - Мама, - сказал он, - когда я был маленьким, ты рассказывала мне сказки. А теперь я хочу рассказать тебе сказку…
    Не понимая, какая может быть связь между тем, что она сказала и что услышала в ответ, Селимназ удивленно посмотрела на сына.
    - Фасоль стынет, сынок. Ты ведь с утра ничего не ел.
    - Не хочется, мама. С той минуты, как я узнал о смерти Ханлара, не могу прийти в себя. Трудное это дело, вырастить такого верного товарища, как Ханлар. Таких, как он, среди азербайджанцев пока мало. Ты сама мне говорила, что даже льву бывает плохо, когда он одинок…
    Тетушка Селимназ ухватилась за эту зацепку:
    - Твоих друзей ловят поодиночке и сажают в тюрьму. Боюсь, как бы…
    - Как бы я не остался один? - договорил за нее Мешадибек. - Не бойся этого, мама. Нас много, и вратам нашего движения не сдержать. Представь себе, что запрудили многоводную реку. Но вода прибывает, напор ее усиливается, она рушит все на своем пути и прокладывает себе русло. Вот мы - как эта река. Могут остановить нас на год, на два, пусть на пять лет, но навсег-Д'а - не смогут.
    За стеной проснулся и заплакал ребенок. Мешадибек посмотрел на часы.
    - Всегда просыпается точно в это время - молока лросит! - сказал Мешадибек, прислушиваясь к плачу сынишки и нежному шопоту жены, ублажавшей ребенка. - Так и идет жизнь, мама. Мой отец оставил на земле меня, а если я уйду, то…
    - Не говори этого, сынок! - прервала его Селимназ. - Не приведи господь увидеть мне этот день!
    Вспомнив, что сын хотел рассказать сказку, Селимназ спросила:
    - О чем же это ты хотел рассказать? Забыл уже?
    Но Мешадибек не забыл о своем обещании. Усевшись поудобнее, он чуть призадумался и начал спокойным голосом:
    - В тот год, когда я поехал в Петербург учиться, туда же, в столицу, из маленького городка, из далекой глуши России, приехала девушка. Совсем еще молодая, восемнадцати лет. Ей очень хотелось учиться. Мать, провожая ее в дальний путь, сказала: «Лиза, учись, кончай скорее и возвращайся. Сама знаешь, одна надежда в семье на тебя».
    - Бедняжка, точь-в-точь, как я! - не удержалась тетушка Селимназ.
    - Да, так же, как ты ждала меня, так ждали и эту Лизу… Лиза попала в тайный студенческий кружок, начала дружить с революционерами, стала их единомышленницей. Она скрывала у себя в квартире товарищей, преследуемых полицией, хранила запрещенные книги. Жандармы пронюхали об этом и как-то ночью пришли с обыском. Никого из товарищей у Лизы не застали, но осмотрели все углы и нашли книги. Девушку арестовали и посадили в тюрьму. Ее допрашивали и днем и ночью, старались выведать имена товарищей. Но девушка никого не называла. Отвечала одно: «В Петербург я приехала недавно и никого здесь не знаю». Спрашивали: «Кто дал тебе эти книги?» Она молчит. Ее избивали, мучили, пытали… Боясь не выдержать терзаний и в минуту слабости выдать имена товарищей, она облила себя керосином и подожгла одежду.
    - Ну, а мать? Мать узнала об этом? - спросила тетушка Селимназ.
    - Конечно, узнала. Собрала по грошам на дорогу и поехала в столицу разыскивать могилу. Но не нашла. Чтобы замести следы своего злодеяния, жандармы похоронили Лизу тайно. Мать сказала: «Я не думала, что Лиза окажется такой. Только теперь я узнала ее, И горжусь Лизой. Она была настоящим человеком».
    - И ты говоришь, что это сказка? - недоверчиво споосила тетушка Селимназ.
    Мешади промолчал. Хоть он и назвал девушку вымышленным именем, но хорошо знал, что это не сказка. Он прекрасно помнил студентку Марусю Ветрову и все подробности ее трагической смерти в Петропавловской крепости, вызвавшей грандиозную демонстрацию учащейся молодежи. Десятки тысяч студентов с революционными песнями прошли по улицам столицы и потом устроили гражданскую панихиду. Мешади сам участвовал в этой Демонстрации, выступал на панихиде. Но об этом он не сказал матери ни единого слова, как не сказал и о том, что впервые был арестован полицией именно за участие в гражданской панихиде по Ветровой.
    Тетушка Селимназ долго молчала. Мешади отпил глоток уже остывшего чая и снова поставил стакан на стол. Он подошел к матери и ласково положил руку на ее сухонькое плечо.
    Как бы очнувшись от раздумья, старая женщина сказала:
    - Не думай, что твоя мать ничего не поняла. Я-то знаю, для чего ты рассказал свою сказку. Уж если женщина, родившая дочь, оказалась такой стойкой, то что говорить о матери, родившей сына? Не совестно ли ей требовать, чтобы сын свернул с пути?
    В голосе ее проскользнули нотки обиды.
    - Нет, ну что ты! - уловив эти нотки, возразил Мешади. - Разве ты когда-нибудь пыталась заставить меня свернуть с избранного пути? Просто вспомнился случай - вот я и рассказал. Но ты устала, мама, ложись спать…
    Из кабинета донесся стон. Мать и сын замолкли и прислушались. Это стонал и бредил Рашид.
    - Ой, какое горе, какое несчастье! - вздохнула тетушка Селимназ. - Действительно, настали трудные времена. До каких же это пор будем мы жить в страхе и смятении? Как ты считаешь, Мешади?
    Но Мешадибек не слышал ее. Он думал о своем: «Удалось ли Аслану выполнить то, что ему поручено?»

Глава двадцать пятая

    Аслан редко возвращался домой засветло. Поручений у него было много, как выражался наборщик Гусейнкули: «Хлопот полон рот». И он уже давно стал равнодушно относиться к упрекам матери. Отца он слегка побаивался, но все же не настолько, чтобы из-за этого бросить революционные дела, которыми он так увлекся в последнее время. Он знал, что отец подозрительно относится к его частым отлучкам. Но именно теперь, после ареста Байрама, приходилось все чаще и чаще пропадать из дому. Мастер Пирали не на шутку тревожился. Он очень боялся, как бы не оказалось, что сын вступил в тайную революционную организацию, и однажды попытался завести с ним разговор о Мешад'ибеке:
    - Ну, Аслан, убедился теперь в моей правоте? Увидел, что старый Пирали кое-что соображает? Во всей этой кутерьме на заводе повинен Мешадибек. В участи бедного Байрама тоже виноват не кто иной, как он.
    Как ни зелен был еще Аслан, но все же понял, к чему ведется этот разговор. «Испытывает меня отец. Хочет выудить мою тайну. Как же, так я тебе ее и выложил!».
    Он выслушал отца покорно и почтительно, стараясь не ввязываться в спор и проявлять безразличие к обвинениям против Мешади.
    Вот это безразличие сбило с толку отца. И Пирали готов был уже допустить, что ошибся, но все же счел за лучшее побольше нагнать страху на парня.
    - Знай, кто примкнет к ним, - он произносил это к «ним» с особым ударением, - тот доживет свой век в Сибири. Мало я уговаривал Байрама не лезть не в свое дело, тихо и мирно зарабатывать свой хлеб? Он не послушался, связался с ними, сам попал в беду и семью обрек на голод. Как говорится, безбородый пошел добыть себе бороду, а остался без усов. Душа моя, и не вздумай идти против власти. Не ты созд'ал мир, и не тебе его исправить! Не могу взять в толк, чего они хотят от хозяев! Да не будь хозяев, все мы околели бы с голоду!
    Аслан до этой минуты ничем не выдал себя, он сохранял хладнокровие. Казалось, судьба Байрама вовсе ему безразлична. Но когда отец пожалел хозяев, тут уж Аслан не выдержал и резко возразил:
    - Не понимаю, отец, чего ты держишься обеими руками за этих богачей? Кому же не известно, что любой хозяин, какой бы он ни был, все равно грабит рабочего, наживается за его счет?
    У мастера Пирали глаза чуть ли не полезли на лоб.
    - Сам ты, своим умом, до этого дошел или, как попугай, повторяешь с чужого голоса?
    - А чем я глупее или хуже других? Глаз не имею или слух у меня притупился? Хозяин не может существовать, если он не эксплуатирует рабочих. Это уж закон!
    Мастер Пирали не раз слышал про «эксплуатацию». Рабочие, недовольные порядками на заводе, особенно часто произносили это слово на собраниях и митингах. Писали его и в газетах. Но, услышав, что семнадцатилетний сын, дитя, говорит «эксплуатация», мастер Пирали всполошился. Его подозрения снова усилились.
    - Не дай бог узнать мне, что ты заодно с ними! Я сам потащу тебя в участок и отдам в руки полицейским. И не посчитаюсь, что ты мой сын.
    - Кто это «они»?
    - Те, с кем связался Байрам.
    - Отец, - горячо сказал Аслан, теряя выдержку, - Байрам ни в чем не повинен! Бастовал вместе со всеми и требовал свое.
    - Нет, не свое он требовал, - закричал мастер, - не свое! Хотел, чтобы Рахимбек вынул изо рта кусок и отдал ему. А Рахимбек же не дурак, он не даст! Потому что собственное брюхо дороже родного брата.
    - Но мы ведь добились своего?
    - Добились! Зачинщиков забастовки посадили в тюрьму. Вот чего вы добились! - Мастер Пирали стал угрожающе размахивать кулаком прямо перед носом Аслана - Не говори потом, что отец тебя вовремя не предупреждал. Сиди спокойно и не лезь на рожон, иначе не сносить тебе головы. Зарабатывай свой кусок хлеба честным трудом. До политики тебе дела нет! - И он пробормотал, возмущенно пожимая плечами: - «Эксплуатация»! Слыхано ли, чтобы мусульманин произносил такие слова?…
    Однако, несмотря не строгое предупреждение отца, подозрительные отлучки Аслана не прекращались. А в этот вечер, похоже, он и вовсе не собирался вернуться домой.
    Лежа в постели, мастер Пирали беспокойно ворочался с боку на бок, как будто под ним были горячие уголья. Наступила глубокая ночь, а Аслан не возвращался. Обеспокоенный отсутствием сына и измученный бессонницей, старик растолкал жену.
    - Этот собачий сын все еще не вернулся, - сказал он. - Не попал, ли он, не приведи аллах, в руки полиции? Сердце мое чует, что он угомонится только после этого…
    - От тебя не услышишь доброй вести, старик, - сонным голосом отозвалась жена. - В чем мальчик мог провиниться?
    Так и не дождавшись сына, старик заснул. Зато встревоженная мать не находила себе места. Она то проходила в каморку сына и смотрела на нетронутую постель, то брела обратно и, печально вздыхая, ложилась рядом с мужем.
    Перед рассветом она поднялась с постели еще раз и снова пошла в комнату Аслана. На этот раз она стала свидетельницей странного зрелища. За столом, освещенным десятилинейной лампой, сидели друг против друга Аслан и еще какой-то мужчина в пенсне и с глубоким шрамом на лбу. Перед ними лежало что-то вроде стальной квадратной доски. Чужой мужчина накладывал на этот четырехугольник чистый лист бумаги, а Аслан водил валиком по бумаге, как по тесту, и сняв почерневший с одной стороны лист, складывал в стопку. Аслан работал, как заведенная машина, и только часто вытирал вспотевший лоб.
    Женщина стояла у приоткрытой двери и наблюдала за однообразными движениями сына. Вскоре она догадалась, что сын вместе с неизвестным мужчиной печатают что-то, переступила порог и тихо спросила:
    - Где ты пропадал, сынок? Всю ночь ждем и не дождемся. Пожалел бы нас, стариков!
    Аслан вздрогнул, попытался ладонями закрыть доску и стопку бумаги, но узнал голос матери. Он поднес палец к губам, подавая знак молчать, и бросился к ней.
    - Тише, мать! Молчи! Прикрой дверь, не то отец услышит, - шепнул он ей на ухо. - Если он спросит про меня, скажи, что я давно сплю…
    - Кто так делает, сынок? - отозвалась мать тоже шопотом. - Лампа горит, окно настежь… Ты-то никого не разглядишь в темноте, а какой-нибудь случайный прохожий взглянет в окно и увидит, что тут делается. Тогда что?
    - На улице поставлен наш человек. Чуть что - подаст сигнал. - И Аслан заторопил: - Ты иди, иди, мама. Ложись. А если отец проснется, начнешь покашливать. Ладно?
    Мать прикрыла за собой дверь и бесшумными шагами пошла к себе. Пирали слад ко похрапывал. Она осторожно улеглась на свое место. Теперь можно бы спокойно уснуть, но сон прошел. Она чувствовала себя, как на иголках. «Что же это он делает, негодник? И еще чужого человека привел ночью в дом! Если Пирали проснется, он изобьет мальчика до полусмерти», - думала она.
    Пирали вдруг перестал храпеть и перевернулся на бок. Жена замерла от страха. Но тут же подумала: «Может быть, я зря укоряла мужа. И верно, Аслан занимается чем-то таким… Надо было и самой сказать ему: «Сынок, зачем тебе это? Лучше уж не вмешивайся не в свои дела!»
    В окно был виден краешек неба. Звезды гасли одна за другой. Приближался рассвет. Тревога женщины росла с каждой минутой. Вот-вот проснется муж, выйдет во двор умываться, увидит в окне горящую лампу. Если он узнает, в чем дело, живого места на Аслане не оставит.
    Мастер Пирали раскрыл глаза.
    - Не вернулся еще этот собачий сын? - спросил он, снова толкнув жену в бок.
    - Что ты, старик? Так ты мне все ребра поломаешь. Малютка давно вернулся и лег.
    - А ты не спросила, где этот щенок бродил так долго?
    - Он так сладко спал… жалко было будить. Утром спросим.
    Но Пирали не успокаивался:
    - Не давала мне его поучить как следует. И вот увидишь, сама же будешь рвать на себе волосы! Если узнаю, что он связался с этими подстрекателями, которые всюду кричат «эксплуатация», «эксплуатация», то и ты его не спасешь: отколочу так, что костей не соберет…
    - Э, упустил ты свое время, - язвительно ответила жена. - Аслан один теперь справится с десятком таких, как ты. Не смеши зря людей. Тебе ли одолеть его?
    - Неужели ты думаешь, глупая голова, что мне не одолеть мальчишку, у которого молоко еще не обсохло на губах? Ты считаешь, что я настолько одряхлел?
    - Я свое сказала. А кто из нас прав - покажет будущее.
    Пока Пирали с женой препирались, Аслан и Гусейн-кули - это был он - торопились изо всех сил. Особенно старался поскорее закончить работу старый наборщик, который понимал, что задерживаться ему здесь нельзя. Надо поскорее допечатать последние экземпляры листовки и, пока не рассвело совсем, незамеченным уйти отсюда.
    Прокламацию, написанную Азизбековым по случаю злодейского убийства и предстоящих похорон Ханлара, пришлось печатать здесь, а не в типографии из-за простой случайности. Около полуночи в типографию спешно приехал редактор русской газеты. По требованию издателя - бакинского миллионера Тагиева, этот господин должен был срочно переделать им же самим написанную для завтрашнего номера газеты передовую. Задача была не из легких. Ему было предложено снять все нападки на третью, монархическую Государственную думу и, наоборот, усилить верноподданнические мотивы, то есть приложить все усилия к тому, чтобы статья получилась хвалебной. По озабоченному выражению лица редактора и по тому, как он снял пиджак и повесил его на спинку стула, садясь за гранки, Гусейнкули понял, что этот господин не скоро покинет типографию. Еще бы: статью почти всю надо было переписать. Но это значило, что выполнить задание Азизбекова в срок не удастся и к утру листовки не будут расклеены на улицах.
    - Пока этот тип здесь, я ничего не смогу сделать, - тихонько сказал Аслану раздосадованный Гусейнкули. - Я его давно знаю. Любит всюду совать свой нос. Малейшее подозрение с его стороны - и тогда все пропало. Имей мы тут поблизости какой-нибудь укромный уголок, сейчас захватили бы с собой набор, краски, бумагу, все, что требуется, и без помех сделали бы свое дело.
    - Укромный уголок? - переспросил Аслан и после недолгого раздумья добавил: - Наш дом! Бери все, что нужно, и пошли.
    Гусейнкули завернул спрятанный набор в толстую бумагу и передал Аслану, стоявшему в тесном коридоре.
    - Жди меня на улице. Сейчас выйду. Но смотри в оба! Если попадешься с набором - нам конец.
    Ждать Аслану пришлось недолго. Вскоре показался иаборщик с большим свертком подмышкой и бросил коротко:
    - Пошли!
    Они зашагали по пустынной улице. Разумеется, Аслан хорошо знал нрав своего отца. Если старик обнаружит, что у него в доме печатают прокламации, поднимет шум и попытается избить его. Но Аслан чувствовал в себе достаточно силы: «Пусть только поднимет на меня кулак. Я схвачу его за руку и скажу: «Осторожнее, отец, тебе больше не справиться со мной!» Но ему очень не хотелось, чтобы дело дошло до драки. Отец есть отец. Его надо уважать!
    А все- таки поручение Мешади для него важнее всего. Работа уже близилась к концу. Оставалось допечатать всего несколько экземпляров листовок, когда в соседней комнате закашляла мать. «О, значит, отец встал. Он сейчас же войдет сюда», -сообразил Аслан и, мигом вскочив с места, стал в дверях.
    В коридорчике показался заспанный отец. Пирали был еще в нижнем белье. Увидев сына уже на ногах, он откашлялся и спросил охрипшим голосом:
    - Где это ты пропадаешь, бродяга?
    Аслан молча, смущенно посмотрел на отца. Стараясь, чтобы старик не заметил наборщика, он осторожно прикрыл за собой дверь и хотел проскользнуть мимо отца к выходу во двор. Но Пирали загородил ему дорогу и, схватив за ворот рубахи, потянул к себе.
    - Тебя спрашивают, негодяй! Где это ты прогулял всю ночь напролет?
    Аслан опять промолчал. Только крепко сжав кисть отцовской руки в ставших сильными пальцах, он освободил ворот рубахи и вышел во двор. Но не так-то легко было отделаться от отца: Пирали выбежал вслед за сыном.
    - Думаешь, вырос, так я не трону? Клянусь аллахом, так вздую, что проваляешься в постели сорок дней и сорок ночей!
    - За что отец? Разве я провинился в чем-нибудь? - невинно спросил Аслан. - Правда, вернулся поздно. Но почему же мне не погулять с товарищами? Ничего плохого я не делал, а кроме того, я уже не ребенок. Я уж достаточно вырос, чтобы стать самостоятельным.
    - Как? Быть самостоятельным? А я, по-твоему, кто?
    - Ты мой отец, и я обязан почитать тебя. Но скажи сам: когда-нибудь я позволил себе что-либо неприличное, плохое при тебе?
    Учтивый ответ сына понравился мастеру. Он смягчился.
    - Все-таки нехорошо, сынок! Ведь я и мать не спали, всю ночь. Почему заранее не предупредишь, куда идешь?
    - Тебя не было дома, когда я уходил.
    - Сказал бы матери.
    - Забыл второпях.
    Как ни старался Аслан отвести отца подальше от своего окна, это ему не удалось. Не по годам зоркими глазами Пирали заметил в освещенной комнате наборщика Гусейнкули. Старик изменился в лице.
    - А это кто такой? Что он здесь делает?
    Аслан бросил мимолетный взгляд в окно. Наборщик успел уже все собрать и связать в свертки. Аслан успокоился.
    - Это твой старый знакомый, отец, - обрадованно ответил он. - Рабочий Хаджи Зейналабдина Тагиева. Прекрасный человек.
    - Может быть, он и прекрасный человек. Но какие у тебя с ним дела, да еще в ночную пору?
    Мастер опасливо и подозрительно уставился на сына. Мысль его учащенно заработала. «Это он, этот самый наборщик, портит мальчика. И, наверное, жена знала об этом, да ничего не 'сказала… Чем они тут занимались?»
    Пирали закричал в бешенстве:
    - Послушай, щенок ты этакий! Уж не тайное ли собрание у вас здесь было?
    - Потише, отец, разбудишь соседей. - И Аслан, просунув голову в открытое окно, поторопил наборщика: - Скорее, дядя Гусейнкули, светает.
    Только этого, казалось, и доживался наборщик. Схватив подмышку свертки, он вышел из комнаты и встретился во дворе лицом к лицу с мастером Пирали. Они долго молча переглядывались. Пирали сердито сопел, а Гусейнкули сделал вид, что он приятно удивлен.
    - Вот не ожидал, мастер Пирали… Это твой, оказывается, дом?
    - Дом-то мой, но я тебя сюда не приглашал.
    - Что ж, раз не приглашал, то я у тебя не откушу ни куска лепешки…
    Гусейнкули был явно обижен. Но Пирали шел напрямик:
    - Вот что, Гусейнкули! Ты можешь хоть проламывать половой стену. До этого мне дела нет. Но я не паз-волю, чтобы ты увлек моего сына на ложный путь.
    - Аллах ведает, кто из вас на ложном пути - ты или твой сын.
    Аслан взял один из свертков у Гусейнкули и помчался вниз с пригорка. Отбежав на несколько шагов, он тихонько свистнул. Будто из-под земли выросли три человека. Аслан, торопливо развязав сверток, распределил между ними листовки, и все трое, не проронив ни слова, быстро пошли к городу.
    Аслан вернулся обратно. Пожалуйста, теперь он готов был держать ответ перед отцом, ему ничего не было страшно. Он мысленно сопровождал товарищей и представлял себе, как они расходятся по разным улицам и наклеивают на стены и заборы листовки. Аслан сразу же почувствовал удивительное облегчение. Усталость как рукой сняло.
    А между тем беседа мастера Пирали с наборщиком продолжалась.
    - Ну, а что, если я пойду и сообщу о всех твоих проделках Тагиеву? Он с живого сдерет с тебя шкуру… - говорил Пирали.
    - Я знал, что ты ладишь с хозяевами, но не думал что ты доносчик… - насмешливо ответил наборщик.
    - Тебя бы я не пожалел! Хочется тебе лезть в петлю, ну и лезь! Но зачем ты тянешь туда моего сына?
    - Послушай, Пирали, ведь не всегда ты был мастером. Я помню тебя простым рабочим с мозолистыми руками! А ты? Где твоя честь, где твоя совесть? Не видишь, как расправляются с нашими товарищами? Обнаглели до того, что стали убивать рабочих из-за угла. Что ж, по-твоему, они могут убить такого замечательного человека, как Ханлар, а мы должны сидеть, сложа руки?
    - Ханлар? Это не тот ли бойкий парень из Карабаха? Ну, такого мне не жалко. А что ж ты думал? Он будет замахиваться на самого царя, на такую святыню, а ты еще хочешь, чтобы земля его носила?
    - Мне больше нечего сказать тебе, Пирали. Горбатый человек действительно станет стройным только в могиле. Тьфу! - Гусейнкули безнадежно махнул рукой и удалился быстрыми шагами.
    Аслан краснел и бледнел, так ему стыдно было за отца. Но что он мог поделать?
    - Где ты связался с этим старым волком? - попытался сорвать зло на сыне мастер Пирали. - Потому оя и весь в лохмотьях, что не ладит с хозяевами. Худой как щепка. Шея тоньше грушевого черенка… Вот что, Аслан, говорю тебе в последний раз: отстань от этих смутьянов! Иначе, клянусь аллахом, я на самом деле разорву тебя на мелкие части, и каждый кусочек будет не больше твоего уха! - Сжав челюсти, Пирали и винулся на сынае но занести руку все же не решился. Слишком большую силу почувствовал он в сыне, когда тот освобождал ворот своей рубашки.
    Аслан мрачно, но спокойно сказал:
    - Отец, ты в одном белье. Увидит кто-нибудь из соседей. Неудобно…
    И в самом деле уже рассвело. У лачуг, притулившихся на пригорке, стали появляться люди.
    Мастер Пирали в отчаянии развел руками и вошел в дом. Небо на востоке медленно озарялось восходящий солнцем. Мягкий ветер нес с моря прохладу.
    Аслан глубоко и свободно вздохнул.

Глава двадцать шестая

    Вечером на квартире у Вани должна была состояться встреча с Кобой. Отправляясь туда, Азизбеков не нанял извозчика, а пошел пешком. Ему хотелось проверить, какое впечатление произвели на горожан расклеенные ночью листовки. Конечно, Азизбеков заранее знал, что они недолго продержатся на стенах: в них содержались, резкие нападки на самодержавие. Особенно должны были возмутить полицию слова: «Царизм все еще не насытился потоками пролитой им невинной крови!» Для Азизбекова было ясно, что как только полицейские заметят расклеенные листовки и толпящихся людей, так сейчас же всех разгонят и примутся срывать и соскабливать белые листки.
    Азизбеков шел по одной из самых оживленных улиц, но не заметил нигде ни одной листовки - все были уже сорваны. Только кое-где сохранились обрывки плотно прилипшей к стенам бумаги с отдельными, будто высеченными на камне печатными буквами. Азизбеков шел медленно, изредка раскланиваясь со встречными. На пересечении двух широких улиц он наткнулся на группу учителей, преподававших на вечерних курсах для рабочих. Все остановились, обменялись рукопожатиями. На лицах учителей было написано глубокое огорчение и гнев. Пасмурнее других выглядел, обычно веселый и жизнерадостный Бадал Аскеров.
    - Что с вами, дорогой?
    - Будто сами не знаете! О чем говорит весь город? - учитель указал рукой на стену с сохранившимися следами сорванной листовки. - Бумажку можно сорвать, разорвать, но весть распространилась по всему Баку. - Убили Ханлара Сафаралиева… Об этом мы сейчас и говорили. Решили собрать всех учителей на похороны. К сожалению, не знаем только, на какой час они назначены…
    Достаточно было послушать одного Бадала Аскерова., чтобы понять, какой гнев вызвало убийство Ханлара среди азербайджанской интеллигенции. Аскеров не был ни особенно смелым, ни революционно настроенным. Но это, был честный, прямой и неподкупный человек.
    - Одного участия в похоронах недостаточно! Надо потребовать, чтобы убийц сурово покарали! - не обращая внимания на прохожих, громко и взволнованно воскликнул учитель. - Богачи думают, что им удастся навсегда заглушить голос народа и держать его в постоянном страхе. Не выйдет это! Но у кого бы узнать, когда похороны?
    - Это будет известно, объявят, я думаю, - негромко ответил Азизбеков. - А участие учителей на похоронах, разумеется, очень разумно. Гроб, я слышал, вынесут из городской мечети.
    - Разве ты не знаешь этого наверняка? - удивился один из учителей, старик, опиравшийся на толстую палку. - Ведь ты…
    Ему хотелось сказать: «Ведь ты всегда заправляешь подобными делами!» - но, не решаясь высказываться при всех, старик оборвал на полуслове. Его огненно-черные глаза вопросительно смотрели из-под серых бровей на Азизбекова.
    - Так я слышал, - сдержанно ответил Азизбеков. - Ну, а кто-нибудь из вас читал листовку?
    - Как же! Одна была наклеена как раз на стену школьную. Я сорвал ее и дал другим учителям. Читали по-очереди… - Бадал Аскеров замолк на минуту. - Но, конечно, не все. К сожалению, среди наших учителей есть и монархисты. Сразу бы донесли инспектору…
    - Бадал - молодец! Догадался сорвать и спрятать листовку, - сказал молодой учитель в очках.
    - Иначе многие из нас не прочли бы, - объяснил Бадал Аскеров. - Еще полчаса, и полиция уничтожила бы их…
    Разговор затягивался.
    - Простите, но меня ждут, - извинился Азизбеков. - До свидания!
    «А все- таки народ читает, задумывается, волнуется. Поработали мы не зря…» -размышлял Азизбеков.
    Последний городской дом был уже позади, когда кто-то окликнул:
    - Мешадибек, постой на минуту!
    Азизбеков обернулся. Это был один из рабочих чугунолитейного завода Рахимбека, помогавший минувшей ночью расклеивать листовки.
    - Я тороплюсь, дядя Ахмед. Поговорим по пути.
    - Полицейские скребли стены, как хорошая хозяйка перед праздником. Увы, все листовки сорваны. Но бакинцы не поленились: от одного к другому весть облетела весь город. Сегодня во время обеда мы у себя на заводе собрали рабочих и дружно порешили бастовать в день похорон. Все, - вы слышите, товарищ Азизбеков! Все, как один, были за это. Покойного Ханлара любили, как родного…
    Азизбеков кивнул головой, одобряя решение о забастовке.
    - Очень хорошо, - сказал он. - Мы постараемся, чтобы и на других предприятиях ваш почин поддержали. Но у меня есть к тебе дело, дядя Ахмед. Я не смогу завтра наведаться к вам. Передай от моего имени всем товарищам, чтобы обязательно пришли на похороны. Сам понимаешь, какое это имеет огромное значение…
    - Конечно, конечно, - подтвердил Ахмед. - Но хорошо бы знать, когда и откуда пойдет процессия.
    - Этой же ночью сообщим…
    Попрощавшись с Ахмедом, Азизбеков пошел быстрее. Подойдя к домику на Первой Баиловской, в котором жил Ваня, он как будто случайно бросил взгляд на окна. Шторы не были спущены. Значит, входить нельзя. Азизбеков зашел за угол и, надеясь встретить кого-нибудь из товарищей, начал прохаживаться в отдалении. Вдруг небо заволокли надвинувшиеся с моря свинцовые тучи. Где-то вдали сверкнула молния. В лицо Азизбекову ударило несколько крупных капель. Прохожие, предвидя сильный дождь, бросились к воротам и калиткам. Улица сразу опустела.
    Азизбеков повернул обратно и снова, торопливо, как будто убегая от дождя, направился вверх по улице. Около ваниного крыльца он замедлил шаги, как бы раздумывая: а не переждать ли надвигающийся ливень под навесом… Окна все еще не были занавешены.
    Русская женщина в шарфе догнала Азизбекова и, словно нечаянно, задела его локтем. Азизбеков узнал жену Вани и последовал за ней. Они прошли кривыми улочками в уединенный и безлюдный переулок. Только тут женщина обернулась.
    - Мешади, - сказала она, - встреча не может состояться у нас. Пройдите вон по той тропинке до каменоломни. Товарищи соберутся там. Ночью к нам нагрянула полиция.
    - Кого-нибудь взяли? Где Ваня?
    - Ваня пошел предупредить товарищей… Коба ночевал у нас. Он выскочил в окно, выходящее на Вторую Баиловскую. Когда полиция вошла, он был уже далеко. Нас долго допрашивали - и меня и Ваню. Всю ночь продержали в участке… Будьте осторожны, Мешади. Вся полиция поставлена на ноги. Видимо, охотятся за Кобой. Жандармы побывали даже у наших соседей… - Она заторопилась. - Вы идите на каменоломню, а я должна оповестить еще одного человека.
    С этими словами, не прощаясь, она повернула обратно и скрылась за углом.
    Азизбеков, шагая по пыльной тропинке, тянувшейся к юго-западу Баилова, перебирал в мыслях события, о которых рассказала второпях ванина жена. «Наверно, в полиции уже знают о том, что мы в ответ на убийство Ханлара готовим забастовку, и хотят арестами помешать нам. Но как они могли так скоро узнать?» Азизбекова больше всего огорчало, что сыщики «проследили» ванину квартиру и нагрянули именно в ту ночь, когда там должен был находиться Коба. «Как же так? Как это случилось? Ведь Ваня прекрасный конспиратор! - озабоченно размышлял он. - Пренеприятная история. Надо быть гораздо осторожнее, переменить явку!» - думал Азизбеков, поднимаясь вверх по холму.
    Хмурившееся небо разразилось сильным дождем. Вмиг потемнело, окрестности исчезли в неясной и сероватой мгле. По глинистым склонам холма и по тропинке понеслись вниз потоки бурой, как кофейная гуща, воды. Впереди, над печальными коричневато-желтыми холмами, сверкнула огненная молния. За серой пеленой туч прогрохотали сильные удары грома и заглохли где-то вдали.
    Азизбеков сошел с утоптанной тропинки, на которой уже нельзя было устоять из-за быстрого мутного потока., и решил переждать дождь. Но ливень все усиливался. За несколько минут Азизбеков промок до нитки. Стоять на месте было бессмысленно. Сопротивляясь ветру, больно хлеставшему в лицо упругими каплями дождя, Азизбеков двинулся вперед, оставляя в набухшей глинистой почве глубокие следы. До каменоломни было всего десять - пятнадцать минут ходьбы. Но каждый шаг давался теперь с огромным трудом. Азизбеков упорно шел вперед и, только поднявшись, наконец, на вершину холма, оглянулся, разглядывая, где бы пройти напрямик. В сгустившейся мгле трудно было ориентироваться. Идти приходилось наугад. Только слева, далеко, где находился рабочий поселок, вспыхивали и тут же гасли, заслоняемые сплошной завесой дождя, мертвенно-бледные огоньки.
    Азизбеков до этого был в каменоломне всего один раз, и то ночью. Тогда его привел сюда Ваня. Ночь была темная, они шли наощупь, и Азизбеков так и не разглядел дороги;
    Куда же идти? Оглядываясь, Азизбеков подождал минуты две-три. Капризы бакинской погоды были ему хорошо известны, он надеялся, что дождь - ненадолго. Такие внезапные ливни обычно прекращались очень быстро. Мешадибек достал из кармана купленный вчера в столовой коробок спичек, чиркнул несколько раз, но ни одна спичка не загорелась. Видно, отсырели. Дождь понемногу затихал. «Сейчас и вовсе перестанет», - с облегчением подумал Азизбеков и взглянул в сторону, где, по его предположениям, должна была находиться каменоломня. У него мелькнула мысль: «Уж не разогнала ли непогода товарищей?» Он усмехнулся - таким несостоятельным было это опасение. Азизбеков бодро шагнул по тропинке. Дождь хлынул, как будто из последних сил, и внезапно оборвался.
    Сзади едва доносился шум потока. Пелена воды не заслоняла больше огни рабочего поселка, и они дружно мерцали, будто дождь омыл и очистил стекла в окнах. Глаза Азизбекова уже привыкли к темноте, и он без труда шел по дороге.
    Вдруг впереди кто-то чиркнул спичкой. «Наверно, кто-нибудь из наших, но кто именно?» - подумал Азизбеков и, прищурившись, посмотрел на маленькое трепещущее синеватое пламя. Оно было совсем близко - вот-вот. Казалось, стоит только протянуть руку… Азизбеков ускорил шаги, поскользнулся на гладком камне, но удержался на ногах. Раздался окрик:
    - Эй, кто идет?
    Сомнений быть не могло: спрашивал Ваня.
    - Я, я! - радостно ответил Азизбеков, идя на голос, хотя все еще никого не видел. Да и вряд ли можно было в густом мраке увидеть людей, собравшихся среди развороченных скал каменоломни. Но силуэт Азизбекова, поднимавшегося в гору, едва различимой тенью выделялся на темном фоне неба. И Ваня заметил его…
    Спустившись под уклон, Азизбеков очутился в каменоломне и увидел товарищей, рассевшихся на штабелях аккуратно распиленных белых камней. Пожимая протя, нутые к нему руки, он вглядывался в лица.
    - О, оказывается, все уже в сборе, - заметил он. - Ну, если бы не огонек спички, я до сих пор блуждал бы где-нибудь вокруг…
    Джапаридзе указал Азизбекову место рядом с собой»
    - Давай, садись сюда! Я перевернул камень, с этой стороны он сухой, - ласково сказал он и, взяв Азизбекова за локоть, потянул к себе. - Ну и промочило нас, черт побери! Хорошо, что тепло, иначе не один день пришлось бы проваляться в постели после такого купанья…
    - Это, пожалуй, не плохо,что прошел дождь, - заметил молчавший до того Коба. - Мешади, скажите: в каком положении дела?
    - Листовки произвели сильное впечатление, товарищ Коба. Весь город знает о нафталанском злодеянии.
    - А где их напечатали?
    - О, тут было много происшествий!…
    Азизбеков кратко рассказал о том, как Аслан вместе со старым Гусейнкули напечатали листовки. Кобу особенно позабавила перепалка между Асланом и его отцом - мастером Пирали.
    - Значит, на квартире у мастера, верного слуги своего хозяина, и произошло это «преступление», -засмеялся он.
    И, задав еще несколько вопросов, уточнил, где и как расклеивали листовки.
    - Но мне кажется, - сказал задумчиво Коба после некоторого молчания, - что так дальше продолжаться не может. Нам пора обзавестись мощной подпольной типографией специально для издания нашей литературы на азербайджанском языке. Движение среди мусульманских рабочих крепнет и ширится…
    - Верно, - подхватил Азизбеков. - Мы ощущаем острую нужду в подпольной типографии. Цензура накладывает руку даже на маленькие научно-популярные брошкь ры, которые мы пытаемся издавать легально, и ограничивает, а то и вовсе запрещает их выпуск.
    - Вот-вот, - подтвердил Коба. - Без типографии необойтись. Средства мы добудем. Не такие уж мы бедняки. Главное - найти хорошее помещение и надежных людей, на которых можно было бы положиться. Не следует забывать при этом еще одну сторону дела. Товарищ Ленин, когда требовал издания общероссийского органа, имел в виду соблюдение строжайшей конспирации. Бессмысленное молодечество, заканчивающееся провалом, нам ни к чему…
    Началось совещание о том, как подготовиться к забастовке и организации похорон Ханлара.
    Усталым и чуть хриплым голосом, но очень толково-рабочий-литейщик рассказал, что в знак протеста против злодейского убийства Ханлара завтра и послезавтра будут бастовать рабочие всех промыслов и других предприятий Биби-Эйбата. Комитет, образованный из представителей отдельных предприятий, всюду развернул кипучую деятельность.
    - А каково примерно будет количество бастующих в районе? - спросил Коба.
    Литейщик затруднился ответить.
    - Не знаете?
    - Нет, - признался тот откровенно. - По правде говоря, не подсчитывали.
    Рабочий огорчился, вздохнул и почесал затылок.
    Тогда Коба стал подсчитывать сам. Он обстоятельно, называл промыслы, заводы, сташгии, механические мастерские, хлебопекарни, проверяя, какие из них будут участвовать в забастовке. Он вспоминал даже самые мелкие предприятия.
    - Не забывайте, - сказал Коба, - что там, где мы ослабляем свое влияние, сразу же появляются меньшевики и дашнаки. Возьмите, скажем, Баиловскую электростанцию. Там все еще имеют влияние эсеры. Куда это годится? Нельзя руководить «вообще», надо руководить конкретно, повсюду. Как видно, мы еще мало беседуем с рабочими. Надо объяснить людям истинный смысл убийства Ханлара, подлинные причины. Одних листовок мало. Живое слово действует куда вернее и сильнее. И забастовка и участие в похоронах Ханлара должны носить массовый характер, политический характер. На это злодейское убийство бакинский пролетариат может и должен ответить политической демонстрацией, - Коба поднял глаза и спросил: - Вы согласны, товарищи? Надо действовать!

Глава двадцать седьмая

    И этой ночью Аслан не ложился. Он ходил по дворам, стучался в окна и оповещал рабочих, откуда и в какое время двинется похоронная процессия. Под утро, еле волоча ноги от усталости, он побрел к мечети. На душе у него было легко. Задание Азизбекова он выполнил и чувствовал такое удовлетворение, какое чувствует ученик, успешно сдавший трудный экзамен.
    Косые лучи вынырнувшего из-за горизонта солнца отражались в оконных стеклах домов, тесно прижатых один к другому, и рассыпали золотые пятна на тротуарах, камнях мостовой, изгородях и листве кустарников. В глубокой синеве неба не было ни облачка, словно кто-то властно разогнал вчерашние тучи и протер сильной рукой до зеркального блеска небосвод. С моря дул легкий ветер, «о его мягкое и ласкающее дуновение напоминало дыхание ранней весны.
    Город просыпался.
    По улицам, разбрызгивая колесами мутную воду луж, оставшихся после вчерашнего ливня, проносились на фаэтонах редкие извозчики. Бакалейщики, отпирая свои лавки и складывая в гармошку широкие створки дверей, обменивались друг с другом приветствиями, а зеленщики торопливо ставили на лотки корзины со свежими овощами и фруктами.
    У ворот мечети Аслана встретил дядя Ислам. Аслан поздоровался. Старик ответил ему на приветствие и широким жестом показал на мечеть.
    - Зайди, - сказал он, - гроб с телом Ханлара уже здесь…
    Аслан шагнул во двор. Тишина и пустота смутили его.
    Он спросил испуганно:
    - Что это, дядя Ислам? Неужели, кроме меня, никто не пришел?
    Старик пожал костлявыми плечами, своим чуть гундосым голосом сказал:
    - Что поделаешь, сынок? Такова уж доля бедняка.
    Будь покойный с достатком, мулла пришел бы спозаранку…
    - Э, дядюшка, - рассердился Аслан, - не о мулле речь! Мы и без муллы обойдемся. Покойный Ханлар не очень-то долюбливал духовенство. Я беспокоюсь о другом: почему нет наших людей? Ведь я оповестил самое малое сотню рабочих. Где же они? Ни одного не видать. Старик с уважением взглянул на молодого парня. В горевших сухим блеском воспаленных глазах Аслана отразились обида, боль и недоумение. Дядя Ислам принялся успокаивать встревоженного Аслана:
    - Не торопись, сынок, и не волнуйся. Мало ли, много ли, но народ все-таки соберется.
    Почему, дядюшка, мало ли, много ли? - возмутился Аслан. - Народу должно быть столько, чтобы толпа не умещалась на улице. Шутка ли? Как же не отдать последний долг такому герою, как Ханлар!
    Дядя Ислам ничего не сказал. Но Аслану показалось, что старик сомневается в том, что на похороны соберется много народу.
    - Пройди в мечеть, посиди около покойного, посоветовал старик и медленно отошел.
    Аслан вошел внутрь мечети. Гроб с телом Ханлара, укрытый черным покрывалом, покоился на возвышении. Около гроба было всего семь человек. Почти никого из них Аслан не знал. Одни стояли, скрестив на груди руки и печально опустив голову, другие молча сидели на цыновке, подобрав под себя ноги. У изголовья гроба расположился старик Ахмед. Легким кивком головы он ответил на приветствие Аслана и указал ему место рядом с собой. Смущенный и печальный Аслан молчал несколько минут. Но не в силах подавить тревогу, наконец нагнулся к старику и спросил шопотом:
    - Дядя Ахмед, а, кроме тебя, с нашего завода никто не пришел?
    Ахмед вздохнул.
    - Видно, боятся, сынок.
    - Чего боятся, кого боятся? - невольно возвысил голос Аслан.
    Старый рабочий опустил потухшие глаза и не сразу ответил:
    - Не все такие смелые, как ты…
    Аслан не мог высидеть здесь, у гроба, где царило никем не нарушаемое, томительное безмолвие, Бесшумными шагами он вышел из мечети и уселся на каменной ступеньке у входа, прислонившись плечом к стене. Теперь он сильнее ощутил усталость. Ступни его ног болезненно горели, глаза слипались. С полуночи и до утра он обежал не одну улицу, не один переулок. Вспомнилось, как он ходил из дома в дом и торопливо оповещал людей. И никто из них пока не пришел. Аслан тяжело вздохнул: «Ну, чего боятся? Чего? - спрашивал он сам себя. Он закрыл глаза, стараясь представить себе поодиночке всех, к кому стучался ночью. - Неужели все они такие трусы? Сами же сказали, что придут. Неужели только для того, чтобы отвязаться от меня?» - думал Аслан. Сознание его, однако, затуманивалось, лица людей, которых он вспоминал, медленно расплывались и исчезали,
    Услышав шаги проходивших по каменным плитам людей, Аслан вздрогнул и раскрыл глаза. Кажется, он так и заснул сидя. Сколько минут он спал, Аслан не знал. Но солнце уже поднялось довольно высоко. А во дворе мечети было не так пусто, как раньше. Здесь уже толпилось десятка три мужчин, и среди них Аслан увидел кое-кого из тех, кого он сам сюда позвал. А в ворота входили все новые и новые люди.
    Вдруг Аслан услышал знакомый голос:
    - Ну, Аслан, как наши дела?
    Аслан вскочил на ноги. Краткий сон освежил его. Перед ним стояли Азизбеков и Шаумян. Третьего человека Аслан не знал. Ни в выражении их лиц, ни в тоне Азизбекова Аслан не смог уловить ни малейших следов неуверенности. Словно угадав, что тревожит Аслана, Азизбеков сказал:
    - Придут, все придут, - и протянул парню руку.
    Аслан поздоровался с Азизбековым и Шаумяном и вежливо подал руку их спутнику.
    Теперь он был совершенно спокоен. Внутри ограды становилось тесновато.
    Дробный цокот конских копыт привлек их внимание.
    - Так и есть, полицмейстер явился! - заметил Аслан. - Где народ - там и полиция.
    Однако никто из конных полицейских не пытался въехать во двор мечети. Шопотом, огорченно Аслан спросил у Мешадибека:
    - Товарищ Коба не придет?
    Азизбеков, не отрываясь, следил за полицмейстером, который слез с коня и отдавал приказания своим людям. Однако он ответил Аслану:
    - Коба давно уже здесь, Аслан.
    Сердце Аслана забилось голубем.
    - Где же он?
    Азизбеков показал на незнакомца, чью руку Аслан пожимал сегодня.
    - Этот? Значит, это и есть товарищ Коба?
    Двор мечети густо заполнился людьми. Они говорили между собой на разных языках, и гул голосов усиливался с каждой минутой. Уже и сейчас стало видно, что траурное шествие будет внушительным.
    Вскоре показались рабочие с промысла Нафталан, которые выносили из мечети гроб с телом Ханлара. Толпа всколыхнулась. Русские сияли шапки. Музыканты из духового оркестра, дожидавшиеся на улице, заиграли траурный марш. Толпа раздалась в стороны и пропустила гроб. Вслед за гробом люди густо повалили на улицу.
    Гулкие шаги участников многотысячного шествия напоминали отдаленные раскаты грома. Привлеченные звуками траурного марша, бакинцы гурьбой высыпали из переулков и, спросив, Ханлара ли это хоронят, вливались в колонну, следующую за гробом. Жены и дети богачей, живущие в роскошных особняках, выходили на балконы и высовывались в окна, думая, что хоронят кого-нибудь из именитых городских миллионеров, и с любопытством разглядывали гроб с телом убитого рабочего и бесчисленное множество венков.
    По тротуарам, суетливо расталкивая друг друга и перебрасываясь на ходу отрывочными фразами, протискивались любопытные горожане. Аслан невольно прислушивался к тому, что говорили эти люди.
    - Видел счастливчика, а? - спрашивал один.
    - Богачу, брат, везде почет. Для нас с тобой не нашли бы и лоскута бязи на саван.
    - С чего ты взял, что он богач? Гроша ломаного не имел за душой! - возразил первый.
    - А ты знал его?
    Аслан умышленно замедлил шаг. Но трубы, гремя и рыдая, заглушили ответ.
    Процессия вышла на широкую улицу. Большая толпа рабочнх с табачной фабрики пристроилась к колонне. Аслан вспомнил тревогу, охватившую его утром при виде пустынного двора мечети, и слегка подтолкнул локтем шагавшего рядом с ним старика Ахмеда.
    - Наши бакинцы ничего не боятся, - прошептал он. - Видишь, как они любили Ханлара Сафаралиева?…
    Ахмед задумчиво глядел на море голов и, видимо, укорял себя за то, что так нехорошо отозвался утром о рабочих, сказав, что они побоятся прийти на похороны.
    - Я был не прав, - сознался он. - Видишь, какая масса народу, какая силища… Народ ничем не запугаешь!
    - Подожди. Что это там такое? - вдруг перебил его Аслан.
    Полицмейстер резко натянул поводья. Конь встал на дыбы и заплясал. Ударом нагайки полицмейстер осадил коня. Он подозвал к себе Ивана Вацека, слесаря из Биби-Эйбата, и что-то стал ему говорить.
    Аслан, энергично работая локтями, протиснулся вперед. Ему удалось расслышать слова полицмейстера, который обратился к Вацеку, не подозревая, что имеет дело с членом Бакинского комитета партии:
    - Ты распорядитель похорон? Чтоб не было музыки!
    Скорбные звуки труб, однако, росли и ширились над улицей, тесно запруженной людьми. Человеческое море вал завалом катилось мимо насупленного полицмейстера.
    - Прекратить музыку! - снова сказал он резко. Вацек. развел руками и пошел к музыкантам. Еле заметная ироническая усмешка промелькнула на его губах.
    Аслан отделился от своего ряда и теперь шел вблизи от Кобы и Азизбекова.
    Оркестр замолк. Последний звук оборвался, как стон. Музыканты, опустив трубы, вышли из процессии.
    Зоркие глаза Аслана заметили, как Коба сделал жест рукой, и сейчас же две группы рабочих стали пробираться к гробу. Впереди и позади гроба появились два хора. Зазвучали голоса:
    … Вы жертвою пали в борьбе роковой…
    «Молодец, это он сделал в отместку полицмейстеру», - восторженно подумал Аслан.
    Пели не один, не два человека, похоронный марш подхватили десятки, сотни голосов. Пели русские, азербайджанцы, татары, армяне, грузины…
    Полицмейстер, теряя самообладание, кричал во все горло:
    - Что вы, в своем ли уме? Прекратить пение!
    Но его как будто никто не слышал.
    Глядя на суровые лица Кобы, Шаумяна, Азизбекова и уверенно шагавших вместе с ними рабочих, Аслан понял, что никто из них нисколько не боится взбешенного полицмейстера. Песня звучала с прежним упорством, а толпа с каждой минутой росла.
    Аслану казалось, что этот мощный хор голосов и мерные шаги - все это является воплощением единства рабочих.
    Азизбеков поманил к себе Аслана.
    - Позови Ивана Прокофьевича Вацека, - шепнул он. - Ты ведь знаешь его? Коба хочет ему что-то сказать.
    Ринуться в толпу и привести Вацека, было для Аслана делом одной минуты.
    - Разошли надежных товарищей по заводам. Пусть заводы по пути похоронной процессии дают гудки, пока будет виден гроб.
    Вацек кивнул и отошел. Шепнув несколько слов то одному, то другому рабочему, он снова пробрался поближе к полицмейстеру, где должен был находиться распорядитель похорон.
    Процессия свернула к предместью города - Баилову. Слева темнело море.
    Конные городовые попытались въехать в толпу, чтобы грубой бранью и ударами нагаек заставить прекратить пение. Но рабочие еще более сплотились, и напуганные ударами кулаков кони отпрянули назад.
    Аслан услышал голос Кобы:
    - Ничего, товарищи, замолчим! Они раскаются в том, что не дали нам петь.
    Хор быстро замолк.
    Однако тишина длилась недолго. Когда колонна достигла Баилова, вдруг запел гудок. За ним другой, третий. Мощный и тревожный рев гудков, сливаясь воедино, раскатывался далеко во все стороны и был слышен на самых отдаленных окраинах города.
    Рабочие шли молча. Только растрескавшаяся от летнего зноя бакинская земля как бы сотрясалась под шагами. За гробом Ханлара шло двадцать тысяч человек.
    Пристав, наблюдавший за порядком где-то далеко в конце колонны, пришел в исступление от безумолчного рева десятков гудков. Он подскакал на коне к полицмейстеру и растерянно выпалил:
    - Ваше благородие, что мы наделали! Пусть бы лучше играла музыка, чем эти гудки, - меньше бы высыпало народу на похороны.
    Аслан торжествовал.
    И полицмейстер и пристав, в добротных мундирах с начищенными пуговицами, на сытых конях, с десятками стражников, ждущих команды, показались вдруг жалкими и беспомощными Аслану - молодому рабочему парню в полинялой рубахе и чустах.
    Процессия растянулась на пять километров. Люди, заполнив всю ширь улицы, шли тесными шеренгами. Их мерная и спокойная поступь напоминала шаг армии, уверенной в своей непобедимости.
    Когда первые ряды шествия достигли кладбища, конец колонны еще терялся где-то вдали. Тревожная перекличка гудков не прекращалась. Высыпавшие с промыслов, заводов и Баиловской электростанции рабочие бежали извилистыми тропками к дороге, спеша присоединиться к траурной гигантской процессии.
    Вместе с другими руководителями бакинских большевиков Коба остановился на крутом пригорке, в стороне от дороги, и следил за нескончаемым потоком людей.
    Весь Биби-Эйбат был виден, как на ладони. Окаймленный с трех сторон цепью сероватых холмов и с четвертой стороны голубой бухтой, этот старый рабочий поселок никогда еще не видел такого огромного скопления людей. Рабочие, спешащие на зов гудков, пробегали мимо приземистых хибарок и перепрыгивали через горевшие на солнце жирные мазутные лужи. Они, вливаясь в колонну, приближались к кладбищу. Ряды людей густели и раздавались вширь.
    В нескольких шагах от Кобы стоял Азизбеков. То и дело обращался он со словами утешения к старику, присевшему на камень.
    Это был дядя Гасан, отец Ханлара, первым пришедший на кладбище.
    - Дядюшка Гасан, - мягко говорил Азизбеков, - знай, кровь нашего Ханлара не останется неотомщенной. Пройдет еще немного, и настанут те светлые дни, в которые верил Ханлар…
    - С той минуты, как я увидел открытые раны моего сына, у меня в груди тяжелый камень… Ханлар! Единственный сын! Моя отрада и утешение… У меня нет больше опоры в жизни…
    Старик поднял голову. Худые и бледные щеки были покрыты морщинами. Воспаленные и глубоко запавшие глаза дяди Гасана горели сухим огнем. Он выплакал все свои слезы.
    Внезапно к нему шагнул Коба.
    - Подними голову выше, добрый старик. Ты был отцом благородного сына. Вот все эти люди, - и он широким жестом указал на похоронную прецессию, - друзья Ханлара!
    Убитый нуждой и горем, старый крестьянин как будто только сейчас увидел, что тысячи людей пришли отдать Последний долг его сыну. Значит, Ханлар прожил свою короткую жизнь не зря, если завоевал такую любовь!
    - Да благословит тебя Аллах за твои слова! - сказал старик.
    Тяжело вздыхая, Гасан молча смотрел на траурное шествие, на открытую могилу, выдолбленную в каменистой желтой земле, на желтые голые холмы, лишь кое-где тронутые зелеными пятнами растительности, такие же суровые и печальные, как вся его жизнь.
    Взявшись за руки, рабочие образовали цепь вокруг могилы. Ни один из полицейских не смог проникнуть за эту несокрушимую живую ограду.
    Стоя у края разверстой могилы, друзья Ханлара клеймили позором тех, кто поднял руку на самоотверженного сына рабочего класса.
    И снова тихие слезы заструились по лицу старика. Он не только скорбел о своем молодом, красивом, веселом сыне, который не оставил ему даже внуков. Он гордился сыном, его близостью ко всем этим людям с суровыми лицами, которые пришли сюда, не испугавшись жандармов, не побоявшись ни пристава, ни самого господина полицмейстера.
    Вперед вышел Коба. Он стоял без шапки, и вольный апшеронский ветер шевелил его густые черные волосы.
    - Нашего дорогого товарища убили презренные наемники капитала. Стреляя в Ханлара, они стреляли в передовых рабочих, которые стараются превратить фабрику, завод, промысел из арены угнетения в арену освобождения… Ханлар нал смертью героя…
    - Кто он, этот человек, так любивший Ханлара? - тихо спросил дядюшка Гасан у Азизбекова.
    - Это-учитель твоего сына, - шопотом ответил Азизбеков.
    - Он хороший человек. Его слова воспламеняют сердце.
    Все теснее смыкалось кольцо людей, окружавших могилу. Люди боялись проронить хоть слово из того, что говорил Сталин. Тот продолжал:
    - Мы должны сказать народу во всеуслышание, что в России нет возможности мирным путем добиться освобождения народа, что единственный путь к свободе - это путь всенародной борьбы против царской власти…
    Коба говорил все громче, вдохновеннее, все пламеннее призывал бакинских пролетариев бороться за торжество революции, так же самоотверженно, как боролся Ханлар.
    Когда гроб с телом Ханлара опускали в могилу, рабочие снова запели траурный марш. Торжественная и суровая мелодия звучала над холмами и летела далеко над спокойными водами Каспия.

Глава двадцать восьмая.

    Тюрьма все теснее сближала Байрама с Василием Орловым, и дружба между товарищами по камере крепла, казалось, не по дням, а по часам. Не только однообразное и тусклое прозябание в каменных недрах тюрьмы, соединяло их, а глубокая и сердечная взаимная привязанность. В первые дни совместной жизни Василий Орлов настороженно наблюдал за Байрамом и замечал в нем как будто безотчетную робость и страх за свое будущее. По ночам он слышал тихие вскрики бредившего Байрама и не раз задумывался: а хватит ли у Байрама выдержки, чтобы перенести предстоящие испытания и не выдать товарищей? Но, после того как Байрам так славно отделал наглого тюремщика, Орлов понял, что ошибся в своих опасениях. Теперь он верил Байраму, как самому себе.
    Тюремная жизнь между тем текла своим чередом, н обоим им казалось, что они погружены в тусклую, однообразную, серую муть. Минуты тянулись, как часы, короткие осенние дни казались нескончаемо долгими. И эту тягость и однообразие жизни в неволе не скрадывали ни бесконечные поверки, ни частые вызовы к следователю, ни кратковременные утренние прогулки в каменном мешке тюремного двора.
    Василий Орлов попросил было у тюремного начальства книги. Не дали.
    - Не останется у тебя тогда времени подумать и одуматься! - сказали ему насмешливо.
    Тогда он потребовал карандаш и бумагу. Опять отказали.
    - Никаких льгот и поблажек! - таков был короткий ответ.
    От нечего делать, Василий Орлов принялся, как и Байрам, катать бесконечные шарики из хлебного мякиша.
    - Зря растрачиваем золотое время, Байрам. А что, если примемся за дело, а?
    - За какое?
    - Хочу научить тебя грамоте. Что ты на это скажешь?
    И обрадованный этой внезапно возникшей у него мыслью, Василий хлопнул Байрама по плечу.
    - Но ведь нам не дали ни карандаша, ни бумаги?
    - А это что? - и Василий показал Байраму черный лоснящийся шарик, скатанный из хлебного мякиша.
    - Это? Знаю. По-русски называют «хлеб».
    - Нет, брат, не в том дело; Я надумал из этой штуковины вылепить буквы. Как в типографии. Годится? Здорово, а? Работает голова у Васьки Орлова?
    И Орлов весело засмеялся. Энергичный, деятельный от природы, он больше всего тяготился вынужденным бездельем. А тут жизнь приобретала определенный смысл. Тюремщики надеются, что он в темнице станет ручным, «одумается», а он между тем готовит еще одного борца революции.
    Это здорово! Смех у него был жизнерадостный, звонкий. Казалось даже, что он нарочно смеется так громко, чтобы обрадовать арестантов из соседних камер, а заодно разозлить и удивить часовых, бесстрастно шагавших взад и вперед по гулкому тюремному коридору. Насмеявшись вдоволь, Орлов утер рукавом выступившие от смеха слезы и посмотрел на друга веселыми глазами.
    - Байрам, - произнес он по складам. - Раньше всего я научу тебя читать свое имя. Байрам. Ох, и хорошее у тебя имечко! Золото, а не имя.
    Но выражение лица Байрама оставалось почему-то замкнутым и пасмурным. Глаза были опущены. Он молчал и никак не откликнулся на предложение товарища.
    Не догадываясь о причине внезапно нахлынувшей на Байрама грусти, Орлов ухватил его за локоть.
    - Что? Не хочешь учиться? Эх, ты… - произнес Василий и осуждающе покачал головой.
    - Отчего же, очень хочу. Я и маленький был, хотел… - печально произнес Байрам. - Не позволяла нужда.
    - Ну, так сейчас почему не рад?
    - Я рад. Только не надо сначала Байрам. Раньше надо Бахадур. - Голос Байрама задрожал.
    - А кто это Бахадур?
    - Сынок мой…
    Только теперь Орлов догадался, что угнетало Байрама, понял, как тяжела для товарища разлука с семьей.
    Он не догадывался об этом раньше, потому что Байрам никогда не жаловался. Бедняга думал, что так ему легче будет заглушить тоску.
    - Ну что ж, - отозвался после некоторого раздумья Орлов. - Бахадур, так Бахадур. Прекрасное имя. Начнем с него. - Ловкими пальцами мастерового он отщипнул кусок мякиша и начал его раскатывать. - Вот она, буква «Б», - наконец сказал он, вылепив букву и положив ее на пол перед Байрамом. - Вот, ощупай ее пальцами и вылепи точно такую же.
    Так начался первый урок. Ученик оказался способным. Довольный Орлов с большим рвением принялся за дело. Прошло всего несколько дней, а Байрам уже свободно лепил буквы, из которых составлял имя сына. Уже много букв он знал твердо. Еще одна-две недели, и Байрам выучил бы весь русский алфавит.
    Но полицейские власти склонялись к тому, чтобы поскорее избавиться от политических заключенных, отправить их куда-нибудь подальше от Баку. Они чуяли приближение грозы. Бакинскому губернатору мерещились новые вооруженные выступления рабочих. Особенно его пугало то, что попытки соглашательских партий затушить революционный подъем среди рабочих ни к чему не приводили, а сами эти партии все больше теряли авторитет в массах.
    Черносотенцы все чаще отступали перед дружинами рабочей самообороны. Это тоже тревожило губернатора. Уже не так-то просто было разогнать митингующих рабочих или арестовать их вожаков, агитаторов.
    Несмотря на жестокие репрессии, сопротивление народа не падало, а росло. Революционеры отвечали ударом на удар. Самое «возмутительное» заключалось в том, что все происходящие на воле события сейчас же становились известны в тюрьме. Значит, связь была установлена умело.
    Однажды в середине сентября, когда только что вернувшиеся с утренней прогулки Байрам и Орлов принялись за очередной урок русского языка, в камеру вошли стражники. Орлова повели к начальнику тюрьмы. За столом рядом с начальником Василий увидел незнакомого человека с голым, как коленка, черепом и с узеньким лицом, на котором были словно нарисованные усики. Самоуверенность и чванливость, которые сквозили в тоне чиновника уже при первом казенном вопросе: «Нет ли у заключенного жалоб?» - и холодная неприязнь, застывшая в бледноголубых глазах, подсказали Орлову, что перед ним не кто иной, как сам прокурор. Он смекнул, что его привели сюда неспроста, и, сделав над собой усилие, решил сдерживаться.
    - Жалоба есть! - прямо ответил Орлов на поставленный прокурором вопрос. - Тут нарушают элементарные правила и законы. На каком основании, скажите, я должен терпеть всякие издевательства этих палачей?
    - А в чем они состоят? - с той же холодностью, стирая надушенным платком какое-то пятнышко с ногтя, поспешно спросил прокурор, будто на самом деле очень хотел поскорее узнать, чем недоволен Орлов.
    - Просишь книг - не дают! Требуешь карандаш и бумагу - отказывают.
    - Вот оно что… - брезгливо сморщившись, процедил с ядовитой усмешкой прокурор. - Вам угодно было читать и писать? Однако не вы ли пытались избить тяжелым табуретом официальных представителей власти?
    Орлов не стал отнекиваться:
    - Верно! Пытался.
    Он уже забыл всякую «дипломатию» и стал горячиться.
    - Да разве эти изверги заслуживают иного обращения? Если бы тогда не наручники, я…
    Начальник тюрьмы, барабаня пальцами по столу, сказал:
    - Этим вы только навредите себе.
    Орлов выложил все, что у него накипело на душе.
    - По приказанию вот этого господина меня избивали. Видно, он не просто мерзавец, - он садист. Погодите, я покажу на суде, что тут со мной сделали… Пусть видят, как обращаются с политическими заключенными. Я не верю в справедливость царского суда, но все же покажу свои раны и кровоподтеки. Я заставлю этого подлеца ответить!
    Начальник заерзал на месте и крикнул застывшему в дверях стражнику:
    - Почему не связали ему рук? Он бешеный!…
    Не успел, однако, стражник подскочить к Орлову, как тот схватил табурет.
    - А ну, не подходи! - так исступленно крикнул Орлов, что прокурор вздрогнул и уронил платок. - Эх, была не была, мне теперь все одно! Смерти я не боюсь, но и из ваших кое-кого отправлю на тот свет!…
    - Слышите? Видите? - дрожа не то со страху, не то от злости, закричал начальник тюрьмы. - Этому бандиту давно уже место в Сибири! На каторге!
    Он позвонил. Придерживая на боку шашку, вбежал еще один стражник.
    - Сейчас же связать ему руки! - приказал начальник тюрьмы.
    Орлов мгновенно вскинул табурет и со всего размаху бросил его в начальника. Раздался вопль. Стражники набросились на арестанта, повалили на пол и крепки скрутили ему за спиной руки. Бледный прокурор не издавал ни звука. Начальник тюрьмы стонал:
    - Глаз!… О-ох! Мой глаз…
    Орлова увели. Избитого, окровавленного и потерявшего сознание, его приволокли и втолкнули в камеру. Дверь захлопнулась, задвинулся тяжелый засов.
    Прошла ночь, наступило дождливое утро. Василий не шевелился, не говорил. Во время утренней поверки в камеру никто не вошел. Никто не решался подступиться к Орлову. Боялись, что их постигнет участь начальника тюрьмы. Надзиратель протянул в узенький «глазок» два куска хлеба и две кружки кипятку, но не рискнул даже заглянуть в камеру.
    Байрам не, отходил от Орлова. Он не отрывал глаз от приятеля, избитого и изуродованного, с запекшейся кровью на губах. Грудь Орлова тяжело вздымалась, в горле хрипело. Но и сейчас открытое лицо его освещалось слабой улыбкой. Уже давно остыл принесенный надзирателем кипяток, а Орлов все еще лежал без памяти. Если бы не дыхание, подымавшее его слабую грудь, Байрам давно зарыдал бы над ним, как над мертвым. Но Орлов дышал, и Байрам сдерживал слезы.
    Байрама немного пугала бешеная ярость Василия, но вместе с тем он восхищался его смелостью и неукротимостью. Даже после стольких истязаний Орлов о чем-то думал, чему-то улыбался.
    Ух, какая ненависть и какая нестерпимая злоба к тюремщикам пылала в душе у Байрама! Он клялся отомстить извергам.
    Около полудня лучи солнца, выглянувшего из-за туч, робко пробились сквозь пыльное окошко, разделенное железной решеткой па небольшие квадратики, и заиграли на полу камеры. Теплое живое пятно коснулось щеки Орлова. Он медленно раскрыл глаза, шевельнулся и застонал от боли. Узнав склонившегося над ним Байрама, он тяжело приподнялся и, опираясь на локти, спросил:
    - Что, жив еще я, да? Не погиб Васька Орлов? Байрам, скажи, разбил я голову этой сволочи или мне только почудилось?
    - Кому, Вася?
    - Начальнику. Пусть знают, гады, что им меня не запугать! Скорее я их заставлю дрожать за свою собачью шкуру. - Теперь он все припомнил. Лицо его было искажено от боли. Но он рассказал о случившемся, не пропустив ни одной подробности до той самой минуты, как его поволокли куда-то и избили до потери сознания. - И прокурор там был. Стоило размозжить голову и ему. Это из-за него, по его науськиванию наших товарищей вздергивают на виселицу или гноят в Сибири. Жаль, не успел. Налетели, мордастые, как свора псов, свалили меня… Теперь, брат, мне каюк! Вздернут меня.
    В это время «глазок» в двери тихо раскрылся и показались красные и лоснящиеся щеки надзирателя, который обычно приносил Байраму передачу. Он с опаской прохрипел:
    - Эй, Байрам, возьми, это тебе!
    Байрам подошел к двери. Посылка была большая и не пролезала через «глазок». Надзиратель развернул сверток и передал его содержимое по частям. Он тихо прошептал:
    - Наклонись поближе, скажу тебе два слова…
    Байрам припал к «глазку».
    - В хлеб запечена записка. Напишешь ответ. Зайду вечером. Понял? Вот тебе и карандаш. А у Орлова, брат, у-у, дела скверные!
    - А что? - встревожился Байрам.
    - Грозит смертная казнь.
    - Что ты? - скорее выдохнул, чем сказал, Байрам. И еле нашел в себе силы спросить: - Когда?
    - На днях…
    Услышав в коридоре шаги, надзиратель с размаху щелкнул «глазок» и закричал для отвода глаз на Байрама:
    - Не будет вам больше кипятку!…
    Глаза Орлова были устремлены на Байрама. В них не трудно было прочесть вопрос: «Что это он говорил?» Байрам пытался догадаться - мог ли Орлов что-либо услышать? Нет, пожалуй, он не слышал. Но что придумать? Что сказать?
    Байрам понуро смотрел в одну точку. Значит, скоро он навсегда расстанется с этим бесстрашным и отчаянным человеком. «Нет, нет, этого не может быть!» - Байрам не верил и не мог поверить в это. Когда гибнет один из товарищей, попавших в беду, а другой остается жив, то, несмотря на тяжесть утраты» он все же рад, что его миновала смерть. Байрам не радовался тому, что его не постигнет участь друга. Он полюбил его горячо и преданно, всем сердцем. Он искренне желал бы ценой собственной жизни спасти друга, с которым провел столько дней в мрачном застенке. Но Байрам был бессилен помешать готовящемуся злодеянию. Сознавая свое бессилие, он безнадежно развел руками и, упав на тощий матрац, заплакал.
    Орлов с трудом подвинулся к нему.
    - Ну что ты, что ты, Байрам? Что случилось, дружище?
    Байрам все плакал, всхлипывая.
    - Но ведь ты дал мне слово, Байрам! - стыдил его Орлов. - Сказал, что никогда не согнешься перед этой падалью. Стал бы я лить слезы! Вот видишь мои раны? Красивые? А попадись мне палачи снова, швырнул бы и них чем попало. Ну, будет, Байрам, стыдно! - И он, несмотря на боль в разбитом плече, приподнял Байрама. -Ну, скажи хоть, что случилось?
    Глаза у Байрама покраснели. Он тер их кулаком, как дитя, и вздыхал. И вдруг, когда взгляд его воспаленных глаз упал на продукты, просунутые через «глазок», он вспомнил, о записке. Надзиратель придет за ответом.
    Байрам поднял круглую лепешку, разрезанную на четыре части. Сердце его забилось. Ему казалось, что участь Василия Орлова и его собственная судьба, может быть, зависят от записки, спрятанной в одном из кусков этой лепешки.
    Но вдруг записка обманет ожидания? Что тогда? Боясь разочароваться, он в нерешительности остановился и снова скользнул взглядом по кускам лепешки.
    - Аи-аи, Байрам! Не ожидал я этого от тебя. Что это тебе принесли?
    Но Байрам не предлагал ему поесть и сам забыл про еду.
    - Ну что уставился на лепешку? Волшебная она, что ли? Брось скучать, давай лучше закусим! Что это ты делаешь? - ужаснулся Орлов.
    Байрам мелкими щипками крошил лепешку и ничего не отвечал. Только когда из третьего куска выпала на пол свернутая в трубочку записка, он быстро поднял ее и радостно воскликнул:
    - На, прочти!
    Он поднес развернутую записку к глазам Орлова.
    - Ну? Кто пишет? Что пишут?
    Сердце Байрама, казалось, готово было выскочить из груди. Орлов одним духом прочел написанную по-русски записку-несколько слов, мелко написанных на клочке бумаги: «Товарищи, не падайте духом. Мы ни на секунду не забываем о вас!»
    - А подпись? Кто пишет? Какое имя поставлено? - выражал недоумение Байрам.
    Но Василий Орлов ликовал, словно ему в эту минуту подарили весь мир. Для него уже не существовали ни толстые стены камеры, ни кандалы. Он забыл про пытки, которым подвергался накануне.
    - Байрам! Эх, Байрам!
    Василий хотел бы прижать к груди товарища, но руки его были крепко скручены. Тогда он слегка коснулся своим плечом плеча Байрама.
    - Друзья не забыли нас!
    - Кто прислал записку, Вася?
    - Кто? Ясное дело - рабочие, наши друзья, наши братья! Какая разница, кто? Там нет подписи, подписываться опасно.
    Орлов преобразился. Его некрасивое, обросшее русой щетиной лицо, с распухшими от побоев губами, с пересеченным шрамом лбом, с озорными синими глазами, окруженными кровоподтеками, все же казалось прекрасным. - Эх, Байрам, Байрам, а ты плакал!… - весело говорил он.
    Но как будто Байрама не очень обрадовала записка. Орлов удивленно и даже строго спросил:
    - Ты понимаешь, что значит такая записка? Чувствуешь, какие мы счастливые люди? Почему ты не радуешься, Байрам?
    Байрам старался не встретиться взглядом с Орловым, опасался, как бы тот ни о чем не догадался. Но Орлов задал вопрос, который так боялся услышать Байрам:
    - Но ты так и не сказал, отчего плакал.
    Байрам вздрогнул.
    - Слушай, брат! - медленно сказал Орлов и как будто даже присвистнул. - Надзиратель что-то сказал тебе… обо мне, правда? Ну что, казнят? Повесят?
    Байрам не мог скрыть волнения. Он только высоко поднял руки, как бы загораживаясь, и замотал отрицательно головой.
    - Нет, что ты! Нет!
    Но Василий Орлов горько усмехнулся.
    - Не скрывай, я все равно догадался. А на что ж ты надеялся, милый? Или ты воображал, что Ваську Орлова вызовут и торжественно наградят? Преподнесут цветы? Нет, я милости от них не ждал. Я знал, что мне крышка. Конец. Не от кого, брат, дожидаться милости. Волки они. Но я не раскаиваюсь. - И неожиданно спросил: - Ты слышал про Максима Горького?
    - Про Максима Горького? Нет, не слыхал. А кто он? Мастеровой? У кого работает?
    - У нас он работает, у народа, - засмеялся Орлов. - Горький - писатель. Только особенный писатель, друг бедняков и обездоленных. Когда меня арестовали, жандармы нашли под моей подушкой его книгу.
    - Стало быть, Горький пишет книги? А про кого он пишет?
    - Когда ты выучишься хорошо читать по-русски, обязательно найди его книги и читай. Слышишь? Ну, а пока… знаешь что? Семи смертям не бывать, одной не миновать… Давай покушаем, попьем водички и примемся за урок. Сегодня я тебе расскажу, что запомнил у Горького. А смерти я не очень-то боюсь. - Голос Орлова звучал все сильнее и громче: - «О, смелый сокол! В бою с врагами истек ты кровью… Но будет время - и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни, и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!»
    Василий замолк. То ли он забыл слова, то ли ослабел. Нахмурил лоб.
    - Вот! Вспомнил! «Пускай ты умер!… Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету! Безумству храбрых поем мы песню!»
    - Орлов! Жив! -внезапно загудели голоса из соседних камер.
    - Молодец, Орлов!
    Не успел Орлов что-нибудь крикнуть в ответ, как с улицы донеслось пение похоронного марша. Байрам, подставив табурет, подпрыгнул и ухватился за железную решетку. Множество людей заполнило улицу. Перед гробом несли венки.
    По коридору от камеры к камере понеслось:
    - Ханлар… это хоронят Ханлара Сафаралиева!…
    Хотя накануне в тюрьме узнали об убийстве Ханлара, это известие не дошло до Орлова. Он лежал тогда без сознания.
    - Значит, погиб Ханлар! - с грустью сказал он. И, собравшись с силами, в ответ товарищам, идущим по улице, запел. Но не похоронный марш, а «Марсельезу».
    В соседних камерах начали подпевать ему. Вскоре запела вся тюрьма.
    Но сильный баритон Орлова, казалось, перекрывал все голоса, взлетал выше всех и звал в бой.
    Байрам все еще с восторгом смотрел на нескончаемый поток людей в простой рабочей одежде.
    - Вася, нас много! Нас очень много!… - восторженно шептал он.
    Траурная процессия медленно удалялась, а в камерах арестанты все еще пели «Марсельезу», и надзиратели не решались мешать им.

Глава двадцать девятая

    Теперь, после похорон Ханлара, члены Бакинского комитета партии были озабочены тем, чтобы как можно скорее освободить товарищей из тюрьмы.
    Григорий Савельевич Смирнов, готовясь к налету, часто приходил к Мешади Азизбекову и обсуждал с ним все подробности плана.
    Азизбеков выслушивал Смирнова, расспрашивал о частностях и указывал на те детали плана, которые, по его мнению, были недостаточно продуманы. Да и сам Смирнов, советуясь с членами партийного комитета, обнаруживал еще много упущенного, непредусмотренного.
    Конечно, план налета не был записан. Однако Смирнов помнил его во всех деталях. Он в точности знал, где должен находиться дружинник, который в нужный момент оборвет телефонную связь между тюрьмой и полицейским управлением, в каком месте надо перерезать провода и потушить фонари, чтобы затруднить восстановление связи.
    Из города в тюрьму на лошадях можно было доехать самое малое за двадцать минут. Если бы начальник полицейского управления, каким бы то ни было образом, узнал о налете и вздумал послать казаков на подмогу тюремной страже, им был бы отрезан путь. Семь-восемь дружинников, вооруженных револьверами, должны были залечь в засаду на крышах одноэтажных домиков вдоль единственной улицы, ведущей из города к тюрьме.
    В плане был предусмотрен ряд возможных случайностей.
    Много было затрачено труда, чтобы установить состав тюремной стражи. Был дополнительно подкуплен тюремный надзиратель, передававший посылки Байраму. Правда, Смирнову еще ни разу не пришлось встретиться с этим надзирателем с глазу на глаз, но через связного он теперь получал от него исчерпывающий ответ на любой вопрос.
    Новый начальник тюрьмы, словно не надеясь на прочность тяжелых, окованных железом ворот и на высокую тюремную ограду, удвоил количество внутренней и наружной стражи. Но это не обескуражило Григория Савельевича, По его расчетам, полный успех дела решала внезапность и стремительность налета.
    Товарищей нельзя было вывести из тюрьмы в серых арестантских куртках. Требовалось достать двенадцать комплектов одежды. Ее приобрели на деньги Рашида, юлученные через Азизбекова. Хранилась она на квартире
    одного из старых баиловских большевиков. В ночь налета часть одежды надо было доставить к лодочной стоянке, облюбованной Асланом. Он же должен был явиться за одеждой к этому баиловскому большевику и произнести пароль: «Утро».
    Накануне налета Азизбеков снова тщательно проверил план и опять засыпал Смирнова множеством вопросов:
    - На чем думаете увезти арестантов после выхода из тюрьмы? По какой дороге вернутся в город участники налета?
    - Им нельзя сейчас же вернуться в город, товарищ Азизбеков. Вероятно, полиция всю ночь будет патрулировать улицу, ведущую из Баилова в город. Поэтому мы решили устроить участников налета на ночь на Баилове, в квартирах наших товарищей. Днем, когда на улицах будет полно народу, они смешаются с толпой и свободно переберутся в город.
    - А что, если среди арестантов найдутся предатели? Вдруг они узнают ваших товарищей и предадут полиции? Что тогда?
    - Мы предусмотрели и эту возможность. Все участники налета будут в масках.
    - А знают ли товарищи о времени налета?
    - Какие товарищи? - ответил вопросом на вопрос Григорий Савельевич. - Если вы имеете в виду тех, кого мы будем освобождать, то все они предупреждены.
    - Нет ли среди них таких, которых перевели сегодня из одной камеры в другую?
    - Есть! Орлов сидит в карцере. Военно-полевой суд приговорил его к смертной казни.
    - Сегодня? Как же так? Ведь вчера вы говорили, что он приговорен двадцать восьмого сентября? - В душу Мешадибека закралось сомнение. - Выходит, что некоторые из ваших сведений не соответствуют действительности, Григорий Савельевич!
    - Да, вот так, к сожалению, и получилось, надзиратель ошибся. Он, оказывается, доверился слухам.
    - Будьте осторожны, Григорий Савельевич, - предупредил Азизбеков. - Ведь дело идет о жизни очень дорогих нам людей!…
    Азизбеков задумчиво прохаживался по комнате и, не глядя на Смирнова, еще и еще раз мысленно просматривал все детали плана.
    - А кто бы взялся споить в ночь налета конюха начальника полиции? - вдруг спросил Мешади.
    Улыбка тронула полные губы Смирнова.
    - Мы позаботились и об этом. Конюх будет пьян, как стелька. Все ясно, - Смирнов поднялся. - Теперь я пойду. Мне нужно ночью повидаться еще кое с кем из товарищей.
    Но Мешадибек не сразу отпустил его. Он высказал и свои соображения о предстоящей операции.
    - Товарищей, приговоренных к смертной казни, мы должны по морю ночью же доставить в Сураханы. Они временно поселятся у наших испытанных друзей. На берегу у Зыха будет ждать специальный человек. Он встретит освобожденных и развезет по квартирам. А остальные направятся в город, но не тотчас же, а только через несколько дней, когда уляжется тревога. И знаете, почему надо сделать именно так?
    Это было новостью для Смирнова, но он сразу понял замысел Мешадибека:
    - Ясно, что полиция примется сначала за розыски так называемых главных преступников.
    - Верно, - кивнул Азизбеков. - Хочу сообщить вам еще вот о чем. По моему поручению Рашид завязал дружбу с начальником полиции. Может быть ему удастся устроить пирушку и напоить начальника.
    План операции был теперь ясен во всех деталях. Азизбеков крепко пожал руку Смирнова.
    - Ну, в добрый час. Желаю успеха!
    Когда Азизбеков, проводив Смирнова, вернулся в комнату, стенные часы пробили час ночи. Стало быть, до начала налета оставалось ровно двадцать три часа. -
    Азизбеков был встревожен. Он хорошо понимал опасность дела, за которое они принимались. Ведь в случае неудачи могли пострадать не только арестанты, но и дружинники «Алого знамени».
    В минуты, когда мысль Азизбекова лихорадочно работала, он обыкновенно пил крепкий чай, листал какую-нибудь книжку, прохаживался бесшумными шагами по
    кабинету или, пройдя в смежную комнату, смотрел на своих сладко спящих детишек.
    На письменном столе стоял стакан нетронутого, давно остывшего чая. Азизбеков прикоснулся к нему рукой и решил пойти в кухню подогреть самовар.
    В дверях он столкнулся с матерью.
    - Я тебя разбудил, мама?
    - Нет, что ты! Я подумала, что чай остыл. И товарищ твой так и ушел, не попив чаю. Я пойду заварю свежий, - промолвила она и взяла стакан из его рук. -Знаю, будешь еще, наверно, читать.
    По утомленному лицу матери он угадал, что оня еще ее ложилась. Он знал, что никакие уговоры не подействуют, но все же спросил:
    - Отчего ты не спишь, мама?
    - Не спится, сынок.
    - Почему?
    - Мысли тревожат.
    - Какие мысли?
    - Т.ы думаешь, я ничего не знаю?
    - О чем ты говоришь, мама?
    Селимназ посмотрела на окно, выходящее на улицу, и, убедившись, что оно закрыто наглухо, сказала:
    - Зря пытаешься скрывать от меня. Знаю, что вы принялись за очень опасное дело. Твой отец Азизбек… - Голос матери прервался. Она перевела дыхание. - Вот уже несколько дней слышу слово «тюрьма». Я догадалась, что собираетесь устроить налет и освободить товарищей.
    Мешадибек улыбнулся, обнял мать, прижал к груди.
    - Ты умница, мама! - воскликнул он. - Ну, просто умница!
    Чтобы не расплескать чай, Селимназ поставила стакан на стол.
    Если бы те, кто знали Мешадибека по работе в революционном подполье, взглянули сейчас на него, их удивил бы этот тридцатилетний чернобородый отец семейства, вдруг ставший похожим на маленького мальчика, такая нежность светилась в его ясных глазах, когда он обнимал свою мать. Морщины на его лбу разгладились, суровое лицо смягчала теплая улыбка.
    - Ты мне не не только мать! - воскликнул он. - Ты мой друг в борьбе, мама. Мы, действительно, взялись за очень опасное дело…
    - А сам ты тоже пойдешь туда? - показала мать куда-то вдаль.
    - А что ты скажешь, если пойду? - спросил он.
    - Ну что ж, - вздохнула старая женщина. - Я не буду проливать слезы - ведь я родила не дочь, а сына.
    Руки матери обвились вокруг шеи Мешадибека.
    - Иди, мой сынок. Иди туда, куда призывают тебя твои ум и сердце, твоя совесть, твой долг!…
    Мешадибеку хотелось еще что-то сказать матери, поблагодарить ее. Еще недавно она и думать не могла о разлуке с сыном, а теперь была готова стойко перенести любое испытание.
    - Пойду, принесу тебе чаю, сынок, - сказала она тихо и скрылась за дверью.
    Азизбеков подошел к своему рабочему столу. Среди бумаг его внимание привлекли тезисы к завтрашнему выступлению у рабочих нефтяников, написанные им, по обыкновению, на небольших листочках мелким почерком, Так повелось у него еще с юных лет. Он готовился к каждому своему выступлению перед рабочими, как учитель готовится к уроку. Как учитель, он старался предусмотреть все возможные вопросы своих любознательных учеников. И как боец, он готовился отразить все атаки своих идейных противников, когда он будет говорить с рабочими.
    В отличие от тех ораторов, которые пытались увлечь массы внешней эффектностью своих речей, он говорил просто и понятно. Он часто прибегал к примерам из произведений русских писателей, приводил народные поговорки и цитировал сатирические стихи поэта-демократа Сабира. Сабир жил в большой нужде, хворал, но смело восставал против угнетателей, призывал народы к единению в борьбе:
    Красноречивые, сюда! Где ваше рвенье? Час настал!
    Друзьям о дружбе возвестить, о единенье - час настал!
    Когда Селимназ принесла свежий чай, Мешадибек уже сидел за столом и просматривал тезисы завтрашнего выступления. Он был так углублен в свои записи, что не заметил прихода матери. И только когда она поставила перед ним стакан, он поднял голову.
    - Мама, - сказал он, - ты иди, ложись. А утром пораньше разбудишь меня. Я поеду на промыслы.
    Селимназ плотно закрыла за собой дверь, и только после этого начался настоящий рабочий день, или - лучше сказать - началась рабочая ночь Азизбекова.

Глава тридцатая

    Утром, войдя в спальню, чтобы разбудить сына, мать увидела несмятую постель. Она прошла в кабинет и остановилась удивленная, Мешади, не раздевшись, сладко похрапывал на диване. Повидимому, он заснул за чтением. Толстая книга в голубом переплете, выскользнувшая из рук, лежала на полу.
    Не зная, как быть, мать долго стояла у дивана и, вздыхая, глядела на сына. Она не решалась разбудить его. Ведь он проработал до рассвета за столом, улегшись на диван, читал до тех пор, пока сон не одолел его, и книга не выпала из рук.
    Наконец, решившись, мать положила ему руку на грудь.
    Мешади сразу раскрыл глаза.
    - Что? Я уже опоздал? - в тревоге спросил он.
    Не прошло и пяти минут, как он, не повидав ни жены, ни детей, которые еще спали, выбежал на улицу и сел в пролетку знакомого извозчика Алимердана.
    - Поскорее в Балаханы! --сказал он.
    Солнце поднялось уже довольно высоко, когда Мешади доехал до промысла. Было тихо и душно. Утомленные лошади, меся копытами липкую грязь, медленно продвигались по заболоченной дороге. От поблескивавших на солнце луж пахло нефтью и серой. Извозчик сердито хлестал лошадей, которые настолько выбились из сил, что едва тянули пролетку, увязавшую в грязи по самые втулки колес. Наконец они остановились.
    - Куда прикажете дальше везти? - обернулся извозчик к седоку.
    Но Азизбеков уже спрыгнул с пролетки на сухую тропку и, указывая рукой на низенькое, приземистое строение, сказал:
    - Я буду здесь, в Народном доме. Выведешь лошадей из грязи. Дашь им отдохнуть и вернешься в город. А потом заедешь за мной сюда к девяти вечера.
    Народный дом помещался в одном из таких же низеньких, невзрачных бараков, где жили рабочие. Он стоял у дороги, которая превратилась в болото, после того как неподалеку ударил нефтяной фонтан.
    Во время своих частых приездов Мешади, по обыкновению, обходил промыслы, заглядывал на буровые и подолгу беседовал с хлопотавшими у скважин нефтяниками. А когда случалось приехать вечером, он заходил в жилые бараки и вступал в оживленную беседу с окружавшими его рабочими.
    Здесь не было ни одного человека, который бы не знал Азизбекова. И эти люди, жившие в ужасающей нищете, обитавшие в убогих и сырых бараках, носившие грязные лохмотья, всегда были рады Мешади.
    Рабочие видели у себя и других молодых людей, в крахмальных воротничках и новых чистеньких костюмах. Все они называли себя социалистами или либералами. Но эти франты не могли расположить к себе рабочих, хотя и являлись иногда с водкой и с закуской, чтобы выпить вместе с рабочими и потом часами красиво говорить о дружбе и верности долгу. Однако при первом же испытании эти «социалисты» шли на попятный, а порой - и нередко - открыто предавали рабочих.
    А Мешади уже не раз доказывал, что в дни тяжелых испытаний рабочие могут положиться на него. Он, не страшась, шел к хозяевам с требованиями рабочих.
    Рабочие помнили, как Мешади однажды сказал про бакинского губернатора князя Накашидзе:
    - До тех пор, пока власть находится в руках таких скотов, вам, товарищи рабочие, не видать светлых дней… Обойдя мазутные лужи, Мешади вошел в узенький полутемный зрительный зал Народного дома. Так же, как и на Баилове и в Сураханах, азербайджанские актеры изредка давали здесь спектакли. В выборе репертуара им неизменно помогал Азизбеков.
    - Запросы рабочих вам известны лучше, чем нам, - говорили сами актеры.
    - Художественное слово острее меча, - отвечал он, - И если вы хотите возбудить в зрителях ненависть к несправедливому общественному строю, ставьте «Ревизора» Гоголя, «Приключения скряги» Ахундова. Пусть рабочие увидят своих врагов в смешном, неприглядном виде. В наше время голые проповеди потеряли смысл. Следуйте во всем жизненной правде.
    Актеры с интересом слушали Азизбекова и задавали ему множество вопросов:
    - Почему наши писатели не пишут о рабочем? Почему они не пишут так, как Максим Горький? Мы хотим, чтобы мусульманские рабочие видели на сцене и таких людей, с которых они могли бы брать пример. Но где такие пьесы? Почему в литературе мы не видели передового рабочего?
    Азизбеков никогда не оставлял подобные вопросы без ответа:
    - Максим Горький пишет о рабочих потому, что он сам вышел из гущи трудового народа. Он навсегда связал свою судьбу с судьбой рабочего класса. Он чувствует силу русского рабочего и искренне любит в нем истинного героя. А у нас, у азербайджанцев, еще нет такого писателя. Азербайджанский рабочий только-только вступает на арену общественной борьбы. Но и у нас вырастут талантливые писатели, близкие рабочему классу.
    Войдя сейчас в Народный дом, Азизбеков вспомнил свои разговоры с актерами о будущем искусстве, о новых пьесах, о рабочем классе и для рабочего класса. Он весело подумал: «Все будет. Будут у нас и хорошие пьесы и замечательные театры. Будет у нас своя рабочая власть. Мы завоюем ее…»
    У входа в кабинет директора Народного дома внимание Азизбекова привлекла афиша, написанная крупными буквами. Он остановился перед ней. Сегодня вечером, после собрания, - как возвещала афиша, - должна была состояться постановка одноактной пьесы «Нефть».
    Азизбеков пробежал глазами афишу от начала до конца, но не нашел фамилии автора пьесы. Повидимому, автор пожелал остаться неизвестным.
    «Кажется, нашелся, наконец, писатель, которого искали наши актеры», - радостно подумал Мешадибек и толкнул дверь в кабинет.
    По кабинету прохаживался незнакомый ему худой и долговязый человек в пенсне.
    - А где директор? - спросил Мешадибек.
    Человек в пенсне (это был уже известный читателям Ахмед Саиль эфенди) смерил Азизбекова холодным взглядом и ответил на стамбульском диалекте:
    - Не знаю. Он не сказал. Никто не знает, куда он делся.
    Азизбеков молча покинул кабинет и, выйдя из Народного дома, направился по тропинке к нефтяным вышкам.
    Поведение долговязого господина в пенсне показалось ему наигранным, неестественным я смешным. Азизбеков знал, что этот эфенди - просто отуреченный азербайджанец. Он нарочно делает вид, что забыл родной язык. Его походка, позы, манера говорить - все это как бы взято на прокат.
    Но Мешади недолго думал о нем. Пройдя по извилистой тропинке, он подошел к группе рабочих, которые бурили новую скважину.
    - Здравствуйте! - громко поздоровался Мешади.
    - Добро пожаловать, товарищ Азизбеков! - радостно отозвался один из рабочих, утирая вспотевший лоб тыльной стороной руки.
    Потные лица рабочих были испачканы в мазуте. Мазутом пропиталась и их одежда - брезентовые шаровары и куртки.
    Азизбеков шагнул к ним и, нагнувшись, взглянул в колодец.
    Что? как видно, долото сломалось? - Да! Сколько ни бьемся, не можем вытащить. Эх! Ведь прямо из камня приходится добывать свой насущный хлеб. Не приведи господь и врагу увидеть такую жизнь!
    Утомленные, глубоко запавшие глаза рабочих были устремлены на Азизбекова. Казалось, все ждали от него какого-нибудь ободряющего слова.
    Рослый рабочий, первым ответивший на его приветствие, указал на скважину и сказал:
    - Вот-вот должна была начать фонтанировать. И это проклятое долото испортило нам все дело. Третьи сутки уже не были дома. Хлопочем, выбиваемся из сил, а все впустую. Давеча приходил хозяин, но толку-то что? Сверкнул на нас белками своих глаз и ушел.
    - Ну, а что он все-таки сказал, хозяин?
    - Сказал, что если не достанем долото, не получим ни копейки за работу. Ну, а вы как думаете: разве наша вина в том, что долото не выдержало?
    Слушая рабочего, Азизбеков глядел в скважину. Глубина колодца достигала примерно сорока пяти метров. Она бурилась примитивным инструментом, и достать из этой глубины долото было довольно сложным и даже рискованным делом.
    Азизбеков поднял голову и взглянул на рабочих, стоявших перед ним в печальной и безнадежно-выжидательной позе. Всем интересно было, что он скажет.
    - А по-моему, долото можно достать, - заговорил наконец Азизбеков. - Но вам все-таки надо предварительно договориться с. хозяином.
    - О чем же договориться?
    Азизбеков опять взглянул в скважину и определил: - Из скважины пахнет газом. Стало быть, нефтяной пласт близко. А вы знаете, что может случиться при подъеме долота?
    Рабочий, который стоял, согнувшись, у самой скважины, ответил:
    - Ну, конечно, знаем. Не дети. Тот, кто будет поднимать долото, может пострадать так, что…
    Рабочий не договорил, не хотел, должно быть, произносить слово «смерть». Но товарищи сразу поняли его. Всем было ясно, что возможна катастрофа. Однако никто из них, видимо, не боялся смерти. И Мешадибеку подумалось, что смерть едва ли может напугать людей-, живущих и работающих в таких поистине адских условиях. И, точно в подтверждение его мысли, один рабочий сказал:
    - А какая на самом деле разница - умрешь так или этак? Скажите только, как можно достать долото. Я попробую, пожалуй, достану. Рискну, мне не страшно…
    Азизбеков покачал головой.
    - Нет, нет! Что ты! - И, оглянувшись на всех рабочих, добавил решительно: - Договоритесь с хозяином, чтобы он застраховал ваши семьи. Иначе не приступайте к делу. Подумайте о своих детях…
    В подобных случаях с хозяином договаривался обычно тот кто принимался за опасное дело. А остальные рабочие 'могли оказаться ни с чем. Им приходилось целиком полагаться на милость хозяина. Тот мог, по собственному усмотрению, или вознаградить всех или обречь их семьи на голод.
    Именно это имел в виду Азизбеков, когда посоветовал:
    - Не прикасайтесь ни к чему, пока не договоритесь. А если хозяин вздумает обмануть вас мелкими подачками, не поддавайтесь на его хитрость. Держитесь сплоченно, всей группой.
    В это время, к скважине подъехали двое мужчин. Один из них был хозяин скважины, Зейналбек, а другой - мастер Пирали, отец Аслана.
    Выпятив живот, на котором поблескивала широкая золотая цепь от часов, Зейналбек смерил взглядом всю группу рабочих и строго спросил: - Ну что, достали?
    - У нас к вам одно требование, бек, - ответил рослый и осанистый рабочий.
    - Требование? Какое? - удивился хозяин, выкатлв глаза. И вдруг заметил Азизбекова. - Ого, и господин Азизбеков уже здесь. Ну, тогда понятно. Стоит ему появиться где бы то ни было, как обязательно начнется смута. Ну-ка, скажи, что еще за требование?
    - Ты должен сначала застраховать наши семьи, хозяин. А потом мы примемся доставать долото. Все семьи должен застраховать. Хозяин нахмурился.
    - Послушай, дружок, долото-то ведь достает кто-нибудь один. Почему же я должен застраховать все ваши семьи?
    - А как же, бек? Это верно, что долото достанет один. Ну, а остальные разве мало труда вкладывали в эту скважину?
    Зейналбек указал н