Мирза Ибрагимов

НАСТУПИТ ДЕНЬ

    Copyright - «Гянджлик». Баку, 1983
    
    Перевод с азербайджанского - Азиза Шарифа
    
    Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.
    
 
 
                                                                                                                                           Наступит день, когда рабочие всех стран поднимут
                                                                                                                                           головы и твердо скажут - довольно!… Мы не хотим более
                                                                                                                                           этой жизни! Тогда рухнет призрачная сила сильных своей
                                                                                                                                           жадностью, уйдет земля из-под ног их, и не на что будет
                                                                                                                                           опереться им…
                                                                                                                                                                                                   Максим Горький, «Мать»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

    Солнце, весь день палившее землю, клонилось к закату. Хлопья облаков на горизонте, зажженные последними лучами его, постепенно блекли и темнели, на село неторопливо опускалась южная ночь. Легкий ветер со снежной вершины Савалана предвещал прохладу.
    Фридун лежал под скирдой. После жаркого дня и тяжелого физического труда он жадно вдыхал вечернюю свежесть и глядел в темнеющее небо. Резвый ветерок наполнял покоем его усталое, разбитое тело; мысли влекли его в далекий чудесный мир. В этом созданном мечтами и жаждой счастья, воображаемом мире все ласкало Фридуна вечной и нерушимой гармонией, все улыбалось непреходящей красотой.
    Как часто грезится ему этот мир свободы и счастья, где человек - творец и хозяин жизни, где лица освещены лучами радости и каждый охвачен желанием жить и творить. Там не знают ни голода, ни нужды, не знают безнадежно глядящих глаз, в которых отражается отчаяние…
    Чей- то голос неожиданно оторвал его от этих радужных грез:
    - Парень! Одолжи-ка вилы!
    Это был сосед Гасанали, молотивший хлеб на своем гумне… Фридун передал ему вилы. Он посмотрел в загорелое лицо соседа, напоминающее потрескавшуюся под солнцем землю, и опять лег под скирдой. Ему хотелось снова вернуться к своим мечтам, но это не удавалось: их развеяло, как соломенный шалаш порывом ветра.
    Теперь перед его глазами встали картины жизни тяжелой и мучительной. Детство. Смерть родителей… Жизнь в Тегеране… Потом Тебриз… Особенно тягостными казались ему нестерпимо жаркие дни и душные вечера Тегерана, где он постоянно чувствовал себя словно в клетке. И райским уголком представлялись ему утопающие в зелени садов деревни со студеными ключами, весенний пестрый ковер цветов на лугах, манящие взор горы родного Азербайджана… Ощутив прилив горячей любви к родным местам, Фридун внезапно припал к земле, дышавшей запахом только что скошенного хлеба.
    Детство свое Фридун провел в Азершехре, раскинувшемся у подошвы горы Сехенд, западнее Тебриза. Расположенный между озером Урмия и цепью снежных гор, этот городок по праву считается одним из самых живописных уголков Южного Азербайджана. Множество родников кристально чистой воды и речек, сбегающих с гор, создают здесь все для жизни людей и произрастания плодов. Летом сюда съезжались отдыхать помещики и богатые купцы из Тебриза.
    Отец Фридуна работал садовником в имении богатого тебризского купца. В этом самом имении садовниками были и дед, и прадед, и прапрадед Фридуна. Имение не раз переходило от одного владельца к другому, и предки Фридуна, прочно обосновавшиеся на одном месте, словно пустившее в почву крепкие корни вековое дерево, переходили от хозяина к хозяину вместе с этим садом. Дети учились у своих отцов ухаживать за деревьями, разводить цвети, выращивать сочные плоды. Так от отца к сыну передавался накопленный многими годами опыт, сын становился на место отца и продолжал прерванную смертью работу. В Азершехре говорили, что в этой семье родятся садовниками, К ним нередко обращались за советом и помощью. Садоводы охотно шли навстречу каждому, помогали, чем могли. И жители городка, и крестьяне окрестных сел платили потомственным садоводам глубоким уважением и искренней любовью.
    Фридун родился в небольшой землянке, у самого входа в огромный сад, обнесенный со всех сторон высокой глинобитной стеной. В этой землянке родился и отец и дед Фридуна. Каждый год в марте, когда приближался праздник весеннего равноденствия - Новруз, мать Фридуна белила наружные стены жилья, выносила на солнце рваный половик и постель, выбивала их и проветривала.
    Как ни бедно жила семья, все члены ее считали себя счастливыми и были довольны своей судьбой: ведь не было случая, чтобы кто-нибудь из их рода обратился к соседу за куском хлеба.
    Так или иначе, им удавалось зимовать без нужды и встречать весну без голода.
    Так прожили они до поры, когда Фридуну исполнилось девять лет. Мальчик уже помогал отцу: рыхлил почву, подрезал ветки, даже делал прививки. Он успел выучить азбуку у хозяйских детей, приезжавших из Тебриза на лето.
    Увидев однажды, как Фридун читает по складам что-то из разодранного букваря, отец поцеловал его в лоб.
    «Из этого парня выйдет толк!» - с гордостью подумал он и тут же решил, что было бы неплохо собрать немного денег и послать сына учиться в Тебриз или в Тегеран. Но его мечта вскоре погасла. Имение перешло к новому хозяину, оказавшемуся не совсем нормальным человеком. То он вел себя как буйно помешанный, ломал и крушил все кругом, то становился блаженным дурачком, безучастным ко всему. И его двенадцатилетний сын был такой же. Весь день он проводил в драках, бранился, ломал и калечил все, что попадалось под руки; иногда беспричинно хохотал, иногда громко плакал. Избалованный и тупой, он за четыре года учебы в школе не сумел усвоить даже простой грамоты.
    Однажды он позвал Фридуна поиграть в прятки. Не прошло я пяти минут, как мальчишка схватил палку и замахнулся на Фридуна. Тот увернулся от удара, вырвал у него из рук палку и ткнул ею противника в живот. Хозяйский сын бросился наземь и завопил благим матом. На крик сбежались люди. Прибежал и хозяин. Увидев сына на земле, он, точно взбесившийся верблюд, бросился на Фридуна, но тот, ловко перепрыгнув через канаву, в одно мгновенье скрылся за деревьями, а хозяин, потеряв равновесие, растянулся на траве.
    - Ловите этого негодяя! - закричал он не своим голосом. Слуги бросились за Фридуном, но тот успел уже перемахнуть через высокую стену и вскоре скрылся из глаз. Хозяин велел немедленно позвать садовника.
    - По глазам твоим вижу, какой ты мошенник! - накинулся на него хозяин.
    Отец Фридуна побелел, как вата.
    - Хозяин, больше ста лет мы работаем на этой земле, - проговорил он, сурово нахмурив брови. - За это время здесь перебывало с десяток хозяев, и ни один из них не обругал нас.
    - Вздор! - закричал хозяин. - Ты - мошенник из мошенников! Собирай свои отрепья и убирайся вон! Чтоб духу твоего здесь не было!
    Отец Фридуна попытался было найти работу тут же, в городке, но никто не решался принять прогнанного, тем более что старый хозяин открыто грозился, что все равно не даст садовнику житья, если тот останется в Азершехре.
    И отец Фридуна вынужден был вместе с семьей покинуть насиженное место. Он отправился сначала в Тебриз, потом в Ардебиль, а оттуда в деревню, где жили родственники матери Фридуна. Но обосноваться ему нигде не удалось. Тогда он отправился в Тегеран.
    С того дня как семья покинула Азершехр, мальчик постоянно видел глубокую скорбь на лицах родителей. Они были вечно озабочены и, сколько ни старались казаться спокойными, это им плохо удавалось. Особенно была удручена мать. Точно вырванный с корнем цветок, она с каждым днем блекла все больше и больше. Однажды в каком-то придорожном караван-сарае, где они заночевали после долгого и утомительного пути, Фридуну сквозь сон послышались рыдания, напоминавшие колыбельную песню. Открыв глаза, мальчик увидел склонившееся над ним лицо матери. Протянув руки, он обнял мать и зашептал тихо, чтобы не разбудить отца:
    - Мамочка, не плачь! Пожалуйста, не плачь, мама! После этого случая он больше не видел мать плачущей. Но женщина таяла не по дням, а по часам; казалось, горе жадно гложет ее ослабевшее тело. На третий месяц по прибытии в Тегеран мать тихо угасла. Так в жизнь Фридуна вошло первое большое горе.
    Фридун хорошо помнил, как неприветливо встретил их Тегеран. Несколько дней они провели под открытым небом возле рынка. Потом им удалось снять небольшую лачужку. Отец долго не мог найти работу. И вдруг счастье им улыбнулось: отец случайно разговорился на улице с одним старым учителем, коренным тегеранцем, который имел при доме небольшой сад. Нанявшись к нему, отец Фридуна за один год преобразил сад, посадил новые деревца, разбил клумбы. Старый учитель был очень доволен своим садовником.
    В первые месяцы Фридун помогал отцу. Узнав о том, что мальчик знает грамоту, учитель позвал его однажды к себе, побеседовал и в свободные часы стал заниматься с ним. На следующий год учитель определил Фридуна в третий класс той самой школы, где преподавал сам.
    Фридун учился хорошо, успевая даже помогать отцу, который хотя и много страдал едали от родины, но все-таки благодарил небо за встречу с добрым человеком. Изредко отец брал с собой Фридуна в город. Отец возвращался расстроенный, его удручали городской шум, ужасающее зрелище нищеты и голода. Даже вернувшись в уединенный сад, отец долго не мог прийти а себя.
    - Это сущий ад! - говорил он потом сыну.
    Тем не менее отец чувствовал себя почти счастливым: у него есть кусок хлеба и кров над головой, к тому же и сын учится.
    Однако это благополучие длилось недолго. На третий гол жизни в столице отец Фридуна заболел тифом и умер. Фридун остался один-оденешенек, но добрый учитель не выбросил мальчика на улицу, он заменил ему отца.
    Старый учитель был большой мечтатель. Все зло в мире он объяснял невежеством. По вечерам он садился на скамью пол ветвистым деревом и говорил Фридуну, опираясь на свою палку:
    - Учись, сынок! Только луч просвещения способен рассеять мрак невежества. Учись, чтобы потом учить других. Счастье человечества в просвещении!
    Эти слова запали в душу Фридуна, и юноша решил стать учителем.
    Когда Фридун окончил среднюю школу, воспитатель помог ему поступить учителем в одно из начальных училищ Тебриза. Однако проработав год, Фридун понял, что ему недостает знаний, и, чтобы пополнить их, он отправился в Тегеран, намереваясь поступить здесь в университет.
    В первый же день приезда Фридун пошел навестить своего старого учителя. На стук вышел незнакомый человек. Он сказал, что учитель умер и его сад и дом достались по наследству племянникам.
    Столица сразу показалась Фридуну чужим и враждебным городом. Посетив в тот же день могилы учителя и родителей, Фридун решил уехать на лето к брату своей матери - дяде Мусе. Оп поработает там у дяди, скопит немного денег и вернется потом в Тегеран учиться…
    Призыв муэдзина с невысокого минарета сельской мечети напомнил правоверным о наступившем часе молитвы - намазе.
    Муэдзин пел лениво и вяло, точно вынужденно повторяя надоевшую ему унылую песню. В голосе его чувствовались явные признаки усталости. Одновременно этот голос, казалось, сеял вокруг неясный страх, напоминал о чем-то зловещем. При первых же его звуках правоверные прекращали разговоры, останавливались па полпути, отрывались от работы, произносили молитву, славящую пророка Мухаммеда, чтобы затем совершить омовение и приступить к намазу.
    Лишь Фридун не тронулся с места. Он все так же лежал и глядел то в бездонное небо, то на честных деревенских тружеников, которые в рабском страхе трепетали перед этим небом. Но голос Мусы заставил его подняться.
    - Фридун, милый, повей немного, а я помолюсь! - сказал Муса.
    Фридун неторопливо поднялся и стал веять обмолоченный еще пять дней назад хлеб.
    Муса, как бы оправдываясь, добавил виновато:
    - Знаешь, братец, не часто бывает такой ветерок. Сегодня надо все провеять, чтобы завтра обмолотить оставшееся.
    Фридун взглянул на бронзовое от солнца лицо Мусы и ничего не ответил. Он вспомнил Гасанали, которому несколько минут назад подал вилы. Да, у всех жителей деревни, от мала до велика, почерневшие, обожженные лица.
    Муса нагнулся и поднял лежавший между снопами небольшой кувшин; неторопливо вытащил тряпичную затычку и накренил сосуд. Вода не шла. Муса поднял кувшин и потряс.
    - Ах, чтоб тебя!… -повернулся он к Фридуну. - Ни капли не оставил.
    Фридун потянулся за кувшином.
    - Дай сбегаю к роднику!
    - Нет, поздно. Пока ты вернешься, время намаза пройдет. И работа задержится. Обойдусь без воды.
    Он повернулся к девушке лет семнадцати, которая большим веником обметала края тока.
    - Гюльназ, сходи-ка по воду… Надо к ужину запастись.
    Девушка бросила веник на молотильную доску, подняла кувшин на плечо и медленно, утомленно побрела к роднику.
    Фридун снова взялся за работу. Взгляд, брошенный на крупные зерна пшеницы, наполнил его грудь радостью. И он стал веять с удвоенным усердием.
    Муса, следивший за его точными движениями, захватил горсть пшеницы, стал любоваться ею.
    - Машаллах! Вот добро-то! Вот жизнь! - с гордостью в голосе сказал он и отошел в сторону. Затем, вынув из кармана истрепавшийся и грязный молитвенный платок, он постелил его на земле и принялся за молитву: - Аллаху-акбер! Велик аллах!…
    Фридун работал, не обращая, внимания ни на завывание муэдзина, ни на возгласы «аллаху-акбер», летевшие со всех гумен.
    Взмах - и тяжелые пшеничные зерна падают на землю у его ног, а легкую мякину относит чуть в сторону.
    Семилетний сын Мусы Аяз отгребал мякину подальше от зерна, а ту, что ложилась рядом с зерном, тщательно собирал в кучу и просеивал через крупное сито. Ребенок не давал пропасть ни одному зернышку. Он то и дело с несвойственной его возрасту серьезностью покрикивал на пятилетнего Нияза:
    - Принеси чашу! Собери пшеницу! Подай частое сито, надо отсеять землю!…
    Нияз старательно и деловито выполнял поручения старшего брата.
    - Аяз! А почему не идет мама?
    - Что, есть захотел? - спросил Аяз. - Потерпи малость, придет…
    Оба мальчика с утра работали на току наравне со взрослыми. Палящее солнце, тяжелый труд и голод совершенно изнурили детей. Фридун глядел на них, и острая боль пронизывала его сердце. Плач, доносившийся из-за скирды, делал эту боль еще острее. Это плакала самая маленькая дочь Мусы - Алмас, которой только недавно исполнилось три года. Нияз подбежал к ней и, лопоча что-то на своем детском языке, старался унять сестренку:
    - Ну, чего ревешь? Вон, смотри, мама идет.
    При этом он показывал рукой на дорогу к деревне. Девочка на минуту умолкала, но, не видя матери, начинала голосить еще громче. Наконец, не выдержав, заплакал и сам Нияз. Услышав плач сестренки и братишки, Аяз отложил сито и побежал к ним.
    - Не плачьте! Не плачьте! - говорил он, обнимая детей и гладя их головки. - Сейчас мама придет!
    Кое- как успокоив ребят, он оставил Алмас на попечение братишки и вернулся к прерванной работе.
    Фридун, подавленный тяжелыми чувствами, продолжал машинально веять, но в душе его вскипал гнев.
    На всех гумнах, расположенных в один ряд, также веяли вручную. И на каждом из них желтели холмики пшеницы, плод долгого и усердного труда.
    Урожай выдался в этом году отличный. Это изобилие пробуждало в каждом какие-то надежды на будущее. Такой урожай даст возможность уплатить долг помещику, выделить долю, полагающуюся мулле на мечеть, неимущим привести в порядок свое хозяйство, обеспечить сносное существование семьи до нового урожая.
    В глазах тружеников была радость, в обращении чувствовалась какая-то дружественная мягкость и теплота.
    На краю гумна показалась тетя Сария, которая весь день работала здесь и отлучилась только затем, чтобы принести из дому поесть.
    Завидев мать, меньшие дети подбежали и ухватились за ее подол. Сария, понимая, как сильно ребята проголодались, поспешила к скирде, прямо на голой земле расстелила скатерть и развязала узелок. Медную, почерневшую от огня миску она поставила на середину скатерти и накрыла ее лавашем.
    Увидев, что ужин готов, Муса кончил молитву, аккуратно сложил молитвенный платок и, поцеловав его, сунул в карман:
    - Пойдем сынок! - сказал он, поднимаясь. - Пойдем, Фридун, покушаем!
    Затем он повернулся к Гюльназ, которая возвращалась с родника с полным кувшином на плече.
    - Иди, дочка! И ты голодна!
    Фридун прислонил вилы к еще не обмолоченным снопам, подошел к скирде и, поджав под себя ноги, сел на землю напротив дяди Мусы.
    Гюльназ устроилась рядом с матерью.
    Они отрывали куски лаваша, брали из миски сыр и, завернув его в лепешку, с жадностью ели.
    Дети быстро справились со своими кусками. Аяз и Нияз подсели к отцу. Они молча поглядывали то на отца, то на Фридуна. Девочка устроилась на коленях у матери.
    С жалостью и любовью смотрел Фридун на полуголых детишек. Несвойственная их возрасту покорность и молчаливость причиняли ему страдание и боль. Он невольно перевел взгляд на Гюльназ, которая, скромно съев два кусочка лаваша с сыром, молча стояла в стороне, словно ожидая приказаний.
    Черные, глубокие глаза девушки казались особенно яркими на белом лице, редком в этих краях. Тонкая талия и круглые плечи придавали фигуре Гюльназ особую прелесть. Даже босые ноги с потрескавшимися пятками не могли ослабить впечатления от нетронутой свежести девушки.
    Одета Гюльназ была в длинную сорочку из серого миткаля. На детях висели жалкие лохмотья, сквозь которые видны были ребра.
    Особенно угнетал Фридуна вид детей: кусок застревал у него в горле.
    Муса, со свойственной крестьянину зоркостью, подметил взгляд Фридуна и сказал, как бы обращаясь в пространство:
    - Нынче бог дал обильный урожай. Выделим на пропитание, остальное зерно продадим в Ардебиле и справим детям одежду. Аллах милостив!…
    Поев, Фридун поблагодарил хозяев и отсел в сторону.
    Гюльназ, наблюдавшая за ужинавшими, тотчас поднесла ему тазик и кувшин с водой. Фридун, по обычаю, совершил омовение: провел мокрыми пальцами по губам.
    Муса обтер уже пустую медную миску последним куском хлеба и отправил его в рот. Потом также совершил омовение и проговорил довольно:
    - Благодарение тебе, боже! Мы поели и насытились! А ты насыть голодных!
    Сария собрала посуду и завернула ее в скатерть.
    - Жена! - обратился к ней Муса. - Забирай ребят и ступай домой. У нас тут еще много дела. Пожалуй, всю ночь проведем на гумне. Гюльназ, дочка, иди и ты. Поспите, отдохните…
    Сария пожелала мужчинам счастливо оставаться и наклонилась, чтобы взять Алмас на руки, но Гюльназ опередила ее.
    - Я понесу! - сказала она матери и поцеловала девочку, крепко обнявшую ручонками ее шею.
    Пройдя несколько шагов, Гюльназ обернулась и через плечо взглянула на Фридуна.
    Фридун избегал этих взглядов, которые так больно и приятно обжигали его сердце, и все же каждый раз его глаза встречались с глазами девушки.
    Муса посмотрел вслед удалявшимся детям и глубоко вздохнул.
    - Будь она проклята, бедность! - проворчал он. - Срамит человека перед собственными детьми, перед женой, перед соседями… Вот я давеча видел, у тебя хлеб застрял в горле, когда ты посмотрел на ребят. Ты не думай, что мы, простые крестьяне, ничего не понимаем. И мы кое-что понимаем. Но что поделаешь, если руки пустые! Гляжу я на детей, и сердце разрывается на части. Ни одеть не могу их, ни накормить досыта. А ведь и кушать им хочется и одеться надо… Где достать все это? - Муса умолк и на минуту погрузился в раздумье. Потом с грустью добавил: - Мне еще и сорока нет, а скажешь - восьмидесятилетний старец. Волосы поседели, спина горбится. И все от забот о детях. Тружусь без отдыха, устали не знаю, только бы кое-как наполнить животы, прикрыть наготу. Не удается. Никак не удается. Все чего-нибудь недостает.
    Муса набил самодельную, из орехового дерева, трубку, выбил кремнем искру и, задымив, поднял горсть земли.
    - Вот видишь это? - заговорил он взволнованно. - Вот что заставляет нас умирать голодной смертью! Вот что ломает нам хребет! Вот что покрывает нас срамом перед людьми и позорит перед миром! Бог дал эту землю богатым, а бедняк, хоть из кожи лезь, не может наесться досыта. У кого земля, тому и жизнь. А крестьянину без земли - собачья смерть!
    Крестьянин тоскливо уставился в землю, Фридуну захотелось ободрить его. Но чем он мог утешить Мусу? А лживые слова были ему противны.
    - Посмотрим, что будет дальше, - со вздохом проговорил Муса, как бы подводя итог своим безрадостным мыслям, и поднялся на ноги. - Пойдем кончать работу!
    Они принялись веять вдвоем. Неожиданно с соседнего гумна донесся чей-то незнакомый властный голос:
    - Эй, поправь кучу! Подан метку! Фридун остановился и стал прислушиваться.
    - Это барский приказчик Мамед. Пришел метить зерно, - пояснил племяннику Муса. - Эх, сынок! Крестьянин не смеет прикасаться к нему, пока его не пометят особой меткой. А дележ будет такой - две мерки крестьянину, три барину, а не то - мерка крестьянину, четыре - барину. И, пока не придет приказчик, нарушать метку нельзя.
    - А если подул ветер или.скотина задела кучу и разворошила ее, тогда как? - с удивлением спросил Фридун.
    - Барину только этого и надо. Расстроена метка - значит, украли пшеницу. Тогда барин забирает все зерно. Не дай бог такого несчастья!
    Приказчик подошел к ним и, оглядев отвеянное зерно, буркнул:
    - Пошевеливайтесь! Потом приду и отмечу.
    Поздно ночью при молочном свете луны Муса и Фридун кончили работу; они отгребли мякину и собрали зерно в кучу.
    Явился приказчик. Подойдя к куче зерна, он взял метку, напоминавшую мастерок штукатура. Снизу она имела зубья, а сверху такую же, как у мастерка, ручку.
    - Бисмиллах! Во имя бога! - проговорил Мамед, привычным движением наложил метку на вершину пирамиды и сильно вдавил ее.
    На куче зерна остались следы метки, как оттиск печати на бумаге. Затем, медленно передвигаясь вокруг кучи, приказчик принялся метить ее от вершины до основания. Глубокие следы метки покрыли пирамиду со всех сторон.
    Покончив с этим, приказчик ушел.
    - Поди, сынок, приляг! - сказал Муса Фридуну. - Небось устал! Ведь утром рано вставать.
    Не дожидаясь ответа, Муса улегся на земле, подложив под голову сноп. Фридун, несмотря на усталость, мучительно долго не мог уснуть.
    Постепенно таяла ночь, бледнел горизонт. Фридуна разбудили громкие восклицания Мусы, которыми он сопровождал намаз: - Аллаху-акбер!
    Фридун вытянул руки, полной грудью вдохнул свежий утренний воздух. С нив, где тяжело клонились к земле колосья, струился аромат еще не скошенного хлеба, с лугов доносились запахи трав и полевых цветов.
    В небе не было ни единого облачка, голубой свод казался бездонным. День обещал быть жарким.
    Фридун вскочил на ноги, стряхнул с себя пыль, умылся из кувшина прохладной водой и почувствовал прилив новых сил. Он пригнал быков, которые вяло жевали свою нескончаемую жвачку, запряг их и встал на молотильные доски.
    - Ха-ха! Отца за вас отдам! Ха! - повторил он услышанное им впервые из уст дяди Мусы обращение к быкам. И оттого, что он сам произнес эти нелепые слова, они рассмешили его еще больше.
    Быки двинулись. Доски заплясали по еще не примятым колосьям. Фрндун с трудом поддерживал равновесие и то и дело покрикивал на быков.
    Ощущение бодрости и силы вызывало потребность в движении, в смехе, в песне. И Фридун стал негромко напевать стихи Саиба Тебризи:
    К чему желать, чтоб виночерпий подал тебе вина,
    Коль солнце поднесло, сияя, чашу свою сполна?… [1]
    Каждый раз, увидев ясное лицо Гюльназ, он неизменно вспоминал начинавшееся этим двустишием известное стихотворение поэта.
    И теперь, когда он произнес эти строки, перед ним сразу ожил лучистый взгляд глубоких черных глаз девушки. Вдруг он действительно ощутил на себе этот взгляд и, обернувшись, увидел Гюльназ, которая выглядывала из-за скирды. Фридун приметил густой румянец на щеках девушки и ее взволнованное дыхание.
    «Замечательная будет красавица!» - вмиг пронеслось у него в голове, но вслед за тем пришла совсем иная, невеселая мысль: «Ах, если бы в деревне была школа! Если бы Гюльназ и ее деревенские подруги могли учиться!»
    Имей Фридун возможность, он непременно взялся бы за ее обучение.
    Какое благое дело! Обучить крестьянскую девушку, почти нищенку, осужденную на преждевременное увядание и непосильный труд. Вывести ее в люди, включить в большое человеческое общество, показать ей самой, на что она способна, какие огромные силы таятся в ней! И потом… потом рука об руку с ней приняться за врачевание ран несчастной родины!
    Но как посмотрят на это дядя Муса и тетя Сария? Дадут ли согласие?
    И Фридуну вспомнился случай, который произошел два месяца тому назад, в первые дни его приезда в деревню, на который он тогда не обратил внимания.
    Была ночь. Тетя Сария, уложив детей, сидела в головах дядя Мусы. Фридун завалившийся спать с вечера, сквозь сон слышал их разговор.
    - Чтоб не сглазить, Фридун вырос и стал настоящим парнем! - говорила тетя Сария. - Где тот мальчишка - шалун и непоседа, каким он был пятнадцать лет назад? Каким он стал умным, серьезным!
    Дядя Муса подтвердил ее слова:
    - Да, жена, много людей я знал на своем веку, но такого хорошего встречать не приходилось. Парень рос сиротой, а вырос умницей…
    А потом Фридун услышал невнятный шепот тети Сарии и ответ дяди:
    - Да, недурно бы. Предначертаний неба не узнать. Может быть, сама судьба привела его сюда, к нам…
    Только теперь, на гумне, Фридун начал постигать смысл этих слов… Он еще раз взглянул в сторону Гюльназ, но девушка, мило улыбнувшись, скрылась за скирдой.
    Тут он услышал голос дяди Мусы, который возвратился с родника:
    - Молодец, сынок, можно подумать, что ты весь век крестьянствовал.
    - Зачем ты утруждаешь себя? - сказал Фридун в ответ. - Я сам бы сходил по воду.
    - Какая разница, сынок, ты ли, я ли?! Поди покушай, подкрепись немного. Гюльназ принесла завтрак. Иди!
    Не дожидаясь ответа, Муса стал, на молотильные доски.
    - Ха-ха!… Отца за вас отдам!
    В надежде еще раз встретиться с Гюльназ, Фридун пошел к стогу, но девушки уже не было. На земле была разостлана та же старая скатерть в заплатах, а на ней лежали хлеб да сыр.
    Солнце стояло в зените. Была самая жаркая пора дня. Раскаленный воздух опалял лицо, земля и камни обжигали ноги. Трава выгорала в поле, нескошенные колосья высыхали, и хлеб осыпался на корню. Скот искал тени, птицы прятались в гуще ветвей.
    А Фридун был все на тех же молотильных досках. Кружившиеся по гумну с самого рассвета быки еле передвигали ноги. Непреоборимую усталость чувствовал и Фридун. Тут же работали дядя Муса, тетя Сария и ребята. Они веяли обмолоченное зерно, подметали гумно, просеивали отвеянную пшеницу.
    Наконец Фридун отпряг мокрых от пота быков и погнал их в тень. Муса положил перед ними свежего сена и пошел с Фридуном к скирде, чтобы передохнуть в ее тени. Заметив Гюльназ, которая несла в кувшине воду, Муса окликнул ее:
    - А ну, дочка, полей на руки!
    Гюльназ сняла кувшин с плеча, отерла пот со лба и нагнулась, чтобы исполнить его просьбу.
    - Бах, бах, - восторженно проговорил Муса, плеснув водой в лицо. - Это удовольствие целого мира стоит!… Подойди, сынок, освежись…
    Фридун засучил рукава и, шагнув к Гюльназ, хотел взять кувшин, как вдруг раздался грубоватый окрик:
    - Не дашь ли напиться, красавица?!
    Барский приказчик, еще не успев высвободить ноги из стремени, впился глазами в Гюльназ.
    Точно защищая девушку, Фридун сделал шаг вперед и стал между Гюльназ и Мамедом.
    - Я прошу воды, - сказал Мамед, окидывая Фридуна злым взглядом. - Ведь вы не гяуры!
    Муса, сполоснув медную чашу, наполнил ее водой и протянул Мамеду.
    - Зачем сердиться, господин? Воды хотите? Пожалуйста!
    Приказчик взял чашу и выплеснул на лошадь. Та вздрогнула от холодной воды, мотнула головой и стала бить передними копытами.
    Мамед слегка оттолкнул Мусу в сторону.
    - Ты, старый человек, - сказал он, - не беспокойся. Мне девушка подаст…
    - Какое там беспокойство? Вам я и сам послужу.
    - Мерси! - с ядовитой вежливостью ответил приказчик. - Хорошую ты девушку вырастил! Да сохранит ее аллах от дурного глаза. Возьми, ханум, возьми чашу, налей воды. Утолять жажду - благое дело.
    И приказчик Мамед с чашей в вытянутой руке шагнул к Гюльназ. Но тут перед ним стал Фридун.
    - Хотите попить, господин? Пожалуйста! - проговорил он и, подняв кувшин, хотел наполнить чашу.
    Тогда Мамед швырнул чашу в сторону.
    - Ладно, старик! - сказал он. - Ты пожалел мне воды! Запомни же это!… - И дернув лошадь за повод, он зашагал к гумну Гасанали.
    - Хорошая жена и красивая дочь тоже несчастье для бедняка! - проговорил Муса, не глядя на Гюльназ.
    Фридун не ответил. Из сердца рвались слова, которые ему так хотелось высказать, но, искоса взглянув на девушку, он смолчал.
    Лицо Гюльназ горело от стыда, глубокие глаза были печальны. Непонятное чувство раскаяния охватило девушку. Но в чем же она провинилась, не в том ли, что родилась красивой? Значит, лучше бы ей родиться уродом, калекой? Но кто же предпочтет уродство красоте? Конечно, никто! Почему же в таком случае ее красота возбуждает такой страх в отце? Отчего с годами мать все больше дрожит за нее?
    Гюльназ вылила простоквашу из горшка в медную миску и начала помешивать ее деревянной ложкой. Потом она накрошила туда хлеба, зеленого лука, огурцов и мяты и, добавив воды, поставила перед отцом и Фридуном холодную окрошку.
    Но не успели они съесть и двух ложек, как послышался неистовый крик Гасанали:
    - Помогите!… Помогите!…
    Фридун и Муса мгновенно вскочили.
    - Гюрза ужалила! Змея! - кричал Гасанали, обеими руками сжимая ногу выше колена.
    Когда Гасанали подошел к кувшину, чтобы напиться, гюрза, лежавшая под снопами, поднялась и вонзила ему в икру ядовитые зубы. Бедняга был в отчаянии. Плач и вопли жены и шестерых его детей усиливали муки несчастного.
    Муса прикрикнул на вопивших, быстро отрезал постромки у быков и крепко обвязал ногу Гасанали повыше раны.
    - Простокваши! Скорее! - крикнул он женщине.
    Простокваши не оказалось.
    Фридун крикнул:
    - Дядя Муса, врача найди, врача!…
    Муса только махнул рукой.
    - Какой тут врач, парень!
    Опухоль ползла все выше по ноге. Гасанали в отчаянии сказал Мусе:
    - Отыщи скорей острый кинжал! Надо рубить ногу у колена!
    Это было смелое предложение. Но оно поразило всех, никто не решался выполнить его.
    - Рубите, пока не поздно! - вскричал Гасанали, прочитав на лицах сбежавшихся соседей колебание. - Хоть топором, но рубите скорей. - Потом он повернулся к жене: - Чего ревешь? Замолчи! И детей уйми!
    Этих слов оказалось достаточно, чтобы в одно мгновенье прекратить вопли.
    Кто- то принесли тихо положил остро отточенный топор. Гасанали положил ногу на продолговатый гладкий булыжник, валявшийся на краю тока.
    - Одним ударом! Сразу! - взмолился он, обращаясь к смущенно топтавшейся возле него толпе крестьян.
    Однако никто не решался взяться за топор. Один было ухватился, но тотчас же бросил, точно обжег пальцы.
    - Нет, не могу!…
    А между тем опухоль уже поднялась к колену.
    Гасанали еще раз прикрикнул на жену, начавшую было снова голосить, и, когда она покорно притихла, подозвал стоявшего поодаль коренастого человека:
    - Мясник Али! Чего стоишь? Уж не хочешь ли ты моей смерти? Бери топор! Руби!
    Али молча растолкал крестьян, поднял топор и одним ударом отсек ногу Гасанали у самого колена.
    - Скорее приложите жженые тряпки! Перевяжите! - бросил он, ни к кому не обращаясь, и, неловко смахнув кулаком слезу, зашагал не оглядываясь.
    На душе Фридуна стало еще тяжелее.
    С какими надеждами ехал Фридун в деревню!… Ему казалось, что здесь он добудет себе средства к существованию на зиму. Помогая дяде Мусе, он думал обеспечить себя куском хлеба, получить возможность учиться в университете.
    Все эти мечты разлетелись как дым. Однако не это омрачало его. Теперь его терзала мысль о тяжелой жизни крестьянина. В крайнем случае он заработает деньги обучением купеческих сынков в Тегеране. Но что будут делать крестьяне? Он думал о таких, как дядя Муса, как искалеченный Гасанали. Какие огромные надежды возлагали эти нищие люди на урожай нынешнего года! И что их ожидает теперь?!
    Когда приказчик Мамед сообщил крестьянам о новых условиях помещика, на лицах тружеников мгновенно появилось отчаяние. С той минуты и возник во всей неотвратимости страшный вопрос: «Как быть?»
    Порой Фридуну казалось, что он начинает подходить близко к мутному источнику, который отравляет большую многоводную реку народной жизни, что он нащупывает корень нужды и лишений, голода и бедствий, которые губят страну. Это были царившие в деревне власть помещика над землей, голод, нищета, темнота закабаленного народа.
    Охваченный этими гнетущими мыслями, Фридун медленно шел из деревни к гумну.
    У свалки, куда крестьяне выбрасывают золу из очагов и всякий мусор, он увидел босых, полуголых ребят, которые, как куры, копошились в золе.
    Фридун подошел поближе. Однако при виде двух голых мальчуганов с обложенными гноем и съеденными трахомой веками невольно отвернулся. Но тут же он почувствовал какую-то неловкость за свой поступок: почему он отворачивается от этой уродливой, отвратительной картины? Разве этим он спасет себя от существующих бедствий? Разве страшная болезнь не разъедает глаз многих тысяч детей и взрослых повсюду: и в городах и в селах? Может ли мужественный человек закрывать глаза на несчастье тысяч людей, которых трахома лишила зрения? И Фридун скова с вниманием врача посмотрел на детей. Ему пришла в голову мысль о сходстве этой проклятой болезни, калечащей людей, обрекающей их на слепоту, с общественным строем, социальными отношениями в деревне.
    «Нет, свалка должна быть уничтожена!» - подумал Фридун.
    Он пересек русло высохшей речушки и еще издали увидел у гумна сборище людей. Там же, сверкая лаком на солнце, стоял автомобиль.
    Рядом со стогом смастерили из старых паласов нечто вроде шалаша; в его тени стояла покрытая ковриком скамья. На ней сидели четыре человека, по внешнему виду из знатных господ. Возле них стояли в ожидании приказаний старший сельский жандарм Али и приказчик Мамед, в стороне еще два жандарма.
    В некотором отдалении от шалаша толпились крестьяне.
    Заметив Фридуна, Муса протолкался к нему и шепнул на ухо:
    - Сам барин приехал… Господин Хикмат Исфагани!
    - А зачем он здесь? Чего бросил Тегеран и пожаловал сюда?
    - Не знаю, говорят, с гостями на летнюю дачу прибыл. Выехал на прогулку, а тут неподалеку приказчик встретил его и притащил сюда.
    - А тот, что рядом, - американец, - шепнул кто-то. - Говорят, он не бывал в Азербайджане, и вот господин привез его показать нашу страну и погулять в горах.
    - Так оно и есть! - поддакнул еще один. - И приятно и полезно…
    Фридун продвинулся поближе к господам. Он с любопытством разглядывал заплывшего жиром, тучного Хикмата Исфагани. Помещик, очевидно, чувствовал ненависть, таившуюся в молчаливой толпе, и старался запугать ее своим грозным видом: брови его были насуплены.
    «Боится крестьян!» - мелькнуло в голове Фридуна.
    Наконец Хикмат Исфагани прервал тяжелое молчание. Он говорил не спеша и явно вызывающе. Говорил он по-персидски, раздельно выговаривая каждое слово, как бы объявляя непреложный закон.
    Крестьяне молчаливо переглядывались, вслушиваясь в чужую речь.
    - Что изволил сказать господин? - раздался чей-то недоуменный вопрос. - Объясни нам.
    Приказчик нагнулся к уху Хикмата Исфагани и что-то зашептал.
    Помещик поморщился и кивнул головой. Приказчик повернулся к толпе.
    - Господин изволит говорить, что во имя совести и справедливости урожай должен быть поделен по их приказанию. Иначе никак невозможно. Одна пятая вам, а четыре пятых господину, ибо у господина расходов много. Налог государству надо платить, чиновникам надо давать, слуг надо содержать. Все они есть хотят. Поэтому урожай надо поделить на пять частей.
    По рядам крестьян прокатился гул недовольства, с разных сторон донеслись голоса:
    - А как же прежнее соглашение?
    - А нашим детям землю жрать, что ли?
    - Умрем, но свое возьмем! Две части из пяти!
    Толпа зашевелилась. Расстояние между ней и господами стало уменьшаться. Видя раздражение, охватившее Хикмата Исфагани, жандармы стали оттеснять крестьян, подталкивая их прикладами.
    - Спокойнее! - громко крикнул приказчик. - Ну и бараны!
    - Ты бы лучше помолчал! - крикнул кто-то из толпы.
    Как ни старался Мамед, поднимаясь на цыпочки, отыскать в толпе того, кто произнес эти слова, обнаружить смельчака ему не удалось.
    Вдруг в толпе раздался крик:
    - Пропустите, люди! Дайте дорогу!…
    В этом голосе слышались волнение, гнев, жалоба.
    Крестьяне невольно посторонились, пропуская того, кто требовал себе дорогу. И вдруг Фридун увидел дерзко ставшего перед помещиком дядю Мусу. Справа от него жались друг к другу трое его ребят, слева шестеро детей Гасанали.
    - Господин, - проговорил он громко и поклонился Хикмату Исфагани до земли. - За тебя я отца отдам! Посмотри на этих детишек и пожалей нас. Вот, видишь, шеи, как стебель, а животы раздулись, что твой бурдюк. А отчего? От голода, от грязной воды! Во что они одеты, слава аллаху, сам изволишь видеть, - голыши! Пожалей нас!…
    Мамед снова наклонился к уху Хикмата Исфагани, который, выслушав своего приказчика, крикнул:
    - Тебе не стыдно, старик? Три года ты не платишь мне за воду, и я молчу. Так отвечаешь ты на добро?
    - Господин, - взмолился Муса, - я жизнь за тебя отдам! Каждый год плачу, но никак не выплачу. Я плачу, а долг растет…
    Помещик окинул его презрительным взглядом.
    - Еще имеешь или это все? - спросил он, не скрывая своего отвращения, и кивнул на детей.
    Муса не понял вопроса.
    - Я не понял, что изволишь спрашивать?
    - Господин спрашивает, - вмешался в разговор приказчик, - еще имеешь детей или это все?
    - Кроме этих троих, есть еще дочка, - не понимая издевки, ответил Муса. - Девушка уже взрослая. Постеснялся привести сюда.
    Губы Хикмата Исфагани скривились в презрительной усмешке:
    - Мало, очень мало!… Наглец. Досыта хлеба не имеет, а плодит, как щенят, без счета!…
    Муса не смутился и ответил, не меняя положения:
    - Аллах дал! Аллах дал!… Кто дает детей, тот и кормит их. Если ты будешь милостив, как-нибудь проживем.
    - А эти шестеро чьи?
    - Господин, это все равно что сироты. Всего два дня назад их отца вот на этом самом месте ужалила змея, пришлось отрубить ногу; теперь лежит дома, что куль муки. Не работник он больше. Не отнимай же у них кусок хлеба, окажи такую милость!…
    - Не надоедай, как нищий у мечети! Отойди прочь!…
    - Побойся аллаха, господин! Не лишай бедняков хлеба… побойся бога!
    Мамед наклонился и что-то шепнул хозяину на ухо. Хикмат Исфагани поднялся.
    - Послушай, старик, - сказал он грозно, наступая на Мусу, - а ты веришь в аллаха?
    Муса отпрянул в ужасе и замахал руками.
    - Не греши, господин, - забормотал он. - Не греши! Язык отсохнет!
    - Нет, не веришь, я говорю! Если бы ты верил в аллаха, не воровал бы пшеницу!
    Муса с недоумением повернулся к толпе.
    - Изволь, отца за тебя отдам, - проговорил Муса, - проверь!… Как ночью отметили, так кучка и стоит на гумне.
    Все направились к гумну Мусы. Впереди шел приказчик, за ним Хикмат Исфагани и его трое гостей.
    Муса бежал к гумну впереди всех, позабыв о детях, которых он бросил там, где они стояли.
    - Тетя Сария! - крикнул кто-то. - Возьми младшую, как бы не задавили.
    - Что мне делать, милые? - пожаловалась Сария. - Уж лучше бы их бог прибрал и избавил нас от них!
    В это мгновение Алмас крикнула еще громче и жалостнее. Сария подняла ее на руки и пошла догонять толпу.
    Дойдя до гумна, все остановились пораженные: отмеченная кучка пшеницы была рассыпана.
    Хикмат Исфагани схватил Мусу за шиворот и толкнул к кучке.
    - Ну, что это? - зарычал он. - Я спрашиваю: что это?
    Муса, как безумный, посмотрел на пшеницу, потом перевел взгляд на приказчика и старшего жандарма.
    - Люди, не верьте! - завопил он вдруг. - Все это нарочно подстроено, чтобы отнять у нас все зерно! Не верьте!
    Хикмат Исфагани побагровел от гнева.
    - Значит, ты не трогал метки, так?
    - Нет, аллах свидетель, не трогал!
    - Ладно, проверим. Ты будешь присягать на коране.
    Толпа загудела и пришла в движение.
    Хикмат Исфагани повернулся к сопровождавшему его долговязому, худому господину.
    - Господин Софи Иранперест! - сказал он. - Пройди вперед… Объясни им, как наказывает аллах тех, кто присягает ложно…
    Софи Иранперест вышел вперед и поднял над головой книжку в кожаном переплете.
    - Люди, вот коран! - начал он. - Вот воля аллаха и завет пророка Мухаммеда! Всякий, кто солжет на нем, подвергнется божьему гневу и на месте же превращается в камень, как случилось это вчера в Серабе, в селении Дуззан с Мешади-Гусейном, да накажет его святой Мешхед! Когда он прикоснулся к корану, рука его пониже локтя превратилась в дерево. Вот каков гнев аллаха! Теперь пусть выйдет вперед тот, кто считает себя смелым!
    Сказав это, Софи Иранперест хотел отойти в сторону, но Хикмат Исфагани остановил его.
    - Поди отмерь семь шагов, пусть придет и присягнет, - сказал он. - Я ничего не имею против: пусть только поклянется на коране, и я все ему прощу. Если он даже унес сто халваров. Пусть кушает на здоровье!
    Люди посторонились. Софи Иранперест отсчитал семь шагов и, сделав небольшую кучу из песка, остановился возле нее с поднятой книжкой.
    Присутствующие с напряженным вниманием следили за Мусой. Глаза Фридуна также были прикованы к старику. Лицо Мусы выражало тяжелую внутреннюю борьбу.
    - Ну, начинай! - сказал Хикмат Исфагани. - Поклянись, и покончим с этим делом.
    Муса сделал три шага, но потом круто повернулся и упал к ногам Хикмата Исфагани.
    - Пожалей меня, господин! - стал он молить жалостливо. - Возьми все! Мне ничего не надо!
    Хикмат Исфагани оттолкнул его ногой.
    - Не-ет! Оставлять таких лгунов без наказания, значит, грешить против аллаха! - проговорил он и повернулся к старшему жандарму. - Связать этого вора и всыпать ему двести ударов!…
    Фридун смотрел на дядю и ничего не понимал. Он не допускал мысли, чтобы Муса мог тронуть метку. Тем труднее было объяснить его поведение теперь.
    Жандармы принесли толстую веревку, раздели Мусу и крепко привязали к стволу чинары.
    Хикмат Исфагани любезно обратился к приехавшему из города иностранцу:
    - Вы бы отошли, мистер Гарольд, это зрелище вам может быть неприятно… Но это мусульмане. Если их не бить, они восстанут против самого аллаха!
    Мистер Гарольд холодно улыбнулся.
    - Нет, нет! - произнес он с любопытством человека, наблюдающего интересное цирковое представление. - Это весьма интересно! И потом без этого трудно сохранить порядок в стране. Насилие и справедливость - близнецы, мистер Исфагани! Делайте свое дело!
    Привязав Мусу к дереву, жандармы пучком свежих ракитовых прутьев начали стегать его по обнаженному телу.
    Муса старался не стонать. Когда Фридун увидел перекошенное от страданий лицо дяди, его пересохшие губы, у юноши потемнело в глазах. Услышав вопли тети Сарии и плач детей, он повернулся к ним и встретился глазами с Гюльназ. По щекам ее струились слезы. Не выдержав вида плачущей девушки, Фридун выступил вперед.
    - Стойте! - крикнул он. - Муса ни в чем не виновен. Он уходил к роднику за водой. Я запрягал быков в молотильные доски. Зацепил ногой за сито и упал на кучу. Метки засыпало… А он не виновен…
    Вздох облегчения пронесся над толпой.
    - Отсчитай семь шагов! - выслушав Фридуна, сказал Хикмат Исфагани, обращаясь к тому же Софи Иранпересту.
    Тот так же, как и в первый раз, отмерил шаги и остановился около кучки песку с кораном в руке.
    Фридун решительно сделал семь шагов, разбросал песчаную кучку и положил руку на коран.
    - Клянусь этим кораном, что говорю правду!
    Радостным криком ответила толпа на эти слова. Мусу отвязали и дали одеться.
    Фридун подошел и остановился перед Хикматом Исфагани.
    - Господин! - сказал он твердо. - Вы не имеете права нарушать ваше слово! Это несовместимо и с вашим достоинством. Как было условлено раньше, так и должен быть произведен раздел. Земля ваша - один пай, вода ваша - еще один пай, скот ваш - еще один пай, всего три пая; семена наши - один пай, вот эти руки наши, труд наш - еще один пай, итого два пая. Значит, из пяти частей три вам, а два нам. - Фридун остановился и добавил громко, чтобы слышали все: - Умрем, но ни одного золотника не уступим!
    - Неправильно, - крикнул Хикмат Исфагани. - Земля два пая! Я не говорю о сохе, молотильных досках, вилах… А раз ее все это даром дается, само растет? Если считать все, то на вашу долю падет не одна из пяти, а одна из шести частей!
    - Извините, сударь, извините! Все это считается вместе с рабочим скотом. И земля - один пай! Нельзя так издеваться над крестьянами. Они тоже люди!
    - Да чего это ты лезешь со своими выдумками, парень? А ну, привяжите его к дереву! Сто ударов!
    Жандармы двинулись на Фридуна. Тот не дался им в руки и сбил одного из них с ног. Но тут подоспели приказчик и старший жандарм. Они схватили Фридуна, скрутили ему руки за спину и поволокли к дереву.
    Один из прибывших с Хикматом Исфагани, человек с орлиным взглядом, все время молча наблюдавший за происходящим, выступил вперед и обратился к помещику.
    От речей этого парня несет политикой, - проговорил он сурово, кивнув на Фридуна. - Я осмеливаюсь просить вас не подвергать его побоям. Он подлежит более тяжелому наказанию!
    - Вы правы, господин Курд Ахмед, - ответил Хикмат Исфагани после минутного раздумья. - Я понимаю вас. Это наверняка большевик! - И помещик повернулся к старшему жандарму Али. - Он - эмигрант! Из Баку, не так ли?
    Ему ответили Мамед и старший жандарм почти одновременно:
    - Нет, господин! Он из Тебриза. А кто он, неизвестно.
    - Кем он еще может быть! Большевик! Мой друг мистер Гарольд недаром говорит, что надо сжигать землю, на которую пало большевистское семя. Клянусь аллахом, он прав! - Затем он обратился к американцу: - Вы знаете, мистер Гарольд, этот Азербайджан - подлинное бедствие для нас. Здесь находят, благодатную почву все, какие только есть на свете дурные семена: революция, конституция, Советы, большевизм…
    - Ничего удивительного, мистер Исфагани! - с подчеркнутым спокойствием ответил мистер Гарольд. - От такого соседства - и он указал рукой на север, - ничего хорошего ждать нельзя. У нас на Востоке есть хорошая поговорка: поставь двух коней рядом, они масти своей не изменят, но нрав друг у друга непременно позаимствуют. Пока существуют Советы, много будет нам хлопот в Азербайджане, Гиляне, Мазандеране…
    - Клянусь создателем, будь власть в моих руках, я обнес бы северные границы стальной стеной, да такой, чтобы основание ее покоилось на дне моря, а вершина упиралась в седьмое небо! - воскликнул Хикмат Исфагани.
    - Не спасет вас эта стена! Народ снесет все ваши преграды - не удержался Фридун.
    - Да это настоящее большевистское семя! Какой ветер занес его к нам с того берега? Немедленно взять этого большевика! - завопил Хикмат Исфагани.
    - Слушаюсь! - И старший жандарм что-то сказал другим жандармам.
    Фридуна увели.
    - Четыре части из пяти - мне, а одна вам, - сказал Хикмат Исфагани, обращаясь к крестьянам. - И больше никаких разговоров. Оставляю здесь господина Курд Ахмеда. Это мой поверенный.
    Курд Ахмед окинул крестьян мрачным взглядом.
    Крестьяне смотрели на него недоверчиво и упрямо.
    Муса и Сария сидели под скирдой на краю гумна. Возле них, прислонившись к скирде, стояла Гюльназ и задумчиво смотрела вдаль. Рядом, держась за подол ее платья, стоял Нияз. Алмас лежала на голой земле, положив голову на колено матери, и дремала. Лишь старший мальчик Аяз возился на гумне - просеивал обмолоченный хлеб, ковырял вилами в соломе.
    Вся семья была погружена в печальные думы, навеянные событиями дня. В стороне на скатерти валялись куски хлеба, стояла миска с остывшим мясным наваром.
    Муса и Сария считали себя виновниками ареста Фридуна, хотя не говорили об этом прямо.
    Пшеница, сложенная в скирды и разбросанная по гумну, казалась старикам добром, отданным на поток и разграбление. От радостных надежд, которые еще вчера возбуждал в них обильный урожай, не осталось и следа.
    - Не будь этих детей, клянусь аллахом, этой же ночью поджег бы все и ушел куда глаза глядят. Вот кто меня связывает, - сказал Муса, кивнув на ребят.
    - Лучше подумаем о судьбе нашего Фридуна, - проговорила Сария. - Ведь если завтра увезут в город, ему уже не видать белого света.
    Не отвечая жене, Муса поднялся и, дымя трубкой, прошел за скирду, а оттуда на соседнее гумно.
    Сария видела, как он подошел к односельчанам. Вскоре он вернулся.
    - Жена, - сказал он глухо, - завяжи в узел хлеба да миску супа, пусть Аяз отнесет Фридуну.
    Сария хотела снять с колена голову мирно спавшей девочки, но Гюльназ опередила мать. Она сложила лепешки, накрыла ими миску с супом, завернула в скатерку и аккуратно завязала узлом.
    Муса позвал Аяза:
    - Возьми, сынок. Фридуна заперли в хлеву старика Гусейна. Знаешь? Около свалки…
    - Знаю, отец! - быстро ответил мальчик.
    - Скажи жандарму, что принес ужин арестованному. Если не допустит, проси, моли, половину отдай ему, но добейся своего, повидай Фридуна. Спроси Фридуна, что он советует, как нам быть?
    Понял!
    - Понял, отец!
    Взяв узелок, Аяз пустился в путь, и старик Муса долго провожал его глазами, пока мальчик не исчез в сгустившейся вечерней мгле. Тогда Муса снова раскурил трубку и обратился к дочери:
    - Гюльназ, детка, погляди вокруг. Если увидишь кого, предупреди, - а сам присел на корточки рядом с женой.
    Гюльназ поняла, что отец собирается поговорить с матерью наедине, и ушла за скирду.
    - Стеречь Фридуна поручили жандарму Кериму, - начал шепотом Муса. - А тот за деньги отца родного продаст. Что мы можем ему дать?
    Сария задумалась.
    - Не продать ли корову? - предложила она.
    - В такое время кому ты ее продашь? И потом это сразу вызовет подозрение, нас обвинят. Пожертвуй чем-нибудь другим… Полегче, да поценнее… Ну-ка!
    Лишь теперь Сария поняла, что имел в виду муж.
    - Ну что ж! И браслет, и ожерелье, и кольцо не жаль отдать за Фридуна, - проговорила она и отвела глаза, которые сразу наполнились слезами.
    Муса положил руку ей на плечо.
    - Будем живы, заработаю, куплю тебе получше этих вещиц! Не горюй, жена! - сказал он и поднялся.
    Муса понимал, на какую жертву шла жена, отдавая последние ценности, которые достались ей от матери, а той - от ее матери. Сария берегла эти золотые украшения как приданое Гюльназ. По семейной традиции эти ценности переходили из поколения в поколение. И самое тяжелое для Сарии было то, что эта традиция обрывалась на ней. Но она добровольно шла на эту жертву.
    Сопровождаемый враждебными взглядами, Курд Ахмед обходил гумна. Из-за скирд доносились до него приглушенные голоса хлеборобов, выражавших свой гнев и возмущение. Но все это мало действовало на поверенного Хикмата Исфагани. Он часто задерживал шаги, прислушиваясь к речам, вступал в разговор то с одним, то с другим крестьянином и даже шутил.
    Поведение Курд Ахмеда еще больше раздражало крестьян. Они видели в нем представителя помещика, а значит, своего врага и притеснителя.
    - Собачье племя! - то и дело слышалось по его адресу. - Еще издевается над нами!
    Курд Ахмед слышал эту брань, но сохранял полное спокойствие и, казалось, был равнодушен ко всему, что происходило вокруг. На самом же деле он был взволнован не менее крестьян. Его ненависть к старым порядкам была, быть может, даже сильнее и глубже.
    Курд Ахмед родился и вырос в курдской семье на берегу Урмийского озера. В родной Урмии, одном из наиболее крупных и древних городов Южного Азербайджана, он с юношеских лет имел возможность наблюдать жизнь и быт не только курдов, но и азербайджанцев и армян. Он был свидетелем всевозможных интриг, с помощью которых пытались посеять рознь между этими народами платные агенты разных иноземных государств, вроде Турции, Англии, Германии, Америки. Ему не было еще и десяти, когда отец его, просвещенный человек и всеми уважаемый школьный учитель, начал посвящать его в козни империалистических стран. Мальчику нередко приходилось слышать от отца жалобы на тяжелую участь курдского народа, на его отсталость и невежество, на силу суеверий, предрассудков и давно отживших обычаев родового быта.
    - Империалисты не дают нам освободиться от феодальных порядков, не дают объединиться, - говорил отец. - Им усердно помогают их слуги в Турции, Ираке и Иране, угнетая наш бедный народ, раздробленный на части!
    В 1920 году, когда по всему Азербайджану под руководством Шейх-Мухаммеда Хиябани широко развернулось демократическое движение, отец Курд Ахмеда принимал в нем активное участие. Подлинные демократы Ирана уже в те годы говорили об Октябрьской революции в России, как о новой заре человечества, а Ленина считали его солнцем. С такой же верой относился к социалистической революции, к Советскому государству и отец Курд Ахмеда. Выступая на митингах, он ставил большевиков в пример всем, кто борется за свободу и прогресс родного народа, и одновременно изобличал подлые интриги английских, американских и турецких агентов в Урмии.
    Для разъяснения целей демократического движения отец Курд Ахмеда был направлен руководством демократической партии к курдам в Ушну.
    В те самые дни, когда отец его отправился в Ушну, один из вождей местного племени курдов Зеро-бек, известный своими связями с англичанами, находился в Урмии и, побывав у английского консула, спешно вернулся к себе. Не прошло после этого и пяти дней, как отец Курд Ахмеда был привезен домой в бессознательном состоянии: люди Зеро-бека привязали его к дереву и, жестоко избив, бросили на дороге, где и подобрали его сердобольные путники.
    Курд Ахмеду было тогда восемнадцать лет. Взяв ружье, он собрался идти мстить Зеро-беку, но отец, находившийся при смерти, остановил его, сказав:
    - Они дикари, мой сын. Не следуй по их стопам. Старайся быть полезным народу…
    Курд Ахмед отказался от мысли мстить Зеро-беку, но и в Урмии оставаться не пожелал и после смерти отца переселился в Тегеран.
    В то время династия Каджаров доживала последние дни. В столице Ирана возникали и действовали различные политические партии. Ознакомившись с программами этих партий и внимательно проследив образ их действий, Курд Ахмед вступил наконец в члены демократической партии. В этой организации и состоялось тогда его первое знакомство с Хикматом Исфагани.
    Курд Ахмед был свидетелем зверского подавления демократическо-республиканского движения в Иране. Он видел, как затем укрепилась деспотия Реза-шаха, захватившего власть после свержения последнего отпрыска из династии Каджаров.
    Курд Ахмеду хорошо была известна участь подлинных поборников свободы и патриотов, упрятанных в темницы или сосланных на каторгу. Он был прекрасно осведомлен и о тех, кто в момент подъема освободительного движения примазался к нему, чтобы подняться к власти, а потом изменить народу.
    Опыт жизни и общественной борьбы до предела обострил в нем искусство распознавать людей. Разъезжая по городам и селам Ирана, Курд Ахмед повсюду находил преданных народному делу честных людей и устанавливал с ними связь.
    После событий на гумне старика Мусы Курд Ахмед не сомневался, что отряд его друзей пополнился еще одним человеком и что в лице Фридуна он нашел не только взращенного условиями жизни бунтаря, но и способного на подвиг бойца. Такого человека нельзя было упускать.
    Бродя от гумна к гумну, заговаривая то с одним, то с другим крестьянином, Курд Ахмед неотступно думал о Фридуне и искал способы его освобождения, - после перевода Фридуна в городскую тюрьму это бы значительно осложнилось.
    Придя к какому-то решению, он направился к гумну Гасанали. За долгие годы службы у Хикмата Исфагани Курд Ахмед немало поездил по его деревням, хорошо знал многих крестьян, а с некоторыми установил добрые отношения. В числе последних был и Гасанали, человек неразговорчивый, но наблюдательный и умудренный жизненным опытом. У него была добрая, но ворчливая жена. Кюльсум была раздражительна, но быстро отходила. Узнав о несчастье, постигшем Гасанали, Курд Ахмед был огорчен до глубины души и решил обязательно посетить его. К тому же он надеялся, установив через него связь с родными Фридуна, найти пути к спасению юноши. Для этого он счел более полезным повидаться прежде всего с Кюльсум; ему казалось, что Гасанали не будет в состоянии заниматься чужим горем после этой изуверской операции.
    Солнце уже садилось, надвигались сумерки. Жена Гасанали веяла хлеб. Под скирдой сидела прямо на земле полураздетая девочка и плакала; видя, что никто не обращает внимания на ее слезы, она умолкала на минуту, потом вновь начинала плакать еще громче.
    Курд Ахмед подошел к ней и взял на руки.
    - Не плачь, детка, не плачь!
    Девочка притихла. Курд Ахмед вынул из кармана две бумажки по десять туманов и протянул Кюльсум.
    - Возьми, сестрица!;- ласково сказал он. - Купишь ребятам ситчику на платья!
    Женщина искоса глянула на него и, не прекращая работы, ответила глухо:
    - Спасибо, господии, не надо! Нам бы и своего добра хватило, если бы не отбирали силком.
    - Это от меня не зависит, сестрица! - просто ответил Курд Ахмед. - Будь я хозяин, ничего не брал бы с вас. Что поделаешь! Но я все-таки постараюсь, чтобы ваше зерно не тронули… А как муж? - спросил он, сунув деньги в кулачок ребенку.
    Кюльсум взглянула на Курд Ахмеда потеплевшим взглядом и ответила со вздохом:
    - И не умирает и не встает. Лежит без ноги и мучается. Ни лекаря, ни лекарства!
    Курд Ахмед понял, что он коснулся кровоточащей раны, и прекратил дальнейшие расспросы. Ребенок, спущенный на землю, снова захныкал.
    - Оставь вилы! - сказал Курд Ахмед. - Займись лучше ребенком. - И продолжал: - А это чье гумно по соседству?
    - Старика Мусы. Им похуже нашего. Ни с того ни с сего их парень попал в руки жандармам.
    - Это Фридун, что ли?
    - Он самый.
    - А что, он хороший парень?
    - Будь плохой, пошел бы в приказчики к помещику или в жандармы. Потому и попал под арест, что хороший.
    Курд Ахмед пристально посмотрел на женщину.
    - А ты хотела бы, чтоб его освободили?
    - Только гяур этого не захочет!
    - Тогда прошу тебя, сходи к старику Мусе и узнай, как он думает вызволить Фридуна? Если нужна помощь, сообщи мне.
    Кюльсум, взяв ребенка на руки, пошла к гумну Мусы; вернувшись, сказала:
    - Старик Муса говорит, что ничего он не думает, что это - дело властей, как они решат, так и будет. - И после недолгого раздумья добавила от себя: - Кажется, боится… Не верит тебе…
    Курд Ахмед, ничего не ответив, прошелся по гумну. Кюльсум села под скирдой и принялась укачивать ребенка.
    - А к нам не зайдешь?
    - Зайду, непременно зайду, еще сегодня! - быстро ответил Курд Ахмед.
    Фридуна бросили в глухой, без окон, хлев на нежилом дворе и заперли дверь,
    Фридуну казалось, что какое-то новое чувство все более и более овладевает им и это чувство связано с каким-то чрезвычайно важным шагом, который он сделал. Он не испытывал ни малейшего страха перед ожидавшим его наказанием.
    Он думал о происшествии на гумне, и вновь оживали перед его глазами Хикмат Исфагани, мистер Гарольд, приказчик Мамед, Софи Иранперест, жандарм Али, Курд Ахмед.
    Он хорошо разобрался в этих людях, лишь один вызывал в нем сомнение - Курд Ахмед. Хикмат Исфагани назвал его своим поверенным, и Фридун понимал, что в большинстве случаев подобные люди бывают низкими и продажными. Однако Курд Ахмед ни одним словом, ни одним движением не подтверждал этого общего правила. Фридун даже чувствовал нечто вроде благодарности к человеку, который, хотя и тяжкой для него, Фридуна, ценой, избавил его от наказания розгами, да еще в присутствии Гюльназ.
    Фридуна терзали беспокойство и тревога: что делается сейчас за стенами его темницы?
    Снаружи доносились шаги жандарма, который медленно прохаживался перед дверью, мурлыча какую-то монотонную песню.
    Фридун застучал кулаком в дверь.
    Жандарм не ответил, но шагать перестал. Видимо, он прислушивался.
    Фридун постучал вторично.
    - Чего тебе? - послышался снаружи сиплый бас.
    - Послушай, милый! Скажи-ка, который час?
    - И без часов обойдешься!
    - Ну все-таки?
    - Говорить с заключенным запрещено.
    - За каждое слово плачу по туману! Скажи, который час?
    - Выкладывай деньги, скажу!
    - При себе нет… Заплачу после…
    - После оставь себе, авось пригодится.
    - Согласись на этот раз в кредит!
    - Замолчи, парень! Без языка останешься!… - И дверь хлева задрожала от удара прикладом.
    Фридун сел на выступ, служивший для кормежки скота.
    «Согласились ли крестьяне на одну пятую?» - мелькнуло у него в голове.
    И он снова вспомнил дядю Мусу, его ребят, черноглазую Гюльназ. Из всех событий дня неразрешимой загадкой для него оставалось поведение дяди Мусы: «Почему он не решился поклясться на коране?»
    Мычание коров подсказало ему, что стадо вернулось в село, - значит, настал вечер. Через некоторое время; завыли собаки. Может быть, уже взошла лупа, и небо залито молочным светом. Фридуну показалось, что он ощутил свежесть ночного воздуха.
    «Как сладко поспал бы я на соломе!» - подумалось ему. И он снова начал стучать в дверь.
    Еще при первой попытке договориться с жандармом он понял, с каким человеком имеет дело.
    Когда шаги приблизились, Фридун приложил губы к щели и сказал негромко:
    - Выпусти меня… Отблагодарю…
    - Дорого обойдется! - послышалось в ответ.
    - Сколько?
    - Тысяча туманов.
    - Согласен.
    - Наличными.
    Фридун задумался. У него ничего не было.
    - Открой дверь. Выйду, тогда дам, что захочешь.
    - За пустые обещания я не кинусь в огонь.
    - Это не пустые обещания. Верное слово.
    Жандарм молчал, видимо соображая.
    - Нет, и за десять тысяч открыть не могу! - наконец ответил он.
    Фридун сразу понял намек жандарма.
    - Ладно, подкинь мне какую-нибудь кирку, я сам пробью себе выход.
    В это время в стороне послышались чьи-то шаги. Жандарм отошел от двери и крикнул:
    - Кто идет?
    - Это я, дяденька! Ужин принес… Тебе и Фридуну.
    По голосу Фридун узнал Аяза, и сердце его радостно забилось.
    Жандарм взял узелок из рук мальчика, развязал и, сев на камень, приступил к еде.
    - Дяденька, оставь и Фридуну немного! - робко попросил Аяз. Подойдя к жандарму, он взял две лепешки и отошел к хлеву.
    Жандарм молчал. Аяз прижался лицом к двери и зашептал:
    - Дядя Фридун, это я… Отец говорит, как быть?
    Фридун не нашелся, что ответить. Тут подошел к мальчику жандарм.
    - Чего тут спрашивать? - сказал он. - Дело ясное. Пусть пришлет выкуп… сто туманов. И дело будет сделано. Притащи еще кирку… Понял? Сто туманов и кирку!
    - Понял. Скажу.
    Аяз завернул опорожненную жандармом миску в скатерку, поблагодарил «дяденьку» и убежал.
    Вернулся Аяз поздно ночью. Увидя в его руке что-то завернутое в платок, жандарм шагнул к нему и сказал сурово:
    - Дай сюда!
    Но тут из-за плетня послышался угрожающий кашель старика Мусы. Жандарм остановился. Осмелевший Аяз прошмыгнул мимо него к двери хлева. Завернутое в платок золото он кое-как просунул в дверную щель.
    - Отец говорит, что это очень дорогие вещи… А это кирка…
    Но кирка никак не проходила в щель между досками. Тогда мальчик опустился на колени и стал ощупывать землю. Найдя под дверью небольшую ямку, он расширил ее и просунул туда ручку кирки. Фридун ухватился за нее и втащил кирку к себе.
    - Ну, спасибо, Аяз. Беги скорей домой!
    Аяз ушел.
    Жандарм подошел к двери.
    - Ну, давай сюда, что у тебя там есть!
    Фридун звякнул золотыми украшениями.
    - Получишь это, когда я отсюда выйду, - сказал он.
    При звоне золота у жандарма заблестели глаза.
    - Ладно. Если кто подойдет, я закричу: «Кто идет?» Тогда ты перестанешь копать… - И жандарм отошел к другому концу двора.
    Фридун засучил рукава и стал прощупывать заднюю стену хлева. Найдя наиболее слабое место, он начал бить по нему киркой. Старая глинобитная стена легко поддавалась.
    Когда Фридун вылез из хлева в пробитое отверстие, он положил платок с фамильными украшениями тети Сарии жандарму в ладонь. Но жандарм остановил его.
    - Забирай с собой и кирку! - сказал он и поспешил во двор сторожить запертую дверь опустевшего хлева.
    Взяв кирку, Фридун пошел прочь. Но чуть отойдя от хлева, он услышал детский голос:
    - Дядя Фридун!
    Фрндун, увидел Аяза и горячо поцеловал его.
    - Ты здесь, Аяз? А что у тебя под мышкой?
    - Это платье для тебя. Отец дал. Велел переодеться и уходить из деревин.
    Фридун прошел за развалившуюся стену и быстро переоделся. Кирку он спрятал тут же и, показав Аязу, сказал:
    - Заберете, когда все успокоится.
    Они стояли лицом к лицу. Фридун стал прощаться.
    - Ты ступай по этой улице, - сказал он Аязу, - а я по другой! Прощай!
    Мальчик по-взрослому крепко пожал ему руку и исчез за поворотом.
    Поравнявшись с землянкой дяди Мусы, Фридун невольно задержал шаг. Ему хотелось войти, попрощаться с Мусой, узнать обо всем. Но Фридун вспомнил, что дядя Муса скорей всего спит на гумне, да и будить малышей не хотелось.
    И все же ноги не повиновались Фридуну. Он чувствовал, что не может уйти, не сказав последнего «прости» Гюльназ, тете Сарии. Как знать, увидит ли он их еще?
    Фридун вскарабкался на полуразрушенную глинобитную стену и заглянул во двор. Семья спала на небольшом возвышении под открытым небом. Забыв об ужасах минувшего дня, мирно спали ребятишки. Сария то и дело вздрагивала и стонала. Гюльназ лежала между матерью и младшими ребятами.
    Фридуну показалось, что девушка не спит, и он тихо позвал:
    - Гюльназ!…
    Девушка тотчас приподнялась и села. На ней была грубая миткалевая сорочка.
    Когда Фридун спрыгнул во двор, Гюльназ была уже возле стены и в порыве радости прижалась к его груди.
    - Кто там? - послышался испуганный голос проснувшейся тети Сарии.
    Фридун отстранил Гюльназ и подошел к возвышению.
    - Я ухожу, тетя Сария, - сказал он. - Пришел попрощаться. Спасибо вам. Я причинил вам беспокойство. Если виноват в чем, простите!…
    - Слава аллаху, значит, ты свободен! Только что я видела тебя во сне. Не дай бог, такой тяжелый сон был, - проговорила Сария, пытаясь накинуть на голову косынку. - А кроме доброго мы ничего от тебя не видели. Иди, дитя мое, да сохранит тебя аллах от всяких бед. И нас не забывай!
    Фридун наклонился и по очереди расцеловал ребятишек, спавших голышом. Потом он попрощался с Сарией и повернулся к Гюльназ.
    - До свидания, Гюльназ! - с волнением сказал он и протянул ей руку.
    Гюльназ пошла проводить его до дверей. У выхода Фридун остановился и еще раз взглянул на девушку. Та хотела что-то сказать, но не могла. По щекам ее катились слезы.
    - Вернешься ли когда-нибудь? - проговорила она и, не дожидаясь ответа, прошептала: - Я буду ждать тебя! До самой могилы!…
    - Кто знает? - проговорил ой тихо и пожал ей руку.
    Его тянуло поцеловать эти влажные глаза, но, подавив свое желание, он выскочил на улицу и быстро зашагал к гумну.
    На углу он остановился, чтобы в последний раз взглянуть на дом, который стал для него родным. Залитая лунным светом, у ворот молча и скорбно стояла Гюльназ. И такой запомнилась она ему на всю жизнь.
    Когда он дошел до гумна, луна уже клонилась к закату. Но Муса не спал и, услышав шаги, испуганно окликнул:
    - Кто тут?
    Фридун негромко отозвался. Муса подбежал к нему и, обняв, зарыдал. Фридун пошел с ним к стогу, в тень.
    - Крестьяне согласились на условия хозяина? - спросил он, усадив Мусу.
    - Эх, милый мой, что может сделать бедный хлебороб? Как он посмеет возразить? Помещик господин и над ним и над его имуществом. Ты ведь видел, что они сделали со мной из-за одного слова! Еще слава богу, что из села не выгнали. Все в их власти.
    - Прости, дядя Муса, я хочу спросить тебя, неужели ты действительно нарушил метку? - спросил Фридун после раздумья.
    - Нет, сынок, я не из таких, чтобы пойти на обман. Все было подстроено заранее. Это дело рук приказчика Мамеда!
    - Так почему же ты не поклялся?
    Муса задумался.
    - Знаешь, сынок, - сказал он через минуту, - приложиться к корану не легко! От страха у меня сердце зашлось… Не выдержал я.
    Мысли, охватившие Фридуна несколько дней назад, снова обступили его.
    «Дышать нечем, жить невозможно! - пронеслось в голове. - Люди за Аразом на том берегу за двадцать лет прошли столетний, тысячелетний путь, а мы все те же, все те же! Предрассудки и невежество!»
    И Фридун вспомнил, как при Кучик-хане крестьяне отказались отобрать у помещиков землю только потому, что муллы объявили это грехом. Однако он тут же усомнился в правильности своих суждений.
    - Дядя Муса, - сказал Фридун, чтобы проверить свою догадку, - если вдруг объявят, что вся земля помещика - ваша, крестьянская, что вы сделаете тогда?
    Глаза Мусы сверкнули надеждой, в голосе послышалась радость.
    - Что сделаем, сынок? Поделим и будем благодарить аллаха.
    - А если муллы и такие, как Софи Иранперест, выйдут к вам с кораном в руках и скажут, что делить помещичью землю грешно? Тогда как?
    Муса замялся на минуту.
    - Нет, этого быть не может. Почему же грешно? Бог создал землю для народа! Если хочешь знать, грешно помещику держать столько земли в своих руках. Нет, я не откажусь от земли…
    Умру, но не отдам! - решительно заключил Муса.
    Фридун поднялся.
    - Ну, спасибо, дядя Муса! - с облегчением сказал он. - Ты пробудил во мне надежду. Спасибо.
    - Куда теперь думаешь податься? - спросил старик, озабоченный дальнейшей судьбой Фридуна.
    - Обо мне не беспокойся, - уклончиво ответил Фридун. - Уж я найду себе какое-нибудь безопасное местечко. Я дам знать о себе…
    Тут старик рассказал Фридуну о предложении Курд Ахмеда, переданном ему через Кюльсум.
    - Что бы это могло значить? - спросил Фридун.
    - Не знаю, сынок. Аллах его знает, что это за человек. Но народ говорит, что он не похож на прочих господ: ни у кого ничего не берет, добр, отзывчив…
    Когда Фридун, прощаясь, пожимал руку Мусе, тот остановил его.
    - Послушай, парень, а как же твоя доля урожая? Куда ее привезти тебе?
    - Ничего не надо, дядя Муса, не надо. Купи рубашонки ребятам.
    Фридун расцеловал Мусу и ушел с гумна. Он шел, прижимаясь к скирдам, в открытых местах пригибался к земле.
    Неожиданно он увидел, что прямо на него движется чья-то тень.
    - Не бойтесь, Фридун, это я, - сказал человек.
    Фридун вышел из укрытия. Курд Ахмед подошел совсем близко и протянул ему руку.
    - Кто вы? - спросил Фридун с тревогой и удивлением. - Что вам от меня надо?
    - Я такой же враг этих жестоких порядков, как и вы, - ответил Курд Ахмед. - Я такой же честный человек, как и вы. А честные люди должны поддерживать друг друга. Куда вы намереваетесь идти?
    - В Тегеран.
    - Правильно! В Тебриз вам ни в коем случае нельзя возвращаться. Отправляйтесь прямо в Тегеран. Возможно, что я буду там раньше вас. Не останавливайтесь в гостинице. Постарайтесь снять комнатку где-нибудь на окраине. - Он пожал руку Фридуну и вложил ему в ладонь небольшой сверток. - Это вам на расходы… В дороге пригодится, - и, назвав свой тегеранский адрес, добавил: - Запомните хорошенько. Будьте покойны, это не главная наша контора, а только один из многочисленных мелких складов. Я бываю там только раз в неделю, по воскресеньям, от восьми до двенадцати дня. Итак, до скорой встречи в Тегеране!…
    Фридун признательно пожал ему руку и пустился в путь.
    Он шагал по жнивью, по пажитям, мимо стогов сена, вдыхая щекотавшие в горле запахи трав, мяты, изредка вглядываясь в глубокое, бездонное небо. Свежий ночной ветерок с Савалана трепал его волосы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

    В небольшой чайной, расположенной на шоссе, идущем из Тегерана в Северный Иран, было необычайно оживленно.
    Хозяин чайной с засученными по локоть рукавами ощипывал во дворе только что зарезанных кур, подбрасывал поленья в дымящийся очаг и то и дело давал распоряжения своему помощнику - небольшому мальчугану:
    - Подбавь углей в самовар! Полей на руки! Над костром кипел большой закопченный котел, в котором варился лучший рис «садри». Вокруг распространялся аппетитный запах.
    Ущербная луна скупо освещала землю. Красные языки пламени, вырывавшиеся в щели между кое-как сложенными камнями, прорезали ночной мрак и терялись в бесконечной шири пустыни. Невдалеке от костра фосфорическим светом загорались то там, то тут огоньки и снова гасли во мраке. То были глаза шакалов, прибежавших па запах мяса. Шакалы оглашали воздух жалобным воем. И не было здесь никаких иных звуков, кроме этого жалобного завывания, время от времени нарушавшего гнетущее молчание пустыни.
    Но хозяин чайной не видел ни рассыпанных в темной выси ярких звезд, ни бескрайней пустыни, сливавшейся где-то вдали с небом, ни беспокойно горевших глаз шакалов. Он был занят одной мыслью: угодить гостям, которые внесли оживление в однообразную, отмеченную мертвенным покоем жизнь затерявшейся в глухой пустыне чайной.
    Обычно с наступлением сумерек жизнь здесь совершенно замирала. Прекращалось всякое движение. Редкие автомобили, мчавшиеся по шоссе, не останавливались. И хозяин чайной с первой звездой запирал свое заведение на засов и, завернувшись в потрепанное одеяло, укладывался спать. Засыпал он под вой шакалов, и его воображением завладевали страшные духи, в существовании которых он не сомневался. Только с утренней зарей, когда подходили первые караваны, он освобождался от власти полных кошмарами тревожных снов, ставил самовар, подметал дворик перед чайной и подавал чай прибывшим путникам.
    До самого вечера продолжалась эта привычная хлопотливая жизнь чайной. А после захода солнца здесь снова воцарялась глухая тишина.
    И каждый день одно и то же!
    Но сегодня выдался необыкновенный вечер. После захода солнца сюда на автомобиле приехало четверо господ и, предупредив, что заночуют, приказали приготовить вкусный ужин. Двое из прибывших были в военной форме, и старшего из них прибывшие называли «господин сертиб» - полковник.
    - Следи за дорогой! - приказал хозяину чайной сертиб. - Если покажется автомобиль, тотчас же сообщи мне!
    К вящему удовольствию хозяина, спустя полчаса после приезда знатных гостей в чайную забрели три крестьянина. Они возвращались из Ардебиля и, не успев засветло добраться до своей деревни, завернули на ночевку.
    Выпив по стакану чая, они улеглись на циновке, постланной на полу, и вскоре захрапели… Этот храп вселял в сердце хозяина спокойствие и подбадривал его. Если бы даже прибывшие в автомобиле господа оказались злоумышленниками, эти простые крестьяне могли стать его защитниками и спасителями.
    И спокойно, с шумовкой в руке, хозяин то поправлял крышку на котле с пловом, то переворачивал жарившихся кур.
    Шакалы выли все громче и громче, и только страх удерживал их на почтительном расстоянии от соблазнительного очага.
    Сертиб с одним из своих спутников, молодым, стройным, румяным офицером, вышел из чайной на воздух.
    - Какая тихая ночь, Явер! - сказал он устало. - И прохладно. Теперь я понимаю, почему в прошлые времена караваны шли ночью, а отдыхали днем.
    - А не лучше ли было нам ехать дальше, сертиб? - спросил Явер Азими. - Почему вы решили остановиться здесь?
    - Во-первых, нехорошо покидать товарищей в пути, - ответил сертиб. - Мало ли что может случиться в дороге, вдруг машина испортится, или еще что-нибудь… А во-вторых, желательно, чтобы вся комиссия прибыла в Тегеран одновременно. Мы собрались бы еще раз у меня и пришли бы к единодушному решению. Это надо сделать раньше, чем отдельные члены комиссии повидаются с серхенгом, иначе получится разброд.
    - А Гамид Гамйди показался мне весьма порядочным и решительным человеком.
    - О, он - старый борец за конституцию и безукоризненно честный человек, иначе никогда не решился бы на такой шаг. Это не шутка - собрать подписи граждан и потребовать пересмотра закона о помещиках и крестьянах. Как по-вашему?
    - Цель похвальная, что и говорить, но форма, в которой это сделано, кажется мне несколько спорной, во всяком случае рискованной. Созывать людей из всей провинции, даже из Ардебиля и Урмии, устраивать по домам совещания и собрания - это нехорошо! Вообще говоря, подняли большую шумиху, а этим воспользовались всякие нежелательные элементы…
    - Ошибаетесь, друг мой, - горячо возразил сертиб Селими. - Вы начинаете рассуждать, как начальник жандармерии. Во всякой свободной стране такие методы выявления общественного мнения считаются вполне законными. В этом залог того, что наша страна будет, развиваться, двигаться вперед, расцветать…
    Долго говорил сертиб на эту тему, разъясняя своему молодому другу значение гражданских свобод в современном культурном государстве и доказывая подлинную законность действий Гймида Гамйди.
    - А тебризский губернатор и начальник жандармерии - не достойные люди и круглые невежды, - заключил сертиб. - Они понятия не имеют о гражданских свободах, о прогрессе, об общественном мнении.
    Сертиб Селими умолк. Некоторое время они прогуливались молча, прислушиваясь к вою шакалов.
    - Вы еще молоды, - сказал Селими, - и мой вам совет: во всех своих суждениях выше всего ставьте интересы родины и народа… Ну, пойдемте, запахло пловом!
    Селими взял Явера Азими под руку, и они вернулись в помещение.
    Внезапно вой шакалов оборвался. В темноте возник какой-то шорох.
    Хозяин чайной вгляделся в непроницаемый мрак. Кто-то шел к очагу.
    - Бисмиллах!… - воскликнул хозяин в страхе, подумав о незримых духах и бесах.
    Шаги стали отчетливее.
    - Кто идет? - крикнул хозяин чайной.
    - Прохожий! - послышалось в ответ. - Увидел свет и по шел на него.
    К костру подошел Фридун, утомленный двухдневным тяжелым путешествием.
    Хозяин чайной оглядел его фигуру, освещенную светом костра: на ногах - запыленные чарыхи, на голове - рваный пехлеви. Небритое, покрытое пылью лицо, простая одежда и речь не оставляли сомнения в том, что в чайную забрел обыкновенный селянин.
    - Я очень устал, мне бы переночевать… А с зарей отправляюсь дальше.
    Хозяин поручил его своему помощнику.
    - Отведи гостя в комнату, дай место, устрой! - сказал он подошедшему мальчику и повернулся к Фридуну. - Может быть, кушать хотите?
    - Охотно выпил бы, если можно, стакан чаю! - ответил Фридун после минутного колебания.
    Хозяин улыбнулся. Ему было ясно, что посетитель еще не догадывается о том, что попал в чайную.
    - Наше дело обслуживать таких, как вы, гостей. Можно и стакан, и два стакана, - предложил хозяин.
    Предоставив его мальчику, хозяин чайной разложил плов по тарелкам и отнес знатным господам.
    Фридун приободрился, узнав, что забрел на чайное заведение. Он отряхнул пыль с одежды и обуви и попросил умыться. Войдя в помещение, он огляделся.
    Это была длинная узкая комната. Налево от входа, в отгороженном перилами углу, весело кипел самовар, и на конфорке красовался ярко разрисованный чайник. В стороне стояли три столика, накрытые белыми скатертями. За одним из них сидела компания из четырех человек; они ели, пили и оживленно беседовали.
    Одного из них Фридун сразу узнал по голосу. Это был тог самый Софи Иранперест, который стращал дядю Мусу на гумне кораном.
    Фридун при тусклом свете подвешенной под потолком керосиновой лампы стал вглядываться в лица остальных, но они были ему незнакомы.
    Сидевшие за столиком в свою очередь внимательно оглядели Фридуна, но, признав в нем обыкновенного селянина, равнодушно отвернулись и занялись ужином.
    Лишь один из них, с холодным и вороватым взглядом колючих глаз, продолжал изредка посматривать на Фридуна. Приятели звали этого господина то Гусейном, то Махбуси.
    Фридуи, искавший тишины и одиночества, оглядел лежавших на циновках в другом конце чайной крестьян.
    Выпив принесенный мальчиком стакан крепкого чаю, Фридун снял рубашку и, положив ее под голову, растянулся на циновке рядом с крестьянами.
    В это время один из спавших издал громкий и протяжный храп.
    - Браво! - воскликнул Гусейн Махбуси. - Можно подумать, что у этого гаяра не нос, а целая труба.
    - Недаром сказано - тюрки ослы! - хихикнув, отозвался начавший уже пьянеть Софи Иранперест.
    - Черт бы побрал этот Азербайджан! - поддержал его Гусейн Махбуси. - Ни один человек тебя не понимает, и ты никого не понимаешь. Сущий ад!
    - Не говорите так, - возразил сертиб Селими. - Азербайжан - прекрасный край! Не будь азербайджанцев, половина Ирана погибла бы с голоду. Хлеб, мясо, масло мы получаем отсюда. Они дают нам и превосходные фрукты.
    Ему ответил пискливый голос тощего Иранпереста:
    - Набить в Азербайджане карманы, набраться жиру, а потом возвратиться в Тегеран и жить в свое удовольствие… Край, что и говорить, замечательный. Но… - Тут он расхохотался, вытер платком выступившие на глазах слезы и продолжал: - Но лучше всего, когда население его спит вот так, на рваной циновке: ведь это народ с горячей кровью. Стоит ему войти в силу, и он способен разнести все на своем пути. Ни на минуту нельзя здесь выпускать вожжи из рук!
    - Послушайте, господин! - послышался раздраженный голос сертиба. - Ни один достойный уважения человек не имеет права оскорблять хозяина дома, где он ест хлеб, и задевать его национальное достоинство.
    - Господин сертиб, - вмешался в разговор Гусейн Махбуси, в его тоне чувствовались одновременно и угодливость и недружелюбие. - У всех нас единое национальное достоинство: Иран, иранец!… Подданным его величества не положено иметь какую-либо иную национальность.
    Сертиб вышел из себя.
    - Вы еще зелены, сударь! - резко отрезал он. - Я не советовал бы вам повторять, как попугаю, лживые политические лозунги. Имейте свои собственные суждения. Пусть они отвечают требованиям истины и вашей совести. Только тогда я буду вас слушать.
    Сертиб повернулся к хозяину чайной.
    - Посмотри-ка на дорогу! Не видно ли машины?
    Хозяин чайной вышел.
    - Господин сертиб, - начал Гусейн Махбуси, и в его голосе зазвучало раболепие, - но разве высказывания его величества не отвечают требованиям истины и совести? Как я слышал, его величество, царь царей, повелитель Ирана Реза-шах Пехлеви считает необходимым стереть имя Азербайджана с карты мира и уничтожить азербайджанский язык. Какое еще может быть иное решение этого вопроса?
    Вошел хозяин чайной и доложил:
    - Господин сертиб, машины не видно!
    Допив рюмку, сертиб отчеканил с еще большей резкостью:
    - Послушай, парень! Твои уста вместе со слащавой улыбкой источают яд, и это напоминает горький шербет. Ты и злишься и смеешься в одно и то же время. Будь мужчиной, говори, как мужчина, и, как мужчина, выслушай мнение другого.
    Гусейн Махбуси насторожился, и лицо его стало серьезно.
    - Я же не сказал ничего особенного, господин сертиб! Я только повторил слова его величества…
    - Не порочьте имени его величества! - обрезал его сертиб.
    - Я не сомневаюсь, что об этих безобразиях он и понятия не имеет. Все это творится низкими людьми, занимающими разные посты от самых высоких до самых незначительных.
    - А Азербайджан? Меня смутили ваши слова об Азербайджане…
    - Послушайте, сударь, - вмешался в разговор Явер Азими, - почему смущают вас столь ясные вещи, если нет у вас задних мыслей?
    Сертиб выпил еще рюмку коньяку и продолжал:
    - Я не азербайджанец. Я такой же перс, как и вы. Но я знаю хорошо, что низкие идеи, которые, как опий, отуманили сознание некоторых людей, рано или поздно приведут нас к несчастью. Азербайджан - жирный кусок. Азербайджан - сладкий плод. Быть может, проглотить его нетрудно, но переварить не так-то легко. Нельзя обеспечить свободу и счастье Ирана путем подавления других наций. Это путь самоубийства. Что может быть безрассуднее мысли, что семи-восьмимиллионный народ может поглотить равные себе по численности народы: азербайджанский, курдский, армянский и прочие?
    Наступила тяжелая пауза. Сертиб медленно прохаживался по комнате. С глубокой симпатией оглядывал Фридун стройную фигуру этого человека.
    Наконец усталость стала брать верх. Фридун повернулся к стене и задремал.
    В чайную доносился отдаленный вой шакалов.
    - Но почему их нет до сих пор? - с досадой проговорил сертиб, обращаясь к Яверу Азими.
    Тот встал и молча вышел из чайной.
    Сертиб подошел к столу, налил еще рюмку коньяку, но не выпил: он приподнял голову Гусейна Махбуси, взяв его двумя пальцами за подбородок.
    - Вот что, сын мой! Если ты человек честный, подумай над тем, что я тебе сказал; если же шпион, то тебе повезло, как никогда. Напиши и подай! Получишь десять-пятнадцать туманов! Вот и заработок.
    Не дожидаясь ответа, сертиб позвал хозяина чайной:
    - Не найдется ли у тебя местечка - отдохнуть часок?
    - Пожалуйста сюда, господин сертиб! - почтительно ответил хозяин. - Хорошая тахта и мягкая постель. - Он приподнял занавеску в конце чайной и отворил дверь, которая оказалась за занавеской: - Эту комнату я держу для таких дорогих гостей, как вы.
    - Как только прибудет машина, разбудите меня! - сказал сертиб своим спутникам и закрыл за собой дверь.
    Губы Гусейна Махбуси скривились в недоброй усмешке.
    - Пускай ждет, кого хочет! Но явится к нему сама смерть… в лице серхенга - подполковника…
    Софи Иранперест сощурил глаза и процедил сквозь зубы:
    - Не понравились мне речи этого сертиба. Из каких это он Селими? Кто он родом? - спросил он.
    - Это тот самый Селими, отца которого его величество придушил в темнице в первый же год восшествия на престол. Тогда этот был еще в Европе, учился.
    - Ага!… Значит, это сын того самого Селими? Его папаша действительно был ярым русофилом!
    - Так и есть! Рассказывают, что покойный, даже совершая намаз, обращался лицом не на юг, к Мекке, а на север, к России.
    - Знаю, братец, знаю! Он был к тому же заклятым врагом нашего господина Хикмата Исфагани. Хорошо знаю!
    - Ваш-то господин, по правде говоря, и был причиной гибели отца сертиба. А теперь поговаривают о том, что свою дочь он собирается выдать за его сына, за этого самого сертиба…
    - Да нет же, вздор! Он никогда не выдаст Шамсию за такого нечестивца!
    - Пусть и не трудится! У нее имеется другой претендент - серхенг.
    Они замолчали.
    Гусейн Махбуси опорожнил еще бокал и громко вздохнул.
    - Не горюй, парень! - стал утешать его Софи Иранперест. - На то и сертиб, чтобы побраниться. Он имеет на то право. Забудь все!… Пей до тех пор, пока ноги сами не запляшут!
    Софи Иранперест выпил бокал, съел ложку плова и снова налил себе коньяку.
    - Ты еще молод парень! - сказал он, вставая. - Ты быстро накаляешься и так же быстро остываешь, потому что не бывал в переделках. А мужи, долго жившие и много видевшие, оставили нам поучительные советы.
    Из чаши страданий нам испить пока не дано, -
    Садитесь вместе, друзья, пить радостное мню!
    Ведь следом за жизнью - смерть, отбытие в мир иной, -
    Тогда и глотка воды нам выпить не суждено…
    Опорожнив бокал, Софи Иранперест попытался что-то продекламировать, но дверь, прикрытая занавеской, внезапно отворилась.
    - Ради аллаха, дайте немного подремать! Прекратите эту болтовню! - резко сказал сертиб и, прислонившись к косяку двери, с минуту смотрел на Софи Иранпереста.
    Потом он произнес, подчеркивая каждое слово, рубай Омара Хайяма:
    Есть в небесах над нами Первин - могучий бык.
    Второй таится в недрах неведомых земных.
    Раскрои глаза рассудка: меж этими быками
    Ты на земле увидишь табун ослов дурных.
    Сказал и захлопнул дверь.
    Софи Иранперест насупился и, сев за стол, налил и опорожнил еще бокал коньяку.
    - Строгий человек этот сертиб! - пробурчал он.
    - Чем крепче уксус, тем опаснее для посуды…
    Софи Иранперест принадлежал к числу тех людей, которым вино развязывает язык. Не рискуя декламировать стихи, он говорил теперь тихо, не отрывая глаз от двери, за которой скрылся сертиб.
    Казалось, слово не имело никакого смысла и никакой цены для этого человека; утверждая какую-нибудь мысль, он в следующей же фразе опровергал ее; то он оправдывал какое-нибудь явление, то через минуту начинал его порицать. Так он понимал свою обязанность журналиста. И все это он делал так естественно и с такой убежденностью, как будто отсутствие логики и путаницу мыслей считал высшим достоинством. Для него, очевидно, не существовало ни ясных принципов, ни твердых понятий. Всякое положение у него немедленно могло перейти в свою противоположность.
    Уставший от этой болтовни, Гусейн Махбуси прервал его то ли с целью переменить разговор, то ли чтобы развлечься:
    - Неужели господин Хикмат Исфагани высадил вас посреди дороги, а сам укатил?
    - Это жестокий человек! - воскликнул Софи Иранперест. - Велел шоферу остановить машину, а мне выходить вон. Я стал было упираться, тогда он взял меня за плечи и вытолкнул на дорогу.
    - А за что?
    - Сам виноват! Я, собачий сын, тысячу раз давал себе слово ни в чем не перечить господину. Если скажет - молоко черное, повторять за ним - черное, скажет - белое, значит - белое. Но тут черт дернул меня возразить ему.
    - Но о чем же был спор?
    - Мистер Гарольд спросил, сколько от Джульфы до Тебриза? Господин ответил: около трехсот километров. А я, чтобы язык мой отсох, не выдержал и вздумал поправить господина: не триста, а всего сто двадцать километров. Господин повторил, что он знает точно - триста. Я возразил опять, что сам читал в справочнике - сто двадцать. Тогда он и выставил меня из машины да еще обругал упрямым ослом.
    - Так и высадил, не глядя на ночь, посреди дороги?
    - Так и высадил! Вы же меня и подобрали там.
    - Ну ладно, допустим, господин Хикмат Исфагани - тегеранец и привык так обходиться с людьми. Но что же мистер Гарольд?…
    Софи Иранперест замотал головой.
    - Тоже сказал! Эти американцы смотрят на нас, как на дикарей. Они просто забавляются нами. Когда господин высаживал меня из машины, мистер Гарольд покатывался со смеху.
    - Да, зрелище было занятное!
    - И не говори! - сказал Софи Иранперест. - Хорошо бы покурить опиум! - как бы про себя, тихо добавил он. - В такую ночь хочется отдаться мечтам.
    - Да, только с опиумом можно скоротать такую ночь, - подтвердил Гусейн Махбуси.
    - И зачем мы заночевали здесь? - произнес Софи Иранперест. - Разве нельзя было продолжать путь, а те приехали бы завтра?
    - Сертиб хочет, чтобы все вернулись в Тегеран одновременно. Чтобы рапорт был подан совместно во избежание разногласий.
    - А что, он симпатизирует ГамидуТамиди?
    - Еще как! А ведь тот лишь случайно спасся от виселицы. Гамиди придерживается тех же убеждений, что и покойный отец этого сертиба,
    - Если дело попало в министерство внутренних дел, то едва ли Гамиди на этот раз спасет свою шкуру. За собой он потянет и сертиба.
    - Для этого достаточно одного неосторожного слова сертиба. Этого слова и ждет его соперник серхенг.
    - Мне кажется, что достаточно передать серхенгу о том, что он тут сейчас говорил.
    - Да, эти слова лягут тяжким грузом на его голову. Я таки нашел его слабую струнку. Опять заведу с ним разговор и выужу у него еще кое-что. А ты должен мне помочь. Таково поручение серхенга Сефаи.
    Заметив вошедшего в чайную Явера Азими, Гусейн Махбуси сказал нарочито громко:
    - Выйдите на воздух, господин Софи! Голова у вас разболится… Выйдите на воздух!
    Софи Иранперест поднялся и, пошатываясь, вышел из чайной.
    - Откуда взялся этот болтун? - пожаловался Гусейн Махбуси. - Голова от него разболелась.
    - А кто он такой? - заинтересовался Явер Азими.
    - Это редактор газеты Хикмата Исфагани «Седа». Выезжая куда-нибудь, господин всегда берет его с собой, но по дороге нередко выбрасывает. Затем заставляет его рассказывать о своих дорожных приключениях. А этот, как шут, ублажает его всякими небылицами.
    Послышался скрип дверцы за занавеской, а затем голос сертиба:
    - Ну как? Машины все еще нет?
    - Нет, господин сертиб, - покорно ответил Гусейн Махбуси. - Спите спокойно, мы вас разбудим, как только она прибудет.
    - Уже третий час! Они давно должны были приехать. Уж не случилось ли с ними чего-нибудь?
    - Все может быть, господин сертиб. Путь-то далекий. Возможно, заночевали где-нибудь… Не покушаете ли плова, господин сертиб? Замечательный плов.
    Сертиб подошел к столу и неохотно съел несколько ложек плова
    - Вы заработались в Тебризе, сертиб - сказал заискивающе Гусейн Махбуси, - Дело оказалось запутанным и трудным.
    - Да, вы правы! Мне все еще трудно поверить, чтобы можно было так бессовестно оболгать человека!
    - В нашей стране все возможно, сертиб! Проклятая страна! Мало ли у нас людей, которые даже родную мать продадут за грош!
    Сертиб не мог определить, искренне сказаны эти слова или преследуют какую-нибудь провокационную цель.
    Он до сих пор не сумел раскусить Гусейна Махбуси, который порой казался ему простодушным и наивно болтливым, как ребенок. Кроме того, сертиб не принадлежал к числу тех, кто по первому впечатлению определяет человека. Самым мучительным для него было подумать дурно о человеке, который мог оказаться хорошим. Резкие слова, которые вырвались у него недавно по адресу Гусейна Махбуси, казались ему теперь неуместными. Ему было от них тяжело и неловко.
    - Ты тоже отдохни немного, парень, - проговорил он мягко. - И я посплю. - И он снова ушел за занавеску.
    «У- у, бестия!… Стреляный воробей!… -подумал Гусейн Махбуси. - Нарочно ушел, чтобы не выдать своих мыслей и намерений».
    Для Гусейна Махбуси, человека без всяких убеждений и принципов, сертиб Селими был не более как жертва.
    Включая Махбуси в состав комиссии, которая направлялась на расследование одного дела в Тебриз, серхенг специально поручил ему не спускать глаз с сертиба, примечать каждый его шаг, запоминать каждое слово.
    Гусейн Махбуси прекрасно понимал цели серхенга и успел собрать достаточно богатый материал, но уход сертиба Селими все же раздосадовал его. Махбуси был жадный, неутомимый доносчик.
    Несмотря на перенесенные в пути лишения и страшную усталость, Фридун спал неспокойно, часто просыпался и снова засыпал. Даже после того как все улеглись и наступила полная тишина, Фридун находился как бы в полусне. Не спал лишь один хозяин чайной. По поручению сертиба он все прислушивался, не едет ли машина, и часто выходил посмотреть на дорогу. Услышав наконец далекий шум мотора, он поспешно вышел и вскоре вернулся с четырьмя новыми гостями.
    Фридун открыл глаза и приподнялся, но, ничего не разобрав в полутьме, снова лег и притворился спящим.
    - Позови сертиба! - приказал один из вновь прибывших. Но сертиб уже сам вышел на голоса.
    - Как вы опоздали, сударь! - сказал он и, не дожидаясь объяснений, спросил: - Передохнете здесь или поедем дальше?
    - Лучше ехать сейчас, по холодку! - ответил прибывший и вышел из чайной.
    Сертиб поднял своих спутников. Больше всего хлопот причинял Софи Иранперест, которого пришлось стащить с лавки за ноги.
    Немного спустя автомобильные фары, точно две пары огненных глаз, осветили дорогу на Тегеран.
    Машины помчались на юг и исчезли во мраке пустыни. Только лучи, порой прорезавшие тьму на поворотах и тут же гаснувшие, показывали их стремительное движение.
    Лишь после этого Фридун крепко заснул.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

    Проспект Стамбула, одна из центральных улиц Тегерана, кишел народом. На тротуарах, возле магазинов, толпились мелкие торговцы, громко зазывая покупателей. По мощеной камнем мостовой беспрерывно сновали взад и вперед фаэтоны, легковые и грузовые автомобили.
    Жалобные голоса нищих, выкрики продавцов воды, газетчиков, коробейников оглушали прохожих:
    - Подайте на хлеб!
    - Кому холодной воды!
    - Американские чулки! Высший сорт!
    - Последние известия!… Новая речь Геббельса!
    Был час наиболее оживленной торговли.
    Хикмат Исфагани шел с удивительной для его жирного тела легкостью, казалось, не слыша всех этих выкриков. Он шел, беспрерывно отирая носовым платком пот со лба, с подбородка, на затылке. Одет он был в костюм из тонкой чесучи. На голове у него была панама, которая делала его похожим скорее на европейского туриста, чем на иранского помещика и коммерсанта.
    При виде этой важной особы люди, не знавшие его, испуганно сторонились, давая ему дорогу. Отвечая на приветствия изредка встречавшихся ему знакомых, он слегка приподымал панаму и той же надменно-равнодушной и медленной походкой шел дальше.
    Свернув налево, к главной своей конторе, и поставив ногу на первую ступеньку небольшого крыльца, Исфагани привычным движением поднял к глазам левую руку с золотыми часами. Он самодовольно улыбнулся: часы показывали девять часов пятнадцать минут.
    В течение десяти последних лет он ежедневно поднимался по ступенькам точно в это самое время.
    Хикмат Исфагани прошел через узкий коридор в большую комнату, которая выходила широкими окнами на просторный, покрытый цветами двор. У входа его встретил служитель и распахнул перед ним двери.
    Войдя и сняв пиджак, Хикмат Исфагани сел за стол и, послав служителя за Курд Ахмедом, начал просматривать пачку свежих газет и журналов.
    Взгляд его остановился на иностранном отделе газеты «Эттелаат» от 25 июня 1939 года; пробежав глазами сообщения о напряженной политической обстановке, созданной немцами на границе Польши и вокруг Данцига, Хикмат Исфагани приступил к чтению речи Геббельса.
    В это время в комнату вошел Курд Ахмед.
    - Садитесь, сударь! - обратился к нему Хикмат Исфагани и указал место. - Послушайте требования Геббельса: «Франции и Англии не удастся отделаться от колониальных требований Германии… Германия не допустит вмешательства Англии в дела Центральной Европы, потому что последняя не входит в сферу английских интересов…»
    Хикмат Исфагани отложил газету и посмотрел на Курд Ахмеда.
    - Как вам кажется, сударь мой? Не пахнет ли тут кровью? - И, не дожидаясь ответа, продолжал: - Да, в воздухе пахнет кровью. И нам надо держать ухо востро! Коммерсант, который сегодня не будет знать, что придержать на складах и что выпустить на рынок, завтра будет оглашать небо воплями…
    Курд Ахмед сообщил своему патрону об увеличении спроса на шерстяные ткани и предложил выпустить на рынок английских шерстяных товаров на двести тысяч туманов.
    - Ни в коем случае! - прервал его Хикмат Исфагани. - Этого нельзя делать. Наоборот, надо закупить на рынке весь наличный товар и запереть в складах. Война обесценивает не товары, а деньги. Надо придержать товар, забить им склады.
    Хикмат Исфагани позвал служителя.
    - Кальян! - приказал он ему и снова занялся газетами. Курд Ахмед пристально разглядывал этого человека, который выдвинулся еще при провозглашении первой иранской конституции и с тех пор непрерывно играл видную роль в политической жизни страны.
    Хикмата Исфагани несколько раз избирали депутатом меджлиса. Одно время он занимал даже кресло премьер-министра. Активный участник игры, которая велась вокруг иранского престола, он в прошлом принимал участие в изгнании Мамедли-шаха Каджара, в утверждении власти его сына Ахмед-шаха и последовавшем затем его низложении; ему принадлежало видное место в кругах, которые подчиняли иранскую политику интересам то Англии, то Америки, то Германии, а то и всех трех государств одновременно.
    Вместе с тем он завоевал репутацию сторонника «умеренной политики», «политического равновесия». Эти понятия имеют в представлении реакционных политических деятелей Ирана вполне определенный смысл. «Умеренная политика» и «политическое равновесие» в Иране понимаются как политика обеспечения домогательств конкурирующих в Иране иностранных государств. Эта политика, противоречащая интересам развития и роста самого Ирана, открывает огромные возможности обогащения, расширения торговли, увеличения прибылей многочисленным дельцам типа Хикмата Исфагани.
    Наряду с личными, чисто материальными выгодами эта политика завоевала Хикмату Исфагани прозвище «патриота», «друга Ирана», что помогало ему при осложнении политической ситуации и обострении внутренних противоречий. В такие моменты он выходил на арену уже не в качестве сторонника «умеренной политики» и крупного коммерсанта, а в качестве «иранофила», «друга Ирана». Он открывал «борьбу» против реакционных кругов, становился в «оппозицию», выступал в печати с левыми лозунгами и начинал заигрывать с прогрессивными силами. Иногда он шел даже на союз с этими силами, чем запугивал своих противников из своего же лагеря, заставляя их идти на уступки, и, с другой стороны, в подходящий момент с изумительным вероломством предавал своих прогрессивных союзников, призывая уничтожать их силою оружия.
    В Лондоне, Париже, Берлине, Нью-Йорке и во всех более или менее крупных центрах Европы у него были свои агенты и свои покровители, с которыми он поддерживал постоянную связь. В самом Иране этот помещик и коммерсант слыл вторым богачом после Реза-шаха. В Тебризе, Реште и Мазандеране он имел ковроткацкие фабрики. Все это создавало ему исключительно выгодные позиции в политическом мире. Трудно было найти какое-либо звено в правительственном аппарате - будь то иранский парламент - меджлис или кабинет министров, - которое было бы вне сферы его влияния. Даже такой деспот и самодур, как Реза-шах Пехлеви, вынужден был считаться с ним…
    Вошел служитель с ширазским кальяном и поставил его перед Хикматом Исфагани.
    - Ах, как хорошо! - с удовольствием проговорил Хикмат Исфагани, затянувшись охлажденным в воде дымом, и глубоко вздохнул.
    Потом он вернулся к прерванному разговору о политике.
    - Общее состояние представляется мне запутанным. Немцы требуют жизненного пространства, требуют колоний. Польша и прочие европейские государства, думая о завтрашнем дне, в ужасе дрожат перед неизвестностью. Англичане охвачены тревогой за сохранение своего господства и влияния. Большевики хотя и ведут себя спокойно, но одно их существование внушает страх… Нет, мир окутан туманом. Именно поэтому в нашей стране нужны спокойствие и порядок. Надо заткнуть рты всяким авантюристам и носителям вредных мыслей!
    Очевидно, эти размышления напомнили ему об Азербайджане и о случае в деревне.
    - Что вы сделали с тем большевиком, который поднял шум на гумне? - спросил он Курд Ахмеда. - Помните, сударь мой? Как его звали?
    - Не помню! - проговорил Курд Ахмед, стараясь скрыть замешательство. - Но можете быть спокойны, сударь! От старшего жандарма Али, которому я передал этого большевика, даже змея не уйдет живой из рук!
    - Все же вы сообщите серхенгу Сефаи. Этим жандармам, ни старшим, ни младшим, доверять нельзя. Стоит показать им уголок сотенки, как они родную мать продадут. Сообщите серхенгу!
    - Слушаюсь! - сказал Курд Ахмед и пошел к выходу, но Хикмат Исфагани, не вынимая мундштука кальяна изо рта, остановил его:
    - Подождите, сударь! У меня к вам дельце!
    Курд Ахмед нехотя вернулся на свое место.
    - Извольте!
    Хикмат Исфагани, вытянув ноги, удобно расположил в кресле жирное тело и еще глубже затянулся кальяном.
    - Дела у нас, сударь, немного осложнились, - начал он. - Получена телеграмма. Товары наши прибыли из Швеции и застряли в Басре. Нечего и говорить, что доверять иракским жуликам не приходится… Могут воспользоваться царящими повсюду неурядицами и присвоить чужое добро. Что вы скажете?
    Курд Ахмед сразу не мог понять, к чему клонит Хикмат Исфагани, и ответил сдержанно:
    - Если прикажете, можем послать туда человека.
    - Кого, вы думаете, можно послать в Басру? - спросил он.
    - Можно господина Саршира… Человек он расторопный.
    - Не надо… увлечется там опиумом и осрамит нас, - сказал Хикмат Исфагани и, вдруг оставив кальян, выпрямился в кресле. - А что, если этот труд возьмете на себя вы, сударь? Поезжайте хоть завтра! - И Хикмат Исфагани решительно поднялся. - Счастливый путь! - сказал он весело. - В случае каких-нибудь осложнений дайте депешу. Я просил мистера Томаса, и он приготовит соответствующее письмо. Я думаю, что затруднений не будет…
    Курд Ахмед вспомнил о Фридуне. В первую минуту он решил было оставить для него письмо, но раздумал. Потом хотел предупредить заведующего складом, но и это показалось ему неосторожным.
    Оставалось одно - ехать, предоставив все естественному ходу событий.
    Когда Курд Ахмед вышел, Хикмат Исфагани полной грудью втянул дым из кальяна и, с удовольствием прислушиваясь к бульканью воды, погрузился в размышления о международных отношениях и перспективах своей торговли. Мирное булькание воды действовало на него успокаивающе, по всему телу разливалась приятная истома. Он закрыл веки и начал дремать, но пискливый голос неожиданно прервал его дремотное состояние.
    - Разрешите войти? - раздалось у двери.
    Увидя в дверях долговязую фигуру Софи Иранпереста, Хикмат Исфагани громко расхохотался. Дремоту как рукой сняло.
    - Ты еще жив? - сказал он сквозь смех. - А ну, подойди, расскажи, как добрался, что было в дороге?
    Софи Иранперест с увлечением стал рассказывать заранее придуманные небылицы о необычайных приключениях в пути, о перенесенных невзгодах, закончив все уверением, что готов жизнь отдать за своего господина.
    - Поделом тебе! - прервал его излияния Хикмат Исфагани. - Теперь до гроба запомнишь расстояние между Джульфой и Тебризом. Запомнишь или нет?
    - До могилы не забуду!
    - Так сколько же километров?
    - Триста, сударь!
    - Повтори!
    - Триста!
    - Теперь ступай.
    - Слушаюсь! - сказал Софи Иранперест и вышел, довольный тем, что развлек своего господина. А Хикмат Исфагани, посасывая кальян, снова закрыл глаза.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

    Фридун знал, что теперь он вне закона и его удел - жить, постоянно чувствуя смертельную опасность, нависшую над головой.
    Порой ему казалось, что положение его было бы гораздо легче, если бы он не бежал, а предстал перед судом. Он мог бы тогда открыто рассказать судьям о бесчеловечности помещиков, нарисовать перед ними картину невыносимой жизни крестьян. Он смягчил бы сердца судей, пробудил бы в них жалость и сострадание к несчастной крестьянской доле.
    Но где нашел бы он правду и справедливость? Разве судьи прислушались бы к его голосу, когда все они плоть от плоти таких, как Хикмат Исфагани, приказчик Мамед и другие!
    Нет, нет! Кроме бегства из деревни, у него не было иного выхода. Лишь глупец и трус, не понимающий своих прав и обязанностей перед народом, может вручить свою судьбу в руки подлых законников или жандармов!
    Путь избран. Возврат к прошлому невозможен.
    В первое же воскресенье по прибытии в Тегеран Фридун отправился по адресу, полученному от Курд Ахмеда, в товарный склад Хикмата Исфагани. Тут было большое оживление. Люди сновали взад и вперед, получали товар, грузили его на автомобили, дроги, повозки. Но Курд Ахмеда на складе не было.
    Фридун долго топтался в конторе склада, пока служащий не обратился к нему:
    - Какой товар угоден господину?
    - Мне надо видеть господина Курд Ахмеда, - смущенно ответил Фридун.
    - По приказанию хозяина господин Курд Ахмед отбыл в Басру. Когда вернется, неизвестно.
    И вот Фридун. сидел теперь в Тегеране в одном из полуразрушенных домов окраины.
    Комната, в которой поселился Фридун, была кое-как приспособлена для жилья.
    Фридун разглядывал отсыревшие по углам стены и потолок. В нишах была расставлена всевозможная посуда и домашняя утварь: фаянсовые тарелки, глиняная лампа, заржавленная кружка. Внимание Фридуна привлекла разукрашенная фарфоровая чаша с портретом Насреддин-шаха в овале.
    В комнату вошла согбенная старушка и, увидев чашу в руках Фридуна, сказала дрогнувшим голосом:
    - Любуешься, сынок? Любуйся, любуйся! Целого мира стоит!… Только осторожней, не разбей!
    Последние слова вырвались у нее помимо воли.
    - Не бойся, мать, не разобью! - ответил Фридун и осторожно водворил чашу на прежнее место.
    Женщина облегченно вздохнула.
    - Правда, сынок, все это суета сует, но все-таки иметь вещь приятно. Если душа дэва заключена в склянке, как говорится в сказках, то моя душа - в этой чаше. Стоит ей разбиться, как я тотчас же испущу дух.
    Сквозь низкие окна в комнату ворвались с улицы голоса. Это возвращались с работы ученики из сапожной мастерской. Солнце близилось к закату. Скоро должен был прийти Серхан, сын хозяйки, который возвращался по четвергам именно в это время.
    Старуха поправила подушки на тахте и, прищурив добрые глаза, снова повернулась к Фридуну.
    - Мечтала я, что будет у меня внук, я вручу ему чашу и тогда спокойно закрою глаза. А невестка не родит. Какие только заговоры и талисманы не пробовала! Ничего не помогает.
    - Будет у тебя внук, мать, будет. И Серхан твой и невестка еще молоды.
    - Но когда же? Я уж все глаза проглядела. Боюсь умереть, и тогда чаша…
    - Ты опять о чаше, мать?! - проговорил, входя в комнату, Серхан, крепкий бронзоволицый мужчина высокого роста, и протянул руку Фридуну. - Салам! Тоска меня забирает, когда слышу разговоры матери о чаше, и обидно становится за людей. Каждый связал свою жизнь с какой-нибудь вещью: один с золотом, другой с лавкой, третий с поместьем… Человек отдал душу чашам, которые сам же своими руками сотворил. Сделался их рабом, невольником… Будь проклята такая жизнь!
    Часто видел Фридун своего квартирохозяина Серхана, паровозного машиниста, угрюмым, раздраженным. Он вносил с собою в дом какую-то гнетущую тоску, напряженность. Ласковое лицо матери тотчас же становилось серьезным и озабоченным, а жена Серхана Ферида невольно бледнела.
    В то же время Фридун ясно чувствовал разницу в характере страха этих двух женщин. В страхе матери наряду с глубокой любовью была и ласка и немая покорность. В отношениях Фериды к мужу чувствовалась скрытая враждебность и упорство.
    Вот и сегодня Серхан вернулся с работы мрачный; он сидел с Фридуном за столом и молча пил чай, который очень любил.
    Уже выпив пять стаканов, он ожидал, когда подадут ему следующий. Маленькая, по сравнению с мужем, Ферида, быстрая и расторопная в движениях, принесла шестой стакан чаю и поставила перед Серханом.
    - Отнеси это и вылей на могилу своих родителей! Я чаю хочу, а не мутной водички, - вскричал вне себя муж. И сильным движением оттолкнул от себя стакан…
    Стакан ударился об стену и разбился вдребезги, горячий чай обжег Серхану руку. Это еще больше рассердило его, и он ударил жену, наблюдавшую за ним ненавидящими глазами.
    - Убирайся вон!
    Ферида не тронулась с места.
    - Убирайся, говорят тебе! Убью!
    - Бей! - вскричала Ферида. - Бей, сколько хочешь!
    Серхан замахнулся, чтобы повторить удар, но Фридун вскочил и удержал его за руку.
    - Как не стыдно! - проговорил он глухо. - Ведь вы мужчина!
    На глазах Фериды показались слезы, но она не стонала; стояла прямо и гордо.
    Вошла мать Серхана и, увидя эту картину, всплеснула руками.
    - Что это, сын мой! - проговорила она, дрогнувшим голосом и повернулась к невестке: - Уйди, дочка! Уйди в ту комнату!
    Ферида молча вышла. Мать принялась убирать осколки разбитой посуды. Серхан выбежал, хлопнув дверью.
    - Он не виноват! - как бы извиняясь за сына, начала мать. - Работает, устает. Разве это у него работа? Хуже каторги! Не знает ни дня, ни ночи! Да еще всякий проходимец требует денег или подарков. Не дает - стращают, грозятся прогнать со службы, а даст - сам останется голодным, жена голой. Нет, он не виноват. Уж, видно, опять какая-нибудь неприятность, а он излил гнев на эту бедняжку…
    Фридун молча слушал, старуха продолжала:
    - Эх, сынок, жизнь женщины все одно, что жизнь собаки. Покойный отец его тоже обходился со мной не лучше. У меня, пожалуй, ни одного целого ребра не осталось. И этот такой же! Да и все бедняки такие! Про богатых не могу сказать, а у бедняков жены каждый день биты. Есть ли на свете хоть одна женщина, довольная своей жизнью?
    - Сами мы во всем виноваты, - раздался голос Фериды из другой комнаты. - Отдали себя в полную их власть!
    - Не говори так, детка! - с упреком в голосе ответила мать. После аллаха первый господин женщины - муж. Он может и убить ее, если захочет.
    - Нет, - упрямо продолжала из-за двери Ферида, - этого не должно быть. Вчера я опять разговаривала с этой приезжей из Баку. Она говорит, что в Баку, да и повсюду в России, никто не смеет даже словом обидеть женщину, не то чтобы поднять на нее руку. Ни отец, ни муж, никто!…
    - Ты поменьше слушай эту приезжую, детка! У русских одни законы, у нас другие.
    - Будь прокляты наши законы… Сбегу я отсюда!
    Старуха пошла в комнату, где находилась невестка, и прикрыла за собой дверь. Но Фридун долго слышал приглушенный спор двух женщин.
    Жизнь этой семьи возбудила в Фридуне много новых мыслей. Он чувствовал невольное и глубокое уважение к Фериде, восстающей против семейного гнета. Раздумывая над ее судьбой, Фридун видел, что появилось уже новое поколение, стремящееся к новой, достойной человека жизни.
    Наутро Серхан молча ушел из дому и вернулся только через четыре дня, усталый, разбитый и по-прежнему молчаливый. Вечер прошел без всяких происшествий.
    Ночью, когда все уже спали, Фридун - услышал вдруг голос Фериды из соседней комнаты.
    - Серхан! Серхан! - звала она мужа. - Ты слышишь меня?
    - Что тебе? Говори.
    - Я хочу спросить тебя, Серхан, кто я в этом доме?
    - Ты, видно, с ума сошла! - проговорил Серхан, и тахта под ним заскрипела.
    Однако Ферида продолжала спокойно, но упрямо:
    - Мы, Серхан, кладем головы на одну подушку, так почему же ты не хочешь делиться со мной своими заботами, горем? Ведь вижу я - тяжелая у тебя служба, а тут еще заботы о доме… Почему ты всегда молчишь, Серхан?
    - Спи лучше! - огрызнулся Серхан. - Твои плечи не для этого груза!
    - А ты пробовал?
    - Ладно, чего ты хочешь?
    - Я хочу сказать, что и я человек. Но ты, как придешь домой, всегда молчишь. Что гнетет тебя? Откройся мне! Если я и не буду тебе полезна, то хотя бы облегчишь душу, разделишь со мной заботу.
    Слышно было, как Серхан поднялся и сел на постели.
    - Ладно, скажу, только отстань. Начальник хочет женить сына. И мы должны выложить каждый по пятьдесят туманов, чтобы сделать подарок. Иначе грозятся прогнать с работы. Вот и поделим заботу, найди мне не все пятьдесят, а только половину - двадцать пять туманов!
    - Ну и что же? Что плохого в том, что ты открылся мне? - вздохнула Ферида. - По крайней мере теперь знаю, отчего у тебя мрак на душе.
    - Будто оттого, что ты знаешь, мне стало легче! - мрачно ответил муж и снова замолчал.
    А Ферида говорила еще долго, ласково утешала его и обещала придумать что-нибудь.
    Наутро, после ухода Серхана на службу, Фридун отнес к часовщику свои ручные часы.
    - Сколько дашь?
    Часовщик оглядел Фридуна и взял часы.
    - Сохранились неплохо, - сказал он, наконец осмотрев их. - Девяносто туманов.
    - Бери! - сказал Фридун. Хотя он и хорошо знал нравы иранских купцов, но вступать в торг ему было противно.
    Серхан вернулся снова через четыре дня и вечером, во время обычного совместного чаепития, когда Фридун искал повода заговорить с ним, неожиданно первый прервал молчание.
    - Прошу прощенья, господин Фридун, - начал он с некоторым смущением. - Раскаянье грызет меня… Но в какой семье не бывает раздоров?
    В голосе его слышалась необыкновенная для него мягкость.
    - Я-то готов забыть все, что было, - прервал его Фридун, - но вам бы следовало попросить прощенья у Фериды.
    Серхан посмотрел на него удивленно.
    - Я знаю, что работа у вас тяжелая, жизнь трудная, но к чему делать ее еще более трудной? - спокойно продолжал Фридун. - Жена может внести в вашу жизнь хотя бы маленькую радость. Зачем же вам отказываться от этой радости! Мало ли у вас и без того горечи в жизни? Ну как? Обещаете?
    Искренность и сердечность, звучавшие в голосе и словах Фридуна, удержали Серхана от резкого ответа. Он выслушал его молча, в сильном смущении, и ничего не ответил.
    - Теперь у меня к вам еще одна просьба, - продолжал Фридун. - Возьмите эти деньги. Это плата за комнату, за два месяца вперед. Я знаю, они вам нужны теперь. Нет, не удивляйтесь… Простите меня, в тот вечер я, сам того не желая, невольно подслушал ваш разговор с Феридой. На другой же день я хотел вручить эти деньги вашей матери, но она наотрез отказалась их взять. У вас, Серхап, прекрасная семья. Вам достаточно изменить свое поведение дома, и, уверяю вас, тяготы жизни покажутся вам куда менее значительными.
    Казалось, эти ласковые слова неожиданно влили в сердце Серхана тепло, наполнили его грудь спокойной радостью и светом.
    - Такого я еще не слыхивал, - порывисто сказал Серхан, обнимая и целуя Фридуна. - Будем братьями!
    На другой день, проснувшись рано, Фридун вытащил из-под подушки спрятанную еще с вечера книгу и углубился в чтение.
    Эту книгу он нашел как-то среди старых, потрепанных книг у букиниста. В ней были собраны речи Шейх-Мухаммеда Хиябани, произнесенные им в Тебризе в 1920 году, когда он возглавлял демократическое движение. Это были смелые призывы к борьбе против гнета тегеранской деспотической власти. И все же, несмотря на то, что в книге много говорилось о свободе и прогрессе, в ней не было ответа на вопрос, как же надо добиться такой жизни и как строить ее.
    Фридун был настолько увлечен чтением, что не замечал времени. Но вот кто-то осторожно постучал в дверь, и появилась голова Серхана.
    - Входи, входи, Серхан! - позвал Фридун.
    - А я - то думаю, что это наш гость спит так долго? - проговорил Серхан, входя. - Оказывается, он тут книжки читает! Вставай, вставай, братец! Давай покушаем, а там опять читай, сколько угодно.
    Фридун опустил книжку, поглощенный навеянными ею мыслями.
    - Видно, интересная книжечка! - сказал Серхан, улыбнувшись. - Оденься, позавтракаем, а потом и мне расскажешь.
    Фридун быстро оделся и прошел на маленький дворик умыться. Тем временем мать Серхана и Ферида быстро убрали комнату Фридуна.
    Была пятница, свободный от работы день у Серхана.
    - Вот послушай, что тут написано, - сказал Фридун и, развернув книгу, стал читать: - «Поднимись, народ, распрями свою спину! Встряхнись, скинь с себя вековой сон невежества и апатии! Разбей цепи угнетения! Стань хозяином своей жизни и своего труда! Строй жизнь так, чтобы пробить потомкам путь к прогрессу и счастью!…»
    Серхан слушал с напряженным вниманием. Некоторых слов он не понимал, не все выражения были ему ясны, но он чувствовал в них что-то большое и светлое. Он повернулся к двери и позвал Фериду:
    - Ферида! Поди сюда! И ты послушай!
    Ферида вошла и села рядом с ним.
    Фридун читал, останавливаясь на отдельных местах книги, чтобы разъяснить их и кстати, высказать свои мысли, которые его так волновали.
    - «Маленькая сила, будучи хорошо организована, может на своем пути к правде и справедливости повести за собой большую силу. Это доказывает великий подвиг, совершенный большевиками в России в 1917 году под руководством Ленина…»
    - Ленин!… Россия!… - тихо повторил Серхан, как бы выражая в этих словах свои самые сокровенные думы.
    И именно в этих словах Фридун уловил ясный и отчетливый призыв: «Хорошо организованная сила… Ленин… Большевики…»
    Он вспомнил об Азербайджане, о происшествии на гумне, о Хикмате Исфагани, который кричал: «Да это же большевик!… Настоящий большевик!»
    Почему это все хикматы исфагани так боятся этого слова? Почему одного этого имени достаточно, чтобы подвергнуться преследованию властей? Это слово и означает организованную силу, созданную Лениным и вставшую на защиту прав народа.
    Те же мысли, по-видимому, волновали и Серхана.
    - Скажи-ка, Фридун, - проговорил он, - почему наше правительство жестоко карает всякого, кто добром отзывается о России? Достаточно назвать кого-нибудь большевиком, как его уже тащат на казнь! Послушать наших господ, так даже кости большевиков давно должны были превратиться в прах. А приезжие рассказывают, что жизнь в России с каждым днем становится лучше. Неужели не стыдно нашим господам так безбожно врать?
    Тут вмешалась Ферида:
    - Конечно, богатеи ничего хорошего о большевиках не скажут! А вот такие, как ты да я, живущие своим трудом, только и говорят, что о счастье народа в России. Не так ли, братец Фридун?
    - Конечно, так! - ответил Фридун, радуясь тому, что в сердцах этих забитых нуждой и лишениями людей таятся светлые надежды и благородные мысли. - Да, по рассказам знающих людей, там не найдешь ни одного безработного, открыто множество школ, где учатся дети народа, все без исключения. У всех в Советской России, от самых главных начальников и до последнего крестьянина, одинаковые права. Там ни один человек не смеет обидеть или оскорбить другого, не то что бить. Там не существует ни взяточничества, ни злоупотребления служебным положением. Большая и чистая жизнь в Советской России!…
    Фридун говорил, а Серхан и Ферида, сидя рядом, с затаенным дыханием ловили каждое его слово.

ГЛАВА ПЯТАЯ

    Фридун все ждал, что приедет Курд Ахмед и достанет ему какую-нибудь работу. Но проходили дни за днями, а Курд Ахмеда все не было.
    Фридун еще два раза заходил на склад, справлялся о Курд Ахмеде и, наконец, стал самостоятельно искать себе работу. Без нее он не мог жить и учиться в Тегеране. И надо было спешить, потому что тех денег, что оставались на его долю после продажи часов, не могло хватить надолго, хотя он и жил впроголодь.
    Но какую работу он мог себе найти в Тегеране? Конечно, лучше всего было бы получить, как это было в Тебризе, место учителя в средней школе. Но надежд на это было мало. Он хорошо знал, что в Тегеране полно безработных педагогов с высшим образованием, а у него всего лишь среднее.
    И все- таки Фридун решил наведаться в министерство просвещения.
    У входа в министерство толпилось много народу. Озабоченные лица людей и отрывистые фразы красноречиво говорили о том, что и они ищут работы.
    Преодолевая волнение, Фридун спросил у одного из них, к кому надо обратиться за получением места в школе. Тот посмотрел на Фридуна.
    - Какое у вас образование?
    Фридун сказал, что окончил среднее педагогическое училище.
    - А откуда вы? - спросил тот.
    - Из Азербайджана…
    - Милый мой, - сказал собеседник Фридуну, и в голосе его послышались нотки горечи. - Поищите себе какую-нибудь другую службу. Если примут вас письмоводителем в захудалую контору, возблагодарите господа бога. Вот я получил высшее образование, и сам из Гиляна. Целый месяц обиваю здесь пороги и, кроме «приходите завтра», ничего путного не дождался.
    Выслушав эту жалобу, Фридун тем не менее решил попытать счастья. Расспрашивая то одного, то другого, он попал, наконец, к секретарю министра. Это был высокий молодой человек в очках, с гладко причесанными черными волосами. Перед ним стояло несколько просителей. Пробормотав одному что-то невнятное, он обратился к другому, третьему и, наконец, через головы толпившихся добрался до Фридуна.
    - А вам что, сударь?
    Фридун сказал, что пришел по поводу работы. Секретарь задал ему те же вопросы, что и незнакомый собеседник на улице, и, выслушав Фридуна, усмехнулся.
    - Поищите себе, сударь, работы в другом месте! - презрительно бросил он и отвернулся.
    Фридун вышел из министерства глубоко опечаленный. Он шел, не зная куда и зачем.
    Жизнь города была в разгаре. На перекрестке двух улиц, где шла оживленная торговля с рук, какой-то бойкий продавец махнул перед его глазами парой дамских чулок.
    - Сударь! Лучший американский товар!…
    Фридун прошел мимо.
    Здесь, на рынке, смешались в одну общую, безликую массу тысячи мелких торговцев, проходимцев, людей без определенных занятий. Жизнь без достойных человека стремлений захватила их и несла неведомо куда.
    Многотысячная, бурлящая человеческая масса громко горланила, Фридуну показалось, что этот смрадный поток, захватив его поглотит целиком, оторвет от родной почвы, оттого мира, в котором живут и борются сотни тысяч обожженных солнцем тружеников земли, таких, как дядя Муса, тысячи тружеников города, таких, как Серхан. На мгновение этот мир труда ожил перед глазами Фридуна, напоминая медленно текущую широкую, многоводную реку. Но какая непобедимая сила таится в ее спокойном течении? Найдется ли, наконец, человек, который сумеет выявить, организовать и привести в действие эту силу, показать ей ее величие: «На, смотри! Вот на что ты способна!»
    Тут внимание Фридуна привлекло большое здание с вывеской на персидском и английском языках: «Англо-иранская нефтяная компания». Фридун задумался. Он вспомнил ходившие в народе многочисленные рассказы о том, как эта компания разлагает души иранцев, плодит предателей и изменников родины.
    «Нет, нет! - пронеслось в голове Фридуна. - Я соглашусь скорее на голодную смерть, чем пойду работать в это гнездо кровопийц! Не стану служить тем, кто несет гибель родине!»
    И с чувством отвращения он отошел от здания.
    Но какую- то работу надо все же найти. Не попытать ли счастья в министерстве торговли и промышленности? Фридун ухватился за эту мысль и отправился туда.
    Швейцар сердито оглядел его.
    - Вы к кому?
    Фридуну была хорошо известна манера швейцаров - робких они в здание не пропускали.
    - Я к министру! - смело ответил Фридун.
    - Его нет!
    - Ну, тогда к заместителю, - бросил Фридун небрежно и, не задерживаясь у входа, стал подниматься вверх по-лестнице.
    В большом зале служитель направил его к секретарю.
    Постучавшись в дверь, Фридун открыл ее и вошел.
    - Разрешите?…
    За большим письменным столом сидел уже немолодой человек с тронутым оспой лицом и разбирал лежавшие на столе бумаги. Секретарь окинул Фридуна равнодушным взглядом и снова занялся своим делом.
    - Я к вам, сударь! - тихонько кашлянув, сказал Фридун.
    Секретарь даже бровью не повел.
    Фридун сказал несколько громче:
    - Меня к вам направили, сударь!
    Как будто ничего не слыша, секретарь поднялся и, тихо насвистывая, вложил бумаги в папку и понес ее к застекленному шкафу.
    - Сударь, я говорю, меня к вам направили! - почти выкрикнул Фридун.
    - Я не глухой и не слепой! - чуть повернувшись, проговорил секретарь, отчеканивая каждое слово, и снова сел на свое прежнее место за столом.
    Еще несколько минут он возился с бумагами, распределяя их по папкам, наконец покончив с этим, поднял равнодушные глаза на Фридуна.
    - Что скажете?
    Фридун объяснил секретарю цель своего посещения и просил допустить его к заместителю министра.
    - По такому маловажному вопросу беспокоить господина заместителя министра?! - презрительно спросил секретарь. - Лучше займитесь чем-нибудь полезным… Откройте лавочку, торгуйте!
    И секретарь приподнялся, как бы собираясь оставить просителя одного.
    - Благодарю вас за умный совет! - делая нажим на слове «умный», проговорил Фридун и вышел из комнаты.
    Однако Фридун не падал духом. Он продолжал ходить по торговым фирмам и предприятиям. Эти поиски привели его, наконец, в контору табачной фирмы братьев Сухейли.
    Было время обеда. В конторе за одним столиком сидели трое и ели плов. При виде обедающих Фридун повернулся, чтобы выйти, но один из них, приняв его, по-видимому, за лавочника, быстро поднялся с места.
    - Пожалуйте, сударь, пожалуйте! Садитесь, пообедайте с нами!
    Фридун, смутившись, стал благодарить.
    - Мы готовы служить вам! Что вам угодно? У нас отличный курдистанский табак! - со слащавой любезностью говорил подошедший к нему человек, вытирая платком жирные пальцы.
    - Я не купец! Я не торгую табаком! - пробормотал Фридун и тихо добавил: - Я ищу работу.
    - Какую работу? - поинтересовался один из братьев Сухейли.
    - Конторскую.
    Сухейли задумался.
    - А вы откуда?
    Фридун, уже не сомневавшийся в отказе, все же ответил:
    - Азербайджанец!
    Сухейли подошел к сидевшим за столиком братьям; немного пошептавшись с ними, он спросил Фридуна:
    - А вы хорошо владеете персидским?
    - В совершенстве!
    Три брата снова пошептались.
    - Работы будет очень много, и все должно быть у вас в порядке! - наконец сказал Сухейли.
    - Обязуюсь! - ответил обнадеженный Фридун.
    - Хорошо, двадцать туманов в месяц. А дальше посмотрим, - сказал Сухейли.
    Фридун хотел сказать, что пятнадцать туманов платит только за комнату, но испугался получить отказ и согласился.
    Так Фридун начал работать в конторе братьев Сухейли, владельцев табачной фирмы. Они закупали табак главным образом в Азербайджане и Курдистане. Избегая посредничества купцов, они часто устанавливали непосредственную связь с табаководами на местах и закупали сырье по низкой цене. Для укрепления своих коммерческих связей с Азербайджаном фирме нужен был человек, знающий азербайджанский язык, поэтому Фридун был для них находкой. Они собирались в дальнейшем, если их новый служащий проявит способности, посылать его в Азербайджан и Курдистан для закупки листового табака непосредственно у крестьян и для предварительной контрактации.
    Фридун приходил на службу раньше всех и уходил из конторы последним, проводя весь день от восхода до заката солнца за работой, и это нравилось братьям Сухейли.
    В путаных коммерческих операциях фирмы многое казалось Фридуну странным. Фирма снабжала сырьем государственную табачную фабрику. Фридун часто слышал разговоры о подношениях стоимостью в десятки тысяч туманов разным должностным лицам. В коммерческих операциях братьев Сухейли принимал близкое участие даже один депутат меджлиса. И это было основным источником его доходов.
    С первого же дня поступления на службу Фридуну было поручено вести две конторские книги. Одна из них, висевшая в конторе над столом старшего Сухейли, считалась официальной, и все доходы записывались в нее уменьшенными почти в пять раз. Во вторую же книгу записывались подлинные доходы и расходы фирмы, она ежедневно тщательно проверялась хозяевами и хранилась под замком.
    Фридун рассчитывал, что в раскрытии этой коммерческой тайны может помочь ему только Курд Ахмед, которого он продолжал ожидать с нетерпением.
    В один из воскресных дней Фридун, получив у хозяев разрешение отлучиться на час, опять пошел на склад, по ему ответили все то же:
    - Господин Курд Ахмед не приехал.
    Фридуну показалось, что его здесь уже запомнили, и он решил пока на складе не появляться.
    Однажды вечером, вернувшись домой, Фридун застал Фериду и мать Серхана в сильном волнении. Не дожидаясь расспросов Фридуна, Ферида начала рассказывать:
    - Ах, братец Фридун, какие подлые дела творятся на свете! Иной раз думаешь, лучше бы родиться бесчувственным камнем.
    И Ферида рассказала драму приехавшей из Баку бедной девушки, которую она, не скрывая этого, очень любила.
    Эта девушка, будучи персидской подданной, вместе с семьей, состоявшей из престарелых родителей и младшего брата, вернулась в 1930 году из Баку к себе на родину. В Баку девушка окончила зубоврачебный институт, но, вернувшись в Иран, устроиться на работу не могла. Как все иранцы, вернувшиеся на родину из Советской страны, она была взята на подозрение. Еженедельно она была обязана отмечаться в полицейском участке и не имела права выезжать из города без ведома полиции. Нередко ее вызывали в жандармское управление и настойчиво допрашивали.
    - С какой целью вы прибыли сюда? Какие задания получили от большевиков? - мучили ее там, добиваясь нужных жандармерии показаний.
    А сегодня утром к девушке явились полицейские и, забрав ее со всей семьей, увели в участок, чтобы оттуда выслать в Аравию, как называют в народе южную часть Ирана, населенную грабами.
    При налете полиции, которая с бранью выбрасывала вещи семьи на улицу, собрались все соседи. Побежала туда и Ферида. Улучив минуту, девушка из Баку обняла подругу.
    - И вот эти книги успела она мне украдкой дать на прощанье. Шепнула, что все время прятала их от жандармов, даже в землю закапывала. Вот посмотрите, как пожелтела бумага и отсырели переплеты… - И Ферида, вытерев набежавшие на глаза слезы, принесла четыре книги с истлевшими от сырости углами и покоробившимися переплетами.
    Фридун перелистал их. Все они были отпечатаны в Баку старым арабским шрифтом. Две из них были по медицине, третья - роман Джнованьоли «Спартак», а на титульном листе четвертой стояло: «Максим Горький», а пониже: «Мать». Фридун знал, что в высших кругах и в официальной печати о Горьком говорили с ненавистью, но чувствовалось, что он для них несокрушимый, наводящий ужас гигант. Они ненавидели его, но отрицать не имели сил. А для Фридуна Максим Горький был как бы омываемый водами океана, живущий своей загадочной жизнью, еще не открытый для него утес.
    В какой- то правительственной газете Фридун прочитал, что Горький, отрицая все религии и аллаха, создал новую религию и нового бога. Этот бог разрушает все старые представления, все законы морали, увлекая людей в греховный мир, где нет ни законов, ни веры, ни правопорядка.
    Эти слова, бросая читателей в дрожь, вместе с тем возбуждали в них и непреодолимое любопытство: да кто же этот бесстрашный человек, выступивший против аллаха, открывший нового бога? Хотя бы одну строчку увидеть из написанного им!
    Вначале, когда Фридун впервые прочитал подобное, он почувствовал пробуждение именно такого любопытства, но впоследствии, услышав от людей другого лагеря совершенно противоположные суждения о Горьком, Фридун загорелся настоящим интересом. По словам этих людей, Горький был великим художником, который показал миру истинную правду жизни - правду, которую до него ни один писатель не сумел раскрыть так глубоко и ясно.
    Случайно оказавшаяся в его руках книга давала теперь Фридуну возможность непосредственно познакомиться с произведением русского писателя. Фридун заторопился.
    - Спрячь эти книги! - сказал он Фериде, возвращая первые три. - А эта пусть пока останется у меня. Отдам после.
    С первых же строк книга захватила Фридуна. По мере чтения ему казалось, что это не описание незнакомых ему людей, живущих где-то далеко от него, в рабочей слободке, а живые и близкие, с детства знакомые ему картины…
    «Возвращаясь домой, ссорились с женами и часто били их, не щадя кулаков», - с волнением читал Фридун, и ему казалось, будто кто-то, крепко взяв за руку, водит его по улицам, входит с ним в дома и, открывая перед ним самые сокровенные думы и переживания людей, настойчиво спрашивает: «Ну как? Верно? Ты узнаешь эту жизнь?»
    Вот он читает о Михаиле Власове и начинает глубже понимать причину грубости и вспышек злобы Серхана и многих, многих Серханов.
    «Не все люди виноваты в грязи своей», - читал он у Горького и задумывался: ну, а кто же виноват? Потом он читал снова:
    «Люди привыкли, чтобы жизнь давила их всегда с одинаковой силой, и, не ожидая никаких изменений к лучшему, считали все изменения способными только увеличить гнет».
    Нет, надо изменить эту жизнь! Вот первая мысль, которую пробудила в Фридуне «Мать», Горького. В ней, в этой книге, он находил ответ на многие вопросы, которые так волновали его за последние месяцы, заставляя почти физически страдать. Ему казалось, что до этого дня он ходил по земле, как слепой, ничего не видя и руководствуясь одним инстинктом. Сейчас Фридун точно держал в руках факел, который освещал все вокруг вплоть до самых темных, самых смрадных уголков жизни. Пламя этого факела обливало беспощадным, ярким светом и хикматов исфагани, и приказчиков мамедов, и жандармов али, обнажая звериное нутро правящего класса и его приспешников. При свете этого факела еще яснее становилась Фридуну трагическая судьба тети Сарии, Гюльназ, Фериды…
    Мир, разделенный на два непримиримых лагеря, отчетливо предстал перед Фридуном. В одном гигантском лагере были миллионы людей труда, творцов всех земных богатств, созидателей, с натруженными, мозолистыми руками.
    «Для нас нет нации, нет племен, есть только товарищи, только враги. Все рабочие - наши товарищи, все богатые, все правительства - наши враги… Мы все - дети одной матери - непобедимой мысли о братстве рабочего народа всех стран земли…» - с волнением читал Фридун слова Андрея Находки.
    Фридуну, который всегда мечтал о том, чтобы люди жили хорошо и радостно, Горький показывал ту реальную и величественную силу, способную создать такую жизнь. Для этого надо было идти путем, по которому шел Павел Власов. Путь этот тяжел и опасен: тюрьмы, ссылки, лишения ожидали на нем путника. Но это был единственно верный путь к свободе и счастью, путь борьбы, и Фридун невольно связывал прочитанное в книге с тем, что нередко пересказывала ему Ферида со слов приезжей из Баку…
    Там, за рекой Аракс, на той стороне границы, люди труда создали свободный и счастливый мир, но они завоевали его в борьбе.
    Это - путь убежденных, бесстрашных героев.
    Но разве нет в его стране таких героев? Да, и в его стране есть люди, которые пойдут на смерть в борьбе за свободу, за счастье народа! Только страшный гнет превращает таких благородных людей народа, как дядя Муса, тетя Сария, Серхан, в рабов. Но если и закипает в них гнет, - он пожирает их самих, потому что нет человека, который поднял бы их, объединил и повел на борьбу. Им нужен свой Павел Власов - человек, который смело повел бы их за собой, который провозгласил бы: «Да здравствует социал-демократическая рабочая партия, наша партия, товарищи, наша духовная родина!»
    «И у нас должны найтись такие, как Павел Власов! Но у нас нет организации, которая воодушевляла бы их, открывала перед ними новую перспективу. У нас нет «духовной родины»! - Фридун чувствовал, как все больше и больше проясняются его мысли, принимая четкие очертания, как он все ближе подходит к какому-то твердому, непреклонному решению.
    До каких пор будет он жить с оглядкой, в страхе, по-воровски скрываясь от закона? Надо уничтожить этот закон, эти порядки, превращающие людей в рабов!
    Так Фридун пришел к мысли о том, что надо постепенно собрать вокруг себя людей, самых смелых, самых честных сынов родины… И тогда придет день, когда прозвучат на всю страну великие слова: «Долой деспотию! Долой власть богачей! Да здравствует мир свободы и труда!»
    Лишь тогда Фридун будет иметь право ходить с гордо поднятой головой, зная, что у него есть организация, есть духовная родина.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

    На Тегеранской равнине бушевал ураганный ветер. Сквозь густой туман пыли все так же нещадно палило землю оранжевое солнце.
    При закрытых окнах невозможно было усидеть в комнатах от духоты, а в открытые окна мгновенно врывался ветер, занося все слоем пыли и песка.
    - Вот вам и прелести Востока! - проговорил фон Вальтер, раздраженно захлопнув окно.
    Он включил сразу все три электрических вентилятора, установленные в разных углах кабинета, и, подойдя к небольшому овальному зеркалу на стене, стал заботливо расчесывать остатки жиденьких волос на висках.
    Люди, часто бывавшие в обществе фон Вальтера, обычно наблюдали во время беседы за его рукой. Если она, поднявшись к виску, медленно и аккуратно поглаживала волосы, это значило, что собеседник настроен благодушно.
    Голова фон Вальтера по сравнению с маленькой круглой фигуркой казалась непомерно большой. Рыжие густые брови его почти закрывали водянистые глаза. У фон Вальтера были отвислые, толстые губы, и только прямой и изящный нос казался чужим, будто случайно очутившимся на этом лице.
    Он только что вернулся с послом от Реза-шаха. Визит был предпринят по телеграфному указанию Риббентропа и с согласия фюрера. Цель визита - обменяться мнениями относительно расширения ирано-германской торговли, посылки в Иран новых немецких специалистов и советников, и оказания помощи иранской армии.
    Они были приняты Реза-шахом в мраморном дворце. Кроме министра двора Хакимульмулька, никто из придворных при этой беседе не присутствовал, а это значило, что шах придает встрече большое значение и намеревается сохранить ее содержание в строжайшей тайне.
    Когда фон Вальтер и посол вошли в кабинет, шах стоял у стены, где висела большая географическая карта. Фон Вальтер зорким взглядом оглядел шаха с головы до ног. Шах был одет в военный китель с блестящими золотыми погонами, на ногах его были зеркального блеска высокие сапоги. Высокого роста, очень смуглый, с волосатыми, почти черными руками и угрюмым лицом, шах казался неприветливым. Лишь изредка на губах его появлялась вынужденная, деланная улыбка.
    - Образ мыслей и практическая деятельность вашего величества духовно сближают наши страны и создают между нами идейное единство. Дружба, покоящаяся на такой прочной основе, должна быть незыблемой, - говорил посол.
    - Мы с восхищением следим за решительными действиями фюрера, - согласился с ним шах. - В международных отношениях много такого, что должно быть изменено, старые договоры должны быть разорваны. Германия в Европе и Иран на Востоке должны восстановить свое былое величие.
    - Это как раз то, к чему мы стремимся! - вставил фон Вальтер и, подойдя к карте, указал на Германию. - Мы задыхаемся в этой тесной клетке!
    - Мы прекрасно вас понимаем. Мир должен быть перестроен по-новому, - ответил Реза-шах.
    Послу было ясно, чего ждет от них Реза-шах.
    - Ваше величество правы! Свою историческую миссию фюрер начнет с Европы, а затем перейдет к Востоку. Ирану суждено восстановить свое великое историческое прошлое.
    Фон Вальтер, задержавшийся у карты, скользнул рукой по Апшеронскому полуострову с городом Баку на его острие.
    - Интересы Германии и Ирана совпадают. Но и враг, стоящий на наших путях, один. Имя ему - большевизм! Против него надо открыть крестовый поход. И фюрер способен сделать это!
    Глаза Реза-шаха сверкнули недобрым огнем.
    - В этом деле мы будем вашими верными союзниками. Вот уже двадцать лет, как мы удерживаем этот большевистский поток. И всякий, кто выступит против Советов, может рассчитывать на любую помощь с нашей стороны.
    Имитируя почтительность, посол улыбнулся.
    - Мы высоко ценим отношение вашего величества к Советам. Нас объединяют не только экономические интересы, но и общность идеологии, общность целей…
    Спустя час они вышли от Реза-шаха. Во время разговора присутствовавший при встрече министр двора Хакимульмульк все время молчал, разрешая себе только одну фразу:
    - Так точно, ваше величество!
    Министр был явно не в духе, и фон Вальтер никак не мог догадаться о причине этого.
    Вальтер все еще стоял перед зеркалом, заботливо и любовно разглядывая лицо, поглаживая волосы на висках. Мысль его неотступно вертелась вокруг Реза-шаха и беседы с ним. Результаты ее были отличными.
    Шах дал согласие на эксплуатацию немцами медных рудников в Зенджане; принял предложение о размещении в министерствах финансов, торговли и промышленности, почты и телеграфа и внутренних дел дополнительно еще тридцати немецких специалистов и советников. Для разработки вопросов торговли было признано необходимым образовать смешанную комиссию из представителей обеих стран. Предложение о вооружении иранской армии по современному немецкому образцу, об укреплении в ней боевой дисциплины получило также полное и безоговорочное одобрение шаха.
    Дверь кабинета приоткрылась, и появилась голова Залкинда, старшего германского советника при министерстве внутренних дел.
    - Разрешите! - проговорил Залкинд и, хотя он был в штатском костюме, войдя в комнату, отдал честь по-военному:
    - Сертиб Селими уже здесь? - спросил фон Вальтер, указывая ему на кресло.
    Залкинд виновато посмотрел на Вальтера.
    - Не захотел приехать? - не дожидаясь ответа, сказал Вальтер. - Я так и знал.
    - Упрямый человек! - проговорил было Залкинд, но, увидев, что Вальтер принялся теребить пальцами волосы на висках, что было у него признаком раздражения, умолк.
    - Враг! - поправил его фон Вальтер.
    - Когда я предлагаю кого-нибудь на служебное место, отвергает. И серхенгу чинит препятствия. Лучше бы убрать его вовсе.
    Вальтер пристально взглянул на Залкинда.
    - Если сумеем перетянуть на свою сторону, будет полезен. Он имеет несомненное влияние в кругах офицерства и интеллигенции. Вы свободны, - холодно добавил он.
    Не успел Залкинд выйти, как позвонил по внутреннему телефону комендант посольства.
    - Господин фон Вальтер, разрешите доложить, к вам просится Гусейн Махбуси.
    - Пропустите!
    Махбуси вошел быстро, но бесшумно и окинул фон Вальтера торопливым, воровским взглядом.
    Вальтер также искоса взглянул на него. За пятнадцать лет работы в странах Востока он немало встречал людей, подобных Гусейну Махбуси. Натаскивать, обучать, подготовлять их стало его профессией. В таких людях заключалась вся сила Вальтера. Это были его глаза, уши, а подчас и готовые на любые преступления руки. В условиях всеобщей ненависти народа они были необходимы гитлеровским представителям. Но фон Вальтеру знакома была и наглость этих подонков общества: дай им волю, они переметнутся в противоположный лагерь и предадут тех, кто их кормит. Поэтому он был с ним строг и осторожен, а разговаривая с глазу на глаз, держал руку на револьвере.
    Ответив на приветствие Махбуси, фон Вальтер поднялся с места и, сделав несколько шагов, резко остановился.
    - Итак, не сумел установить связи с сертибом?
    - Нет! Близко не подпускает, - тихо ответил Махбуси. - С самого начала у нас не клеилось.
    Вальтер нахмурил брови, и водянистые глаза его скрылись под ними.
    Махбуси стал торопливо оправдываться, напомнил о собранной им информации, о деле Гамида Гамиди… Вальтер остановил его:
    - Поручения мои выполнил?
    - Да, все готово! - радостно ответил Махбуси. - Вот адрес интересующего вас дома. Хозяйку звать Гамарбану-ханум, второе ее имя Саадат-ханум. Я уже говорил с ней. Она всецело в наших руках, у нее бывают самые знатные люди города. А вот и адрес господина Эрбаба Ханафи. Расторопный человек. Готов на любое дело. Прикажите принести голову родной матери, так…
    Фон Вальтер прервал его:
    - Поддерживай связь с Гамарбану-ханум. Узнай о всех женщинах. Составь их список и через три дня принеси мне. Так же и список посетителей дома. А господина Эрбаба Ханафи приведешь ко мне завтра в полночь. Прощай!
    Махбуси вышел.
    Вальтер сел за стол и задумался. Он перебирал мысленно события последних дней, и перед глазами его проходили Реза-шах, Хакимульмульк, Хикмат Исфагани, Гусейн Махбуси, а в ушах звучали громко слова: «былое величие», «великая иранская держава», вызывая презрительную улыбку.
    - Болваны!… Идиоты!…
    Мысли устремились в ином направлении. Отошли в сторону Реза-шах, Хакимульмульк, Исфагани… «Германская империя!…» Точно на карте простерлась она перед его внутренним взором от берегов Ла-Манша через Персидский залив до Индийского океана…
    Но мечты его шли дальше: вот фон Вальтер от имени великой империи правит Ираном. Реза-шах, Хакимульмульк и прочие иранские сановники, почтительно склонив головы, покорно слушают его указания о новых арийских порядках в управлении провинции Ирана, а потом тихо, так тихо, как только что сделал это Махбуси, выходят из комнаты.
    Телефонный звонок прервал его мысли. Говорил посол. Просил ускорить встречу с представителями иранского купечества.
    Повесив трубку, фон Вальтер посмотрел на часы и вспомнил о предстоящей встрече с Хикматом Исфагани. Уже время! Позвонив, приказал подать машину. И, в последний раз взглянув на себя в овальное зеркало, вышел.
    Хикмат Исфагани, учтиво улыбаясь, проводил Вальтера до самых дверей. Даже постоял у крыльца и поглядел ему вслед. Потом вернулся в кабинет и, согнав с лица улыбку, позвал служителя:
    - Подай кальян и попроси ко мне господина Курд Ахмеда… Софи Иранпереста тоже.
    Уже две недели, как Курд Ахмед, успешно завершив операции по отгрузке товара, вернулся из Басры. Каждое воскресенье он с нетерпением ожидал на складе Фридуна. Несколько раз порывался расспросить служащих склада, но из осторожности не делал этого.
    Всевозможные предположения роились в голове Курд Ахмеда. Быть может, Фридун раскаялся, отступился, а то, что произошло на гумне, было лишь случайной вспышкой молодости?
    Курд Ахмеду тяжелы были эти сомнения. Фридун нравился ему. Больше всего пугала Курд Ахмеда мысль о том, что он попал в руки полиции. Но в таком случае серхенг Сефаи должен был знать об этом и, конечно, не преминул бы сообщить все Хикмату Исфагани. Почему же тогда молчит его хозяин?
    Эти мысли не покидали его все последние дни.
    Когда Курд Ахмед вошел в кабинет Хикмата Исфагани, Софи Иранперест уже сидел там и угодливо улыбался.
    Хикмат Исфагани принял Курд Ахмеда радушно, поинтересовался здоровьем:
    - Вы неважно выглядите… Уж не больны ли?
    Поблагодарив за внимание, Курд Ахмед задумался о причине столь любезного обращения с ним. Но Хикмат Исфагани уже начал беседу, стараясь придать ей сердечный характер.
    - Я вас пригласил к себе, господа мои, чтобы попросить у вас помощи. Я попал в весьма затруднительное положение. - И Хикмат Исфагани продолжал все тем же мягким и даже несколько грустным тоном: - Мне надо либо отказаться от своих убеждений, либо потерпеть банкротство и превратиться в нищего. На первое я не могу пойти. Как может мужчина поступиться честью и совестью ради земных благ! Не дай бог! Не дай бог! Разве буду я тогда достоин папахи, которую ношу на голове?!
    Нет! Нет! Но я боюсь не голода, а бесчестий. Разорись я, и мои противники - Бадр, Никпур, Манук Мартин и другие - растопчут мою честь, ославят мое доброе имя, сотрут с лица земли…
    Что делать? Как быть? Посоветуйте мне!…
    Курд Ахмед открыл было рот, чтобы сказать, что он ничего не понял из его речи, но Хикмат Исфагани продолжал:
    - Дело в следующем, друзья мои! Только что господин фон Вальтер сообщил мне по секрету, что эти сукины дети - Бадр, Никпур и Манук Мартин - тайком сговорились с германскими и английскими торговыми представительствами скупать на рынке все виды импортных товаров: сахар, мануфактуру и прочее. Затем они назначат на все это цену, какая им вздумается. Одновременно они намереваются выбросить на рынок отечественные товары, предназначенные на вывоз, - шерсть, кожу, жиры, меха. Это сразу же обесценит их. Теперь вы понимаете, какая это бесчестная игра? Хотят без ножа народ зарезать.
    - Этого нельзя допустить! - с жаром сказал Курд Ахмед, который ясно представил себе, в какую пучину бедствий ввергнет эта операция сотни тысяч крестьян, мелких торговцев, ремесленников и городскую бедноту. - Сейчас как раз у крестьян сезон продажи шерсти, кожи, мехов, и, конечно, если выбросить эти товары на рынок, цены на них неудержимо покатятся вниз, и тогда крестьянину не окупить и десятой доли своего труда. С другой стороны, скупка импортных товаров поведет к непомерному росту цен на них, и эта спекуляция особенно ударит по простому народу - прежде всего по крестьянству. Помещик, конечно, выколотит из крестьян все свои потери.
    Хикмат Исфагани слушал Курд Ахмеда с закрытыми глазами, покуривая кальян.
    - Все это так, братец! - со вздохом проговорил он. - У этих людей поистине нет ни совести, ни чести… Но что же нам делать?
    - Тут долго думать не приходится! - взволнованно ответил Курд Ахмед. - Разве мы обязаны поддерживать торговые операции только с немцами и англичанами? Разве нет у нас более мощного покупателя и продавца? - значительно добавил он.
    Хикмат Исфагани понял намек. Всплеснув руками, он быстро прошелся по комнате.
    - Конечно, так! - заговорил он. - Вы имеете в виду нашего северного соседа? Какое мне дело до большевизма и социализма? Я же не идеи буду покупать у него! Я буду сбывать ему свой изюм, шерсть, кожу, а получать у него сахар, ситец, машины. Всему миру известно, что русский ситец, русский сахар ни с каким другим в сравнение не идут. Но нет! Наши господа хорошие не желают этого, не можем мы, говорят, торговать с большевиками!
    Эти слова Хикмата Исфагани, намекавшие на срыв иранским правительством в 1938 году советско-иранского торгового договора, заставили Курд Ахмеда насторожиться.
    - Но как же вы думаете поступить, сударь? - спросил он, окинув фигуру Хикмата Исфагани недоверчивым взглядом.
    Хикмат Исфагани сел в кресло и снова взялся за кальян.
    - Не знаю, милый мой, не знаю! - проговорил он, закрыв глаза. - Посоветуйте, как быть? - И тут же добавил, не ожидая ответа: - Самое верное дело: бить врага его же оружием. Надо задержать на складе весь импортный товар, который вы отгрузили из Басры, и скупить весь подобный импортный товар у мелких и средних купцов. А запасы кожи, шерсти, мехов, жира выбросить на рынок.
    Курд Ахмед хотел было возразить, но Хикмат Исфагани остановил его:
    - Выслушайте до конца, сделайте одолжение! Я уже сказал, что совести своей ни за какие деньги не продам. Послушайте дальше. Когда эти господа барды и никпуры увидят, что мы тоже наводнили рынок отечественными товарами, они уже не оставят на своих складах ни одного золотника этих товаров и взамен будут лихорадочно закупать импортные. Вот тогда-то мы при поддержке нашего друга фон Вальтера приберем к рукам и выбросим на рынок импортных товаров в десять раз больше, чем запасено нашими конкурентами. Цены на импортные товары сразу упадут. И пусть покупает их бедный люд, крестьяне, неимущие, сколько их душе угодно. Далее мы закупим на рынке все наличные запасы сырья - кожи, шерсти, мехов и сдадим германскому торговому представительству, конечно, по прежнему курсу. Пусть крестьянин привозит на рынок всю свою продукцию, какая есть у него в хозяйстве. Так мы спасем от кризиса и крестьян и мелких торговцев, дадим им хорошенько заработать. Пусть знают тогда все, что есть люди, которые заботятся о народных нуждах!
    Курд Ахмед вышел, напряженно соображая, какой оборот примет план хозяина на практике.
    Хикмат Исфагани повернулся к Софи Иранпересту, который все это время сидел молча и только почтительно кивал головой.
    - Ну! Что пялишь глаза, сударь? Ты, конечно, видишь, что я по капле отдаю всю кровь за благополучие народа? Ступай и напиши в своей газете хоть десятую долю того, что ты сейчас здесь услышал и увидел!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

    Сертиб Селими сидел в просторном кабинете с огромным, во всю стену, окном и просматривал последний номер газеты «Эттелаат». В газете были напечатаны позаимствованные из лондонской и парижской печати обширные материалы о московских переговорах. Писалось в них о составе делегаций английского и французского правительств, высказывались предположения о возможных результатах этих переговоров между тремя державами, причем подчеркивалась неизбежность безоговорочного принятия советским правительством предложений Англии и Франции. Центральным вопросом, который занимал всю печать, был вопрос о Польше: газеты утверждали, что Франция и Англия озабочены больше всего соблюдением государственных интересов Польши, защитой ее суверенитета и независимости.
    Сертиб Селими хорошо понимал, почему так много и так громко говорят о «национальной независимости» и «государственной безопасности» Польши представители крупнейшего в мире колониального государства, угнетающего сотни миллионов людей во многих частях света.
    Он встал и, швырнув газету на стоявший в углу столик, вышел на балкон.
    Сертиб Селими казался сегодня более обычного расстроенным и грустным. Он пришел к убеждению, что после тебризских расследований ему невозможно оставаться в министерстве внутренних дел.
    Вначале все члены комиссии, обсудив материалы о поведении Гамида Гамиди, пришли к единодушному решению - указать в своем акте действительные причины, побудившие этого во всех отношениях честного и искреннего человека выступить против политики правительства.
    И на самом деле произвол и беззаконие помещиков и землевладельцев перешли все границы допустимого. Города переполнены безработными и нищими. Положение народа невыносимо. А ведь все, чего добивался Гамид Гамиди, - это провести необходимые меры к облегчению тягостной для народа жизни.
    В этом духе сертиб Селими и собирался написать заключение комиссии, но в результате интриги серхенга Сефаи комиссия в полном составе была, неожиданно вызвана к министру внутренних дел.
    Выслушав сообщение комиссии, министр сказал:
    - Как бы его величество не подумал, что комиссия состоит из единомышленников Гамида Гамиди. Ступайте и еще раз подумайте над заключением! Правительство его величества не может ставить интересы крестьян выше интересов помещиков и крупных землевладельцев.
    И вот все члены комиссии, за исключением Явера Азими, словно потеряв рассудок, стали в один голос утверждать, что Гамиди не более как бунтовщик и предатель родины. Когда же сертиб Селими попытался возражать, ему было заявлено, что он может написать особое мнение, а комиссия в целом даст только такое заключение.
    Сертиб Селими оказался в безвыходном положении. Он был неспособен погубить честнейшего Гамиди. А написать особое мнение значило дать в руки серхенга новый материал, которым тот воспользуется при первом же удобном случае, чтобы окончательно его потопить.
    Как же быть?
    Сертиб Селими не находил ответа.
    А тут еще эта история с германским советником. В министерстве внутренних дел было восемь немецких советников, они вмешивались в повседневную работу отделов, проверяли каждого работника, от начальника отдельного района до высшего чина администрации, требовали назначения на ответственные посты бесчестных, продажных людей.
    Сертиб Селими был из числа тех работников министерства, которые открыто выступали против подобных действий немецких советников. Но те, ни с чем не считаясь, настойчиво проводили свою политику.
    Наконец, не выдержав их наглости, сертиб Селими без всякого стеснения выгнал из своего кабинета приставленного к нему германского советника Залкимда. За этот поступок он получил строгое предупреждение от министра.
    Последнее время создалось настолько напряженное положение, что сертиб Селими не мог пересилить себя и посещать министерство. Чувствуя себя не совсем здоровым, он решил не выходить из дому.
    Друзья и единомышленники сертиба из среды тегеранской интеллигенции и военных были хорошо осведомлены о неприятностях своего приятеля и не покинули его. Каждый вечер они приходили побеседовать с ним, обменяться мнениями, помочь советом.
    И сейчас, услышав стук в калитку, сертиб Селими крикнул своему старому садовнику, который возился возле увитой виноградом зеленой беседки:
    - Открой, старина! Это к нам.
    В калитку вошли двое - Явер Азими и пожилой господин в штатском. Сертиб Селями поспешил по широкой лестнице навстречу гостям.
    - Здравствуйте, здравствуйте, господин Хафиз Билури! - воскликнул он, протягивая обе руки смуглому пожилому господину с совершенно седыми, но еще густыми волосами и лицом, испещренным глубокими морщинами. - Здравствуй, мой дорогой! - повернулся сертиб Селими к Яверу Азими.
    Затем он почтительно пропустил Хафиза Билури по лестнице и, взяв Явера Азими за локоть, пошел вслед за ним.
    Они поднялись в гостиную. Сертиб Селими передвинул столик с нардами на середину комнаты.
    - Пока сражайтесь тут, а я велю подать чай! - сказал он, выходя.
    Хафиз Билури оглядел комнату. На передней стене висел в золоченой раме большой портрет Реза-шаха в профиль с сердито устремленным куда-то взглядом.
    Других картин в комнате не было.
    Перед портретом на пестром керманском коврике стоял изящный столик на золоченых ножках. На нем лежала вырезанная из слоновой кости человеческая рука, высоко держащая факел - символ света и разума. Украшенный рубинами и яхонтами, факел действительно искрился и как бы излучал пламя. В углу комнаты стоял большой стеклянный шкаф с книгами.
    Явер Азими расставил кости на столике и пригласил старого учителя. Но вошел сертиб Селими, и в знак уважения к старшему товарищу Явер Азими уступил ему место за столиком, а себе придвинул другой стол. Они любили нарды и всегда играли с большим увлечением, но на этот раз игра шла вяло. Сертиб Селими то и дело допускал ошибки.
    Увидя это, Билури закрыл доску и отодвинулся.
    - Скажите лучше, что вы решили насчет тебризской комиссии? - спросил он.
    Сертиб Селими окинул друзей рассеянным взглядом.
    - Все еще обдумываю!
    - А что, если вы вообще ничего не напишите? - спросил Билури, как бы подсказывая еще один возможный выход из положения.
    Не желая сразу отвергать совет старого учителя, сертиб достал коробку с сигарами и, предложив гостям, закурил сам.
    - Человек должен оставаться верным себе! - проговорил он наконец, выпуская дым. - Надо открыто изложить свою точку зрения. Будь что будет! Самое страшное, что может постигнуть меня, - это смерть. А я никогда не боялся ее.
    - Правильно, - поддержал его Явер, - мужество везде берет верх! Мы вдвоем напишем свое мнение и представим государю.
    - Не вдвоем, а я один, - решительно возразил сертиб Селими. - Ты еще молод, и тебе незачем рисковать…
    - Да, осторожность необходима, молодые люди, - заметил Билури. - Что пользы, если народ лишится горстки своих достойных сынов, которые ему так нужны? Надо поступать обдуманно… Не поговорить ли вам еще раз с министром?
    - Это ничего не даст! - с нетерпением ответил сертиб.
    Он поднялся, подошел к портрету Реза-шаха и долго, внимательно смотрел на него.
    - Ведь он совсем один! Один! И ничего не знает обо всех этих безобразиях…
    - Не знает о них? - с сомнением спросил Явер Азими.
    - Конечно, - с горячей уверенностью сказал сертиб Селими. - Подумайте только, какая стена из низких людей стоит между ним и народом, - все эти продажные министры, придворные, сановники, чиновники, серхенги сефаи и хакимульмульки. Лицемеры и негодяи! Если бы можно было уничтожить эту стену и окружить повелителя подлинными патриотами, преданными народу и трону людьми!
    Выслушав друга, обычно спокойный и хладнокровный Билури резко встал, взял вырезанную из слоновой кости руку с факелом и, словно охваченный каким-то новым чувством, поднял ее высоко над головой, как бы желая осветить все вокруг.
    - Спасение в свете науки, культуры, в просвещении! - воскликнул он. - Родина наша вступит на путь расцвета лишь тогда, когда все наши сограждане будут просвещенными; тогда и шах, и везир, и купец, и крестьянин, дружно взявшись за руки, станут жить одним стремлением - освободить страну от ига иноземцев!
    - А разве он не этого же хочет? - спросил Сел ими, кивнув в сторону портрета шаха. - Он хочет того же, что и вы, уважаемый друг. Не он ли уничтожил влияние духовенства и власть религии над умами? Он провел нам дороги, снял с наших женщин позорную чадру… Но ему мешают бессовестные люди, которым нет дела до счастья родины.
    - Ах, если бы это было так! - с тяжелым вздохом проговорил Хафиз Билури и с горечью посмотрел на сертиба Сели-ми, в словах которого ощущал горячую убежденность и непоколебимую веру. Ему было до боли жаль этого прямого и искреннего человека.
    Сертиб Селими был крайне удивлен, получив приглашение Хикмата Исфагани на чашку чая. Было ли это поощрением чувства сертиба к дочери Хикмата Исфагани Шамсии или тут скрывались какие-нибудь иные расчеты?
    Заинтересованный сертиб Селими отправился в загородный дом Хикмата Исфагани в Заргенде. Когда машина, проехав мимо пышных садов, отгороженных высокими заборами, остановилась у ворот дома Хикмата Исфагани, сертиб Селими увидел выходившего оттуда Курд Ахмеда, к которому относился с глубоким уважением.
    - Что вас не видно, сударь? - сказал он, дружески пожимая Курд Ахмеду руку. - Не мешало бы хоть изредка вспоминать друзей!
    - Очень признателен, сертиб! - сухо ответил Курд Ахмед, который отдавал должное благородному характеру сертиба, но избегал его как представителя высшей администрации. - Всегда готов к вашим услугам.
    Сертиб справился о гостях Хикмата Исфагани, но Курд Ахмед ничего не мог ответить, так как в комнатах не был.
    - Я зайду к вам на днях! - сказал сертиб Селими на прощание.
    Сделав несколько шагов по широкой аллее сада, сертиб Селими увидел Хикмата Исфагани в обществе маленького толстого человека с рыжими бровями и огромной лысиной. В одно мгновение любопытство исчезло, уступив место раздражению. Он сразу узнал фон Вальтера.
    Несмотря на настойчивые домогательства со стороны фон Вальтера, сертиб упорно уклонялся от встречи с ним и сейчас он хотел было повернуть обратно, но заметивший его Хикмат Исфагани быстро пошел к нему навстречу.
    - Добро пожаловать, господин сертиб! - с изысканной вежливостью приветствовал он. - Прошу познакомиться: это наш друг фон Вальтер.
    С нескрываемой неприязнью сертиб Селими пожал руку немцу, который, ответив крепким рукопожатием, даже решился пошутить:
    - У восточных людей руки обычно бывают горячие, а у господина сертиба очень холодная рука.
    Хикмат Исфагани, которому молчание сертиба показалось слишком явным проявлением неуважения к фон Вальтеру, улыбаясь, заметил:
    - Зато сердце у господина сертиба горячее.
    Фон Вальтер добавил многозначительно:
    - Горячее сердце - хороший признак.
    Сертиб снова промолчал.
    Прогуливаясь по аллее между рядами высоких деревьев, Хикмат Исфагани заговорил о передачах берлинского радио на персидском языке.
    - Народ наш невежествен, многого не знает, во многом не разбирается. Он слышал только о том, что существуют какие-то нацисты, но ничего не знает об их высоких целях и стремлениях. Необходимо, чтобы берлинское радио чаще и дольше вещало для Ирана. Ведь простой народ, чего доброго, может подумать, что немцы то же самое, что англичане и американцы.
    - Я непременно сообщу о вашем пожелании господину Геббельсу, - улыбнулся фон Вальтер. - А каково мнение господина сертиба по этому поводу? Вы слушаете наши передачи?
    Сертиб встретился с острым взглядом из-под густых рыжих бровей и не оставил без ответа непосредственно к нему обращенный вопрос.
    - Слушаю, но не регулярно.
    - Жаль, очень жаль! - вмешался Хикмат Исфагани. - Я лично не пропускаю ни одной передачи. Как только наступает время, так даже уши начинают чесаться! Ха-ха-ха!…
    - Это потому, что вы к ним привыкли! - улыбнулся сертиб. - Всякая привычка подобна опиуму. От нее трудно отделаться.
    Фон Вальтер, прислушивавшийся к каждому слову, не преминул про себя отметить, что сертиб сравнил немецкую пропаганду с опиумом. Но Хикмат Исфагани, обрадованный тем, что сертиб наконец-то заговорил, продолжал с улыбкой:
    - Вы совершенно правы, господин сертиб. Радио, пресса все равно что опиум. Пользуешься ими - наживаешь головную боль, а без них - скучаешь.
    - Это верно, но отчасти! - подхватил фон Вальтер, решив внести ясность в вопрос. - Конечно, на свете немало радиопередач и газет, действие которых сходно с опиумом. Но германское радио возвещает миру лишь истину, как в науке, так и в политике…
    - Как, например, преподносимая миру расовая теория! - спокойно вставил сертиб Селими.
    Хикмат Исфагани косо посмотрел на него, а фон Вальтер сделал вид, что не уловил иронии, заключенной в словах сертиба.
    Совершенно верно, господин сертиб, расовая теория, - подтвердил он, - величайшее открытие немецкой научной мысли, указывающее путь к спасению человечества.
    - Ну конечно, конечно! - вмешался Хикмат Исфаганн, весьма смутно представлявший себе сущность расовой теории. - Расовая теория - великая проблема… Человечество вздохнет свободно только тогда, когда будут сняты все границы и откроются торговые пути…
    - Что такое история человечества? - прервал его фон Вальтер. - Борьба племен, наций, рас! Кровь, вечно кровь! Нам суждено раз и навсегда осушить эту кровь. Как вы думаете на этот счет, господин сертиб?
    В тоне фон Вальтера сертибу Селими почудился открытый вызов; оставить этот вызов без ответа он считал невозможным.
    - Кровопролитиям может положить конец лишь вечный и нерушимый мир между нациями и расами, но не взаимная вражда и ненависть, - сказал он спокойно и твердо.
    - При условии, если каждая нация знает свое место.
    - Конечно, - подтвердил сертиб Селими, вкладывая в свои слова нужное ему значение. - Каждая нация должна жить у себя дома в соответствии со своими вкусами и желаниями, и отнюдь не лезть в чужой дом и не диктовать там свою волю.
    Фон Вальтер, нервно затеребив волосы на висках, приготовился к решительному прыжку.
    - Вы, господин сертиб, умный человек, любите свою нацию и хотите мира. Вот мы и предлагаем вам свою дружбу и мир.
    Уловив наконец, подлинное значение затеянного спора, Хикмат Исфагани воскликнул:
    - Так будьте друзьями, будьте союзниками, господа! Что пользы от вражды? - И он попытался соединить руки фон Вальтера и сертиба.
    - Это верно! От дружбы с немцами вы ничего не потеряете, - проговорил фон Вальтер, протягивая руку сертибу Селими. - Эта дружба поднимет вас на такую высоту, что глаза людей всего Ирана с благодарностью будут устремлены на вас, сертиб.
    Оскорбленный этой выходкой политического авантюриста, осмелившегося навязывать ему позорную сделку, сертиб Селими с негодованием отвел руку.
    - Ваша рука пригодится кому-нибудь другому, господин фон Вальтер, - сказал он, бледнея, - а я не привык торговать родиной.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

    - Мамочка, я видела ситец с таким рисунком, что от одного вида можно с ума сойти! Еле сдержалась. А так хотелось купить себе на платье! - восхищенно говорила только что вернувшаяся с базара Ферида, разгружаясь от своих покупок.
    Она осторожно поставила на пол веретено и гребень для расчески шерсти, вытащила завернутые в бумагу и спрятанные на груди вязальные спицы и крючки.
    - Ничего, дочка, - щуря глаза, утешала ее старая женщина. Бог милостив, накопим денег, и ты купишь себе на платье еще не такой материи.
    - Где уж мне, мама, покупать себе на платье! - со вздохом проговорила Ферида. Затем она стала передавать услышанные на базаре новости. - Товары нынче вздорожали втрое против того, что было раньше. Поговаривают, что все будет еще дороже. - И, понизив голос, она зашептала на ухо свекрови: - Говорят, будет война. Закроются все дороги. Неоткуда будет поступать товарам…
    - Что ты болтаешь, детка? - испуганно ответила свекровь. - Не дай бог! Бедняки помрут с голоду!
    - Такая, говорят, будет война, мама, что кровь поднимется до колен. Говорят, немцы требуют новых земель, а русские не дают. А эти проклятые англичане еще больше разжигают спор.
    - Об инглисах и не говори! - прервала ее старуха. - Раз они влезли в дело, то без войны не обойдется. В прошлую войну умерла свекровь, да будет ей легка земля! И поныне помню, как покойная все твердила, что войну затеяли инглисы. И такой был голод, такой голод, что народ человечину ел. Не дай бог и гяуру такого голода!
    Старуха отодвинула веретено и поднялась.
    - А что если, пока не стемнело, сходить к гадалке? - проговорила она. - Может, зря людей стращают?
    Ферида удержала ее:
    - Давай лучше Фридуна спросим. Он грамотный, и, наверно, знает про эти дела.
    Она слегка приоткрыла дверь к Фридуну.
    - Можно, братец Фридун?
    Голос Фериды оторвал Фридуна от тяжелых дум.
    - Пожалуйста, Ферида, заходи!
    Войдя со свекровью, Ферида взволнованно передала обо всем, что слышала на базаре.
    - Как думаешь, братец Фридун? - тревожно спросила она.
    Фридун постарался доступно рассказать женщинам об отношениях между странами и о происках немецких и английских капиталистов.
    - Вы не бойтесь! Если и начнется война, она не будет похожа на прошлую войну. Тогда у бедного трудового народа не было защиты, не было опоры. А нынче он имеет такую опору, как Советы. Советское правительство делает все, чтобы избавить мир от войны. Но если она и будет, то Советы постараются, чтобы война закончилась в пользу бедняков.
    - Да возвысит аллах знамя советского правительства! - молитвенно подняв руки к небу, проговорила старая женщина. - Я сейчас вернусь, - сказала она невестке. - Схожу все-таки к гадалке. Так будет спокойнее.
    Слова старухи вызвали у Фридуна смешанное чувство горечи и сожаления. Он вздохнул и, выйдя за женщинами в другую комнату, заметил вдруг покупки Фериды.
    - Что это такое, Ферида?
    После того как Фридун внес в семью мир и согласие, выше него для Фериды никого не было. В ее глазах Фридун был умнее, чище и благороднее всех, кого она знала. Особенно окрепло в ней это чувство уважения к Фридуну, после того как он начал читать им вслух книгу Горького.
    Случилось это в прошлую пятницу. Серхан был свободен от работы. Вечером, после ужина, вся семья, как обычно, собралась вокруг самовара. Каждый говорил о своем. Мать рассказывала старинные истории, где обязательно участвовали дэвы и джины. Серхан по обыкновению возмущался существующими на дороге порядками и сетовал на условия работы, а Ферида передавала новости, услышанные от соседей.
    Наконец, воспользовавшись наступившей минутой молчания, Фридун предложил почитать им книгу. Все с радостью согласились, и Фридун раскрыл «Мать» Горького.
    Читал он спокойно, внятно, выразительно. Каждое слово приобретало в его устах особенный, глубокий смысл. Порой он останавливался, чтобы разъяснить какое-нибудь не совсем понятное слово или выразить свое отношение к прочитанному. Особенно врезалось в память Фериды то место в книге, где говорилось о Софье. Здесь Фридун прервал чтение и произнес восторженно:
    - Вот это женщина!
    Слова эти как бы выражали его взгляд на женщину. И в воображении Фериды постепенно вырисовывался, хотя и несколько туманный, но привлекательный женский образ, отвечающий всем требованиям такого человека, как Фридун. Основной чертой этой женщины, думалось Фериде, должна быть преданность какому-нибудь делу, серьезное отношение к труду. Ферида не могла себе представить, чтобы Фридуну нравилась беспечная, праздная женщина.
    Одна мысль потянула за собой другую, и перед Феридой возник неумолимый вопрос: «А что ты делаешь, чем занята?…» Эти суровые, трезвые мысли подсказали ей и решение.
    У Фериды была небольшая сумма денег. Она собрала их по копейке, экономя на домашних расходах, чтобы купить себе новое платье. И вот сегодня она пошла с этими деньгами на базар и купила веретено, гребень для расчески шерсти, спицы и крючки для вязанья.
    - Сколько времени может женщина сидеть без дела, братец Фридун? - ответила она вопросом на вопрос. - Хватит мне слушать сплетни соседок и от нечего делать считать прохожих на улице. Буду чесать шерсть и прясть, потом вязать носки, перчатки, жакеты. И сама привыкну к работе, и Серхану хоть чем-нибудь помогу.
    Подавленная всем укладом жизни и теперь прорвавшаяся в этой женщине воля к самостоятельности обрадовала Фридуна. Ни нужда, ни гнет, ни побои не могли убить в Фериде это стремление - найти пусть небольшое, но собственное место в жизни.
    Сколько в Иране женщин, лишенных всех человеческих прав, но таящих в себе огромную творческую энергию! Сотни и сотни тысяч! Какие чудеса могли бы совершить они при иных условиях!
    - Молодчина, Ферида! - проговорил Фридун радостно. - Ты идешь верной дорогой.
    В тот же день после ужина Серхан сказал, что хочет поговорить с Фридуном наедине, и женщины вышли в другую комнату.
    - Что с тобой, Серхан? Ты чем-то расстроен? - озабоченно спросил Фридун, заметивший, что Серхан вернулся домой не в духе.
    - Ты знаешь, Фридун, - начал Серхан, - у персов есть поговорка: «Не знаю - и спокоен». Я ничего не знал и был спокоен, а от твоей книжечки совсем свихнулся. Лишь теперь у меня глаза открылись. Повсюду вижу насилие и произвол. Покой потерял. Ведь мало знать, что это плохо, надо еще это плохое заменить хорошим. Иначе какой же смысл видеть зло? Ведь того, кто видит змею и не убивает ее, проклинают. Так как же нам быть теперь?
    Этот вопрос тяготил Фридуна не меньше, чем Серхана. На все вопросы был один ответ: надо создать свою «духовную родину».
    - У тебя есть испытанные, верные товарищи? - спросил Фридун. - Ведь один в поле не воин.
    - Как не быть! - отозвался Серхан. - Что за человек без верных товарищей? У меня такие товарищи, что за них жизнь отдать не жалко.
    - Ну и прекрасно. В следующую пятницу приведи одного-двух сюда и познакомь меня с ними.
    Серхан задумался, перебирая в памяти, кого из товарищей привести к Фридуну.
    - А ведь эту беседу можно было вести и при Фериде! - заметил Фридун.
    - Женщине нельзя верить! - ответил Серхан шутливо.
    - Нет, мой друг, ты не прав! - серьезно возразил Фридун. - Выкинь это из головы. Женщины угнетены больше нашего, а работать могут не хуже нас. - И он рассказал Серхану о новом начинании Фериды. - Твоя жена заслуживает настоящего уважения.
    И действительно, решение жены возбудило в Серхане уважение. Из тяжелой обузы, какой была для него жена, она превращалась в ощутительную подмогу. Теперь, когда у него открылись глаза на мир, он видел, что в бесправном, рабском положении находятся и жены соседей и жены знакомых, родственников. Причем они, бедные, даже не представляют себе иной жизни, считают, что все это в порядке вещей.
    Да, его новый друг до конца убедил Серхана в необходимости коренной ломки скучной, тягостной, темной жизни. И только все еще крепко сидевшее в нем мужское самолюбие не позволяло Серхану в присутствии Фридуна попросить у Фериды прощения за прошлое.
    Хикмат Исфагани хорошо был осведомлен о всеобщем и резком недовольстве, вызванном ухудшением экономического положения в стране. Наиболее открыто это недовольство выражали крестьяне и неимущие слои городского населения. Но обмануть «темных», каком считал, людей казалось Хикмату Исфагани делом несложным.
    Серьезнее озабочивало его то, что недовольство охватывало даже зажиточных землевладельцев и средний торговый класс. Они ведь лучше разбирались, больше знали, стояли ближе к тому источнику, где мутили воду заправилы торговой политики. И это пугало Хикмата Исфагани больше всего. Они могли разоблачить дельцов, искусственно создавших кризис при поддержке английского и германского торговых представительств.
    А ведь в обществе утвердилась за ним слава «патриота», «демократа», «прогрессиста»!
    Надо вовремя совершить резкий поворот влево, отмежеваться, пока не поздно, от Никпура, Бадра, Манук Мартина, тем более, что все необходимые операции уже завершены, нужный товар заперт в складах, а подлежавший реализации реализован по ценам, которые вполне устраивали Исфагани.
    Да, одними статьями Софи Иранпереста в газете «Седа» трудно было обмануть широкие слои народа.
    Окутанный легкими облачками табачного дыма, прислушиваясь к успокоительному бульканью воды в кальяне, Хикмат Исфагани обдумывал детали предполагаемых мероприятий и, когда решение созрело, велел позвать Курд Ахмеда.
    Курд Ахмеда он знал давно, знал и то, что по складу характера, по натуре этот человек - прямая противоположность ему самому. Ему было хорошо известно, что Курд Ахмед - убежденный демократ, что он безукоризненно честен, прямолинеен и искренен. Используя в собственных интересах эти качества Курд Ахмеда, Исфагани поэтому смело доверял ему все свои дела.
    Были у Хикмата Исфагани и иные соображения. То, что у него служит такой человек, как Курд Ахмед, должно было еще больше утвердить во мнении общества его репутацию демократа, опирающегося на самых честных и благородных людей. Уже одного этого было достаточно, у Курд Ахмеда имелось много друзей в Азербайджане и Курдистане, среди которых он пользовался большим авторитетом. А это было очень важно для Хикмата Исфагани, который рассчитывал в нужный момент использовать личные связи своего поверенного.
    Что же касается политических убеждений Курд Ахмеда, то Хикмат Исфагани мог быть совершенно спокоен: условия, созданные деспотическим режимом Пехлеви, были таковы, что Курд Ахмед не мог представлять собой сколько-нибудь реальной опасности.
    Наконец, сама по себе игра в «демократизм» и «патриотизм» доставляла Хикмату Исфагани не меньше удовольствия, чем игра в нарды.
    Когда Курд Ахмед вошел в кабинет, Хикмат Исфагани, сидевший в кресле, окинул его сердитым взглядом.
    - У меня нет бороды, и потому слов моих не ценят, - начал он с народной поговорки. - Вы видели, что натворили эти подлые люди? Вы видите, что делается на рынке? Отличный бухарский каракуль упал до шестидесяти реалов за штуку, а всего три месяца назад стоил девяносто… Расстроили всю экономическую жизнь страны!
    Курд Ахмед прекрасно понимал, что Хикмат Исфагани разыгрывает перед ним нужную ему сейчас роль. За многие годы службы он достаточно хорошо изучил своего хозяина. Все поведение Исфагани показывало, что для него настал момент «полевения».
    - Да, положение незавидное! - подтвердил Курд Ахмед.
    - Мало сказать -незавидное! Катастрофическое положение! Ка-та-строфическое!… Когда я размышляю о положении народа, мне невольно приходит на ум одна притча… Не знаю, слышали ли ее вы? Некий человек, взяв с собой слугу, поехал из деревни в город. Путь был далекий, и ночь застала их в поле. Господин слез с лошади, поужинал и, положив седло под голову, улегся спать, а слуге приказал стеречь коня. Особенного доверия к слуге он не питал, поэтому часто просыпался и каждый раз звал слугу:
    «Али- бала!»
    На зов хозяина слуга откликался:
    «Что прикажешь, господин?»
    «Что ты делаешь, сын мой?»
    «Звезды считаю, господин».
    «Считай, сын мой, считай. А лошадь на месте?»
    «Да, господин, на месте».
    Хозяин опять уснул, но через некоторое время проснулся и кричит:
    «Али- бала!»
    «Что прикажешь, господин?»
    «Что делаешь, сын мой?»
    «Я все раздумываю, господин, чего больше: звезд на небе или дынь на этом баштане?»
    «Раздумывай, сын мой, раздумывай. Это неплохо. Лошадь на месте?»
    «Да, господин, на месте».
    А когда хозяин проснулся в третий раз и окликнул уснувшего слугу, лошади не было видно. Конокрады уже увели ее.
    «Что прикажешь, господин?» - тихо спросил слуга.
    «Что ты делаешь, сын мой?»
    «Я думаю, господин, вот о чем: что лошадь украли, черт с ней! Но на кого придется нагрузить седло?»
    - Так вот, мой дорогой, - продолжал Хикмат Исфагани, рассказав притчу, - я раздумываю теперь вот над чем: что разбогатели и набили карманы эти никпуры, черт с ними, но как же быть с бедным людом? Как его накормить и одеть?
    - Надо полагать, об этом позаботятся такие добрые попечители, как вы! - сказал Курд Ахмед, поняв, что Хикмат Исфагани подходит наконец к самой сути дела.
    - А как же иначе? Ведь это мой народ, и я должен о нем позаботиться. Прошу вас, мой милый, выделите пятьдесят тысяч туманов и раздайте взаймы наиболее пострадавшим мелким и средним торговцам. Предупредите их: никаких процентов мне не надо. Затем выделяю двадцать тысяч туманов на оказание помощи нуждающемуся населению Тегерана, Тебриза, Мехабада и Мешхеда.
    Выслушав приказание, Курд Ахмед направился к выходу, но Хикмат Исфагани остановил его у порога:
    - Лично займитесь этим делом, сударь… чтобы деньги попали по прямому назначению, наиболее нуждающимся, а не просочились в карманы шарлатанов и мошенников из провинциальных органов власти.
    Все громче раздавались голоса за заключение торгового договора с Советами. И эти голоса исходили не только из народных масс, но и из самых разнородных прогрессивных кругов, которым не безразличны были национальные и экономические интересы Ирака. Отдельные купцы, владельцы промышленных предприятий, кустари начинали открыто настаивать на торговом договоре с богатой и сильной страной.
    Курд Ахмед понимал, что разъяснить народу истинное положение вещей можно с помощью печатного слова, вовремя выпущенной листовки… Мысль эта стала особенно настойчивой в связи с лицемерно-лживыми писателями в газете «Седа».
    - Здравствуйте, господин Курд Ахмед! - услышал он вдруг знакомый голос и, подняв голову, увидел перед собой Фридуна.
    Курд Ахмед сделал движение, чтобы обнять беглеца, но вовремя сдержался и только крепко пожал ему руку. Затем, пройдя с Фридуном в маленькую комнату конторы склада, щелкнул английским замком.
    - Где вы застряли, дорогой мой? - взволнованно спросил он.
    - Садитесь-ка и рассказывайте, что с вами было?
    Фридун вкратце рассказал о своем путешествии в Тегеран, о своих мытарствах в поисках работы, о своем житье у Серхана.
    - Я нашел себе нескольких верных товарищей, - добавил он и рассказал о Серхане, Фериде, о стрелочнике Рустаме, с которым познакомил его Серхан. - Искренние и преданные люди. Я прихожу к мысли, что у нас очень много людей, жаждущих свободы, готовых до последней капли крови бороться за нее. Но нужна сила, которая бы спаяла мысли, желания, волю тысяч и тысяч людей.
    Слушая Фридуна, Курд Ахмед светлел. Он рад был видеть в своем новом молодом друге беспокойного, ищущего человека, охваченного высокими стремлениями. А Фридуну казалось, что сказанного им недостаточно, что он сумел выразить лишь самую незначительную долю того, что осмыслил и продумал за это время.
    Он искал еще более ярких слов, точных выражений.
    - Нам необходимо иметь свою «духовную родину»! Надо создать политическую организацию! - наконец воскликнул он, устремив на Курд Ахмеда горячие глаза.
    - А вы подумали о том, что ждет вас на этом пути? - негромко спросил Курд Ахмед. - Каторга, виселица!
    - Знаю! - с еще большей горячностью ответил Фридун, уловив в вопросе Курд Ахмеда нотки сомнения. - Чтобы освободить других, надо же кому-нибудь пожертвовать собой.
    Тут он вспомнил Павла Власова, Николая, и будто в ударах собственного пульса почувствовал горячую кровь горьковских героев, призывавших его к бесстрашной борьбе.
    - За нами пойдут не только огромные народные массы, - заговорил он с жаром. - Пойдут не только серханы, мусы, рустамы и все, кто сегодня нуждается в куске черствого хлеба. С нами пойдет немало и сравнительно обеспеченных людей. Ведь современный строй не только не в силах наполнить желудки людей, но и насытить их душу, их разум, сознание… Духовный голод - великое несчастье нашего общества.
    Говоря это, Фридун думал о таких людях, как сертиб Селими.
    - У вас светлая голова, Фридун! - выслушав горячую речь своего молодого друга, сказал Курд Ахмед и взял его за локоть. - Но теперь пойдем. Я думаю, вам пора сменить комнату: засиживаться на одном месте для вас не безопасно.
    Выйдя на улицу, они взяли фаэтон. Курд Ахмед, как бы защищаясь от палящего полуденного солнца, велел поднять верх экипажа и сказал извозчику адрес.
    Лошади, украшенные разноцветными кисточками и обвешанные колокольчиками, понеслись по улице, поднимая густую пыль.
    - Ха-ха, хо-хо, фыс-фыс! - взмахивая кнутом, покрикивал извозчик то на лошадей, то на носильщиков, тащивших на спине громоздкую поклажу, то на аробщиков и дрогалей, что еле плелись за своими клячами или быками.
    По дороге Фридун не без юмора рассказал Курд Ахмеду о своем первом квартирохозяине, который ежедневно по утрам ссорился и разводился с женой, а вечером снова мирился; о второй снятой им комнате, где молодые курильщики опиума звали его в свою компанию; наконец, о семье Серхана и даже о фарфоровой чаше матери Серхана с портретом Насреддин-шаха.
    Услышав от Фридуна о братьях Сухейли, Курд Ахмед заметил:
    - Скверные люди! Каждый вздох их пронизан ложью.
    Фридун рассказал о двух счетных книгах, которые ему приходилось вести у своих хозяев, и попросил у Курд Ахмеда разъяснений.
    - Это очень распространенный в торговом мире прием, - усмехнулся Курд Ахмед, дивясь неопытности Фридуна. - В официальной книге показывают уменьшенные доходы, чтобы избежать налогов. Надо будет подыскать вам более подходящее место, они вас могут запутать. Такие уж люди! Каждого своего служащего они стремятся сделать сообщником в незаконных сделках и махинациях… Откажетесь - вам житья не будет.
    Фридун рассказал о встрече с сертибом Селими. Он передал Курд Ахмеду высказывания сертиба о населяющих Иран национальностях, о продажности представителей высшего света.
    - Мне кажется, это честный и убежденный человек, - закончил Фридун свой рассказ.
    - Знаю его! - сказал Курд Ахмед после некоторого раздумья. - Человек интересный. Безусловно честный, но несчастный: в силу низов не верит, а верхи ненавидят. Верит одному шаху, хотя тот очень подозрительно к нему относится. Врагов у сертиба много: хотя бы наш Хикмат Исфагани, да и большинство министров и придворных… Но наиболее опасный и сильный враг его - серхенг Сефаи, который, подкапывается под него терпеливо, медленно, но основательно.
    - У них личная вражда?
    - И личная и общественная. Сертиб человек честный, а серхенг лгун и лицемер. Сертиб любит свой народ, а серхенг готов ради карьеры поступиться чем угодно. К этому надо добавить, что оба любят дочь Хикмата Исфагани. Но Шамсия-ханум все свои надежды связывает с наследным принцем Шахпуром и одинаково равнодушна к ним обоим. Серхенг Сефаи не верит в серьезность намерений Шахпура и поэтому наиболее опасного соперника видит в сертибе Селими. Он не сомневается, что покинутая Шахпуром Шамсия-ханум из них двоих предпочтет сертиба.
    Тем временем фаэтон остановился в переулке за проспектом Стамбули.
    Курд Ахмед отпустил извозчика, пересек вместе с Фридуном небольшой, коридор и позвонил.
    Дверь им открыла немолодая женщина, хозяйка квартиры. Курд Ахмед представил ей Фридуна.
    - Будет вам сыном. А вы, я уверен, будете ему матерью!…
    - Добро пожаловать! Готова к услугам!
    Спустившийся со второго этажа среднего роста молодой мужчина с мускулатурой, выдававшей в нем человека тяжелого физического труда, прервал их разговор.
    - Здравствуйте, сударь мой! Приятно видеть вас! - громко приветствовал он Курд Ахмеда.
    Курд Ахмед пожал ему руку и обернулся к Фридуну.
    - Знакомьтесь! Это Риза Гахрамани, железнодорожник. Будете жить вместе.
    - Очень рад, - проговорил Фридун, протягивая руку. Гахрамани крепко сжал руку Фридуна в своей большой ладони.
    - Добро пожаловать, дорогой друг! Прошу входить!
    Они поднялись по лестнице и вошли в продолговатую комнату, которая всеми тремя окнами выходила на улицу. У крайних окон стояло по кровати, которые были накрыты красными клетчатыми покрывалами. Посреди комнаты стоял обеденный, а в углу письменный стол. На полу перед кроватями лежали небольшие коврики. Остальная часть земляного пола была обнажена, что придавало комнате убогий вид.
    - Вот ваша постель! - сказал Гахрамани, указав Фридуну на одну из кроватей. - Чем богаты!… - улыбнулся он.
    Фридун обратил внимание на вдумчивые и добрые глаза своего соседа, глядевшие просто и открыто. Раз у человека такие глаза, с ним можно будет быстро сдружиться.
    Когда Фридун сообщил, что он переезжает на другую квартиру, семья Серхана сильно огорчилась. Особенно была удручена этим Ферида. Она молчала, но в ее глазах светился упрек.
    - Да вы не огорчайтесь! - проговорил Фридун, заметив, какое тягостное впечатление произвела его неожиданная новость. - Я до могилы не забуду вас. И где бы ни жил, буду всегда наведываться к вам.
    Первой прервала молчание Ферида.
    - Возьми хоть его новый адрес, - обратилась она к Серхану. - Иногда будешь навещать.
    - Я буду жить в переулке за проспектом Стамбули с одним товарищем по имени Риза Гахрамани. Он тоже работает на железной дороге. Может быть, ты его знаешь, Серхан?
    - Да что ты?! - радостно воскликнул Серхан. - Как не знать? Это ремонтный мастер. Несколько раз ремонтировал и мой паровоз. Замечательный парень!… Откровенно говоря, если б не к нему, не отпустил бы тебя.
    Когда Фридун, попрощавшись, собрался уходить, Ферида поднесла ему подарок.
    - Первая пара - тебе, братец Фридун, - сказала она, протягивая только что связанную пару носков. - Носи на здоровье.
    А мать Серхана, взяв из ниши фарфоровую чашу с портретом Насреддин-шаха, зачерпнула ею из ведра воды и, по обычаю, плеснула вслед Фридуну:
    - Счастливого пути, сынок!
    Курд Ахмед подробно разъяснил Фридуну, каким образом небольшая кучка коммерсантов, сговорившись с иностранными торговыми представительствами, вызвала экономический кризис по всей стране.
    - Молчать нельзя! - сказал Курд Ахмед, ярко обрисовав перед Фридуном картину созданного кризисом всенародного бедствия. - Необходимо открыть народу глаза на истинное положение вещей. Надо выпустить листовку.
    Это предложение обрадовало Фридуна, как первый шаг на пути к практической деятельности.
    - А есть где напечатать?
    - Нет! Пока не установим связи с какой-либо типографией, придется размножить листовку от руки…
    Текст листовки Фридун составил за один вечер и прочитал Ризе Гахрамани. В листовке четко и ясно говорилось о непримиримой борьбе между угнетателями и угнетенными, о том, что трудовой народ добьется свободной и радостной жизни только тогда, когда свергнет власть угнетателей и грабителей. Затем они оба отправились к Курд Ахмеду. Курд Ахмед несколько раз с большим вниманием прочитал листовку. Четко выраженная в ней мысль о разделении общества на два непримиримо враждебных лагеря удовлетворила его, однако текст в целом, по его мнению, был составлен слишком отвлеченно и не касался жгучих практических вопросов действительности.
    - Надо затронуть более животрепещущие темы, надо правильные мысли подкрепить близкими и понятными каждому читателю примерами. Далее, надо подчеркнуть, что угнетатели являются врагами не только неимущих слоев населения, но и всей нации, всей страны, всего государства в целом, так как они бессовестным образом предают национальные интересы. Замечания Курд Ахмеда были единодушно одобрены. Фридун и его товарищ уже собрались уходить, чтобы скорее сесть за переделку листовки, когда Курд Ахмеду сообщили, что пришел сертиб Селими.
    - Простите! - после минутного колебания сказал он и, поручив своей хозяйке приготовить чай, вышел во двор навстречу гостю.
    Фридун и Риза Гахрамани почтительно поднялись, и Курд Ахмед представил их Селими.
    - Это мой друг из Азербайджана, учитель, - сказал он, указывая на Фридуна. - Приехал в Тегеран поступать в университет. А это, - продолжал он, повернувшись к Ризе Гахрамани, - мастер, работает на железной дороге, отлично знает паровозы.
    - Это похвально, что вы приехали сюда учиться, - сказал сертиб Селими, обращаясь к Фридуну. - Путь к спасению каждой нации, да и не только нации, но и всего человечества, пролегает через стены университета. Если в этом деле у вас встретятся какие-нибудь затруднения, прошу без стеснений обращаться ко мне.
    Фридун поблагодарил.
    - Господин сертиб - просвещенный человек, - вставил Курд Ахмед. - Он помог многим учащимся университета.
    - Я имел случай лично убедиться в благородстве помыслов господина сертиба, - сказал Фридун.
    - Где это? - заинтересовался сертиб.
    Фридун напомнил ему ночь в чайной и добавил, что он находился среди спавших там крестьян.
    - Как азербайджанец, я считаю долгом принести вам свою признательность за сердечный отзыв о моей родине.
    - А вы знаете, чем кончилось дело Гамида Гамиди? - спросил сертиб Селими, решив, что Фридун слышал весь разговор в чайной, и, встретив его вопросительный взгляд, сообщил: - Дан приказ об аресте большой группы людей… По всему видно, что Гамида Гамиди ожидает тяжелая участь.
    - Может быть, на этот раз восторжествует справедливость? - спросил Фридун.
    На губах сертиба Селими появилась горькая усмешка.
    - Справедливость? Ха! Пока существуют все эти продажные серхенги, министры и придворные, справедливость живет лишь в мечтах… На каком же факультете вы собираетесь учиться?
    - На юридическом.
    - А что вы преподавали в школе?
    - Мои предметы - история и литература.
    Сертиб задумался, стараясь что-то вспомнить, потом повернулся к Курд Ахмеду.
    - Вероятно, вас удивило мое посещение?
    - Я всегда рад вас видеть. Двери наши открыты.
    - Я хотел с вами кое о чем поговорить.
    Не желая мешать их беседе, Фридун и Гахрамани поднялись. Сертиб также встал. Пожимая руку Фридуну, он спросил как бы вскользь:
    - Не взяли бы вы на себя труд подготовить одну особу по литературе? Ведь вам, чтобы учиться, вероятно, нужна будет какая-то поддержка?
    - Это было бы очень кстати, господин сертиб! - не дав Фридуну ответить, вмешался в разговор Курд Ахмед. - Мой друг как раз ищет подходящую работу.
    - В таком случае прошу вас дня через два зайти ко мне.
    - Слушаюсь! - ответил Фридун и вышел с Ризой Гахрамани.
    После их ухода Курд Ахмед принес два стакана крепкого, душистого чаю.
    - Вы знаете, - приступил к беседе сертиб Селими, помешивая ложечкой в стакане, - я ухожу из министерства. Недавно министр вызывал меня, и из его слов я понял, что надо подавать в отставку. В сущности я рад этому. А к вам привело меня другое дело.
    В соответствии с этикетом Курд Ахмед приподнялся и снова сел.
    - Извольте, я к вашим услугам, - сказал он почтительно.
    - Я хочу подать докладную записку его величеству. Страна идет к гибели. Положение в Азербайджане и Курдистане, состояние рынка вы знаете не хуже меня. Я пришел к вам, чтобы с вашей помощью выяснить то, что мне еще не известно, - сказал сертиб Селими.
    Выслушав сертиба, Курд Ахмед, не выражая собственного мнения, дал ему исчерпывающие сведения по интересовавшим его вопросам.
    - Очень вам благодарен. Я отдохнул у вас душой, - сказал сертиб, уходя, и крепко пожал руку молодому человеку.
    Фридун и Риза Гахрамани без устали размножали окончательно отредактированную листовку. Фридун, которому казалось, будто он пишет новый кодекс жизни и морали общества, каждую букву выводил с особенным старанием. Усердно работал и Риза Гахрамани.
    Когда они сделали по тридцати копий, каждый из них уже знал текст листовки наизусть.
    К трем часам ночи сто экземпляров листовки были готовы, и они наконец разогнули спины. Налили из термоса по стакану горячего крепкого чаю. Эта добровольная работа не только не утомила их, но, наоборот, вызвала особый прилив сил; ни тому, ни другому не хотелось спать.
    Они разговорились.
    Фридун рассказал о деревне, о семье дяди Мусы, о Гюльназ.
    - Если б ты знал, какая это красавица, какая сердечная девушка! - вздохнул он. - Но как они тяжело живут! Разве это можно назвать жизнью?
    - Ничего, мой друг, не падай духом, - стал утешать его Гахрамани. - И они дождутся светлых дней. Все изменится.
    - Ну, теперь расскажи о себе, - попросил его Фридун, - как у тебя в Мазандеране?
    - Жизнь наша повсюду одинаково тяжела, - начал Риза Гахрамани.
    Из своих двадцати шести лет двадцать он провел на работе. Ему было всего шесть лет, когда отец, мелкий торговец в Мазандеране, привел его в свою лавчонку. С этого времени он вместе с отцом каждый день отправлялся чуть свет на работу и с ним же к вечеру возвращался домой.
    В лавке отец то и дело давал ему всяческие поручения: «Риза, сынок, сбегай к Мешади-Абасу, скажи, чтобы принес стакан чаю для покупателя!…», «Сынок, ну-ка, разменяй быстренько эти десять туманов!…», «Не стой зря, наполни мешок господина углем!…»
    В лавочке всегда было достаточно работы для маленького Ризы, поэтому по возвращении домой он быстро проглатывал поданный матерью ужин и валился в постель. Не успевала голова его коснуться подушки, как он сразу засыпал. Часто и во сне слышались ему приказания отца, казалось, что он бегает по его поручениям.
    Несмотря на это, он чувствовал себя счастливым в своей семье. У них была своя лавка, был обеспеченный кусок хлеба. Но неумолимый закон рынка быстро развеял по ветру их маленькое счастье.
    В погоне за большим барышом отец Ризы поддался на уговоры одного торговца и впутался в рискованную сделку. В два месяца он разорился и вынужден был закрыть лавку. Чтобы поправить дела, отец решился распродать домашние вещи. Но снова стать на ноги ему так и не удалось. Тогда после долгих уговоров и просьб он определил сына учеником к кузнецу.
    В кузнице Риза целый день раздувал мехи либо стучал молотом, получая за это два крана в день.
    Сломленный банкротством и дальнейшими неудачами, отец слег.
    - Все терпи, сын мой, но научись ремеслу. Без ремесла не проживешь в этой стране, - неустанно повторял он сыну.
    Мальчику не было полных двенадцати лет, когда отец скончался, оставив семье в наследство лишь рваный коврик да изодранную постель.
    Видя, что мальчик старается, мастер увеличил его жалованье, стал платить три крана в день. Денег этих хватало семье лишь на то, чтобы не умереть с голоду. Но они и за это благодарила небо, потому что тысячи таких, как они, влачили еще более жалкое существование, будучи не в состоянии заработать не только три крана, но и три шая. Безработица, страшная безработица свирепствовала повсюду.
    Страх остаться без дела заставлял Ризу не только выполнять обязанности подмастерья, но и всячески прислуживать мастеру, не гнушаясь никакой работой. Помня завет отца, он старательно перенимал от кузнеца его искусство и стал подлинным мастером своего дела. Теперь он получал уже пять кранов в день.
    Когда ему стукнуло восемнадцать лет, мастер подозвал его и сказал:
    - Вот что, сын мой! Ты мужчина, и рука у тебя крепкая. Открой свою кузницу или поступи на работу в другую мастерскую. Совесть не позволяет мне продолжать платить тебе пять кранов, а на большее у меня средств не хватает. А я найду себе какого-нибудь мальчика. И он получит кусок хлеба, и у меня работа не станет. Я посвящал тебя в ремесло, не жалея сил. Скажешь спасибо - хорошо, - не скажешь - и то ладно. В обоих случаях пусть благословит аллах память твоего покойного родителя!…
    Риза поблагодарил кузнеца:
    - Спасибо, мастер. Ты был мне как отец, и ничего плохого я от тебя не видел. До смерти не забуду твоего добра…
    Целый месяц метался Риза в поисках работы и наконец, затратив на взятки скопленные матерью в течение долгих лет двадцать туманов, сумел поступить чернорабочим в депо мазандеранской железнодорожной станции.
    Здесь он работал без устали день и ночь и благодаря отличному знанию дела был вскоре назначен помощником мастера по ремонту. Он прослыл прекрасным работником. Все, кому приходилось работать с ним, были им довольны. Общительный, трудолюбивый, скромный, он вызывал в тех, кто его знал, любовь и уважение.
    Положение Ризы уже достаточно упрочилось, но он остался совсем один - мать умерла от язвы желудка. Тяжело было возвращаться после работы в пустую, холодную комнату, и он стал задерживаться в депо, работая по шестнадцать - восемнадцать часов в сутки, до полного изнеможения.
    Однажды Ризу вызвали к начальнику станции.
    Начальник представил его высокому грузному господину в очках и сказал Ризе:
    - Господин прибыл из Тегерана. Услышав, что ты слывешь у нас хорошим мастером, он решил перевести тебя в тегеранское депо. Что ты скажешь на это?
    Предложение показалось Ризе заманчивым.
    - Воля ваша! - ответил он начальнику.
    Довольные таким ответом, начальник и тегеранец переглянулись.
    Спустя месяц Риза Гахрамани работал уже ремонтным мастером в паровозном депо станции Тегеран.
    Вначале он боялся, что ему будет трудно жить в незнакомом городе и он не вынесет одиночества в чужой ему среде. Но, войдя в работу, освоившись с большим городом, он обзавелся новыми друзьями, а вскоре через них познакомился и с Курд Ахмедом.
    Жизнь Ризы Гахрамани напомнила Фридуну его собственную. Казалось, их оторвала от родной почвы одна и та же буря, закрутил один и тот же вихрь.
    Фридуну опять вспомнилась книга Горького «Мать». Повсюду у рабочих одна и та же жизнь. Какая непреложная истина!
    - Риза, - заговорил Фридун, - всех нас гнетет и губит один и тот же неумолимый закон. У нас у всех, и у индийских бедняков, и у китайских кули, и у парижских рабочих, одинаковая жизнь, и один у нас враг.
    - Как подумаешь, сразу поймешь эту истину. А с виду кажется, каждый живет по-разному, - в Индии иначе, чем у нас, у нас не так, как во Франции. А заглянешь в корень, сразу видишь, что нашему брату рабочему везде одинаково трудно, всюду отравляют жизнь одной и той же отравой, - согласился Риза.
    - Поэтому-то нам и надо объединиться, не обращая внимания ни на национальность, ни на вероисповедание. Чем нравится мне сертиб? Тем, что для него и перс, и азербайджанец, и курд совершенно одинаковы, как бы братья. Так же высоко ценю я и твое отношение к национальностям. Наш друг Курд Ахмед курд, ты - перс, теперь присоединился к вам азербайджанец. Разве мы не родные братья?
    - А вот погоди, - прервал его Риза Гахрамани, - я познакомлю тебя с армянином Симоняном. Что тогда скажешь?
    - О, тогда у нас будет полный интернационал! - улыбнулся Фридун и, схватив Ризу Гахрамани, слегка покружил по комнате.
    Фридун в раздумье остановился на углу проспектов Лалезар и Стамбули. Куда идти - домой или к Серхану: узнать у Фериды, удалось ли ей распространить порученные ей листовки? А может, направиться к сертибу Селими, который приглашал его к себе? Помощь сертиба особенно нужна сейчас, когда дальнейшая работа у братьев Сухейли становится невозможной. Да, надо поскорее уходить от них. А в подыскании новой службы сертиб мог быть очень полезен. Кроме того, Фридун рассчитывал, что сертиб окажет ему содействие и при поступлении в университет.
    Эти соображения перевесили, и Фридун, кликнув извозчика, поехал к сертибу. Тяжелые ворота со знаком льва и солнца открыл ему старый садовник и, впустив во двор, пошел доложить господину.
    Двор- сад сертиба с высокими чинарами занимал обширную площадь. В середине сада вокруг четырехугольного бассейна был разбит небольшой цветник. Мощеная дорожка от ворот до небольшого кирпичного двухэтажного дома проходила в нише из зелени, сплошь увитой виноградными лозами. Тяжелые гроздья созревшего винограда висели над головой Фридуна.
    Сертиб вышел ему навстречу.
    - Пожалуйте, пожалуйте, господин Фридун! - радушно приветствовал его хозяин.
    Они тепло поздоровались. Сертиб был в прекрасном настроении.
    - Вы слышали о листовках? - шепотом спросил он. - Наши господа думали, что народ нечто вроде стада баранов. А вот нашлись герои!
    Так услышал Фридун первую весть о результатах своего труда, и от захлестнувшей его радости едва не бросился в объятия сертиба. «Сертиб, это сделали мы!» - хотелось ему крикнуть. Но он спросил, как бы ничего не понимая:
    - Какие листовки?
    Сертиб не успел ответить, как послышался мелодичный женский голос:
    - Вы нас совсем забыли, сертиб!
    Фридун обернулся. К. ним приближались две женщины и трое мужчин. Сертиб представил Фридуна пожилому мужчине и молодой девушке.
    - Уважаемый Билури! - обратился сертиб к пожилому господину. - Прошу познакомиться с моим новым другом господином Фридуном. Приехал поступать в университет, на ваш факультет.
    Хафиз Билури окинул Фридуна довольным взглядом.
    - Прекрасно, прекрасно! - похвалил он. - Я всегда говорил, что спасение нации только в просвещении…
    - Надеюсь, вы окажете ему содействие в поступлении, - сказал сертиб Селими.
    - Насчет университета не беспокойтесь, я вам в этом помогу. Заходите ко мне… А пока будем продолжать беседу. Прошу… вот Шамсия-ханум…
    Фридун внимательно оглядел девушку. Ее почти детское лицо было свежо, во взгляде отражались простота и естественность. Легкое платье красиво облегало ее тонкую фигуру. Руки девушки были в ажурных перчатках того же цвета, что и платье. Рядом со статной фигурой сертиба она казалась хрупкой и изящной куколкой.
    - Прошу познакомиться… - отрекомендовал ей сертиб Фридуна.
    Шамсия с очаровательной улыбкой протянула ему руку. Фридун взял эту изящную руку в перчатке и неожиданно в ту же секунду вспомнил Гюльназ и Фериду. Какая пропасть отделяла их от этой надушенной аристократки! Фридуну не приходилось еще касаться такой нежной, мягкой ручки. Он вздрогнул и тут же выпустил ее. Точно почувствовав это, девушка снова улыбнулась, и взгляд ее с любопытством остановился на Фридуне.
    - А чем вы занимаетесь, сударь? - спросила она.
    - Господин Фридун - педагог, - поспешил ответить за него сертиб Селими. - Прекрасно знает историю персидской литературы. Это о нем я говорил, как о новом вашем учителе.
    Улыбаясь, Шамсия спросила:
    - А господин Фридун согласен?
    - Мне кажется, да… не так ли, господин Фридун?
    Фридун ответил двустишием:
    Если б голову за друга ты не мог сложить в бою, -
    На плечах считай ненужным грузом голову свою…
    - О, как хорошо сказано, сударь! - воскликнула Шамсия- ханум. - Итак, завтра буду ждать вас у себя днем от десяти до двенадцати. Помогите мне за год пройти курс средней школы, - И, быстро записав на листке свой адрес, она вручила его Фридуну.
    Когда Фридун пришел к Серхану, мать сидела в большой светлой комнате на полу и пряла, а Ферида тут же вязала жакет. При виде дорогого гостя обе женщины бросили работу и поднялись ему навстречу.
    Ферида побежала ставить самовар, а мать, открыв большой, обитый железом сундук, вытащила ситцевый мешочек с сахаром. Наполнив сахарницу, она положила мешочек обратно и заперла сундук на замок.
    - Какой ты стала скупой, мама! - пошутил Фридун.
    - Что поделаешь, сынок? Говорят, сахару не будет, приближается война. Вот я набрала немного про черный день и для таких дорогих гостей, как ты.
    В это время в комнату вернулась Ферида и на вопрос Фридуна о листовках принялась с увлечением рассказывать:
    - Я спрятала листовки за пазуху и вышла на базар. В аптекарском магазине купила золотник имбиря и одну листовку оставила на прилавке. Другую листовку подбросила в галантерейной лавке, где приценивалась к чулкам. А хорошие были чулки! Еще одну листовку оставила в мануфактурном магазине. А одну ухитрилась даже прилепить к дверям какого-то дома. На обратном пути смотрю: собралось около нее человек двадцать, толкаются, читают. «Читайте, читайте, авось найдете истинный путь!» - подумала я про себя. А что, братец Фридун, скажи, скоро от этого исправятся порядки? - спросила она наивно.
    - Нет, Ферида! - улыбнулся Фридун. - Мир так испоганен, что одним этим его не переделаешь. Но все же листовки объяснят людям, что необходимо делать, чтобы исправить мир.
    - Значит, путь еще длинен, - вставила мать. - Не скоро доберемся до светлых дней.
    - Не спеши, мать! Как бы ни был долог путь, люди прошли уже большую его часть.
    - Я не тороплюсь, сынок… И не о себе думаю. Одной ногой я уже в могиле. Моя забота о невестке, о сыне, о голых и босых детях. Хочется, чтобы скорее наступил этот день и избавил их от мучений.
    Распространенные по городу листовки пробуждали надежду в сердцах, вносили радость в дома бедняков, высвечивая их жизнь, пусть на мгновение, лучами правды. В ожидании каких-то событий, которые должны в корне изменить жизнь, люди как-то насторожились. Такой результат первого же шага своей деятельности воодушевил Фридуна на дальнейшую бесстрашную борьбу.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

    Два часа Фридун отдавал теперь ежедневно занятиям с Шамсией. Он занимался с ней персидской литературой и всеобщей историей.
    Девушка принимала его в своем городском особняке, в гостиной. Ей нравилось слушать вдохновенное чтение поэм Фирдоуси, газелей Хафиза, нравилась горячность, с которой разбирал Фридун поэтические произведения. Нередко она просила его:
    - Прочтите еще одну газель!
    В конце концов они стали друзьями. Девушка привязалась к нему настолько, что стала делиться с ним, как с верным товарищем, всеми радостями и горестями своей жизни.
    Однажды, в свободный от работы день, Фридун вышел на Лалезар погулять. В этот час улица бывала полна народу. Еще издали заметил он Шамсию.
    - Здравствуйте, ханум!
    Она медленным шагом пошла рядом с Фридуном. Подчиняясь принятому в аристократических кругах и при дворе этикету, Шамсия старалась придать своим жестам и голосу изысканность. Эта манера неестественной утонченности создавала пропасть не только между аристократическим кругом и низшими слоями населения, но и между отдельными слоями того же светского общества.
    Но даже сквозь эти светские манеры у девушки прорывалось обаяние юности и непосредственности характера.
    Однако не это влекло к ней Фридуна.
    Разумеется, для Шамсии, выросшей в семье такого видного аристократа и богача, как Хикмат Исфагани, не могло быть в Тегеране закрытых дверей. Ей был открыт доступ во все дома везиров, в министерства и даже во дворец.
    Но необыкновенная простота отличала ее от девушек ее круга и давала ей возможность сохранять дружеские отношения со школьными подругами, стоявшими гораздо ниже ее по общественной лестнице.
    Она ясно чувствовала и высоко ставила чистоту помыслов и естественную простоту людей из так называемых «низших» слоев общества. И особенно ценила она в этих людях искренность в отношениях к женщине. Всего этого она не встречала в своем кругу.
    Качества эти она заметила в характере Фридуна еще в первый день встречи, и поэтому все больше ценила его общество.
    - Как ваша семья? Были ли во дворце? Как там смотрят на войну? - спросил девушку Фридун.
    - Благодарю вас! В семье все благополучно. Путь во дворец пока не закрыт перед нами. Вопрос о войне сложнее. Каждый рассматривает его по-своему. Его величество ограничился одним твердым приказанием: убрать всех, кто возбуждает подозрение… Берегитесь, господин Фридун! Неосторожно сказанное слово может повлечь за собой ужасные последствия.
    - Что вы, ханум!… Мы принадлежим к числу самых верных подданных его величества. Мы желаем его величеству всяческого добра, иных пожеланий у нас нет. Как себя чувствует Шахпур? Встречаетесь ли вы с ним?
    - Не бывает дня, чтобы принц не приезжал в наш сад Шимран. Но завтра у меня там большой прием. Не хотите ли присутствовать?
    Задав этот вопрос, Шамсия задумалась, ее детское лицо стало серьезным.
    - Так вот, завтра в шесть часов вечера я пошлю за вами машину. Дайте ваш адрес, но заранее условимся об одном. Я не смогу представить вас под вашим именем. Надо скрыть, во-первых, ваше крестьянское происхождение, во-вторых, то, что вы азербайджанец. Это может поставить вас в неловкое положение. Я дам вам новое имя - Джамшид Исфагани, мой двоюродный брат из Исфагана.
    - А вдруг там будет господин Хикмат Исфагани? Вы поставите в затруднительное положение и себя и меня.
    - Не беспокойтесь. Завтра с шести часов вечера отец будет занят по очереди в английском, американском и германском посольствах. В одном из них банкет, в другом коммерция, а в третьем еще что-то…
    - Нет, ханум, - после минутного раздумья ответил Фридун. - Я не хочу появляться под чужим именем. К тому же я не привык к такому обществу.
    - Ну что ж, оставайтесь самим собой. Я представлю вас как студента. Идет?
    - Согласен.
    - И прекрасно. Я представлю вас избранному женскому обществу столицы. Только боюсь, эти звезды настолько вас ослепят, что вы перестанете видеть меня.
    - У нас есть мудрая пословица: все хорошо, что ново, а друг - когда стар…
    - Итак, буду ждать! - сказала девушка и попрощалась. После того как она ушла, Фридун задумался над ее словами.
    Они прозвучали как предостережение: «Берегитесь, господин Фридун!»
    «Какой тайный смысл кроется в этих словах? - думал он и, вспомнив выражение ее лица, тут же отверг свои подозрения: - Нет, скорее всего это просто случайно вырвавшиеся слова!»
    После захода солнца Фридун вышел из дому и направился к Араму Симоняну, который жил в двухэтажном доме на улице Лалезар.
    В подъезде у нижней лестничной клетки помещался небольшой магазинчик, где продавались всевозможные вещи - от дорогих мехов до хрустальной посуды, золотых и серебряных изделий. Мимо этого магазинчика поднималась наверх неширокая лестница, которая приводила к квартире доктора Симона Симоняна, о чем гласила небольшая металлическая дощечка на двери.
    Направо было помещение самого врача, состоящее из трех комнат. Первая, большая, продолговатая комната, служила доктору приемной и гостиной. Стены ее были увешаны древними иранскими миниатюрами. Во второй комнате помещался кабинет, третья служила спальней. На одной стене этой комнаты висел большой тебризский ковер с изображением четырех времен года; каждому времени соответствовало двустишие на кайме.
    Левая дверь из передней вела в половину сына доктора - Арама Симоняна, состоявшую из двух комнат. В первой из них стоял письменный стол, несколько книжных шкафов, плетеные стулья и небольшой столик, на котором стоял радиоприемник. В этой комнате с выходящими на черный ход окнами Арам принимал своих друзей. Во второй была его спальня.
    С этой семьей Фридуна познакомил Курд Ахмед. Здесь Фридун встретился с несколькими рабочими, собиравшимися у Симоняна для беседы.
    Симон Симонян при царизме вынужден был эмигрировать из России в Тебриз, откуда переехал затем в Тегеран. Прекрасный, знающий врач, он вскоре завоевал здесь признание и всеобщие симпатии. Держал он себя свободно и независимо и пользовался глубоким уважением не только армянской интеллигенции и купечества, но и азербайджанцев и персов.
    Арам учился напоследнем курсе Тегеранского университета. Это был способный, энергичный молодой человек. Кроме персидского, азербайджанского и своего родного - армянского языка, он свободно владел английским и французским. Азербайджанский язык он изучил в повседневном общении с людьми, армянским языком занимался специально и даже читал древнеармянскую литературу.
    С течением времени квартира Симоняна превратилась в постоянное место встреч Курд Ахмеда и Фридуна. К врачу приходили ежедневно десятки людей различных национальностей, профессий, классов. Все это создавало наиболее благоприятные условия для их встреч именно здесь.
    На звонок Фридуна вышел сам Арам, и Фридун сразу понял, что в квартире есть люди, так как обычно на звонок выходила прислуга.
    Впустив Фридуна, Арам запер дверь и, взяв его за руку, повел прямо в свою комнату.
    - Ты пришел вовремя, - сказал он по дороге. - Товарищи уже здесь, и мы только что говорили о тебе.
    Войдя, Фридун обвел глазами присутствующих. Встретившись взглядами с Курд Ахмедом и Ризой Гахрамани, он дружески приветствовал их. На одну минуту установилось молчание, которое первым нарушил Курд Ахмед.
    - Мой друг Фридун прибыл с севера, - сказал он, - он некоторое время работал в деревне и хорошо знает настроение крестьян. Ему знакомы страдания азербайджанского крестьянина, да и сам он испытал уже кое-что.
    Смуглый мужчина, сидевший рядом с Курд Ахмедом, ответил на эту рекомендацию:
    - Игит крепнет в боях! Листок на ветке и тот выдерживает порывы ветра и вихри пыли. Настоящим человеком я считаю того, кто закален в бурях.
    Подметив, с каким вниманием прислушивается к этим словам Фридун, Курд Ахмед представил ему говорившего:
    - Керимхан Азади. Работает на табачной фабрике.
    В это время снова раздался звонок в прихожей. Арам пошел отворять и через минуту вернулся с Серханом и Феридой.
    - Знакомьтесь! - радостно сказал Фридун, указывая на Фериду. - Первая иранская женщина, вступившая в наш круг.
    - Нет, милый друг! - с улыбкой возразил Курд Ахмед. - У нас уже есть одна - жена нашего друга Керимхана Азади - Хавер-ханум. Сегодня она не могла прийти; чувствует себя не здоровой.
    Ферида не помнила себя от смущения. Словно какой-то туман заслонил от нее людей. Она едва различала, что вокруг говорят.
    - Как жизнь в Азербайджане? - спросил Керимхан Азади Фридуна.
    Фридун испытывал некоторое замешательство: как повести рассказ, чтобы эти люди, с которыми он встречался впервые, лучше поняли его? Когда он начал, ему казалось, что слова недостаточно полно и глубоко выражают его мысли. Но по мере того как он рассказывал о пережитом и увиденном в деревне, вспоминания все более захватывали его, и речь полилась свободно и непринужденно.
    - Не жизнь, а ад - заключил он свой рассказ. - Удел крестьян - беспросветная нужда, нищета, гнет. Крестьянина грабит каждый, кому только не лень, будь то жандарм или полицейский, помещик или деревенский богатей.
    То, о чем рассказал Фридун, Курд Ахмед дополнил своими наблюдениями, особо подчеркнув непрекращающуюся борьбу между крестьянами и помещиками.
    - Да, крестьяне доведены до крайности. Но недовольны не только крестьяне. Я встречался с людьми самых различных слоев, и все они выражали недовольство. Вся страна стонет под гнетом шахского режима. А ведь в каждом правительственном учреждении сидит не один, а сразу несколько повелителей, падишахов. Взяточничество, беззаконие, произвол перехлестнули через край. Втаптывают в грязь честь и достоинство народа. И я твердо знаю - народ нетерпеливо ждет сигнала, чтобы вырваться из этой тюрьмы.
    - Все это, конечно, верно, - сказал Риза Гахрамани, - Но мне думается, что о положении Ирана мы можем и должны судить не только по деревне. В Иране формируется сейчас новый класс, могучая общественная сила. Это рабочий класс. Вся будущность Ирана зависит от взаимодействия и союза этих двух могучих сил.
    Затем заговорил Азади.
    Слушая Керимхана, Фридун не спускал глаз с его лица, на котором лежала печать большого напряжения и усталости.
    - Конечно, вся сила в молоте и наковальне рабочего, в его труде. Партия, забывающая эту истину, ничего не добьется. Без рабочего класса в современном обществе невозможен ни один прогрессивный, а тем более революционный шаг.
    - Истинная правда! Крестьянин, который всю жизнь крепко держится за хвост своей телки, и рабочий, свободный от собственности - не одно и то же! - горячо воскликнул кто-то из молодых.
    Эго восклицание вызвало шумный спор. Ферида, не совсем понимавшая суть спора, растерянно переводила глаза с одного говорившего на другого.
    - Ты неправ, мой друг! - сказал наконец Керимхан Азади, обращаясь к молодому человеку, который сделал такой неожиданный вывод из его слов. - В такой стране, как Иран, нельзя выбросить крестьянство, как лишний груз, из революционной борьбы… Трудовое крестьянство - верный союзник рабочих…
    Наклонившись кКурд Ахмеду, Фридун тихо спросил его о молодом человеке, так резко отозвавшемся о крестьянах.
    - Это Ризван, техник, работает на мыловаренном заводе, горячий паренек, - негромко ответил ему Курд Ахмед и, повысив голос, стал призывать товарищей к порядку. - Тише, тише! Прошу вас! Дайте Керимхану Азади до конца высказать свою мысль.
    И, когда наступила тишина, Керимхан продолжал:
    - Дорогие друзья! Я также хочу сказать, что в Иране поднимается новый класс - пролетариат. Он имеет свои идеалы, свои великие цели. И это он разнесет прогнившие основы нашего общества, как горный поток - глиняную стену…
    - Но ведь то же самое говорю и я! - опять вмешался Ризван. - Разве такое дело по плечу мужику, который днем и ночью дрожит над своим скарбом?
    - Ведь если бы крестьянин был способен уничтожить гнет, - поддержал его еще один из присутствующих молодых рабочих, он давно бы сделал это. Тысячи лет существует мир, столько же существует и крестьянин. Что же сумел он изменить в этом мире?
    Снова поднялся шум, и Курд Ахмеду с трудом удалось восстановить порядок.
    - Продолжайте! - обратился он к Керимхану. Но Ризван перебил его.
    - Не лавочник, мысли которого так же путаны, как и его дела, и не крестьянин, мечтающий лишь о том, как бы вместо одной коровы иметь две, будут направлять революцию в Иране, - это сделает рабочий! - проговорил он горячо.
    - Лавочник одно, крестьянин другое! - твердо сказал Керимхан, и Ризван осекся под ясным, спокойным взглядом этого человека.
    Керимхан продолжал.
    - Конечно, для уничтожения основ угнетения и эксплуатации в нашей стране прежде всего надо опираться на рабочих, но это не значит, что мы должны пренебрегать крестьянством.
    - Нечего распылять силы. С самого начала нам надо ясно определить цель и прямо идти к ней. Дело, за которое мы боремся, по силам только рабочим, поэтому мы и должны все наше внимание уделить им, - снова возразил Ризван. - Рабочие находятся в таком положении, что без раздумья пойдут на все, даже на смерть…
    Керимхан кивнул головой.
    - Это верно. Жизнь рабочих невыносима. Чтобы убедиться в этом, не надо ходить далеко. Выйдите только на южные окраины Тегерана, где расположены промышленные предприятия. Можно лишь удивляться тому, что живущие там до сих пор не ворвались в город и не разгромили его вконец… Трудно себе представить более жалкое, унизительное положение, чем то, в которое они поставлены. На южных нефтяных промыслах то же самое. Да куда ни пойдешь, повсюду над тобой одно и то же небо! И все же - чем лучше положение крестьян? Ничем! Пожалуй, даже хуже. Нет, я не отказываюсь от надежды на крестьянство.
    - Вы все знаете народную поговорку, - начал внимательно слушавший до сих пор Курд Ахмед: - Во рту не станет сладко оттого, что будешь без конца повторять: халва, халва. Чтобы сварить халву, нужны мука и масло, мед и дрова. Никто не спорит: режим Пехлеви невыносим. Но сколько бы мы ни ругали шаха, он от власти не откажется. Его должен свалить народ. А народ состоит не только из рабочих. Он состоит из рабочих и крестьян.
    Да еще из трудящихся города и деревни - из учителей, врачей, служащих, ремесленников и даже, наконец, из мелких и средних купцов и лавочников. Пока все они не объединены вокруг одного центра, уничтожить деспотию не удастся. Короче говоря, мое предложение таково - развернуть работу среди всех слоев населения.
    - Но надо же на кого-нибудь опираться! - прервал его Ризван.
    - Да, конечно! Опираться надо на народ - на рабочих в первую очередь, а также на крестьян и, наконец, на всех передовых, свободомыслящих людей, - сказал Курд Ахмед решительно.
    - Мы не первые в истории человечества начинаем эту борьбу, - сказал Керимхан, воспользовавшись наступившей тишиной. - Давайте вспомним опыт борьбы других народов. Возьмите близкую нам Россию. Разве Ленин не бился над объединением рабочих, крестьян и всех честных людей России? Разве не в этом была одна из главных причин победы большевиков, великолепно разрешивших эту задачу?
    Присутствующие внимательно слушали Керимхана, в голосе которого слышалась сила великой убежденности. Даже Ризван опустил голову. Ферида сожалела о том, что у этих людей, выступающих против правительства, нет полного единомыслия, и это пугало ее. Ей было непонятно противопоставление крестьян рабочим. Когда говорили о рабочих, она думала о Серхане, а когда говорили о крестьянах, она вспоминала своих родителей, которые и по сей день жили в деревне. Разве их разделяла когда-нибудь вражда?
    - Рабочие и крестьяне - одна семья! - невольно вырвалось у Фериды. Она даже покраснела от неожиданности.
    Раздались рукоплескания. По комнате прошел веселый гул голосов. Лица прояснились.
    Курд Ахмед воспользовался этим, чтобы переключить внимание товарищей на ближайшие конкретные задачи.
    - Друзья, - начал он, - ни один думающий человек не может отрицать того, что здесь говорилось. Но мне бы хотелось, чтобы, обсуждая цели далекого будущего, мы обращали особое внимание на вопросы сегодняшнего дня. Недаром говорят, что будущее принадлежит тому, кто умеет правильно видеть настоящее.
    Курд Ахмед встретил взгляд Арама, который все это время сидел погруженный в глубокое раздумье. Но как бы почерпнув во взгляде Курд Ахмеда силу и уверенность, он также вмешался в разговор:
    - Я тоже уверен, что в борьбе за свободу рабочие и крестьяне имеют одну общую задачу и одну цель. Но эту задачу можно разрешить лишь при правильном учете условий настоящего времени. Я имею в виду и внутренние и внешние условия. Германия обрушила на Европу всю свою военную мощь. Чемберлен допытался, столкнув немцев с русскими, отыграть на Москве то, что он проиграл в Мюнхене. Эта попытка не удалась. Теперь он сколачивает антирусский фронт в Иране, Турции и на всем Востоке. Первая обязанность иранских рабочих и крестьян заключается в том, чтобы расстроить планы этого матерого поджигателя войны.
    Слушая речь Арама, Фридун понял, насколько шире, чем он думал, фронт борьбы и какие далеко идущие перспективы и задачи имеет начатое ими, казалось бы, небольшое дело.
    - Германия тоже старается проникнуть на Восток, - добавил Фридун. - А ведь всем нам известно, что наши правители готовы продаться кому угодно, только бы это был враг нашего могущественного северного соседа. В этом вся суть.
    - Это объясняется тем, - вставил Ризван, - что наш северный сосед - государство рабочих, а наши правители - ставленники дармоедов. Ясно, что западные страны им больше по сердцу.
    - Вот именно поэтому и рабочие и крестьяне должны иметь в настоящих условиях один общий девиз: борьба против деспотии, против империализма, борьба за полную независимость родной страны. Вот вокруг каких лозунгов мы должны собирать народ, открывать ему глаза на истинное положение вещей… - сказал Курд Ахмед. - Друзья мои, дорогие друзья! Все мы являемся верными сыновьями нашего народа. Все мы добиваемся того, чтобы Иран превратился в передовое современное государство, стал независимым, свободным и просвещенным. Однако ни радужными грезами, ни самыми сердечными пожеланиями свобода не добывается. Действительное несчастье современного Ирана заключается в том, что пехлевийская клика настежь распахнула перед империалистическими хищниками южные ворота страны, а на севере воздвигла железную стену. Пока существует эта стена, пока страна наша терпит гнет иноземного капитала, Иран не будет ни независимым, ни свободным. В настоящий момент наша первая задача - рассказать народу всю правду, подготовить его к предстоящим тяжелым боям. Для этой великой цели необходимо объединить в одном лагере всех наиболее честных и преданных нашему делу людей - и рабочих, и крестьян, и интеллигентов, и, если хотите, бакалейщиков. Мы должны донести наше слово до народных масс, жаждущих хлеба, работы и свободы. Надо наметить план ближайших конкретных мероприятий.
    - Я предлагаю начать с издания подпольного журнала, - сказал Фридун, глубоко почувствовав всю правдивость слов Курд Ахмеда.
    - Найти сразу средства на издание журнала будет трудно, - возразил Керимхан Азади. - Для начала давайте выпустим хотя бы небольшую брошюру. А назовем ее так, как сказал Курд Ахмед: «Работы, хлеба и свободы!»
    Это предложение было горячо поддержано всеми присутствующими. Подготовка брошюры была поручена Фридуну, Керимхану Азади и Курд Ахмеду, а для распространения ее выделили Ризу Гахрамани, Серхана, Фериду и Ризвана.
    Поздно ночью, когда друзья расходились, Фридун передал им то, что слышал от Шамсии.
    - Братья, - добавил он, - начинается тяжелая пора. Будьте осторожны. Его величество приказал министру внутренних дел бросать в темницу каждого, кто вызовет малейшее сомнение в благонадежности.
    Впервые за весь вечер Керимхан Азади улыбнулся.
    - Не бойся, дорогой друг! - сказал он. - И без того вся страна - сплошной застенок. Мы будем взрывать его изнутри. А господа пусть себе бесятся, сколько им влезет. Чем крепче уксус, тем скорее лопнет посуда!…
    Фридун и Риза Гахрамани молча шли долой по тихим, пустынным улицам, погруженные в думы о предстоящей борьбе, о судьбе дела, которое они начали. Фридун вспоминал каждое слово Керимхана Азади, который произвел на него сильное впечатление. То и дело перед его взором возникал этот человек, на лице которого было написано глубокое понимание жизни, а в глазах отражалось внутреннее напряжение мысли.
    - Мне кажется, - поделился Фридун своими впечатлениями с Ризой Гахрамани, - что он видел и пережил больше, чем все мы вместе взятые, что он лучше нас понимает жизнь и правильнее ее представляет.
    - Да, - подтвердил Риза Гахрамани. - Он побывал в водовороте жизни и главное - вышел из него целым. Мы же только собираемся по-настоящему окунуться в борьбу. Он был участником кровавых битв и вернулся закаленным бойцом, а мы впервые берем в руки оружие. Ты представляешь разницу между закаленным воином и молодым бойцом, который еще не знает, как он выдержит предстоящий бой?
    - Да, только жизненный опыт может наложить на человека отпечаток той твердости, которую я наблюдал в лице и глазах Керимхана Азади.
    Они молча прошли мимо полицейского постового и свернули в свой переулок.
    Небо было покрыто клочьями облаков; между ними в просветах мерцали звезды. Они напомнили Фридуну деревню, Гюльназ, дядю Муссу. И ему захотелось снова рассказать Ризе Гахрамани о том, что пришлось ему видеть и пережить в деревне, но товарищ неожиданно спросил его:
    - Ты продолжаешь давать уроки Шамсии-ханум?
    - Да, занимаюсь с ней два часа в день, но мне кажется, она мало понимает из того, что я ей говорю.
    - Чего ты хочешь от этих баловней судьбы? Даже тысячи таких учителей, как ты, не сумеют научить их чему-нибудь. Ведь подобных учеников не касается дыхание самого главного учителя - дыхание жизни.
    - Очень может быть, что ты прав.
    - Не «может быть», а так и есть. Хорошо еще, что эта барышня к тому же не презирает тебя.
    - Нет, нет! У Шамсии-ханум очень общительный, добрый нрав. На завтра она даже пригласила меня к себе на званый вечер в Шимран.
    - Да что ты? - удивился Риза Гахрамани. - Я б на твоем месте не поехал. Пить шербет из слез бедноты! Есть хлеб, который замешан на крови угнетенных!
    Фридун не стал спорить со своим другом, в груди которого, казалось, клокотала ненависть всех нищих и голодных к богачам.
    - Я еще подумаю, - уклончиво ответил он, - утро вечера мудренее…
    Со вчерашнего дня Фридун всем нутром почувствовал, что жизнь его обрела совершенно иной, глубокий, благородный смысл. Прежнюю свою жизнь он сравнивал со светильником, который едва тлел в пустой, заброшенной пещере. Так бесплодно и догорел бы он до конца, ни одному путнику не осветив дороги, или погас бы от внезапного порыва ветра.
    Теперь светильник этот стал факелом, вознесенным на высокую гору. Он освещает путь находящемуся в вечном движении беспрерывному потоку людей.
    И, быть может, когда-нибудь от этою небольшого, но яркого огня займется великий очистительный пожар. Тогда выпрямится спина дяди Мусы, согбенного под тяжестью заботы о куске хлеба; сотрутся с лица тети Сарии следы бесконечных горестей; заблестит свет надежды и счастья в глазах Гюльназ. Тогда вся деревня, миллионы трудящихся навсегда избавятся от тяжких цепей гнета и нищеты.
    Охваченный этими мечтами, Фридун забыл, что часы уже показывают шесть… В это время к дому подкатила роскошная машина. Через минуту раздался звонок, и в комнату вошел высокий молодой человек.
    Распечатав протянутый им конверт, Фридун прочитал следующую записку:
    «Дорогой учитель! Как мы условились, посылаю за вами машину. Шофер предупрежден обо всем. Не опаздывайте! С глубоким уважением. Шамсия».
    - Ладно! Сейчас спущусь! - сказал Фридун щеголеватому шоферу.
    Когда шофер вышел, он снова пробежал глазами записку и улыбнулся.
    Риза Гахрамани, который в это время находился в комнате, хмуро отложил газету и исподлобья взглянул на Фридуна. Тот прочитал записку вслух.
    - Итак, меня ждут везиры и придворные, - не без иронии заключил Фридун, завязывая галстук. - Как говорится у поэта: «Я раб, которого обслуживают султаны!»
    - Иди, братец, только не очень задерживайся. Я боюсь, что пользы от великосветского «солнца» ты не получишь, а обжечься можешь.
    - Не беспокойся, друг мой, постараюсь вернуться целым и невредимым, - все так же улыбаясь, ответил Фридун и вышел из комнаты.
    Через несколько минут машина уже мчалась по дороге в Шимран.
    Только теперь, сидя в комфортабельном автомобиле, Фридун почувствовал вдруг колебание, но об отступлении уже нечего было думать.
    «Будь что будет! Порой и ошибка полезна», - сказал он себе и стал обдумывать, как вести себя на балу.
    В аристократическом обществе, которое должно было собраться у Шамсии-ханум, в кругу людей, которые привыкли чувствовать себя господами положения уже от рождения, он должен был держаться без тени смущения, свободно и естественно.
    Что ж, он постарается безукоризненно выполнить свою роль!
    Тем временем машина была уже в Заргенде. Расположенное на склоне живописной горы, в десяти - пятнадцати километрах к северу-востоку от Тегерана, это дачное место славилось своими водоемами и фонтанами, цветущими садами и парками.
    По соседству с Заргендой расположился другой живописный утолок - Шимран, который, как и Заргенда, служил в жаркие летние месяцы местом отдыха и увеселений для тегеранских аристократов. Кое-кто из них имел здесь сады площадью в десять и больше гектаров. В тени этих роскошных садов возвышались дворцы, где весело и беспечно проводили время высокопоставленные тунеядцы. Имел свой дворец в Шимране и Хикмат Исфагани.
    Фридун и раньше бывал здесь с товарищами, но они только издали любовались красотой этих парков и дворцов. Высокие ограды закрывали туда доступ таким, как они, беднякам.
    Тем с большим интересом ехал Фридун на сегодняшний званый вечер.
    Шофер остановил машину у высоких ворот. На гудок вышел седобородый старик и, широко распахнув ворота, пропустил их в парк.
    Выйдя из машины, Фридун посмотрел на сверкавшее белизной здание и остановился, пораженный роскошью дворца.
    Вот на что растрачивались плоды трудов таких людей, как Серхан и старик Муса! Вот какая пышная и праздная жизнь шла среди цветников за высокими толстыми стенами. И это в голодном и нищем Иране!
    Охваченный горькими мыслями, Фридун медленно шел по аллее между мощными ветвистыми деревьями. Впереди, на небольшой круглой площадке, в изысканном вечернем туалете встречала гостей Шамсия.
    Фридун поклонился своей ученице и скромно остановился поодаль.
    Шамсия в сопровождении нескольких девушек и молодых людей подошла к Фридуну.
    - Прошу познакомиться!
    Фридун, чувствовавший неловкость в кругу этих разряженных и чуждых ему людей, протянул руку близко стоявшему к нему высокому молодому человеку, но тот, отодвигаясь, насмешливо процедил:
    - Не лучше ли начать с дам?
    Фридуна обдало дурным запахом, исходившим изо рта этого аристократа.
    И вдруг Фридун как бы очнулся от внутреннего толчка, точно услышал голос, говоривший ему: «Как могут смутить тебя эти дармоеды и бездельники?» И он почувствовал себя выше и сильнее их.
    Фридун повернулся к девушке, которая стояла рядом с ним:
    - Извините, ханум!
    В глазах окружающих отразилось любопытство. Все точно насторожились. Услышав в голосе Фридуна нотки искренности и силы, незнакомка скользнула по нему ласковым, ободряющим взглядом и протянула руку.
    Воспользовавшись этим, Шамсия поспешила представить ее:
    - Судаба-ханум! Дочь министра двора!
    Фридун с интересом посмотрел на девушку. Ее большие, ясные глаза показались ему прекрасными. Окончательно овладев собой, Фридун пожал благоухающие тонкими ароматами ручки дам и повернулся к мужчинам.
    Разбившись на группы, гости разгуливали по обширному парку. Вечерняя прохлада нежно ласкала лицо, лучи заходящего солнца освещали верхушки чинар.
    Через каждые десять-пятнадцать шагов стояли готовые к услугам лакеи. Угадав по легкому движению гостей их желание, слуги бесшумно подлетали с подносами, на которых были чай, кофе, шербет, сладости, фрукты, сигары или папиросы.
    Перед дворцом с мраморными колоннами, играл оркестр. Некоторые из гостей танцевали, но общество еще не было достаточно оживленно, и большинство присутствующих просто прогуливалось по аллеям парка.
    Изредка Фридун встречался со своими новыми знакомыми, но те каждый раз окидывали его невидящим взглядом и проходили мимо. Лишь одна из девушек, первая, с которой он познакомился, Судаба-ханум, при встрече улыбалась ясными глазами и заговаривала с ним.
    Узнав о том, что он недавно из Азербайджана, она стала проявлять к нему еще больший интерес. Составивший о ней мнение как об искренней и простой девушке, Фридун не мог понять, почему окружавшие ее молодые люди и девушки были заметно холодны и даже высокомерны с дочерью министра двора. И только впоследствии он узнал причину такого отношения аристократической молодежи к Судабе-ханум.
    Судаба родилась в Азербайджане, в бедной крестьянской семье. Много лет тому назад, когда ей было всего три месяца, министр двора взял в плен ее мать и сделал своей женой. В высших аристократических кругах Судабу и ее мать долгое время презрительно называли: «Военные трофеи»…
    В 1920 году кровный отец Судабы, азербайджанский крестьянин, участвуя в тебризском восстании Шейх-Мухаммеда Хиябани, захватил в плен ее будущего отчима Хакимульмулька, возглавлявшего тогда один из отрядов шахских войск, отрезал ему усы, символ мужества, и одно ухо. В таком виде он отпустил незадачливого вояку, на прощание сказав:
    - Ступай и скажи своим господам, чтобы они отстали от нас!
    Но когда восстание было подавлено, Хакимульмульк вздернул своего обидчика на виселицу, а прославленную красавицу - его жену привез вместе с дочерью-малюткой в столицу, хотя имел уже здесь двух жен и от каждой по нескольку детей.
    Не желая быть свидетелем постоянных ссор между женами, Хакимульмульк, следуя велениям пророка, выделил каждой из них по дому в разных концах города.
    Мать Судабы тоже вынуждена была поселиться в отведенном ей доме. Но в груди ее не угасла горячая ненависть к насильнику и убийце любимого мужа. Старый развратник официально объявил красавицу своей женой. Дочь ее росла, как подобает дочери министра двора, но всегда чувствовала пренебрежительное отношение к себе аристократического круга. Лишь впоследствии мать открыла Судабе тайну ее рождения. Девушка замкнулась в себе. Судаба уже давно ощущала себя чужой в среде раболепствующей, продажной знати и в удушливой атмосфере деспотического режима. В том обществе, где ей приходилось вращаться, она с искренним дружелюбием относилась лишь к Шамсии, та отвечала ей тем же.
    Вдруг толпа гостей пришла в движение. Головы почтительно склонились. Оркестр оборвал мелодию.
    - Шахпур идет! Пойдемте навстречу, - тихо сказала Фридуну Шамсия и поспешила к новому гостю.
    Наследный принц медленно шествовал в окружении свиты военных. Он держался очень прямо, вскинув голову, как бы стараясь казаться выше своего роста. Лицо его было невыразительно, холодно и ничего, кроме высокомерия, не отражало.
    Увидев угодливые улыбки, услышав благоговейный шепот, Фридун ощутил отвращение и скуку.
    - Неужели вам не интересно видеть Шахпура? - очевидно уловив выражение его лица, прошептала Судаба.
    - Ничего интересного Шахпур не представляет, - с полным равнодушием ответил Фридун. - Самый обыкновенный человек.
    Судаба испытующе, с некоторым удивлением посмотрела на Фридуна.
    - Люблю смелых людей! Вот сертиб так же, как и вы, стоит в стороне, - сказала она и вместе со всеми поспешила навстречу принцу.
    Сертиб действительно стоял в стороне и спокойно наблюдал за церемониалом встречи.
    Принц шел очень медленно и порой на мгновенье останавливался, чтобы милостиво протянуть кому-нибудь руку или снисходительно спросить о здоровье.
    Поравнявшись с сертибом, Шахпур мельком взглянул на него. Тот, не меняя положения, слегка наклонил голову.
    - Не метите ли вы, сертиб, в депутаты меджлиса? - сказал человек в военной форме, как тень следовавший за Шахпуром. - Вы сменили мундир на сюртук?
    Это был серхенг Сефаи, начальник политического отдела министерства внутренних дел. По укоренившейся привычке, сострив, он сам тут же громко расхохотался.
    Это был среднего роста человек, с глуповатым лицом, но хитрыми глазами. Голос его был гибок и вкрадчив, как и полагалось человеку его рода занятий.
    Сертиб не мог оставить без ответа открытый вызов и ответил невозмутимо:
    - Под сюртуком честь сохраняется подчас лучше, чем под мундиром, серхенг!
    Однако серхенг, даже не изменив благодушного выражения лица, пропустил слова сертиба мимо ушей.
    - В мирное время сертиб носит военный мундир, но когда в воздухе пахнет порохом, облачается в костюм дипломата! - с милостивой улыбкой заметил услышавший словесное состязание Шахпур.
    - Честный дипломат - все тот же боец за родину! - подчеркнув слово «честный», ответил сертиб принцу.
    - Господа, прошу к танцу! - вмешалась Шамсия, чтобы положить конец этому неприятному разговору. Затем она обратилась к принцу: - Прошу вас, ваше высочество!…
    И гости двинулись туда, где играл оркестр. Проходя мимо, Шамсия шепнула на ухо сертибу:
    - Умерьте свой пыл, сертиб!
    Фридун подошел к сертибу Селими и прочитал в его глазах все ту же нескрываемую заботу и печаль.
    - Простите, сертиб, но, должен признаться, ваше поведение, хотя и несколько резкое, доставило мне огромное удовольствие.
    - Я не умею поступать иначе: что у меня на сердце, то и на языке.
    - Но этот серхенг все же кажется добродушным человеком.
    - Не верьте, мой друг, - возразил сертиб, - даже в его смехе заключена смертельная отрава. От таких можно ожидать все, что угодно. Такие люди способны пригласить к себе в дом и угостить отравленным пловом, убить человека руками его же родного брата, придушить его в темнице, а потом справить торжественный траур. Это так типично для иранских правителей. Вспомните хотя бы их вероломство по отношению к маздакидам!
    Разговор коснулся Шахпура и Шамсии. Фридун заметил, как сердито сдвинулись брови сертиба.
    - Сердцами обоих молодых людей руководят низменные политические расчеты, - тихо сказал сертиб. - Господин Хикмат Исфагани с давних пор зарится на иранский престол. Если он сам и не сможет этого достигнуть, то во всяком случае будет добиваться того, чтобы будущий повелитель был игрушкой в его ловких руках. А в своей игре этот интриган не брезгует никакими средствами.
    - Может быть, в ваших отзывах об этом человеке есть некоторое пристрастие? - спросил Фридун.
    - Я понимаю, на что вы намекаете. Конечно, я был бы недостойным и подлым человеком, если бы забыл кровь моего отца. Но тем не менее мой отзыв об Исфагани совершенно беспристрастен и справедлив.
    - Насколько я знаю, в убийстве вашего отца повинен не один Хикмат Исфагани?
    - Смерть моего отца - результат кровавой политики, ввергнувшей Иран в пучину бедствий. К сожалению, трудно предсказать, как долго будут творить свое грязное дело окружающие шаха предатели, закупленные оптом и в розницу на английские и американские деньги! - едва слышно сказал сертиб.
    - Я хочу разлучить вас, - подойдя к собеседникам, с деланной улыбкой сказала Шамсия. - Сертиб, уделите и мне немного внимания.
    И взяв сертиба под руку, девушка увлекла его за собой. Сертиб неожиданно почувствовал, что ее надушенные, обнаженные руки дрожат.
    - Что с вами, Шамсия? - с улыбкой спросил он, заглядывая девушке в глаза.
    - Вам хорошо улыбаться!… А у меня болит сердце! Не хотите ли потанцевать со мной?
    Под звуки вальса сертиб легко закружил Шамсию, догадавшись, что девушка намеревается кого-то подразнить, вызвать чью-то ревность.
    Сделав круг, сертиб огляделся. Недалеко от них танцевала с Шахпуром Судаба, но, даже склоняя головку к плечу принца, девушка была печальна. В свою очередь сертиб поймал на себе взгляд Шахпура и прочитал в нем откровенную неприязнь.
    - Этой вашей услуги я никогда не забуду, - прошептала ему на ухо Шамсия, довольная тем, что сумела уколоть высокого гостя.
    Сертибу стало жаль девушку; как могла она опуститься так низко! Так измельчать!…
    В десять часов вечера, когда на темном небе ярко блестели южные звезды, Фридун собрался уходить. Шамсия предложила ему свою машину, но сертиб, казавшийся еще более хмурым, чем в начале вечера, сказал, что он подвезет Фридуна.
    В машине сертиб долго молчал. По-видимому, это званый вечер его не развлек, а только утомил.
    - Ну, как вам все это понравилось? - спросил он наконец, когда они выехали на Тегеранское шоссе.
    - Из всех людей высшего света, которых я сегодня наблюдал, на человека похожа только дочь министра двора; Судаба проста и естественна.
    - Да, вы не ошиблись, - подтвердил сертиб. - Эта девушка совершенно иного склада. - И он вкратце рассказал историю жизни Судабы. - Аристократическая среда не признает ее. С юных лет Судаба выслушивает колкости и насмешки. Наверно, это помогло ей стать вдумчивой и глубокой.
    Фридун вспомнил вдруг Наташу из повести Горького. Бросила же она своих богатых родителей и примкнула к революционерам! Что же связывало Судабу с этими пустыми, мелкими людьми?
    Он высказал это сертибу.
    - Ничего не поделаешь! - пожал плечами тот. - Жить дервишем, замкнуться в себе, притаиться в своем углу не хватает сил. Вот и сносишь всякую боль. И только про себя думаешь: когда же общество станет милой, близкой, родной семьей для каждого человека на земле?
    Фридуну даже стало жаль сертиба, который, как видно, не знал о существовании искренних, честных людей - людей с возвышенными стремлениями и благородными порывами.
    - Люди, о которых вы мечтаете, господин сертиб, имеются, но не там, где вы их ищете; они в так называемых низах. Это чистые сердцем, благородные душой люди.
    - Может быть, вы и правы, - задумчиво ответил сертиб. - Там в низах, люди, конечно, правдивее и чище. Но они невежественны и грубы…
    - Они вооружатся знанием, сертиб, и в мире станет светлее.
    - Возможно, вы правы, мой друг! - улыбаясь, сказал сертиб. - Мир станет светлее и лучше. За это стоит бороться, стоит страдать и рисковать. Не надо бояться правды! Вот поэтому - признаюсь вам - я и решил написать лично его величеству о всех моих соображениях. Ему одному по силам очистить нашу жизнь от всей гнили. И я решил взять на себя эту смелость открыть шаху глаза на действительное положение вещей.
    Фридун понял, насколько крепко сидят в этом человеке несбыточные надежды. И все же он не счел нужным таить от него свои мысли.
    - Я боюсь, что вас постигнет горькое разочарование, господин сертиб, - сказал он мягко. - Повторяю - честные люди и истинные патриоты находятся далеко не там, где вы ищете. Вы найдете их в трудовом народе.
    Сертиб ничего не ответил. Он глубоко задумался.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

    Во время обеденного перерыва Риза Гахрамани побежал в лавочку за хлебом, а когда вернулся, увидел среди рабочих начальника депо, который держал перед ними речь. Очевидно, случилось что-то необычайное, - начальник редко появлялся в депо.
    Риза Гахрамани смешался с толпой и стал прислушиваться.
    - Большевики хотят разрушить весь мир, - отчеканил начальник депо. - Как будто мало у них своих земель! Они еще зарятся на Польшу, Бельгию… Они метят и на нашу родину - Иран… Из-за этого наши друзья, англичане и французы, не хотят заключать с ними договор о союзе.
    Начальник депо долго распространялся о московских переговорах, которые Англия и Франция вели с Советами летом 1939 года, объясняя провал этих переговоров непримиримостью Страны Советов, - эта страна якобы ни с кем не желает жить в мире.
    - Но с помощью аллаха и заботами его величества, повелителя мира, шахиншаха Ирана Реза-шаха мы избавимся от этих врагов, иншаллах, аминь! - закончил начальник депо. И добавил: - Есть у кого-нибудь вопросы?
    - Все ясно, господин начальник, - заговорил старый рабочий и шагнул вперед. - Но когда же будет у нас прибавка к жалованью? Ей-богу, господин, на хлеб не хватает, голодаем, А насчет того, чтобы одеться, - сам видишь, в чем ходим.
    При этих словах старик приподнял руки и оглядел свое промасленное рубище.
    - Он правду говорит! - послышалось со всех сторон.
    - Сейчас речь не о том! - остановил их начальник. - Мы говорим совсем о другом…
    И он опять начал рассказывать о большевистской опасности, нависшей над всем мусульманским миром, и о непримиримости Советов. Затем, уже не задавая вопросов, он поспешно удалился.
    После его ухода рабочие уселись в тени у стены и принялись за обед. Они сидели на голой земле, подвернув под себя ноги, и закусывали хлебом с луком.
    - Здорово ты поддел его! - сказал один из рабочих, обращаясь к старику. - Клянусь аллахом, ему легче было бы услышать тысячу проклятий своему родителю… Прямо хребет ему переломил.
    - А что, разве не правду я сказал? - простодушно отозвался старик. - Разве это жизнь?
    - Собака, сын собаки! - возмущенно заговорил другой рабочий. - Я тут с голоду еле на ногах стою, а он вздумал проповеди читать… Тоже мулла нашелся.
    - Чемберлен думал натравить большевиков на немцев, а потом уйти в кусты. Тоже сволочь! Кого обмануть вздумал?
    - А это правда, что русские хотят отнять у нас землю?
    - Да ты что, в своем уме? На что им наша земля? Все это выдумки, чтобы запутать нас.
    - А как с верой? Говорят, будто за одно слово «аллах» большевики вырывают язык.
    - Ничего подобного. Люди рассказывают, что там кто хочет - верит, кто не хочет - не верит. Сами большевики не верят.
    - Жалко! Ах как жалко! Такое правительство, опора бедняка, защитник рабочего, а бога не признает!
    - А мне сдается, что как раз большевики и признают бога больше, чем кто-либо. Бедняков они кормят досыта? Кормят. Значит, божеское дело творят: и люди рады, и бог доволен. Недаром же говорит народ: «Голодный не верит в бога». Риза Гахрамани, пять лет проработавший здесь, хорошо знал каждого рабочего, его прошлое и настоящее, его нрав и привычки, нужды и желания. Сидя в тени, он молча прислушивался к речам товарищей и думал: «Какие это прекрасные люди, но как они нуждаются в нашей постоянной разъяснительной, агитационной работе!…»
    - Что хочешь говори, - услышал Риза голос старого рабочего, который спрашивал о прибавке, - но никто не может отрицать, что Советы за трудящийся народ. А наши господа, когда задумают что-нибудь дурное против народа, любят поговорить об аллахе. Опять, видно, готовят какую-нибудь пакость. Уж не снюхиваются ли с инглисами? В прошлую войну они так и сделали. Половина Ирана погибла тогда от голода.
    Вечером Риза Гахрамани подробно рассказал Фридуну о том, что было в депо и что говорили рабочие. Фридун знал, что повсюду в городе только и говорят, что о советско-германском договоре.
    Простой народ и передовые люди радовались заключению этого договора, считая его победой советской дипломатии. Многие при встрече даже поздравляли друг друга:
    - Слава богу, кажется, конец английским интригам! И с надеждой глядели в будущее.
    Однако официальные круги и реакционные слои населения смотрели на этот факт иначе. Все газеты были полны антисоветской ложью и клеветой, которые они черпали из передач лондонского и французского радио. Это вносило сумятицу в сознание широких масс, дезориентировало их.
    - А что, если мы выпустим специальную листовку? - предложил вдруг Риза Гахрамани. - Наш долг сказать народу правду.
    - Это идея! - радостно воскликнул Фридун. - Ты прав - с этим нельзя медлить. А ну, давай послушаем московское радио. Как раз время!
    - Еще пять минут, - сказал Риза Гахрамани, взглянув на часы. - Послушаем Москву и примемся за листовку. На этот раз можно будет отпечатать в типографии и распространить повсюду.
    Они заперли на ключ дверь, закрыли окна, опустили занавески и подсели к радиоприемнику, приглушив его звук.
    Передача была посвящена советско-германскому договору и международному положению.
    Москва говорила спокойно и уверенно. В голосе диктора ощущалась сила правды.
    - Бери бумагу, скорее! - шепнул Риза Гахрамани.
    Затаив дыхание, они слушали речь, свободную от истерических выкриков, от дешевых восклицаний и туманных выражений, которыми изобиловали выступления иранских и западноевропейских политиков. Простыми и ясными словами возвещалась миру настоящая правда.
    Они слушали, иногда легонько подталкивая друг друга, радостно улыбаясь или многозначительно переглядываясь. Фридун торопливо записывал.
    Когда передача кончилась, они сели на диван и начали разбирать записанное. Фридун успел записать не только общее содержание передачи, но даже отдельные фразы.
    Особенно поправилось им то место передачи, где вскрывалась империалистическая сущность якобы «чисто идеологической борьбы», которую объявили Германии английские и французские правящие круги.
    - Почитай еще раз! - попросил Риза Гахрамани. - Это место надо целиком включить в листовку.
    Прежде чем приступить к составлению текста листовки, они решили повидаться с Керим ханом Азади и Курд Ахмедом и посоветоваться с ними. Но в последний момент, когда они уже собрались выходить, Риза Гахрамани остановил Фридуна и потащил его к столу.
    - Нельзя терять ни минуты! Садись за листовку, а я найду их и приведу сюда. - И он выскочил из комнаты.
    Фридун принялся за составление текста листовки.
    Оставив работу у братьев Сухейли, Фридун поступил на юридический факультет Тегеранского университета, в чем ему оказали большую помощь сертиб Селими и профессор Билури. За короткое время ему удалось завоевать уважение и любовь своих товарищей, студентов.
    Днем он бывал на лекциях в университете, по вечерам работал дома, после чего выходил на полчаса подышать свежим воздухом. Городские улицы заполняли в этот час разряженные богачи, среди которых на каждом шагу попадались нищие в грязных лохмотьях с протянутыми трясущимися руками.
    Еще в Тебризе Фридун был наслышан о тегеранских делах, да и читал кое-какую литературу» где говорилось о мрачных картинах столичной жизни. Находить такую литературу было очень трудно, приходилось доставать ее тайком, из-под полы: всякое произведение, содержавшее мало-мальскую критику даже частных сторон жизни не только Тегерана, но и вообще Ирана, находилось под строгим запретом. К числу запрещенных книг были отнесены и произведения Шейх-Мухаммеда, доктора Эрани и других прогрессивных деятелей.
    Тем не менее по рукам ходили старые издания, в которых подвергались порицанию средневековый застой и реакционный режим Ирана. Что же касается современного состояния страны и созданного Реза-шахом невыносимого гнета, то об этом складывались и распространялись по городам и селам устные рассказы, анекдоты, басни, притчи. И с этим голосом народа правительство не умело и не знало, как бороться.
    Из всего прочитанного и услышанного у Фридуна давно сложился в сознании образ Реза-шаха как кровожадного тирана и мрачного деспота.
    Все симпатии Реза-шаха были на стороне городских и сельских богатеев, которым создавались наиболее благоприятные условия деятельности. В деревнях крестьяне, в городах рабочие были поставлены в полную зависимость от произвола купцов, фабрикантов, помещиков.
    Старый крестьянин из Ардебиля часто говорил:
    - Его величество сдал нас помещику, как хозяин сдает строителю материал, и поручил: строгайте, тешите, гните!
    Но в высших официальных кругах и на страницах печати все больше говорилось и писалось о заслугах шаха перед Ираном, о проведенных им дорогах, о ввезенных им в страну машинах, о построенных по его указанию зданиях и дворцах. Конечно, главное место в этих рассказах отводилось столице и столичной жизни.
    Вот почему, прибыв в Тегеран, Фридун с особым вниманием почти с первого же дня стал присматриваться к внешнему облику этого города, изучать жизнь столицы во всех подробностях.
    Первое, что сразу бросилось ему в глаза, был резкий кричащий контраст между нищетой и богатством, голодом и избытком.
    Политическая и умственная жизнь города имела не менее глубокие противоречия. Сразу открыть их было, конечно, трудно, потому что люди боялись друг друга, не доверяли никому, подозревали всех. Однако круг, в который попал Фридун, давал ему возможность близко познакомиться и с этой стороной жизни.
    Особенно благоприятные условия представлялись для этого в университете.
    Фридун вступил в университет с огромным душевным подъемом. Его тянула сюда в первую очередь не мысль об обеспеченной жизни в будущем, а надежда получить знания и закалку, чтобы смелее и тверже идти по избранному пути, быть полезным народу, лучше исполнять свой долг перед ним.
    Вот почему, обсуждая с Курд Ахмедом, Ризой Гахрамани и Арамом Симоняном вопрос о выборе специальности, он без колебания остановился на юридическом факультете:
    - Мой жизненный путь определен: это путь борьбы. Поэтому я должен изучить прежде всего юридические науки.
    - По-твоему выходит, что я избрал путь, идущий против общественных интересов? - со смехом спросил Арам, который учился на медицинском факультете.
    - Нет, мой друг, - серьезно возразил Фридун. - Общество подвержено и физическим, и духовным болезням, оно нуждается во врачах обоего типа - и в тебе и во мне. И потом я убежден, что медицина для тебя не узкая специальность, а оружие в борьбе за наше общее дело.
    - В этом можешь не сомневаться.
    Университетская жизнь еще более углубляла и усиливала освободительные устремления Фридуна, хотя нельзя сказать, чтобы программы Тегеранского университета были построены на основе передовых научных идей или преподавателями являлись прогрессивно настроенные профессора. Наоборот, этот университет, учрежденный в 1917 году, на протяжении всего своего существования находился под неусыпным наблюдением полиции. Здесь годами занимались отрицанием общеизвестных исторических истин, противоречивших интересам деспотической власти, и беззастенчивой пропагандой наиболее реакционных теорий, игравших на руку феодальным кругам. Религиозные догмы старательно вколачивались в головы студентов как некая специальная «наука», хотя в стране и не было недостатка во всевозможных духовных школах и институтах, которые в свою очередь усиленно сеяли фанатизм, суеверие и предрассудки.
    Проведенная в университете в 1937 году реформа призвана была якобы содействовать «европеизации» этого высшего учебного заведения, но на самом деле привела к еще большему укреплению реакционных основ учебных программ, к еще большему преследованию сколько-нибудь прогрессивных течений в науке.
    На юридическом факультете все преподаваемые предметы приводили к одному выводу, что деспотия Реза-шаха является наивысшим идеалом государственного устройства, что лишенные элементарных понятий о справедливости и человечности иранские законы представляют собой образец гуманности, что единственно прочной основой благополучия государства и счастья народа является монархия.
    Студент, допускавший хотя бы малейшее сомнение в незыблемости этих «истин» или недостаточно усердствовавший в подкреплении их доводами и доказательствами, тотчас же зачислялся в «опасные элементы» и брался под усиленный надзор.
    Особенно неблагонадежным считался юридический факультет, который прослыл рассадником «вредных» мыслей. На юридическом факультете волей-неволей приходилось знакомить студентов с экономическим положением, государственным строем и конституциями других стран. А это, естественно, приводило к нежелательным для власти выводам, способствовало зарождению среди студентов «опасных» идей, давало повод к теоретическим спорам между студентами если и не в самом университете, то за его стенами. Поэтому во время занятий на этом факультете строго пресекались всякие попытки доискиваться причин изучаемых явлений, а тем более не допускались никакие пререкания с лектором.
    Фридун, наблюдавший на своем факультете мрачную картину полного подавления личности, все же находил среди студентов немало свободомыслящих и смелых юношей. Это были большей частью мечтатели, жаждавшие «подлинной свободы личности», искавшие более широкого поля деятельности.
    Особенное внимание Фридуна привлекал своими резкими суждениями и смелым, независимым поведением Гурбан Маранди, - студент третьего курса экономического отделения юридического факультета.
    Знакомство их состоялось не совсем обычно.
    Однажды Фридун машинально расхаживал по обширному двору университета, с головой погрузившись в тоскливые воспоминания о родном, дорогом для него Азербайджане.
    Неожиданно к нему подошел молодой человек невысокого роста, но крепкого сложения и заговорил с ним по-дружески, как со старым знакомым. Протянув Фридуну руку, он добавил, не дожидаясь ответа:
    - Догадался, что ты азербайджанец, и не выдержал. Решил подойти и спросить, может быть, ты привез какие-нибудь новости с родины. Ты откуда?
    - Из Тебриза.
    - И прекрасно. А я из Мараги… Познакомимся!…
    Услышав его фамилию, Фридун удивился:
    - Почему же Маранди?
    - Дед мой переселился из Маранда, а я родился в Мараге, но нас прозвали марандцами. В Мараге бывал?
    - Нет.
    - Жаль! Замечательное место! Одни фруктовые сады чего стоят!
    С большим воодушевлением стал он рассказывать о марагинских садах, о прелести цветущих абрикосов и в заключение пожаловался, что за последние три года ему не удалось побывать на родине.
    - Не удивляйся, дорогой! - сказал он, заметив вопросительный взгляд Фридуна. - За эти годы мне с трудом удавалось сводить концы с концами, платить за комнату, учебу, питаться. Я никак не мог сколотить денег на поездку в родные места.
    Звонок, возвестивший о начале занятий, прервал их беседу.
    Следующая встреча состоялась через пять дней.
    По окончании занятий Гурбан Маранди подошел к Фрпдуну.и они целый час гуляли по городу.
    Из этой беседы Фридун выяснил, что у Гурбана в Мараге никого из родных нет, родители его давно умерли, а он прошел долгий трудовой путь от сапожного подмастерья до домашнего слуги. Лишь благодаря недюжинным способностям ему удалось в этих условиях окончить среднюю школу. С большим трудом добился он приема на юридический факультет.
    Тяжелая жизнь и общительный, добродушный характер юноши возбудили в Фридуне уважение и симпатию к нему.
    При третьей встрече Гурбан стал жаловаться на недостатки избранной им специальности.
    - Откровенно говоря, я начинаю горько раскаиваться в выборе факультета. Какое право, опирающееся на принципы справедливости и правды, можно представить себе в обществе, где насквозь прогнили все моральные и нравственные устои? А там, где нет такого права, адвокат должен продать свою честь и совесть, оправдывая взятки и разбои, кровь и гнет. Лучше бы я избрал медицину!
    Стараясь рассеять его сомнения, Фридун стал доказывать обратное. И добавил, что лучше умереть славной смертью за правду и справедливость, чем жить пиявкой, питаться кровью народа.
    - Остерегайся, земляк! - сказал тот, выслушав Фридуна. - Страшное место наш университет! Помни, что самым опасным у нас считается мыслить. Берегись этого.
    - А у меня опасных мыслей нет.
    - Но ведь ты не из числа сытых счастливчиков. Разве твой отец коммерсант?
    Услышав о том, что Фридун такой же одинокий бедняк, как я он, Гурбан Маранди сказал:
    - Тогда я не верю, чтобы тебя не посещали «опасные» мысли… Ведь я придерживаюсь учения, согласно которому идеи, рождающиеся у человека, определяются его экономическим и общественным бытием… - Склонившись к нему, он продолжал почти шепотом: - Правда, это называется марксизмом и считается у нас самым еретическим учением. Лекторы просто дрожат от страха, излагая учение Маркса даже в самом куцем виде в соответствии с учебной программой. Излагают к тому же путано и неверно. Но мне оно кажется весьма убедительным. Как ты, земляк, смотришь на это?
    - Меня такие вопросы не интересуют, - опасаясь до конца раскрыть себя, уклончиво сказал Фридун и под тем предлогом, что ему надо идти готовиться к занятиям, отошел от Гурбана. Однако Гурбан Маранди, окликнув, догнал Фридуна…
    - Я говорил все это, считая тебя честным человеком, земляк! Помни это!
    В Гурбане Фридун угадал умного, искреннего человека, который, однако, неосторожен, легко увлекается и не всегда умеет владеть собой. Последующие события полностью подтвердили его мнение.
    Гурбан Маранди был всей душой против тирании Реза-шаха.
    Однажды, в начале зимы, студенты во время перерыва прогуливались по двору; был здесь и Фридун.
    Группа студентов стояла у высокого кипариса и оживленно разговаривала о чем-то, греясь на солнышке. Среди них Фридун увидел разгоряченного Гурбана Маранди и услышал его раздраженный голос. С горящими от возбуждения глазами Гурбан Маранди говорил стоявшему перед ним преждевременно ожиревшему, низкорослому юноше, который напоминал упитанного поросенка;
    - Пиши, сударь! Поди напиши, что Иран представляет собой сплошной рай! Что здесь нет бедных и голодных, что нет ни угнетенных, ни угнетателей. Пусть весь мир придет полюбоваться на нас.
    - Вы дурака не валяйте, сударь! - прервал его толстый студент. - Значит, вы отрицаете, что наша нация благоденствует под скипетром его величества? В ваших жилах нет ни капли иранской крови, если вы способны говорить подобные вещи!
    - Если иранская кровь обязывает закрывать глаза на страдания забитого народа, должен сознаться, этой крови в моих жилах действительно нет.
    - Ладно, сударь! Значит, ее в вас нет, - угрожающе сказал низкорослый студент. - Посмотрим…
    В тот же день Гурбана Маранди вызвали к ректору университета.
    - Его величество Реза-шах является тенью аллаха, аллахом на земле. Благодаря его заботам мы заняты здесь изучением наук. Тебе надо преклоняться перед таким правителем, а не болтать всякий вздор! - начал поучать его ректор.
    - Господин ректор, - почтительно ответил Гурбан Маранди, - ничего плохого или вредного я не высказал… Не могу понять зачем и кто вас побеспокоил?
    - Ступай! Чтобы этого больше не было, иначе будешь раскаиваться! - сказал ректор тоном, не допускающим возражений.
    И Фридун и все другие студенты поняли, что с этого дня Гурбан Маранди взят под наблюдение.
    Однажды вечером, встретив Гурбана Маранди случайно на проспекте Реза-шаха, Фридун посоветовал ему осторожнее и разборчивее выбирать тех, перед кем он так резко высказывает свои суждения.
    - Я как в аду. Задыхаюсь в этой среде, - признался Гурбан Маранди. - Я видел и перенес все тяготы жизни и ничего не боюсь. Пускай проживу десять дней вместо десяти лет, но зато честно.
    Фридун молча расстался с ним, решительно отвергнув мысль о вовлечении его в организацию. Но в глубине души он сокрушался об этом честном, но сдержанном юноше.
    Ничто в мире не вызывало удивления у мистера Томаса. На Востоке он только утвердился в своем отношении к жизни.
    И на самом деле, если бы можно было описать всю его деятельность за эти пятнадцать лет жизни на Востоке, то в этой записи не было бы нужды ни в восклицательном знаке, ни в вопросительном, все было правильно и закономерно, все шло по прямой линии.
    Но сегодня мистер Томас переживал незнакомое ему чувство изумления. Дымя трубкой и расхаживая по своему кабинету, он весь отдавался этому чувству. Правда, оно мало отражалось на его желтом, как ширазская земля, лице. А его тяжеловесная фигура, как всегда, казалась неприступной крепостью.
    Иногда он брал со стола листок и подносил к белесым глазам, почти лишенным ресниц. Перед ним была написанная Фридуном листовка.
    Начиналась она так:
    «Граждане! Слушайте! Слушайте голос правды! Не верьте реакционным газетам! Они только повторяют ложь и клевету Лондона! Они готовят человечеству новую кровопролитную войну и пытаются скрыть это от народа, переложить вину на отечество трудящихся всего мира, на Страну Советов. Мы, честные сыны иранского народа, считаем своим священным долгом открыть вам правду».
    Далее в листовке в понятных для каждого выражениях разъяснялась подоплека начавшейся в Европе войны, раскрывались подлинные ее причины. В этой части Фридун использовал некоторые факты, услышанные им в передачах из Москвы.
    Листовка заканчивалась следующим обращением:
    «Трудящиеся Ирана! Поднимайтесь, присоедините свой голос к голосу трудящихся всего мира!
    Провозгласим громко:
    Долой империалистов, разжигающих войну!
    Мы обращаемся к английским колонизаторам:
    Вон из нашей страны! Довольно вы грабили нас!
    Руки прочь от Ирана!»
    Мистеру Томасу было не по себе: он не сумел предотвратить появление этой листовки. Это значило, что его могли отозвать из этой щедрой для него страны. В это тяжкое для империи время могли не посчитаться ни с его стажем, ни с былыми заслугами.
    А стаж у него был достаточно велик; заслуги, как он полагал, тоже.
    Мистер Томас принадлежал к числу тех англичан, которые посвятили всю свою жизнь Востоку. Еще в молодости он изучил персидский и арабский языки и постиг религиозные основы ислама. Не довольствуясь этим, он по книгам и из личных наблюдений составил себе - как он полагал - ясное представление о жизни и быте мусульманских стран, об их нравах и обычаях, а также о характере и привычках народов, населяющих эти страны.
    Карьеру свою мистер Томас начал еще совсем молодым человеком в Индии, затем продолжал ее в Афганистане. Как раз с этим периодом его деятельности совпали восстания отдельных афганских племен, приведшие к низложению Амануллы-хана.
    Спустя несколько месяцев после этих событий мистер Томас был направлен в Иран, где и пребывал до последнего времени.
    Во всем Иране не было ни одного сколько-нибудь значительного пункта, который бы не был знаком мистеру Томасу. В Азербайджане, Курдистане, Мазандеране, Гиляне, Хорасане, в южных провинциях не было города, куда бы не ступала его нога. Всюду он имел знакомых и друзей из среды местных чиновников, помещиков и коммерсантов. Эти люди часто советовались с ним не только по вопросам коммерции и политики, но и о личных взаимоотношениях друг с другом. Мистер Томас был в курсе всех их дел, вплоть до того, кто с кем не ладит, кто с кем находится во вражде или дружбе, и часто мастерски использовал это.
    Одним словом, мистер Томас был из тех англичан, которые воспитывались и выросли на многовековых традициях английской колониальной политики на Востоке и, усвоив эти традиции, обогащали и развивали их дальше.
    В самом Тегеране мистер Томас запросто посещал дома всех более или менее видных представителей политического и делового мира. Перед ним были открыты двери всех аристократических домов и даже шахского дворца. В высшем свете его называли просто и дружески - «наш Томас», ибо он не только прекрасно знал иранские нравы и обычаи, но и выдавал себя за искреннего их приверженца.
    Мистер Томас общался с видными сановниками и деятелями не только в официальном порядке. Он часто совершенно неожиданно появлялся в доме кого-нибудь из своих знакомых - высших иранских чиновников или крупных дельцов, просиживал там час, другой, непринужденно болтая о самых незначительных вещах, однако умея очень внимательно слушать своего собеседника. При этом он дымил трубкой, с которой почти не расставался.
    И вдруг иранцы преподнесли ему такой неожиданный сюрприз.
    Несмотря на всю свою уравновешенность, мистер Томас не мог усидеть дома и, захватив листовку, отправился к серхенгу Сефаи.
    Сефаи принял его на увитой виноградником веранде своего изящного особняка.
    - Что будете пить, мистер Томас, виски или чай? - любезно спросил он.
    Мистер Томас не ответил. Набивая трубку, он оглядел виноградные кисти, висевшие над его головой.
    - Вы замечательный хозяин, мистер Сефаи! - похвалил он серхенга.
    Лицо серхенга расплылось в широкой улыбке,
    - Благодарю за похвалу, мистер Томас. Но я слишком занят делами и не успеваю лично следить за хозяйством.
    Серхенг вышел на минуту, чтобы отдать распоряжение слугам. Когда он вернулся, мистер Томас сидел в глубоком кресле и, заложив ногу на ногу, дымил трубкой. Появился слуга с чаем, виски и различными восточными сладостями.
    Серхенг Сефаи налил виски.
    - Ваше здоровье, мистер Томас! - сказал он с выработанной им неизменно добродушной улыбкой и опорожнил рюмку.
    Едва коснувшись губами своей рюмки, мистер Томас поставил ее на столик. Затем он вытащил из кармана тщательно сложенный листок.
    - Видели? - коротко спросил он, развернув его и показав серхенгу.
    - Видел, мистер Томас, видел! В трудное время мы живем! В смутное время!
    - А вы делаете что-нибудь, чтобы обнаружить смутьянов?
    - Как же, как же!… Только тем и занимаемся! - сказал серхенг и сокрушенно покачал головой. - Но что поделаешь? Ведь это совсем не легкое дело!
    Серхенг Сефаи рассказал мистеру Томасу о всех мерах, предпринятых для того, чтобы обнаружить преступников, о повальной мобилизации всех тайных агентов.
    - Все это, конечно, хорошо, - одобрил мистер Томас, - но раз не дает результатов - бессмысленно. Я ценю вашу дружбу и отдаю должное вашим талантам. Но надо изобрести такую меру, серхенг, чтобы она привела вас прямиком к цели. Создайте ложные группы с теми же лозунгами, возьмите на учет всех, кто вернулся из ссылки, и усильте за ними надзор. Наконец, русское посольство! Советские подданные!… Ни на минуту не оставляйте их без специального надзора, а также всех, кто с ними общается.
    - Делаем, мистер Томас, все это мы делаем, - с отчаянием в голосе воскликнул серхенг Сефаи. - Ничего, однако, не выходит. И все же прошу вас не беспокоиться, мистер Томас! Как бы глубоко они ни зарылись, в конце концов мы их накроем.
    - Бросьте на это самых опытных агентов. Где Махбуси?
    - Я вызвал его к себе на ночь.
    Промочив горло, мистер Томас продолжал:
    - Обращаю ваше внимание на то, что почти вся листовка направлена против представляемой мною страны. Нечего скрывать, некоторым господам это по душе.
    - Что вы, мистер Томас! Разве я недостаточно предан вам?
    - Не о вас речь! - прервал его мистер Томас. - Я верю, что вы не забываете добра.
    - И не забуду до самой смерти, останусь вам верным другом.
    Когда мистер Томас покинул дом серхенга Сефаи, надвигались уже сумерки.
    Мистер Томас велел шоферу ехать к Хикмату Исфагани.
    Университетская жизнь все чаще порождала в душе Фридуна не удовлетворение и радость, а грусть и досаду. Он болел душой за тех студентов, которые подвергались оскорблениям из-за дурного костюма, которые изгонялись из университета за то, что не имели возможности внести очередной взнос за учение.
    Несмотря на это, Фридун регулярно посещал занятия. Возвращаясь домой, он тотчас же под впечатлением виденного и пережитого садился дописывать статью для новой брошюры.
    Часто он засиживался за полночь, до полного изнеможения. В такие дни Риза Гахрамани не только не заговаривал с ним, но даже ходил на цыпочках.
    Наконец вступление к брошюре «Работы, хлеба и свободы!» было окончено; вторую главу написал Керимхан Азади. Она была озаглавлена: «Иранские рабочие и их жизнь». Третья, написанная Курд Ахмедом, касалась положения крестьянства. «Что я видел?» - назвал ее автор.
    Последний раз перечитав свою главу и сделав некоторые исправления, Фридун ознакомился с главами Керимхана Азади и Курд Ахмеда. Они понравились ему, оставалось внести лишь незначительные стилистические поправки.
    Закончив работу, Фридун встал и прошелся по комнате, довольно потирая руки.
    Гахрамани поднял глаза на его сиявшее лицо и, улыбаясь, сказал:
    - Знаешь, Фридун, в эту минуту твое лицо так красиво, что будь здесь Шамсия-ханум, она бы не задумываясь бросила мечты о своем Шахпуре.
    - Нет, друг мой! Эта девушка не для меня. Я все больше и больше склоняюсь к твоему мнению. Нам трудно ужиться с такими, как Шамсия-ханум. У этой девушки неплохое сердце, но среда и неправильное воспитание забили ее красивую голову мусором; да и плечи Шамсии-ханум слишком слабы, чтобы выдержать тяжесть уготованной нам жизни.
    - Напрасно ты смотришь на свое будущее так мрачно, - пошутил Гахрамани. - Ты будешь образованным адвокатом. А что может быть прибыльнее этого? Будь ты инженером, строителем или железнодорожником, тебе могла угрожать безработица. А адвокат?! Какие широкие горизонты! Сановник, помещик, купец, богач, даже жандарм - все обращаются к нему за советом. Преступлений сколько угодно. Суды работают день и ночь, темницы полны… Спускай с крестьянина семь шкур, сдирай, сколько можешь!… Да, братец, у тебя самые блестящие перспективы.
    - Я очень рад, что ты так весело настроен, мой дорогой. К сожалению, мне надо спешить. Отвечу тебе вечером.
    - Когда выходит брошюра? - спросил Гахрамани серьезно. - Рабочие ждут. Я уже наметил и людей для распространения.
    - Скоро, скоро она бомбой взорвется в Тегеране. А теперь до скорого свидания!
    Фридун взял рукопись и направился к Керимхану Азади, у которого было много друзей среди типографских рабочих и который вызвался организовать печатание брошюры.
    Керимхану Азади еще не было и тридцати лет, а голова его уже была седа. Он прошел тяжелый жизненный путь. Трудности и лишения выковали в нем стальную волю и стойкость.
    Еще ребенком он лишился родителей. Ему было шесть лет, когда отец его, рабочий мыловаренного завода, угодил в котел, где варилось мыло. Ребенок остался на попечении матери. Одинокая, беспомощная женщина долго ходила по домам в поисках работы и в конце концов, обреченная на нищенство, так и умерла на улице.
    Керимхана взял к себе один из товарищей отца, рабочий того же мыловаренного завода.
    Достигнув десяти лет, Керимхан также стал работать на этом заводе. Способный, трудолюбивый, он уже в ранней юности стал квалифицированным рабочим. У товарищей отца он научился грамоте и много читал.
    Старые рабочие любили его, как родного сына, отдавали должное его уму и считались с ним. Они часто обращались к нему за советом и без стеснения, как близкому человеку, рассказывали о всех своих горестях.
    Это повлияло на формирование сознания юноши, натолкнуло на серьезные размышления об обществе и жизни; эти мысли, вначале самому ему казавшиеся странными, идущие вразрез с окружающей действительностью, привели его наконец к революционной борьбе. Постепенно он нашел единомышленников и включился в революционное движение.
    Ему было около двадцати двух лет, когда он женился на такой же, как и сам, бедной, но привлекательной и умной девушке по имени Хавер. Она также росла сиротой. С Хавер он чувствовал себя обладателем бесценного богатства и счастья.
    На второй год их совместной жизни Хавер родила мальчика, который внес в их тесную каморку свет и радость. Но вскоре налетевшая буря разметала их благополучие.
    Во время массовых арестов 1933 года был взят и Керимхан Азади. Продержав два месяца в тюрьме, власти выслали его на юг.
    Эта ссылка, продолжавшаяся шесть лет, и тревога за семью преждевременно состарили Керимхана, наложив на его лицо отпечаток непроходящей скорби.
    Думая о Хавер и маленьком сыне, он вспоминал свои детские годы, отца, мать, и нередко ему казалось, что его маленький Азад также останется на улице.
    Вернувшись из ссылки, он, к счастью, нашел Хавер и Азада живыми и здоровыми.
    После ареста мужа Хавер не растерялась и не пали духом. Оставшиеся на свободе товарищи Керимхана поддержали ее, а один из них - Арам Симонян - взял ее к себе в дом помогать отцу. С этого дня Хавер ощутила твердую почву под ногами.
    По возвращении Керимхан снова соединился со своей семьей, с любимой женщиной, сохранившей ему верность. Он поступил работать на табачную фабрику.
    Ссылка не убила в нем воли к революционной борьбе, наоборот, еще больше утвердила его на этом пути.
    Идя домой из типографии, где должна была печататься брошюра, Керимхан, охваченный радостью за начатое ими большое дело, старался представить себе будущий успех брошюры.
    Вдруг кто-то схватил его за руку. Обернувшись, Керимхан воскликнул:
    - Ах, господин Махбуси! Какими судьбами?…
    Махбуси бросился ему на шею.
    - Слава аллаху, дорогой мой брат, что пришлось еще раз встретиться! Сколько лет, как мы расстались, но я всегда носил в сердце твой образ. Как часто я рассказывал о тебе другим заключенным! Но никогда не рассчитывал, что снова увижу тебя, что живым выскочу из того ада.
    Говоря это, Махбуси настолько растрогался, что не смог удержать слезы, а это в свою очередь растрогало Керимхана.
    - Когда ты приехал?
    - Пять дней, как я в этом проклятом городе. Ведь это все та же тюрьма!
    - А где ты живешь?
    - Где попало. Постоянного места пока не нашел. Но у меня есть родственники. У них и ночую.
    Керимхану стало жаль его. Подумав немного, он решил приютить старого друга в своей крохотной комнатке.
    - Пойдем ко мне, - предложил он. - Там ты кстати познакомишься и с моей семьей.
    - Не побеспокою ли?
    Керимхан взял старого знакомца под руку.
    - Какое беспокойство? Чем богаты… - ласково проговорил он.
    Продолжая разговаривать, они шли рядом.
    С Гусейном Махбуси Керимхан Азади познакомился в тюрьме шесть лет тому назад.
    На второй день после ареста отворилась дверь камеры, тюремщики швырнули в нее кого-то и снова заперли дверь. Новый арестант стонал, жалуясь на боль во всем теле. Он изрыгал проклятия полиции, изувечившей его, проклинал правительство, законы, не щадил даже самого Реза-шаха.
    Не выдержав его стонов, Керимхан подсел к нему и стал успокаивать.
    Темная и сырая камера, общие страдания быстро сблизили их. Они подружились, как товарищи по несчастью.
    Спустя пятнадцать дней, Гусейна Махбуси увели из камеры Керимхана, а еще через две недели Керимхан узнал, что его сослали с первой партией осужденных на юг.
    Второй раз Керимхан встретился с ним через два года на юге. Тогда истекал срок ссылки Гусейна Махбуси, и он готовился к возвращению в Тегеран. Они встретились как старые друзья и провели вместе еще несколько дней.
    Отбыв срок ссылки, Махбуси уехал в Тегеран, и связь между ними оборвалась. Но через несколько лет Махбуси снова был сослан с партией новых осужденных на юг. Там состоялась третья его встреча с Керимханом, все еще отбывавшим свой срок.
    - Я снова попался, дорогой брат мой! - сказал он тогда с отчаяньем.
    Уезжая за истечением срока ссылки, Керимхан оставил Гусейна Махбуси: ему предстояло отбыть там еще целых пять лет.
    - Иди, братец! - сквозь слезы сказал он тогда Керимхану. - Но на свободе вспоминай иногда несчастного Махбуси, даже могила которого никому не будет известна…
    - Слава богу, что ты все же вышел живым из этого пекла! - радостно проговорил Керимхан. - Но как ты освободился? Тебя амнистировали?
    - Таких, как мы, не амнистируют. Я бежал.
    - Значит, ты проживаешь в городе нелегально? Надо быть очень осторожным. Попадешься еще раз, не избежишь веревки.
    - Эх, мне все надоело… Я больше не выдержу ссылки. Однажды умереть и покончить все расчеты - куда легче. Буду бороться до последнего вздоха, А ты что поделываешь?
    Керимхан рассказал ему о своей жизни, о работе, о политическом положении в Тегеране, о невыносимо тяжелой жизни рабочих и крестьян.
    Они дошли уже до дома Керимхана, и разговор прервался. Керимхан постучал в дверь. На стук вышла Хавер.
    - Где ты был так долго? - дрожащим от радости голосом проговорила она. - Почему так опоздал?
    Как дорога, как знакома была Керимхану эта дрожь в голосе Хавер, дрожь, в которой выражались одновременно и радость и тревога.
    - Я с товарищем, Хавер, - поспешил ответить Керимхан.
    Они молча прошли в убогую маленькую комнату.
    - Чай есть? - спросил Керимхан.
    - Сейчас принесу, - ответила Хавер и, подняв глаза на гостя, с которым только что познакомилась, тотчас же отвела их в сторону. Глаза гостя - пристальные и настороженные - сразу же ей не понравились.
    Керимхан стоял у тахты и смотрел на спавшего Азада.
    - Он долго ждал тебя, - повернулась к нему Хавер, - но было поздно, и я уложила его спать.
    - И хорошо сделала, - ответил Керимхан и, нагнувшись, осторожно поцеловал мальчика.
    Любящими глазами смотрела Хавер на мужа и сына. Повернувшись, чтобы идти, она снова столкнулась с острым взглядом гостя. «Спаси господи! Какие у него нехорошие глаза!» - подумала она.
    Выйдя во двор, Хавер передала свое впечатление Керимхану.
    - Это сумрачное выражение глаз - результат вечных страданий, моя Хавер.
    - Нет, в них не скорбь, а что-то другое… Ведь больше тебя никто не страдал, но глаза твои излучают свет и любовь.
    - Этот свет моим глазам даешь ты своей любовью, моя родная.
    Ни слова больше не говоря, Хавер стала приготовлять чай и ужин.
    После ужина, когда гость вышел из комнаты, Хавер сказала Керимхану.
    - Я не хотела говорить при госте. Приходил Фридун, Он очень хотел видеть тебя. Завтра будет тебя ждать у себя.
    Хавер задумалась и добавила:
    - Вот настоящий человек! И глаза, и голос, все, все у него полно доброты и искренности. А этот…
    - Ничего, Хавер, - ответил Керимхан. - Приютим его на ночь, а утром уйдет. Я его больше не буду приводить к нам. - И он еще раз поцеловал жену в глаза.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

    Реза- шах медленно поднимался по белым мраморным ступеням дворцовой лестницы; придворные застыли со сложенными на груди руками, военные вытянулись в струнку. Казалось, все эти люди, бледные от страха, превратились в изваяния.
    На лице шаха постоянно лежала тень недовольства. Резкие морщины бороздили его темное лицо. В мрачных глазах светилось властолюбие.
    Войдя в свой кабинет, шах опустился в кресло. После минутного молчания он приказал вызвать министра двора.
    Не прошло и пяти минут, как в кабинет вошел маленький, тощий и позеленевший от злоупотребления опиумом человечек. Он склонился перед шахом до самого пола. Это и был министр двора Хакимульмульк.
    С бьющимся от страха сердцем он ожидал приказаний своего властелина.
    Реза- шах окинул везира пытливым взглядом.
    - Поднимись! Подойди ближе!
    Хакимульмульк подскочил и шагнул вперед.
    - Докладывай о делах! - проговорил повелитель, глядя в сторону.
    Это предложение поставило министра в тупик. Он покраснел, и губы его задрожали, когда он хрипло выговорил:
    - Я не принес бумаг, ваше величество.
    - Так зачем же вы побеспокоились и пожаловали сюда, господин Хакимульмульк? - ехидно спросил шах, впившись в везира глазами. - Или вы думаете, что мы скучаем по вашей благословенной физиономии?… Шестьдесят лет ослом прожил и все еще не выработал своей походки!
    - Простите, ваше величество, виноват…
    - «Простите, простите…» - передразнил его шах. - Второе ухо отрежу, тогда будешь знать.
    Хакимульмульк, исподтишка наблюдавший за выражением лица шаха, заметил, как слегка дрогнули его губы в кривой улыбке. Реза-шах силился вспомнить двустишие, которое уже заставлял повторять своего везира по меньшей мере раз сто: «Осел… осел… осел…»
    Убедившись, что не может восстановить двустишие в памяти, шах крикнул:
    - Повтори же, как это сказано у поэта!…
    Хакимульмульк быстро произнес двустишие:
    Осел Иисуса побудет в Мекке -
    Останется тем же ослом навеки.
    - Поэт посвятил эти слова ослам, подобным тебе, - сказал шах смеясь.
    - Его величество изволит говорить сущую истину, - кланяясь снова ответил везнр.
    - Ну, ступай за бумагами!
    Хакимульмульк побежал за своей папкой.
    Оставшись один, Реза-шах нервно прошелся по комнате.
    Подавленное настроение общества, глухое недовольство, отголоски которого доходили до шаха сквозь толстые дворцовые стены, наконец бунтарские листовки - все это показывало, что продолжают существовать и действовать силы, которые Реза шах считал давно и окончательно подавленными.
    Невежественные и тупые, по его мнению, народные массы он рассматривал как привыкшую к повиновению, слепую и бессмысленную силу: в руках настоящего правителя это лишь материал для свершения великих исторических дел. И вдруг оказалось, что эта слепая и бессмысленная сила не только проявляет себя, но и приводит в трепет «порядочных людей».
    Шаху всегда казалось, что созданный им аппарат умело подавляет всех его врагов. Его армия во главе с тысячами офицеров, полиция, жандармерия, органы юстиции, министерства служат этой цели. Помещики, купцы, промышленники также способствуют подавлению масс. Он, шах и повелитель, опирался во всех своих начинаниях на этих господ, которые в свою очередь видели в нем свою защиту. И над всем царит его воля - воля «сильного человека».
    Реза- шах смутно чувствовал, что если он не сумеет до конца вытравить эту вновь дававшую себя знать неукротимую силу, то рано или поздно потеряет власть и влияние. Тогда те самые купцы, фабриканты, помещики, что сейчас благоговейно склоняются перед ним, первые восстанут против него: «Уйди! Нам нужен более сильный повелитель!»
    Но нет! Этого он никогда не допустит!
    Реза- шах был невежественный, полуграмотный человек, с юных лет влезший в солдатские сапоги и военный мундир, не прочитавший ни одной книги, кроме военного устава, написанного с единственной целью притуплять сознание солдат, не знавший ни одной науки, кроме военной муштры. Поэтому он был убежденным противником науки, искусства и литературы, -в них воспевались не насилие, не деспотическое подавление личности, а, наоборот, гуманистические идеи и любовь к человеку.
    Всякий, кто выражал более или менее свежую; глубокую логически обоснованную мысль или выдвигал что-нибудь новое, неизменно вызывал в нем раздражение.
    Любимыми изречениями шаха были: «Где нет силы, не может быть и правды», «Человек по природе подчиняется только силе».
    Вероломством, хитростью, лицемерием, а где надо кровью и террором, преодолев все встречавшиеся на пути к власти препятствия, он подчинил себе весь Иран. Когда же он достиг трона, в нем с особенной силой проявились все его наихудшие черты; властолюбие, жестокость, самодурство, грубость, лицемерие. Дорвавшись до власти, этот мелкий восточный деспот возомнил себя великим человеком, государственным мужем, мудрецом.
    Эта вера в свою исключительность толкала самодура на немедленное проведение в жизнь любых «начинаний» и затей, которые возникали в его затуманенной голове.
    Шах любил предаваться воспоминаниям о годах своего детства в Мазандеране, о своем вступлении при содействии дяди Насрулла-хаыа, опекавшего его семью, в казачий отряд царского генерала Ляхова… Быстрое продвижение по служебной лестнице…
    Неизбежно воспоминания приводили его к двадцатым годам.
    Заигрывание с народно-демократическими силами страны в сообщничестве с англо-американскими разведывательными органами, связь с Сеидом Зия и совершенный совместное ним дворцовый переворот - все это казалось Реза-шаху доказательством его величия и исключительности. Но сейчас даже эти мысли и воспоминания не успокаивали его…
    Возвращаясь к шаху с папкой, Хакимульмульк столкнулся в приемной с серхенгом Сефаи и министром финансов.
    - Как настроение его величества? Не очень гневен? - не скрывая своего страха, спросили они шепотом.
    Хакимульмульк уставился в их посеревшие от испуга лица и вместо ответа покачал головой.
    Войдя в кабинет, все трое склонились до земли, боясь поднять лица.
    - Похоронить бы вас всех! - заревел Реза-шах, вставая со своего места. - Ты что за директор такой выискался? - обратился он к министру.
    Министр финансов только еще ниже согнулся перед повелителем.
    - В чем я провинился, ваше величество? Я…
    Реза- шах не дал ему договорить.
    - Собачий ты сын! Кто тебе разрешил отпустить семь с половиной миллионов на постройку?
    - Я подписал ассигнование по приказу вашего величества, едва овладел собой министр.
    При этих словах Реза-шах изо всех сил ударил его по лицу.
    - Болван! Ты думаешь, я не знаю о твоих проделках? Мне нужна армия, нужно вооружение, а ты на что, тратишь средства?
    Министр финансов отступил назад. Но, тут же вспомнив о судьбе сердара Асада и Теймурташа, вспомнил о темнице, подавил вспыхнувшее было чувство протеста и смолчал.
    Повелительным жестом Реза-шах указал ему на дверь:
    - Вон!…
    Когда министр финансов вышел, шах резко повернулся к серхенгу Сефаи.
    - И ты стал на путь предательства? Неужели тебя свело с ума твое высокое положение?
    Серхенг молчал. Он знал, что на его голову посыплются все возможные оскорбления, и готов был проявить полную покорность. Впрочем, он давно привык к этому.
    - Чего молчишь, как скала? Говори! Послушаем! В Ардебиле крестьяне взбунтовались, а ты что предпринял? В городе открыто призывают население к восстанию, распространяют листовки, а ты что сделал? Думаешь, я о себе беспокоюсь? Ошибаешься! На худой конец поселюсь в какой-нибудь европейской столице и буду жить себе припеваючи. Я о вас пекусь, господа министры, серхенги, везиры! Ведь без меня здесь камня на камне не оставят!…
    Воспользовавшись наступившей паузой, серхенг Сефаи прибегнул к испытанному средству - лести.
    - Мы хорошо знаем, - начал он с подобострастной улыбкой на глуповато-благодушном лице, - что и наше счастье и счастье всего Ирана зависит от вашего величества и…
    - Все это ты отнеси на могилу твоего родителя, купца Сефаи, - с раздражением прервал его Реза-шах. - Ты отвечай мне на вопрос: что ты сделал с ардебильскими бунтовщиками и что творится в городе?
    Серхенг Сефаи, хорошо изучивший нрав кровавого повелителя, решил прибегнуть и на сей раз ко лжи. Опытный в этом искусстве, он придал своему голосу интонацию уверенности и твердости.
    - Ваше величество, в Ардебиле задержано тридцать человек. Производится следствие. С точностью установлено, что бежавший преступник не кто иной, как перешедший к нам с Кавказа большевик. Он и был зачинщиком бунта ардебильских крестьян. Мы его разыскиваем. А в Тегеране задержан человек, который признался на следствии, что листовку написал лично он…
    - Заставить арестованных мужиков под пыткой указать место скрывшегося! Конфисковать имущество поднявшего этот бунт крестьянина Мусы, а самого его выслать из Азербайджана!…
    - Слушаюсь! - проговорил серхенг, хотя и ничего не понял из сказанного Реза-шахом, и почтительно склонил голову.
    - «Слушаюсь, слушаюсь»! - передразнил Реза-шах серхенга. - А предатели развелись по всей стране. Хорошая, нечего сказать верность!
    - Ваше величество, мы истребляем предателей без пощады. Мы обнаружили, что Гамид Гамиди в Тебризе враждебно настроен против престола. Здесь мы держим сертиба Селими под надзором.
    При имени Селими Реза-шах насторожился
    - Собери всех везиров, видных купцов и помещиков, - повернулся он к Хакимульмульку, - пусть почитают поданную мне докладную записку этого Селими и задумаются, сохранят ли они шапки на голове без меня?
    - Слушаюсь, ваше величество!
    - Этот господин обвиняет все правительство, сверху донизу, во взяточничестве, казнокрадстве и измене родине, - сказал Реза-шах, обращаясь к серхенгу. - Предлагает учредить на местах органы самоуправления и дать им право контроля над правительственными учреждениями. Требует земельной реформы. Не хватает только этих… «колхозов»… Это открытое предательство!
    Почувствовав, что гнев шаха направлен теперь в другую сторону, Сефаи осмелел. Он охотно рассказал шаху о заговоре, который якобы готовил против его величества Гамид Гамиди в Тебризе, и об антигосударственных высказываниях и настроениях сертиба Селими.
    - Истребить надо их всех! Выкорчевать! - вскричал шах и спросил после минутной паузы: - Сертиба Селими уже выгнали из министерства внутренних дел?
    - Да, ваше величество! - торопливо ответил серхенг, к которому постепенно уже возвращался естественный цвет лица. - Воля вашего величества исполнена!
    Реза- шах поднял тяжелую руку: этим движением он давал серхенгу разрешение выйти. Сефаи, склонившись всем телом, вышел, пятясь назад. Хакимульмульк продолжал стоять недвижно. Пощечина, пришедшаяся на долю министра финансов, все еще звучала в его ушах.
    Вдруг шах впился глазами в его зрачки,
    - Скажи мне, сколько раз в день ты мечтаешь стать шахом? Говори правду!…
    - Ваше величество, я ваш преданный раб! - выдавил из себя Хакимульмульк, которому все труднее становилось дышать.
    - Преданный раб!… Скажи мне, скольким властителям был ты преданным рабом за последние сорок лет? Ну!… Молчишь? Значит, ты считаешь меня ослом! Но ничего! Даже будучи ослом, а расправлюсь со всеми вами!
    На губах шаха появилась усмешка. Слово «осел» вновь напомнило ему двустишие.
    - Как это сказано у поэта?
    Хакимульмульк, знавший дворцовую жизнь и внутренний мир повелителей еще лучше, чем серхенг Сефаи, понял, что гроза миновала. Наступил момент, когда можно было спокойно говорить с падишахом. Повелитель излил весь свой гнев и успокоился.
    И везир решил использовать этот благоприятный момент, чтобы сообщить Реза-шаху то, что мучило его последние дни.
    - Ваше величество! - торжественно начал Хакимульмульк. - Полагая себя преданнейшим и вернейшим рабом украшения вселенной, оплота могущества и расцвета иранской земли, светлейшего Реза-шаха Пехлеви, не зная за собой не только сколько-нибудь больших грехов, но и мелких проступков перед благословенным нашим повелителем, я осмеливаюсь повергнуть к стопам вашего величества некоторые соображения, связанные с будущим славной династии Пехлеви…
    Хакимульмульк, собравшись с духом, рассказал об отношениях, установившихся между Шахпуром и Шамсией-ханум, намекнув на далеко идущие политические расчеты, таящиеся в этой любовной интриге. Не забыл он упомянуть и о том, что в придворных кругах эта история рассматривается как тактический ход искусного в политиканстве господина Хикмата Исфагани, умеющего заранее предвидеть то, что должно случиться через десяток лет.
    Реза- шах встал и прошелся, заложив руки за спину. Потом он остановился перед своим везиром.
    Неожиданная мысль пришла ему в голову. Он подумал о двоякой выгоде брака сертиба Селими с дочерью Хикмата Исфагани. Во-первых, сертиб Селими попал бы под надзор преданного монархии Хикмата Исфагани; во-вторых, наследник престола был бы избавлен от Шамсии.
    - Как ты думаешь, везир, насчет сертиба Селими? Он окончательно пропащий человек или Хикмату Исфагани удалось бы наставить его на верный путь?
    Везир сразу сообразил, почему Реза-шах интересуется сертибом Селими.
    - Ваша мысль прекрасна, ваше величество, но в данный момент сертиб Селими едва ли согласится на брак с Шамсией-ханум.
    - Почему? - с удивлением посмотрел Реза-шах на везира. - Разве в свое время он не добивался этого брака?
    - Простите, ваше величество, за смелость, - уже окрепшим голосом сказал Хакимульмульк, - теперь Шамсия-ханум не та, что была когда-то…
    Реза- шах понял намек везира и прикрикнул на него:
    - Тем более! Надо как можно скорее покончить с браком Шамсии и сертиба Селими!
    - Слушаюсь, ваше величество!
    Реза- шах стал расспрашивать о прочих делах. Везир раскрыл папку и достал из нее небольшую книжку.
    - Ваше величество, - начал он, - в городе распространяют вот эту книжонку - «Работы, хлеба и свободы!» Это сплошная крамола и ересь.
    Реза- шах гневно вырвал книжку из рук везира, посмотрел первую страницу и вернул обратно.
    - Читай! - приказал он.
    Хакимульмулька охватил ужас, но ему ничего не оставалось, как повиноваться, и он тихо начал:
    - «Мы обращаемся к вам, о бедный трудящийся народ Ирана, о несчастные люди, что с первых дней жизни до конца ее мечтают о куске хлеба!… Наша цель - открыть вам глаза, рассказать вам о страданиях, которые готовит вам кровавый режим, построенный на произволе деспота Пехлеви…»
    В этом месте Реза-шах выхватил книжку у везира и швырнул ее ему в лицо.
    - Ты должен был принести мне не эту книжонку, а приказ о казни ее авторов! Кто ее писал? - заревел шах.
    - Ваше величество, тут несомненно замешаны русские. Советское посольство…
    Реза- шах не дал ему договорить.
    - Я знаю, что замешаны русские, но я тебя спрашиваю, кто ее писал? Уж не ты ли?
    От этих неожиданных слов у везира пересохло в горле, и он уже почувствовал намыленную петлю на шее.
    - Ваше величество, - начал он, - составлен подробный список всех, кто посещает русское посольство. Однако для их ареста пока нет никаких оснований.
    Реза- шах снова прервал его:
    - Ступай! И возвращайся со списком составителей этой книжонки!
    Хакимульмульк, пятясь, засеменил к выходу, но голос повелителя остановил его на полдороге:
    - Везир, есть у Хикмата Исфагани имение в Мазандеране?
    - Так точно, ваше величество… Должно быть!…
    - Хорошее имение… Надо купить его за счет доходов с Рамсера.
    - Слушаюсь, ваше величество.
    Везир снова начал пятиться к выходу, но у самого порога Реза-шах опять остановил его:
    - Посол Великобритании просил аудиенции?
    - Да, ваше величество.
    - В субботу в Саадабадском дворце за два часа до полудня.
    - Слушаюсь, ваше величество!…
    - Ступай!…
    Везир вышел наконец из зала и, остановившись, прислушался - не позовет ли его шах еще раз. Придворные испытующе наблюдали за ним. Хакимульмульк выпрямился и, высокомерно вздернул маленькую плешивую головку, пошел мимо них, размышляя о том, как разрешить вопрос о приобретении для падишаха мазандеранского имения господина Хикмата Исфагани.
    Со свойственной дипломатам точностью посол Великобритании в сопровождении мистера Томаса в назначенную минуту был уже в Саадабаде, у дворца Реза-шаха, где их встретили министр иностранных дел и министр двора.
    Посол держался с обычным для англосаксов в странах Востока высокомерием, а в поведении министров сквозила характерная для иранской знати слащавая учтивость.
    - Этому изяществу стиля может позавидовать Европа, - сказал посол, разглядывая дворец. - У его величества тонкое понимание не только в области политики.
    - Стараниями его величества Иран вступил на путь европейской цивилизации. - Мистер Томас произносил эти лестные слова монотонно и безжизненно. Слушателю предоставлялась полная возможность понять их как тонкую насмешку. - Иран в скором времени может стать образцом для всего мусульманского Востока, - продолжал мистер Томас тем же тоном.
    Эти слова из уст англичанина оказали должное воздействие на министров, особенно на Хакимульмулька.
    - При поддержке Великобритании и заботами его величества Иран пойдет еще дальше! - ответил Хакимульмульк почтительно.
    Разговаривая, они медленно шли ко дворцу.
    Пройдя через приемную, они вошли в зал, устланный коврами. Здесь навстречу им поднялся Реза-шах. Здороваясь с послом, а затем с мистером Томасом, он пытался осветить свое мрачное лицо улыбкой, но это плохо вязалось с его зловещей фигурой.
    Затем Реза-шах предложил им сесть. Министр иностранных дел и министр двора придвинули послу одновременно два кресла. Тот сел в кресло, придвинутое министром иностранных дел. На другое кресло опустился мистер Томас.
    Вопреки принятому в Иране обычаю подали не чай, а коньяк в золоченных графинчиках и сладости.
    Разливая коньяк, Реза-шах справился о здоровье посла н мистера Томаса, спросил, не беспокоит ли их тегеранская жара, и добавил:
    - Теперь уж скоро подоспеет прекрасная пора осени… Жаре приходит конец.
    - Жара только еще начинается, ваше величество, - ответил мистер Томас, желая дать разговору нужное направление и одновременно блеснуть остроумием.
    Реза- шах рассмеялся, за ним рассмеялись и везиры.
    - Да, господин Томас, барометр предвещает сильнейшую жару! - подтвердил он.
    И разговор перешел на политику.
    Посол говорил о начавшейся в Европе войне, о взаимоотношениях великих держав, о невозможности для Востока остаться в стороне от происходящих событий и, наконец, о том, что в силу известных обстоятельств Великобритания проявляет исключительный интерес к Ирану.
    - Представляемое мною правительство его величества ни в коем случае не допустит, чтобы Иран стал в руках какого бы то ни было государства оружием, направленным против интересов королевства. Мое правительство считает желательным во избежание всяких неожиданностей теперь же начать переговоры с вашим величеством. Англия издавна рассматривает вас как неизменного своего союзника и друга.
    Реза- шах колебался. Он не мог с уверенностью сказать, кого имеет в виду посол, говоря о «каком бы то ни было государстве»: Советский Союз или находящуюся с Англией в состоянии войны Германию? Поэтому он решил попросить посла устранить эту неясность.
    - Кого имеет в виду мой любезный друг, говоря о государстве, которое может сделать Иран своим оружием?
    Поняв сразу смысл вопроса Реза-шаха, посол поспешил с успокоительным ответом:
    - По мнению правительства его величества, государственный строй, утвердившийся на севере от Ирана, держит Иран и все прочие восточные страны в состоянии неуверенности и беспокойства. Представьте себе на минуту карту Ирана. С этой стороны - Азербайджан, Курдистан, Гилян, Мазандеран и Каспийское море. А с другой - Советский Азербайджан, Баку, Армения, Туркмения и все то же Каспийское море. Вопрос не нуждается в особых комментариях.
    Тут вмешался в разговор мистер Томас, которому речь посла показалась чересчур сухой и официальной,
    - Все наши споры с Германией мы можем разрешить за круглым столом. Новый Мюнхен уладит дело. Но с большевиками никакое мирное урегулирование вопросов невозможно. Наша борьба с ними - это борьба двух взаимоисключающихся идеологий, и в этой борьбе Иран является для нас важнейшей позицией. Это мост, который лежит между Россией и жизненными источниками королевства.
    - Да, мистер Томас, - прервал его Реза-шах, - в течение двадцати лет Иран надежно закрывает собой путь Советской России в Индию.
    Этот козырь, которым не раз пользовались иранские государственные деятели, чтобы набить себе цену, вызвал раздражение у британских представителей. Но внешне посол и мистер Томас с традиционным английским хладнокровием пропустили эти слова мимо ушей.
    - Мы сталкиваемся здесь с Россией не впервые, - как ни в чем не бывало продолжал свою мысль мистер Томас. - Но с царским правительством можно было так или иначе договориться Оно требовало только баз для своих войск и рынков для своих товаров, но, конечно, не сеяло смуты. Большевики же всюду начинают подкапываться под самый фундамент государства. Пока они не оттеснены к берегам Волги, ни вы, ни мы, не будем иметь покоя. Вот почему Кавказ должен войти в сферу влияния Ирана.
    Это напоминание о Кавказе, который всегда служил предметом страстных мечтаний для наиболее сумасбродных иранских правителей, оживило Реза-шаха. Он уже видел в своих руках благоустроенные города, плодородные земли, богатые недра Советского Азербайджана, Армении и Грузии. А между тем мистер Томас мысленно представлял себе совсем иное - английские войска, пройдя через Иран, занимают Закавказье, захватывают бакинскую нефть, на Кавказе возникает еще один богатейший английский доминион.
    По лицу Реза-шаха разлилось деланное спокойствие.
    - Мы никогда не отказывались от помощи и советов Соединенного королевства. В борьбе против Севера маленький и слабый Иран готов поддержать все начинания великих держав и представить в их распоряжение все имеющиеся у него средства и возможности.
    Посол довольно улыбнулся.
    - Мы всегда высоко ценили редкие способности и великий разум вашего величества и возлагали на вас особые надежды во всех наших начинаниях. Теперь, когда черные тучи обволокли иранские горизонты и небо над Великобританией, надеюсь, ваше величество будет действовать с сугубой осмотрительностью. Общие наши интересы требуют постройки новых аэродромов и укреплений в северных провинциях Ирана, а также предоставления всех возможностей для плодотворной деятельности английских советников и консультантов.
    Реза- шах обернулся в сторону своих министров и коротко приказал:
    - В трехдневный срок выработать и согласовать с представителями господина посла пункты расположения интересующих его военных объектов!
    Везиры почтительно склонили головы.
    - Я хочу привлечь внимание вашего величества еще к одному вопросу, - снова начал мистер Томас, - который имеет весьма важное значение для поддержания правопорядка и развития вашего государства.
    И мистер Томас указал на усиление коммунистической пропаганды в Иране.
    - Против этой опасности надо усиленно бороться, - продолжал он. - А между тем как в тегеранской, так и в провинциальной печати не обращается на это должного внимания. Я считаю своим долгом от имени моего правительства обратить внимание вашего величества на этот важнейший вопрос.
    Реза- шах окинул своих везиров гневным взглядом.
    - Мистер Томас вполне прав, - резко сказал Реза-шах. - Уши иранских газетчиков оглохли, глаза их ослепли. Они не видят опасности, грозящей независимости страны. Или видят, но молчат. Начиная с завтрашнего дня, открыть в газетах кампанию против вмешательства русских в наши внутренние дела, против их стремлений к захвату нашей северной нефти, а еще лучше - к захвату всех наших северных провинций… Мистер Томас вынул из портфеля книжку. - Ваше величество, - сказал он, показав ее Реза-шаху, - не может быть сомнения, что эту книжку напечатали и распространили в вашей стране русские.
    - Разумеется, - подтвердил Реза-шах и снова обернулся к министрам. - Поднимите крик о русской опасности! Бейте в барабаны, призывайте к борьбе с ними всю страну! Везиры подобострастно склонили головы.

* * *

    Получив приглашение во дворец, Хикмат Исфагани задумался: «К добру ли?»
    После долгих размышлений он пришел к выводу, что его зовут во дворец, желая получить от него совет в области политики или же торговли.
    «Не иначе, как его величество хочет узнать мое мнение об условиях сдачи американцам концессии на северную нефть, - думал он. - Или хочет поговорить со мной насчет предложения англичан о заключении воздушного пакта и о постройке аэродромов?»
    Решив, что дворец нуждается в его совете именно по этим вопросам, польщенный Хикмат Исфагани принялся расхаживать по кабинету, заложив пальцы в карманы жилета.
    За пятнадцать минут до назначенного срока он с тем же довольным видом вышел из дома и, сев в подаренный ему фирмой Форда автомобиль, коротко приказал шоферу:
    - Во дворец!
    Военные, дежурившие у дворца и знавшие Хикмата Исфагани, пропустили его.
    Выйдя из машины, Хикмат Исфагани вошел в просторный парк, окружавший дворец, и направился к Хакимульмульку.
    Он хорошо знал, что пройти прямо к Реза-шаху, минуя министра двора, которого он называл про себя «дворцовой крысой», ему не удастся. Так было установлено во дворце, и это приняло характер неписаного закона. К тому же Хикмат Исфагани мог заранее узнать у Хакимульмулька об общей ситуации и соответственно нащупать линию своего поведения у шаха.
    Эти два человека, знакомые с давних пор, научились с первого взгляда понимать друг друга. Вместе с тем их взаимная неприязнь ни для кого не была тайной.
    И они оба знали это, но молчали, прекрасно понимая, что поддерживать друг друга - в их обоюдных интересах. Министр двора поспешил навстречу Хикмату Исфагани и, крепко пожимая ему руку, сказал:
    - Сударь мой, ты стал недоступен нашему взору, точно пятнадцатидневная луна! Пожалел бы ты нас и хотя бы иногда показывал себя друзьям, которые счастливы видеть твое лицо.
    В ответ на эту напыщенную тираду Хикмат Исфагани произнес известное двустишие:
    Хотел бы родинкою быть я на груди у милой, -
    Тогда с возлюбленной меня ничто б не разлучило.
    - Замечательные строки! - восторженно воскликнул Хакимульмульк.
    Он придвинул Хикмату Исфагани кресло, а сам сел напротив. Слуга подал в двух маленьких чашечках крепкий душистый чай.
    Хакимульмульк сам взял с подноса чашки, одну поставил перед Хикматом Исфагани, а другую взял себе.
    - Ну, что нового? - спросил Исфагани. - Англичане приходят, американцы уходят, немцев принимаете, а нами и не интересуетесь?
    Хакимульмульк сообразил, что о переговорах с мистером Томасом и фон Вальтером его собеседнику все известно, и поэтому сам вкратце коснулся их.
    - В настоящее время мы заняты составлением договора с Германией. Немцам разрешается проводить дороги, главным образом в северных районах. Им же дано право на открытие в Тебризе ковроткацкой фабрики и на эксплуатацию железной руды в Зенджане. Инициативу немцев, англичан и американцев его величество направляет в сторону севера. Посмотрим, что теперь будут делать русские.
    - Умно, сударь мой! Действительно, что пользы нам от большевиков? Пока что они только вредят нам, поднимая против нас голь! Торговля там в руках государства. Совсем другое дело - Германия, Америка, Англия. С этой фирмой не полажу, к другой пойду… Да, начинание его величества заслуживает всяческого одобрения… Чем крепче держать наши северные границы на запоре, тем лучше будет для нас.
    - Меня вызывал его величество? - спросил после некоторой паузы Хикмат Исфагани. - Хочет посоветоваться о делах?
    Хакимульмульк заколебался. Ответить отрицательно - рискованно: как бы не обидеть Хикмата Исфагани, а это, чего доброго, может привести к тому, что он в раздражении осмелится отказать шаху в своем мазандеранском имении. Из этих соображений Хакимульмульк решил сыграть на самолюбии Исфагани.
    - Да, его величество поручил мне сообщить тебе эти новости и спросить о твоем мнении. Слава аллаху, все сказанное, видно, тебе по душе.
    - Я глубоко признателен его величеству за внимание…
    Собираясь уходить, Хикмат Исфагани протянул руку Хакиыульмульку.
    - До свидания, дорогой друг!
    Задержав его руку, Хакимульмульк, как бы случайно вспомнив, проговорил вкрадчиво:
    - Душа моя! Очи мои! У тебя есть имение в Мазандеране?
    При этих словах Хикмат Исфагани нахмурился.
    - Есть… Но…
    - Его величеству оно так поправилось!… Его величество даже выразил желание приобрести его.
    Хикмат Исфагани, хорошо знавший подлинный смысл слова «приобрести», не мог сдержаться.
    - Подлец ты этакий! Чего же ты мне голову морочил болтовней? Сразу так и сказал бы. Берите! Грабьте! Обдирайте!
    Выпалив это, Исфагани выскочил вон, но, пройдя несколько шагов, остановился. Он понял, что негодованием и бранью мазандеранского имения не спасет, только даст лишний повод «дворцовой крысе» вооружить против себя шаха.
    Он вернулся и, подавляя гнев, проговорил со смиренной улыбкой:
    - И имущество наше и жизнь наша полностью принадлежит его величеству. Завтра же я пришлю формальный акт!…
    И вихрем вылетел в дверь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

    Международные события развивались бурно. Все новые и новые неожиданности приносили они миру. Разгоревшийся на территории Восточной Европы пожар, поглотив Польшу, стал, казалось, затихать. На самом же деле он только разгорался.
    Правящие круги Англии, бросившие поляков в огонь и в трудную минуту предавшие и покинувшие их, теперь готовы были принести в жертву Францию. Казалось, они искали новую жертву, чтобы бросить ее в пасть ненасытному чудовищу. Увидев, что их планы, рассчитанные на то, чтобы натравить ненасытного демона на великий Советский Союз, провалились, они не прочь были отдать ему по частям всю Европу.
    Перед лицом этих исторических испытаний трещал во всем швам государственный режим, который в течение пятнадцати лет поддерживался деспотией Реза-шаха и казался многим иранцам незыблемым и постоянным. В сознании общества постепенно рождалась и крепла мысль о возможности скорого крушения прогнившего строя. И только страх, порождаемый во всех кругах иранского общества все более откровенным и безудержным террором, несколько задерживал внешние проявления этой уверенности.
    Хикмат Исфагани принадлежал к числу тех, кто желал уничтожения пехлевийского абсолютизма, но мысль, что это расшатает и основы того социального строя, на которых держался этот абсолютизм, приводила его в ужас.
    Он чувствовал, что борьба против кровавого пехлевийского режима неизбежно примет форму социального возмущения, и инстинкт самосохранения толкал Хикмата не на борьбу с деспотизмом, а на всяческое сближение и поддержку Пехлеви. Он готов был смиренно переносить и унижения и обиды, готов был пожертвовать несколькими поместьями в пользу Пехлеви, нежели лишиться всех земель.
    Убеждение это укреплялось в нем все сильнее и сильнее именно в последнее время. Размышляя о торжестве народного освободительного движения в Латвии, Литве и Эстонии, он приходил к выводу о необходимости всемерного укрепления деспотической власти Реза-шаха.
    Брошюра «Работы, хлеба и свободы!» попала ему в руки в те самые дни, когда мировые события заставили его особенно встревожиться.
    «Ах, черт возьми! - думал он. - Мы спим, а наводнение, оказывается, уже у наших дверей! Оно готово поглотить нас. Эти зловредные мысли, способные перевернуть вверх дном Иран, надо вырывать с корнем, выжигать раскаленным железом! Иного пути нет!…»
    Он был еще во власти этих дум, когда к нему позвонил Хакимульмульк. Предупреждая министра двора, Исфагани сказал в трубку:
    - Господин везир, докладываю твоей светлости, что у меня все готово. Ходатайствуйте перед его величеством, чтобы он не отказал в милости принять от меня ничтожный дар - мазандеранское поместье.
    - Зачем такое беспокойство? Ты нас слишком обязываешь, господин Хикмат Исфагани, - схитрил Хакимульмульк. - Но сейчас вопрос идет о другом. Его величество имеет к тебе более важное поручение. Вчера я забыл передать тебе его.
    «Интересно, что ему еще приглянулось!…» - мелькнуло в голове Хикмата Исфагани.
    - Приказывай, мы - ничтожные рабы его величества, - проговорил он с внутренним волнением.
    Когда Хакимульмульк рассказал о брошюре и передал поручение Реза-шаха о необходимости начать в печати кампанию против бунтарей, Хикмат Исфагани облегченно вздохнул.
    - Что касается нас, будь спокоен! - проговорил он в ответ. - Напишем как надо. Быть может, уже сегодня выпустим экстренный выпуск. На этот счет не беспокойся.
    Хикмат Исфагани едва успел опустить телефонную трубку и вызвать Софи Иранпереста, как доложили о прибытии мистера Гарольда.
    Своего американского друга он встретил глубоким поклоном на лестнице.
    - Вы осчастливили нас своим посещением, мистер Гарольд, Какая честь! Пожалуйте! Пожалуйте!
    Мистер Гарольд привез Хикмату Исфагани приятные новости. Он сообщил, что из Америки выслана в его адрес партия машин, сахара и промышленных изделий и что предложенные им расценки на шерсть и сушеные фрукты американцами приняты.
    - Наша страна щедра в торговле, - добавил мистер Гарольд. - Особенное благородство проявляет она в отношении таких нуждающихся в нашей помощи стран, как ваше отечество.
    - Мы весьма благодарны, мистер Гарольд, - еще раз поклонившись, ответил Хикмат Исфагани. - Все наши надежды на будущее мы связываем с вашей страной. Такая слабая и бедная земля, как наша, не могла бы играть в прятки с нашими могущественными соседями, если бы не поддержка вашей великой страны.
    - Не говорите со мной дипломатическим языком, господин Хикмат Исфагани, - улыбнулся мистер Гарольд. - Будем говорить прямо: не соседями, а соседом. Вас пугают Советы, не так ли?…
    - Да благословит вас аллах, мистер Гарольд! Так оно и есть, если говорить прямо. От этой беды не спасешься ни бегством, ни переселением.
    - Ни бежать, пи переселяться не надо. Надо стоять крепко и бороться. Видели эту бунтарскую брошюрку?
    - Видел.
    - Так действуйте и вы! Поднимайте крик на весь мир, на всю планету! Взывайте о помощи! Всюду трубите о том, что большевики хотят уничтожить маленькое, слабое, беззащитное государство! Вы дадите нам повод поспешить к вам на помощь.
    Хикмат Исфагани, привыкший с одного слова понимать мистера Гарольда, поспешил с ответом:
    - Мы сделаем все, что можем, мистер Гарольд, На первом же заседании меджлиса я выступлю с такой речью, что она потрясет всю страну, и весь народ поднимется на ноги. Я призову моих единоверцев к джихаду - священной войне: «Поднимитесь, о мусульмане, русские хотят осквернить нашу религию!» Я подниму зеленое знамя пророка! «Спасите нас, американские друзья, от безбожников - большевиков!…»
    В этот момент в дверях показалась голова Софи Иранпереста. Увидев мистера Гарольда, Софи Иранперест хотел было скрыться, но Хикмат Исфагани окликнул его.
    - Войди, войди! - презрительно сказал он. - Лучше послушай, что говорит наш друг: стоишь ли ты хлеба, который жрешь?
    - На что намекает господин? - почтительно склонив голову, спросил Софи Иранперест.
    - На что еще я могу намекать, жалкий человек? Ты не видишь этой книжонки? Не видишь, что она написана в советском посольстве? Слеп к тому, что Москва вмешивается в наши дела? А если видишь, как же можешь сидеть спокойно, точно набравши воды в рот. Ведь я трачу на газету целый мешок денег в месяц! Где же твои мысли? Где умные статьи?
    Слушая своего господина, Софи Иранперест смиренно вытягивал шею и только моргал глазами и поддакивал.
    Вмешательство в разговор мистера Гарольда спасло Софи Иранпереста от дальнейших попреков.
    Посовещавшись, друзья пришли к единодушному мнению, что выпускать экстренный выпуск не стоит, так как это может вызвать кривотолки в обществе. Они сочли более целесообразным опубликовать в завтрашнем номере «Седа» специальную статью, где была бы разгромлена и брошюра и ее авторы.
    Таким образом, Софи Иранперест временно был помилован. Когда он, смущенный и взмокший от пота, направился в свой кабинет, ему встретился Курд Ахмед.
    - Опять господин разругал меня на чем свет стоит, - проговорил он сокрушенно, - вылил на меня целый ушат грязи.
    Почувствовав, что Софи Иранперест стремится облегчить свое сердце, Курд Ахмед взял его под руку и потащил к себе.
    - Здесь тысячи ушей и не место для подобных разговоров. Пойдем ко мне…
    Войдя в кабинет, Курд Ахмед запер дверь на ключ и спросил:
    - За что же хозяин так напал на тебя?
    - Вся эта кампания затеяна американцами и англичанами. У наших господ на это не хватило бы ума! - проговорил Софи Иранперест, рассказав Курд Ахмеду о визите мистера Гарольда. Испугавшись собственных слов, он быстро оглянулся вокруг: - Сударь мой! Эти слова я говорю только вам, надеюсь, что все это останется между нами.
    - Разве вы не уверены в этом? Вы же знаете меня!…
    - Во всем городе нет ни одного настоящего мужчины, кроме вас. Все знают, что вы не обрушите чужого дома, чтобы устроить себе местечко потеплее.
    - Можете в этом не сомневаться, - твердо сказал Курд Ахмед.
    Когда Фридун вернулся из университета домой, хозяйка сообщила, что его ждет Курд Ахмед.
    - Какими судьбами? - входя в комнату, взволнованно спросил Фридун, обеспокоенный этим неожиданным посещением. - Не случилось ли чего-нибудь плохого?
    - Наоборот, все хорошо! Наша листовка и брошюра взбудоражили все общество. Повсюду только и разговору, что об этом. Наши призывы возбудили в народе надежды, а правящие круги охвачены тревогой и смятением.
    Фридун рассказал о впечатлении, которое произвела книжка в студенческой среде.
    - У нас там много единомышленников. У них не закрыты глаза на правду, о которой говорится в нашей книжке, они верят в чистые побуждения ее авторов. Клеветнические выпады печати вызывают в них лишь негодование. Один студент из Фарса во время перерыва подошел ко мне и, показав газету «Седа», шепнул на ухо: «Почему наши господа пишут такое, чему не поверит и сумасшедший?»
    Вошла хозяйка и сообщила о приходе Керимхана Азади и Арама Симоняна. Они были взволнованы и возбуждены не менее Фридуна и Курд Ахмеда. Это была радость люден, увидевших результат своих трудов.
    - Вот что, друзья, - проговорил Фридун, - нам надо теперь же начать борьбу против подлой клеветы. Холуи деспотии берутся за испытанное оружие. Каждого человека, говорящего о свободе, называют русским шпионом; вопят, что наша брошюра выпущена русским посольством. Как ни смешны эти наглые утверждения, они все же могут кое-кого смутить.
    - Это верно, - подтвердил Курд Ахмед. - Мы должны ответить правящим кругам на их клеветнические измышления словами Саади: «Разве можно восставать против солнца только потому, что летучая мышь не любит его?»
    Искры радости сверкнули даже в обычно светившихся грустью глазах Керимхана Азади.
    - Как-то в ссылке встретился я с одним старым борцом за освобождение народа. Он навеки закрыл глаза со словами: «Раз существует на земле Советы, - все народы добьются и узрят свет этого солнца!…» Вот в чем кроется источник злобы и ненависти деспотов и реакционеров к Советам!
    Курд Ахмед рассказал товарищам все, что знал о встрече Реза-шаха с английским и германским послами.
    - Ни для кого не секрет, что правители Англии, Германии и Америки являются врагами свободы и независимости Ирана. Я предлагаю вторую нашу брошюру посвятить этому вопросу. Пока иранские власти пляшут под дудку немцев, англичан и американцев, безработица, нужда и бесправие будут у нас обычными явлениями. Пока подлинными хозяевами Ирана остаются англо-иранская нефтяная компания, американское посольство и их торговое представительство, мы по-человечски жить не будем.
    Друзья тут же наметили содержание второй брошюры.
    Керимхан Азади взялся написать статью о том, как и какими путями направляет политику правительства англо-иранская нефтяная компания. Курд Ахмеду была поручена статья о полной зависимости высших должностных лиц правительственного аппарата от иноземного капитала.
    - Начиная от самого шаха, все более или менее видные сановники, феодалы и купцы зависят от американских, английских и немецких капиталистов, - развивал основные мысли своей будущей статьи Курд Ахмед. - Торговля, кредиты, займы, сырье, машины - все это связывает их друг с другом, как мясо связано с костями. Представители этих иностранных государств при желании могут в один день пустить по миру самого богатого купца нашей страны… И нашим богатеям это отлично известно.
    Говорили друзья и о создании крепкой и действенной организации.
    - Мы должны повсюду иметь своих людей, испытанных и бесстрашных, - говорил Фридун. - Мы должны бить постоянно среди крестьян, рабочих, среди бедного люда, черпать в их среде новые силы для нашей организации.
    Организацию рабочих взял на себя Керимхан Азади, работу среди крестьян возложили на Курд Ахмеда.
    Попутно Керимхан Азади рассказал им о своем товарище по тюрьме и ссылке Гусейне Махбуси, пообещав привести его на следующее собрание.
    - С расширением организации надо усилить и осторожность, - после некоторого раздумья заметил Фридун.
    - Насчет Махбуси можете быть покойны, - возразил Керимхан Азади. - Мы оба томились в тюрьме и ссылке. Это до конца проверенный человек.
    Постучались в дверь. Фридун открыл и остановился удивленный: шофер Шамсии привез ему записку.
    - Ханум ждет вашего ответа, - сказал шофер, передавая ему конверт.
    Записка состояла из двух строчек:
    «Учитель, прошу извинить за беспокойство. Приезжайте на один часок. Жду. Шамсия».
    Фридун задумался. В первую минуту он решил было не ехать и совсем порвать отношения с Шамсией, но это могло вызвать ненужные разговоры и подозрения.
    Попросив шофера подождать внизу, Фридун переоделся и, попрощавшись с товарищами, вышел. На лестнице он столкнулся с Ризой Гахрамани, который видел у крыльца знакомую ему машину Исфагани.
    Здороваясь, Гахрамани окинул Фридуна пытливым взглядом:
    - Опять туда? Кажется, здорово тебя захватила дочка Хикмата?
    - Не беспокойся, милый друг! - возразил Фридун и прочитал двустишие Саади:
    Противники не знают сами, что надо им,
    А те, что ведают, - подобны глухонемым…
    - Мы не принадлежим к числу таких неприятелей, - продолжал Фридун. - Нам хорошо известно и то, чего мы требуем, и то, какими путями добиваться этого.
    Он крепко пожал руку Гахрамани и выбежал на улицу.
    Иранская нефть оставалась для американского посла и для мистера Гарольда орехом, который они никакие могли разгрызть. Южная нефть была в руках англичан. Они отбивали все попытки американцев подобраться к ней. Не отказываясь от мыслей когда-нибудь вытеснить англичан и прибрать эту нефть к рукам, американцы в то же время отдавали себе отчет в том, что для этого потребуется немалый срок. Поэтому они все чаще обращали свой взор на север, к нефтяным районам, расположенным на границе с Советским Союзом.
    Лично мистер Гарольд придерживался такого мнения, что, заняв нефтяные участки на севере Ирана, Америка одним выстрелом убьет даже не двух, а трех зайцев. Во-первых, она приобретет богатые нефтяные участки; во-вторых, это позволит ей строить военные базы вдоль всей советской границы, почти на подступах к Баку. В-третьих, начав эксплуатацию нефти на севере, она составит мощную конкуренцию англо-иранской нефтяной компании. Это поможет ей впоследствии овладеть и южной нефтью.
    Посол полностью разделял мнение мистера Гарольда.
    - Конечно, Россия и Англия еще имеют сферы влияния в Иране, - как-то сказал посол, выслушав эти соображения мистера Гарольда. - Но главенствовать должна только Америка.
    Эти слова в точности выражали взгляд мистера Гарольда, который непоколебимо верил в призвание Америки управлять не только Ираном, но и всем миром. Политику же президента США мистера Рузвельта он считал недопустимо «мягкой», а самого президента - впавшим в старческий сентиментализм, беспочвенным идеалистом.
    Мистер Гарольд не сомневался, что такая «идеалистическая», как он выражался, гнилая политика не устоит перед мощным влиянием американских банков и монополий. Близок час, когда она будет заменена «настоящей» политикой. И тогда весь мир вынужден будет подчиниться воле Америки.
    Притязания же Гитлера на мировое господство мистер Гарольд считал лишенной всякой материальной основы затеей и пустым донкихотством. Впрочем, эта бредовая затея имела с точки зрения мистера Гарольда и положительную сторону: Гитлер как бы подготовлял почву для грядущего американского мирового господства.
    Пока же, изучая материалы о северо-иранской нефти, мистер Гарольд все время натыкался на одно препятствие, стоявшее поперек дороги американским стремлениям: это был советско-иранский договор 1921 года.
    В 1921 году американская компания «Стандарт ойл» заключила с иранским правительством концессионный договор о разработке и эксплуатации нефти в Хорасане, Горгане, Мазандеране, Гиляне и Азербайджане. Однако не прошло и года, как иранскому правительству пришлось в соответствии с советско-иранским договором отменить эту концессию. Но американцы на этом не успокоились.
    В 1923 году американская компания «Синклер» добилась у иранского правительства заключения нового соглашения об эксплуатации тех же нефтяных районов, но осуществлению этого соглашения снова помешал советско-иранской договор 1921 года.
    В 1937 году американская компания «Делавер» опять получила разрешение иранского правительства на эксплуатацию этой нефти, и снова по настоянию советского правительства, ссылавшегося на тот же договор 1921 года, это разрешение осталось только на бумаге.
    Но теперь, казалось мистеру Гарольду, наступил момент, когда вопрос о северной нефти в Иране найдет именно то разрешение, которое поставит Иран в полную зависимость от Америки.
    И вот те же министры с тем же раболепием, с каким недавно встречали английского посла и мистера Томаса, в субботу в три часа пополудни приветствовали в том же дворце американского посла и мистера Гарольда.
    Американцы обращались с министрами так, как, наверно, обращался бы современный человек с вынырнувшим из глуби веков пещерным прародителем.
    Они нисколько не сомневались, что все без исключения иранцы переживают младенческий период умственного развития. Поэтому, сталкиваясь с ними, они вели себя как учителя, призванные обучать малышей азбуке и счету.
    Они полагали, что точно так же, как школьник, изучивший четыре правила арифметики, никогда самостоятельно не постигнет законов алгебры и геометрии, так и иранцы не в состоянии без помощи Америки управлять государством, пользоваться достижениями науки и техники и вообще создать достойные человека условия существования. Между собой они так и называли иранцев «взрослыми детьми».
    Этим взглядам соответствовало и их обращение с министром иностранных дел и министром двора иранского падишаха.
    Везиры, приученные к преклонению перед англо-саксами, со знаками глубокого уважения проводили их до гостиной Реза-шаха.
    Реза- шах с исключительной почтительностью встал навстречу гостям, стараясь улыбкой сгладить присущее его пергаментно-желтому лицу мрачное выражение. Он любезно осведомился о самочувствии посла.
    - Под высоким покровительством его величества ни один американец не может чувствовать себя в Иране плохо, - с улыбкой ответил посол.
    - К американцам мы питаем особое уважение и любовь. Можете в этом не сомневаться.
    После обмена любезностями посол перешел к делу.
    - Не сомневаясь в этом, ваше величество, мы и предлагаем вам тесный союз и дружбу в тот момент, когда политическая жизнь в вашей стране и во всем мире чрезвычайно осложнилась. Но ценой за союз и дружбу будет представление нам всех возможностей для великих целей нашей страны. Можем ли мы поэтому примириться хотя бы с тем, что несметные богатства Ирана пропадают под землей? Какую ценность они представляли бы в умелых, опытных руках! Я имею в виду вашу северную нефть.
    Реза- шах задумался.
    - Но, господин посол, вы знаете, что…
    Мистер Гарольд прервал его:
    - Конечно, знаем… Ваше величество имеет в виду русско-иранский договор тысяча девятьсот двадцать первого года. Надо ли говорить о чисто формальном характере этого договора, об условности его в настоящей обстановке? Мы знаем, как часто требования времени, обстановка сегодняшнего дня сводят на нет международные соглашения, хотя бы формально и не отмененные…
    Реза- шах поднялся. За ним поднялись министры и гости. Подойдя к другому столу, шах развернул лежавшую на нем географическую карту. Он выразительно обвел территорию Советского Союза, простершуюся от Каспийского моря до Северного Ледовитого океана, от Дальнего Востока до Балтийского моря, и, наконец, палец его остановился на Иране.
    - Может ли так поступить с подобной великой державой наш маленький Иран? - удрученно сказал он.
    Посол заранее ожидал этого. Но также знал он и то, что у него есть доводы, услышав которые шах пойдет на все предложения.
    - Имейте в виду, ваше величество, что, если потребуется, вся мощь Америки будет на вашей стороне, - сказал он, глядя на Реза-шаха, который все еще держал руку на карте. - Мощь военная и экономическая… А пока я должен сообщить вашему величеству так же и то, что государственный департамент дал разрешение на закупку в Иране по предложенным вами ценам изюма, кожи, шерсти и табака на один миллион долларов.
    Морщины на лбу шаха слегка сгладились. На желтом лице проступило выражение удовлетворения. Заметив эту перемену в настроении его величества, посол продолжал:
    - Кроме того, Америка выражает полную готовность предоставить вам на самых облегченных условиях значительный заем. Что же касается советско-иранского договора тысяча девятьсот двадцать первого года, то я бы считал…
    Посол остановился, как бы подыскивая подходящее выражение. Но в речь его вмешался сам Реза-шах:
    - Конечно, господин посол, при обоюдном добром намерении можно найти выход.
    Мистер Гарольд улыбнулся. Посол продолжал:
    - И я так же думаю, ваше величество! А пока к разведочным работам в северных районах мы приступим, как к операциям научно-исследовательского характера. Мне думается, что ни одно государство в мире не будет иметь основания возражать против научной работы.
    - Конечно, это миролюбивое и приемлемое для всех разрешение вопроса. Для нас же с вами, господин посол, самое глазное - полное взаимопонимание.
    - Прошу еще раз учесть, ваше величество, что каждая американская скважина, пробуренная в северных районах, каждая воздвигнутая нами буровая вышка будут защищать вас от иноземного вмешательства в дела вашей страны и сделают незыблемо прочными наши политические и экономические связи.
    Внимательно выслушав посла, Реза-шах величественно повернулся к своим министрам.
    - В пятидневный срок выработать с представителями господина посла основные соглашения об изысканиях нефти в северных районах…
    И опять министры, выслушав своего государя, застыли в покорном почтительном поклоне.
    Шамсия встретила Фридуна в том же саду, где так недавно происходило празднество. На этот раз в тенистом парке никого не было. Не видно было даже слуг. Казалось, Шамсия нарочно отослала их. Это показалось Фридуну странным, и он тщетно старался разгадать намерения Шамсии.
    Тем временем девушка, доверчиво взяв его под руку, медленно пошла к дому.
    - Вы, конечно, раздумываете над тем, зачем я вас позвала, не так ли? - спросила она, заглядывая ему в глаза. - Если хотите, могу вам это сказать.
    - Чем скорее вы это сделаете, ханум, тем лучше… - ответил Фридун.
    - Вы так нетерпеливы, точно ждете, что перед вами раскроются врата рая! - кокетливо проговорила девушка, улыбнувшись, и подняла на учителя глаза.
    Казалось, она хотела вызвать в сердце Фридуна те чувства, которые были обычной данью ее красоте.
    - Ханум, - ответил Фридун, от которого не ускользнуло это стремление, - неужели недостаточно вам любви трех человек? Зачем же вам воспламенять еще одно, четвертое сердце?
    Не отвечая, Шамсия поднялась по мраморным ступенькам крыльца, отворила одну из дверей и ввела Фридуна в гостиную. На огромных окнах висели тяжелые шелковые занавеси, пол от стены до стены был покрыт дорогим ковром. Перед мягкими креслами вишневого бархата стояли гладко отполированные орехового дерева столики. В глубине гостиной Фридун заметил раскрытое пианино.
    Шамсия небрежно опустилась в одно из кресел и указала Фридуну на кресло рядом. Со смутным чувством неловкости и тревоги Фридун приготовился слушать.
    - Как бы ни любила женщина и как бы ни была она любима, - вздохнув, продолжала Шамсия прерванный разговор, - ей все-таки приятно, когда она привлекает внимание. На то дана ей красота… Не верьте, Фридун, ни одной женщине, которая стала бы отрицать это.
    - И все-таки я вам не верю! Ни одна девушка не станет откровенно подчеркивать свои чувства к человеку, которого она хоть сколько-нибудь действительно любит… Тем более не будет она заигрывать с тем, к кому она равнодушна.
    - А как же разговаривают между собой влюбленные?
    - Не знаю, ханум. Этого я еще не испытал. Но мне кажется, что по-настоящему любящие друг друга люди внешне сдержанны в проявлениях своих чувств.
    - Значит, при встрече они молчат, вздыхают, а оставшись одни, отдаются мечтам и, может быть, плачут, да? - насмешливо перебила его Шамсия.
    - Примерно так…
    - Это и есть настоящая любовь?
    - Во всяком случае это - признак подлинной любви.
    - В таком случае поздравляю вас, господин учитель! Одна из первых красавиц нашего города испытывает к вам нечто подобное.
    Фридун вопрошающе взглянул на нее.
    - Да! Да! Не удивляйтесь! - продолжала девушка. - И не спрашивайте, кто она. Все равно не скажу. Пусть эта любовь останется нераскрытой. Так она разгорится еще сильнее… Догадайтесь о ней сами.
    - А я этим не очень интересуюсь, ханум, - спокойно ответил Фридун.
    - Ну хорошо, я сама скажу вам, хотя вы и стараетесь быть таким равнодушным. Обещайте лишь мне за это, что дружба наша будет верна и постоянна… и, что бы со мной ни случилось, я смогу вас видеть, учитель, когда это мне будет нужно. Ничего иного мне от вас не надо. Обещаете?
    - О подобном обещании скорее должен просить вас я. А дружеские чувства бедняков и так бывают постоянны и крепки.
    - Ну и прекрасно. Тогда я скажу вам. Девушка, которую вы так отметили своим вниманием на моем вечере…
    Фридун тотчас же вспомнил Судабу.
    Многозначительно посмотрев на Фридуна, Шамсия добавила:
    - Она и влюбилась в одно сердце из тысячи сердец.
    - В кого? - спросил с удивлением Фридун.
    - Ну конечно, не в меня.
    И Щамсия весело расхохоталась, но потом снова серьезно продолжала:
    - Если бы вы знали, что творится с бедной девушкой. Бывает у меня чуть не каждый день. Услышав шаги за дверью, приходит в страшное волнение. Наконец, однажды, не выдержав, она спросила меня: «Почему не видно вашего учителя, дорогая Шамсия?» Я ответила, что вы серьезный молодой человек и с головой погружены в науку. И еще я спросила: «Он понравился вам, милая Судаба?» Она вся вспыхнула, но ответила: «Да, Шамсия, это благородный, умный и простой человек». Тогда я решила обязательно устроить вашу встречу. Вот почему и потревожила вас сегодня, дорогой учитель.
    Фридуну показалось, что Шамсия затеяла все это просто для того, чтобы развлечь себя, как это нередко делают богатые бездельники.
    - Вы хотите сделать меня участником спектакля, ханум? - сказал он серьезно. - Я согласен и сыграю порученную мне роль, но только в заключение объявлю Судабе-ханум, что вы решили поразвлечься.
    - А что вы думаете?! Ведь это в самом деле интересное зрелище: принцесса, дочь министра - и бедный студент! Да еще из деревенских! - язвительно воскликнула Шамсия.
    Фридун заметил ревнивый огонек в глазах девушки, и ему стало ясно, что Шамсия собралась отомстить за боль, причиненную ей в памятный вечер, когда сам Шахпур танцевал с Судабои.
    - Вы нехорошо поступаете, ханум, - сказал он. - Мстить за мелкую неприятность… Я верю, что в вашем сердце нет столь низменных чувств.
    Шамсия вспыхнула.
    - А это хорошо, что она играет моей жизнью?
    И девушка закрыла лицо руками.
    - Если есть серьезное чувство, - стал утешать ее Фридун, - все это - сущая мелочь, потому что подлинная любовь далека от измены. Когда два молодых сердца связаны подлинной любовью, может ли это повлиять на них, дорогая Шамсия-ханум?
    Но этими словами Фридун только задел девушку за живое. Она печально поникла головой. В таком несвойственном для нее состоянии Фридун видел Шамсию впервые.
    - В этом-то и весь вопрос, дорогой учитель, - прошептала девушка. - Существует ли она, эта истинная любовь? - Или вместо нее одна забава, игра человека из царского дома?…
    И, заплакав, девушка вышла из комнаты.
    Фридун смотрел на шелковые драпри, на великолепную мебель, на изысканные рисунки ковра и думал о том, сколько грязи, тайных мук и терзаний кроется подчас за всей этой роскошью. Как в тесной клетке, чувствовал он себя в этой надушенной гостиной. Он встал и почти невольно распахнул окно.
    - Ах, Судаба! - неожиданно донесся до него голос Шамсии. - Добро пожаловать, дорогая! Как я вам рада!
    - А я думаю, Шамсия, что порядком надоедаю вам, хотя вы и встречаете меня словами: «Добро пожаловать!»
    - Что вы, ханум! Я страшно рада!
    И девушки вошли в гостиную.
    Фридун поднялся им навстречу. На лице Судабы отразилось волнение.
    Они сели. Фридун украдкой взглянул на только что плакавшую Шамсию. Та успела умыться, напудриться, подкрасить губы. От недавних слез и горя не осталось и следа.
    - Как вы себя чувствуете, ханум? - спросила Шамсия, обращаясь к пришедшей. - Как ваш батюшка?
    И в выражении ее лица и в голосе Фридун не нашел никаких внешних признаков раздражения.
    - Спасибо. Здоров и батюшка. Но вот в последние дни сильно расстроен…
    - А что с ним?
    - Вы, наверно, слышали, дорогая Шамсия, о новой организации? Батюшка даже показывал мне книжку. Ужасное дело! Его величество потерял покой, требует хоть из-под земли добыть виновников.
    Этот случайно возникший разговор взволновал Фридуна.
    Ведь он имел возможность узнать о том, что думают придворные круги по этому поводу, а главное, какие собираются принять меры против «преступников». Интересовало его мнение и самой Судабы.
    - Вы читали эту возмутительную книгу? - спросил Фридун девушку.
    Судаба подняла на него выразительные, ясные глаза.
    - Да, читала! - проговорила она просто. - Должна признаться, что она написана с большой смелостью и очень интересно. Боюсь, что логика в ней так сильна, что, прочитав несколько таких книг, можно и в самом деле понять большевиков. - Огонек какого-то задора, смешанного с вызовом, блеснул в глазах девушки. - Если эта книга написана без всякого иностранного вмешательства, и голос ее дрогнул, - то я назвала бы таких людей героями. Я убеждена, что, взяв на себя подобное дело, эти люди заранее видели себя стоящими у виселицы. Разве это не героизм?
    - Извините, меня, ханум, - сказал Фридун, решив поглубже испытать девушку. - Неужели героизм вы ищете среди изменников и предателей родины?
    - Кого же вы называете изменниками и предателями родины? - ответила Судаба, смело взглянув на него. - Я же заранее поставила условие - если они не продались иностранцам. Граждане вовсе не обязаны думать точно так же, как думают их правители. Не будьте так несправедливы к этим людям… Или вы метите в министры?
    - Нет, ханум. Я не гожусь в министры.
    - Почему? Ведь вы, кажется, рассуждаете так же, как они?
    - Потому, что у меня неподходящее для этой должности сердце. Боюсь, что, став министром, я вероятно, смягчил бы участь преступников, которых вы называете героями.
    - Да, тогда, господин учитель, во всей стране, возможно, не оказалось бы ни одного преступника, - ответила девушка и продолжала: - Вчера у меня вышел большой спор с отцом. Он говорит, что все зачинщики этого дела должны быть пойманы и повешены. А я ему прямо сказала, что он хочет запачкать руки в крови невинных. Я имела смелость сказать, что, во-первых, ему не удастся поймать этих людей… Видно по всему, что они достаточно умны и предусмотрительны. Такие легко в руки не даются. А во-вторых, сказала я, продумайте то, о чем они пишут, и может быть вы поймете, что во многом, очень многом, они правы.
    - И что же ответил на это ваш батюшка?
    - Ты, говорит, с ума сошла! Даю тебе два дня сроку… И выкинь ты все это из головы! Иначе, говорит, ты так же плохо кончишь, как эти разбойники.
    Фридун с удивлением вглядывался в выразительное лицо этой разряженной девушки. Глаза ее светились умом. Вместе с уважением, которое он когда-то почувствовал, выслушав историю ее жизни, в кем неожиданно пробудились живой интерес и симпатия к ней. Как бы наивны ни были ее рассуждения, они исходили из чистых побуждений, являлись плодом независимой и смелой мысли. Дружба с такой девушкой могла быть не бесполезной для дела, которому он отдавал себя.
    - Да, чем больше я думала, тем сильнее убеждалась, как много правды в этой брошюре. В самом деле, разве в нашей стране жизнь человека - настоящая жизнь? Я, конечно, не была в деревнях, не посещала заводов и фабрик. Я ничего не могу сказать о жизни рабочих, крестьян… Но возвращаясь после прогулки домой, я не могу спокойно сесть за стол. Перед глазами так и стоят голодные, увечные, босые, голые, нищие, которыми кишат улицы Тегерана.
    - В этом виноваты все мы… Одни - больше, другие - меньше, каждый виновен в соответствии со своим положением и состоянием. А некоторые скрывают свою сущность, и трудно понять, что же представляет собой такой человек?
    - Вы имеете в виду меня? - с живым любопытством спросила Судаба. - Но я не боюсь открыто признаться, что я не дочь везира по крови. И если хотите знать, господин учитель, не жалею об этом, - гордо сказала Судаба.
    Фридуну стало неловко, что он задел девушку за живое, и он мягко сказал:
    - Должен в свою очередь признаться, что лично я считаю это не недостатком вашим, а достоинством,
    - Это правда? - серьезно спросила девушка. - А скажите, вот вы действительно тот, кем вы кажетесь?
    - Люди труда не умеют перекрашиваться, ханум, им незачем и некогда заниматься этим.
    Судаба с уважением и любовью взглянула на Фридуна.
    - Вы говорите правду, господин учитель?… В день первой нашей встречи я внимательно следила за вами весь вечер. За вашим поведением, словами, манерами. Они были так непохожи на все то, к чему мы привыкли! Мне близка ваша искренность а смелость. Я их вижу и сейчас.
    - Благодарю, ханум. Со своей стороны, я рад найти в вас необычные для дочери сановника суждения и доброе, искреннее сердце.
    - Надеюсь, мы с вами еще не раз побеседуем. Не так ли? Прошу вас, дайте мне вашу записную книжку.
    Фридун протянул ей свою книжку. Девушка что-то записала в ней и сказала, возвращая:
    - Можете звонить мне, когда вам будет угодно. Фридун поблагодарил.
    Шамсия, которая, соскучившись от столь серьезного разговора, давно вышла из комнаты, вернулась с небольшим подносом, на котором были сладости и чашечки чаю.
    - Ну как, Судаба, надеюсь, вы не соскучились с господином учителем? - спросила она чуть насмешливо.
    Фридун испытывающе посмотрел на Судабу.
    - Нисколько, Шамсия-ханум, - ответила девушка просто. - Благодарю вас за такое знакомство… Вот все, что я могу вам сказать.
    Несмотря на глубокую осень, в полуденные часы солнце продолжало сильно припекать. Лишь к вечеру, когда тени от домов и деревьев сплошь, из конца в конец, покрывали улицы, дышать становилось легче. В Тегеране, как и во всех восточных городах, в эти часы улицы и базары кишели народом.
    На проспекте Лалезар было также оживление; Перед кинотеатрами висели широковещательные рекламы, толпился народ. Здесь демонстрировались американские боевики.
    Вдруг в толпе перед Фридуном мелькнула знакомая девичья фигура. С девушкой была пожилая дама. Помогая даме сесть в машину, девушка обернулась и тогда он узнал в ней Судабу-ханум. Она тоже увидела Фридуна и мгновенно остановилась. Шепнув что-то своей спутнице, она направилась к нему.
    - Здравствуйте, Судаба-ханум. Какая приятная встреча!
    Черные глаза девушки радостно сверкнули.
    - Почему вы не сдержали своего обещания? - проговорила она. - Не позвонили мне… А я так ждала… - И улыбаясь, добавила: - Но я упорна и могу напомнить вам номер моего телефона.
    - Я просто не решался беспокоить вас, - сказал Фридун.
    Девушка взяла его под руку и подвела к машине.
    - Идемте, идемте! Я вас представлю маме. Такой матери не найти в целом мире. Это образец доброты и любви.
    Он хотел сказать, что обычно все дочери говорят то же, но, вспомнил слова Шамсии о том, что для этой девушки мать - единственное утешение, смолчал.
    - Мамочка, познакомься с господином Фридуном. Он твой земляк.
    В облике женщины до сих пор сохранились черты простой крестьянки, хотя они поражали своей утонченностью. В ней не было высокомерия и чванливости, характерных для жен сановников. Все в этой красавице было исполнено искренности, доброты, простоты, свойственных азербайджанской женщине из народа.
    - Как - земляк? - с удивлением спросил Фридун.
    - Конечно! Мама такая же азербайджанка, как и вы, - довольно улыбнулась Судаба. - Она выросла в цветущем, прекрасном Азершехре. Она так много рассказывала о прелестях своей родины, что мне до сих пор кажется, что рай находится именно там.
    - Ханум не ошибается, - сказал Фридун, - Если бы вы видели Азершехр, то сказали бы, что это самый прекрасный уголок Азербайджана.
    - Надеюсь, что когда-нибудь увижу, - многозначительно сказала Судаба. Но смысл этих слов для Фридуна остался неясным.
    - Дочка, пригласи господина Фридуна к нам, - тихо сказала пожилая дама.
    - Мама приглашает вас к нам, - повернулась Судаба к Фридуну.
    - Благодарю вас. Непременно приду.
    Судаба села в машину. Фридун захлопнул дверцу.
    Он свернул уже на проспект Стамбули, когда неожиданно лицом к лицу столкнулся с сертибом Селими. Сертиб оставил своих спутников и зашагал рядом с Фридуном. Он сразу же заговорил о последних событиях и, конечно, об усилении английской и американской экспансии в Иране.
    - Семена, что сеет сейчас правящая клика в угоду американцам, дадут ядовитые всходы. Конечно, пока трудно предсказать события. Все предоставлено на волю рока, судьбы, слепого провидения…
    - Рок, судьба, провидение… - улыбнулся Фридун. - Простите, господин сертиб, но эти слова не к лицу такому просвещенному человеку, как вы.
    - Вы правы, я и сам произношу их не потому, что верю во все это. Просто я не нахожу выхода и ясно вижу свое бессилие. Вы знаете, что такое суеверие, предрассудок? Единственный источник утешения для невежд и трусов.
    Фридун хотел было посмеяться над таким самоуничижением, но уважение к этому человеку удержало его.
    - К сожалению, я из числа тех людей, - словно поняв его намерение, продолжал сертиб, - которые ясно видят несовершенство нашей жизни. Но мы несчастны, потому что боимся и не «наем, как сделать ее другой. А незнание и есть невежество.
    - Но если бы во всем Иране нашлась хоть одна-две сотни таких людей, как вы, господин сертиб, они могли бы собраться воедино и общими силами наметить пути к оздоровлению страны…
    - Почему не найдется? Их даже не сто или двести, а тысячи! Но они перед непроходимой стеной. Ее возвела эта грязная правительственная клика… Если бы их голос дошел до его величества… - И сертиб мечтательно улыбнулся.
    - А разве делались серьезные попытки снести эту стенку? - спросил Фридун.
    - Думаю, что нет… В этом вся беда! А я все же попытаюсь…
    И сертиб Селими с увлечением рассказывал Фридуну о своем решении добиться приема у Реза-шаха, открыть ему глаза на злодеяния продажных министров и придворных, сказать, как нагло обманывают они его, что они ведут страну к гибели.
    Фридуну захотелось предостеречь его от этого бессмысленного шага, грозящего ему страшной опасностью.
    - Неужели вы думаете, господин сертиб, что шах ничего не знает, ничего не видит и не слышит? И если выслушает вас, то что-либо изменится?…
    - А вы в этом сомневаетесь?
    - Я твердо убежден в бесполезности вашей попытки!
    Сертиб, сам всегда отличавшийся прямотой, любил это и в других людях. Он не раздражался даже тогда, когда такие люди со всей откровенностью высказывались против его мнения. Поэтому и сейчас смелые слова Фридуна он воспринял как выражение доверия и уважения к себе,
    - Смелость вашу я одобряю, но с мнением не согласен.
    - А я сожалею, что такой человек, как вы, живет иллюзиями! - сказал Фридун и переменил тему разговора. - А что, правда ли, что заключаются новые договоры на нефть северных районов? - спросил он.
    - Правда. Англичане и американцы собираются строить на севере укрепленные линии. Этим и объясняется вой, поднятый в газетах против Советов, и то, что опять до отказа наполняются тюрьмы. Вчера пригнали первую партию узников из Тебриза. Массовые аресты ожидаются в Ардебиле.
    - А там почему? - взволнованно спросил Фридун.
    - Серхенг готов перебить все население Ардебиля, только бы укрепить свое положение. События, происшедшие в имении Хикмата Исфагани, все еще волнуют его величество и ложатся тяжелым укором на репутацию серхенга: а такие, как серхенг Сефаи, ради спасения своей шкуры способны распять всю страну. Уже отдан приказ об аресте какого-то старика крестьянина, из-за которого якобы произошли все эти волнения.
    Это известие глубоко потрясло Фридуна. Он представил себе дядю Мусу, его детей, Гюльназ. Им необходимо было немедленно помочь. Да, нельзя медлить ни минуты! Сейчас же в деревню!
    Лишь огромным усилием воли Фридун подавил охватившее его волнение и совершенно спокойно с виду попрощался с сертибом.
    Решение его было твердо. Ничто не могло поколебать его.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

    Приближалась зима. Печально тянулись холодные пасмурные дни. Скот уходил с пастбищ. Вершина Савалана была окутана тучами.
    Женщины и дети собирали сорванные осенним ветром сухие листья и набивали ими мешки, запасаясь топливом на зиму.
    Жизнь уходила с просторных полей в убогие жилища, теснилась в четырех глинобитных стенах.
    Крестьяне делали последние приготовления к зиме: ссыпали муку в большие сундуки, наполняли мешки пшеном, прятали подальше запасенные про черный день тыквы.
    Сария и Гюльназ, засучив рукава, укладывали в углу двора кизяк для зимы.
    Муса, починив кормушку своей любимицы - рыжей стельной коровы, теперь прибивал ножку к заброшенной в углу хлева скамейке. Аяз помогал отцу - то подавал молоток, то протягивал ему зажатые в кулаке гвозди.
    Младшие дети играли с бараном, который терся головой о стену хлева.
    Муса починил наконец скамью и поставил ее в угол.
    - Жена, - позвал он Сарию, - принеси-ка нож… Держать барана дольше не стоит: не смогу прокормить. Зима будет долгая. Зажаришь кавурму, помаленьку детей будешь кормить.
    Гюльназ побежала в дом и принесла большой, тронутый ржавчиной нож с деревянной ручкой.
    Когда все было кончено, Муса повесил тушу за ножки в дверях хлева и стал свежевать.
    - Жена, не забудь, пожалуйста, послать кусочек этого мяса детям Гасанали. Жалко их…
    В этот момент раздался стук в ворота. Из уст Гюльназ невольно вырвалось:
    - Фридун?!
    Муса исподлобья посмотрел на нее.
    - Как он попал сюда?
    Но Гюльназ уже бежала к воротам.
    - Не ходи! - остановил ее Муса. - Вдруг кто-нибудь посторонний. Пусть мать откроет.
    Вторично нетерпеливо забарабанили в ворота. И Мусу охватила тревога: «Кто это может быть? В такой поздний час.
    Стук, еще более громкий, раздался в третий раз. Ворота затрещали. Тут подоспела Сария.
    - Кто там? Кто стучится?
    - Не бойся! Не людоеды! Открывай!
    По грубому голосу Муса узнал помещичьего приказчика Мамеда.
    - Проклятие на весь твой род! - проворчал он и плюнул, - Вот собачий нюх!
    Но делать было нечего, и он сам пошел к воротам.
    Увидя перед собой кроме Мамеда еще старшего жандарма Али, Муса совсем растерялся.
    - Возьми привяжи… - сказал приказчик, протягивая повод своего коня. - Почему не открывал ворота, а?
    Мамед бросил повод и шагнул во двор. Он подошел к туше и начал поворачивать ее.
    - Хороший шашлык получится, - проговорил он и обернулся к жандарму. - Я же говорил, что это честнейший человек! Вон посмотри, как он встречает гостей.
    - Мясо отменное, слов нет, - сказал Али, осмотрев тушу. - Но я есть не буду. Клянусь твоей жизнью, Мамед, даже не дотронусь! Пусть проклятье падет на моего родителя, если в рот возьму!
    - Постишься, что ли? Или зарок дал?"
    - Да нет, не в том дело, но сколько можно есть мяса? Куда ни приезжаю - мясо, в какой дом ни вхожу - шашлык. Опротивело. К тому же, мужик никогда не подаст ничего вкусного. Или заморенный теленок, или старая корова.
    - Да ты посмотри как следует! Ведь это еще совсем молодой баран.
    - Пусть будет хоть месячный ягненок, не возьму в рот. Я же сказал тебе - приелось.
    Он оглянулся на курятник, где возились куры, устраиваясь на ночлег, и повернулся к Сари.
    - Эй, тетка, - сказал он, не замечая в сумраке горевшей в ее глазах ненависти, - вытащи-ка пару молоденьких курочек!
    Сария молча обернулась к мужу, который вел лошадей за узду. Малые дети озябли и еще теснее жались к матери.
    Лишь Гюльназ стояла на месте, вытянувшись во весь рост в гордо подняв голову.
    Приказчик Мамед, бросил взгляд на стройную фигуру девушки, невольно вспомнил гумно.
    - Эй, девушка, - резко сказал он, - принеси воды, полей на руки. - И стал засучивать рукава.
    Гюльназ посмотрела на него, перевела глаза на отца и не тронулась с места.
    «Пришла беда, отворяй ворота!» - пробежало в голове Мусы. И он решил на этот раз попытаться добром отвести грозу.
    - Принеси воды, дочка, - обратился он к Гюльназ. - Он наш гость, надо уважить… - Затем повернулся к прибывшим: - Пожалуйте в дом, сейчас все будет готово. Пожалуйте!
    Приказчик Мамед еще раз окинул Гюльназ маслеными глазками и неожиданно сказал:
    - Послушай, Муса, почему не выдаешь дочку замуж? Чем раньше избавишься от девушки в доме, тем лучше. Для кого бережешь такую красавицу?
    - Господин Мамед, неудобно вести такие разговоры при женщинах и детях. Пожалуйте в комнату! - еле сдерживая гнев, проговорил Муса.
    Приказчик перевел все на шутку:
    - Да ты не сердись, дядя. Я ничего обидного не сказал. Просто хочу, чтобы ты поскорей позвал нас на свадьбу.
    Войдя вслед за приказчиком в комнату, старший жандарм положил руку на плечо Мусе.
    - Ты должен радоваться тому, что аллах даровал тебе такое сокровище. Клянусь верой, я не променял бы такую девицу на сундук с деньгами.
    Чтобы не продолжать этого разговора, Муса спросил непрошеных гостей:
    - Что прикажете на ужин?
    - Ничего я не хочу, - сказал Мамед, - кроме жареной печенки, двух вертелов шашлыка из бараньего бока и простокваши. Привычка! Если не поем перед сном простокваши, не могу уснуть. Что касается господина жандарма Али, пусть заказывает сам.
    - Хорошо бы чихиртму из цыплят. Осенние ночи располагают к еде.
    - И в самом деле, - прервал его приказчик, - ничего не может быть хуже осенней ночи! Кажется, нет ей конца. Ешь, пьешь, играешь в карты, слушаешь рассказ дервиша, ловишь Лондон, а ночь все не кончается. Послушай-ка, дядя Муса, а что, если б ты раздобыл бутылки две живительной, а? Или ты предпочитаешь опиум? Этого у меня достаточно, я даже тебе дам… Только грех есть такое мясцо без живительной, И проку от него не будет никакого. Заклинаю тебя святым Мешхедом, куда ты совершил паломничество, не откажи нам, раздобудь бутылки две этой желанной отравы.
    Его прервал старший жандарм.
    - И что тебе далась эта водка? У меня в хурджине и коньяк и ширазское вино. Принеси-ка хурджин, старик!
    - Ты еще молод, - рассмеялся в ответ приказчик, - молод, господин мой, и неопытен!… Дело, милый друг, вовсе не в водке, - перешел он на шепот. - Мне надо спровадить этого старика. Понял?
    Тем временем Муса принес хурджин и поставил в угол комнаты.
    - Жена, - позвал он Сарию, - принеси воды, дай господину помыть руки и разверни скатерть.
    Постелив скатерть на полу и расставив посуду, Сария вышла. Жандарм достал из хурджина и раскупорил бутылку коньяку.
    - Держи! - сказал он, протягивая одну из пиал Мамеду. - Выпьем за здоровье дяди Мусы!
    Муса отвернулся и пробормотал про себя:
    - Проклятье вам!
    Гости опорожнили пиалы и принялись за поданную Мусой жареную печенку. Приказчик повернул лоснящееся лицо к Мусе, почтительно стоявшему у дверей, и сказал, едва ворочая языком:
    - Послушай, дядя Муса, может, все-таки попробуешь достать нам бутылочку водки…
    - Тут в селе водки не бывает, - твердо ответил Муса.
    - А разве далеко отсюда до города? Каких-нибудь полчаса. Дядя Муса, сделай такое одолжение! Садись на мою лошадь и гони ее прямо туда. Вот тебе и деньги. Десять туманов. За водку заплатишь четыре тумана, а остальные тебе. Ну двигайся!…
    - Ладно, поеду, - сказал Муса после минутного раздумья. - Но вы мои гости, и все расходы я беру на себя. Спрячьте ваши деньги.
    Муса направился в конюшню, где стал седлать лошадь. В это время к нему подошла Гюльназ.
    - Куда ты, отец? Уже совсем темно… - тревожно спросила она.
    - Не твое дело, дочка, - сурово ответил Муса. - Обслуживайте гостей…
    Он позвал жену в сторону и что-то шепнул ей на ухо. Потом взобрался на лошадь и сжал ей коленями бока. Через несколько минут топот копыт потонул во мраке осенней ночи.
    Гости ели и пили. Али, не давая приказчику вымолвить слово, рассказывал о своих деревенских приключениях.
    - Дай бог и тебе, - разглагольствовал он, - замечательные девки в Намине. - И он опять пускался описывать свои похождения.
    В это время Гюльназ принесла шашлык и поставила на скатерть. Когда девушка повернулась, чтобы уйти, Мамед встал и схватил ее за руку.
    - Садись, барышня, садись, покушай с нами!
    Гюльназ выскользнула из его рук и, остановившись в дверях, сурово посмотрела ему в глаза.
    - Оставьте вашу затею, господин! Я не из таких, как вы думаете.
    - Мы еще не таких, как ты, сокрушали…
    - Если в вас есть хоть капля чести, господин, то уйдите отсюда гостями, как и вошли… Хлеб-соль вас покарает…
    И девушка выбежала из комнаты.
    - Такой красавицы я еще в жизни не встречал, - сказал старший жандарм, который, казалось только теперь постиг всю красоту девушки. - Целого мира стоит!
    Приказчик окинул его ревнивым взглядом.
    - Говоря откровенно, - сказал он, желая избавиться от соперника, - я хочу жениться на ней. Совершенно серьезно. Что с того, что она крестьянка? Уж очень она мне нравится!
    Старший жандарм взял приказчика за подбородок и слегка потряс. Он имел изрядный опыт в подобных делах и догадывался о настоящих намерениях Мамеда.
    - Милый мой, брось лукавить! Я сам не раз надувал так других. Но сейчас я даю тебе слово мужчины. Три часа пусть девушка будет в твоей власти. Делай с ней, что хочешь. Я тебе не помешаю. Но по истечении трех часов сам аллах меня не остановит. Вот мое условие! Согласен?
    Мамед провел рукой по его лицу.
    - Да ты поумнее меня!…
    Когда была съедена чихиртма и опорожнена последняя бутылка вина, Мамед сказал:
    - Теперь изволь сосни. Придет время, я подниму тебя.
    - Можешь не беспокоиться, я и сам проснусь, - ответил Али и, не раздеваясь, повалился на тахту.
    Вскоре дом огласился его громким храпом. Когда Гюльназ, поспешно убрав посуду, выходила из комната, Мамед у самых дверей перехватил ее.
    - Послушай, девушка, - заговорил он, - я хочу жениться на тебе. Я повезу тебя в город, сделаю барыней.
    Щеки Гюльназ горели от возмущения.
    - Пусти меня! - крикнула она.
    Мамед кинулся на девушку и, обхватив за талию, бросил ее на постель. В этот момент чьи-то железные руки схватили его и оттянули назад. Со злобой и удивлением Мамед увидел Муссу.
    - Как, ты уже успел съездить в Ардебиль?
    - Что я, безумец, чтобы оставить семью на попечение такого подлеца, как ты? Плюнуть бы тебе в глаза, бесстыжая харя! - Затем Муса крикнул: - Жена, давай аркан!
    Сария принесла аркан. Они крепко связали приказчика. Не успел Мамед опомниться, как увидел, что его волокут из комнаты в хлев.
    - Прости, дядя Муса! Развяжи меня! Не срами!
    - Нет, голубчик, не проси! Утром я созову сюда всю деревню. Пусть все видят ваше бесчестье.
    Муса запер снаружи дверь комнаты, в которой спал жандарм, и пошел к детям.
    Наутро Муса собрал ближайших соседей и рассказал им о случившемся.
    - Вот какая беда стряслась над моей головой, - закончил он рассказ. - Будьте свидетелями!
    Соседи сочувственно покачали головами и предупредили Мусу, что приказчик Мамед и старший жандарм Али жестоко отомстят ему.
    - Теперь не жить тебе в этой округе, - сказали она. - Лучше всего переселись отсюда куда-нибудь подальше.
    - Куда мне переселяться с оравой детей? К тому же впереди зима. Все они погибнут от холода, помрут с голоду. Если что должно случиться, пускай случится, здесь, в моем доме. Никуда я не стану переселяться.
    На глазах у соседей он развязал Мамеда, выпустил из комнаты жандарма и, подведя к ним оседланных лошадей, сказал, указав на ворота:
    - Счастливого пути, господа!
    - Ну ладно, старик Муса! Запомни! - бросил жандарма пришпорил лошадь.
    Мамед молча тронулся вслед за ним.
    Весь день Муса ходил сам не свой: за что ни брался, все валилось из рук. Все чувствовали себя так, точно в доме покойник. Даже маленькие ребята, поддавшись общему настроению, не резвились, как обычно.
    К вечеру на краю села показались несколько всадников. Это были жандармы. С ними ехали старший жандарм Али и приказчик Мамед. Они направили коней прямо к дому Мусы. Увидя это, соседи также поспешили туда.
    Приказчик слез с коня и, подойдя к Мусе, схватил его за грудь.
    - Десять лет ты не платишь хозяину за воду! - прохрипел оп. - Выводи корову, осла, овец!
    - Приказчик Мамед, - глухо ответил весь потемневший от гнева Муса, - иди сам выводи!… Сила твоя! Ничего, когда-нибудь свершится возмездие!…
    - Эй, старик, не разговаривай много! - вмешался в разговор старший жандарм. - Выводи скотину!
    Муса продолжал неподвижно стоять. Тогда старший жандарм крикнул своим подручным:
    - Выводите! Чего стоите?!
    Жандармы бросились в хлев. Сария всхлипнула, ребята громко заплакали. Растолкав их, жандармы погнали животных со двора.
    - В пять дней ты должен оставить деревню! - сказал приказчик Мусе. - Иди куда хочешь, ко всем чертям! Чтобы духу твоего здесь не было!
    В ту же ночь Муса нахлобучил на голову мохнатую папаху, надел старую чоху, повязал шею шерстяным шарфом и, взяв узелок с хлебом, ушел из дому.
    - Я дойду до самого шаха. Буду жаловаться… - И он пустился в путь - в столицу.
    Но приказчик и старший жандарм не прекратили преследований. По приезде в город они получили приказ: конфисковать все имущество крестьянина Мусы и выслать его с семьей из Ардебильского округа.
    Получив возможность добить, изничтожить, стереть с лица земли ненавистного старика, они, ни на один час не задерживаясь в городе, помчались обратно в село.
    Известие о том, что старик Муса отправился с жалобой в Тегеран, еще больше взбесило их. Они выволокли Сарию из дому, вытолкали ее с детьми со двора на улицу.
    - Куда отправился муж, туда ступай и ты!…
    Женщина была в полном отчаянии. Никто из соседей не рискнул оказать ей помощь, предоставить ей ночлег в своем доме. Приказчик и старший жандарм объявили во всеуслышание, что это приказ самого шаха и что всякий, кто чем-нибудь поможет семье бунтовщика, будет выслан из округа.
    Сария шла рядом с Гюльназ, держа меньших ребят за руки, по дороге, которая вела в Тегеран.
    «Может, найду своего старика!» - думала она.
    Она не знала того, что, избежав зубов волка, она бросилась в пропасть…
    Холодный ветер дул с вершины Савалана, крутил пыль в долине. Мороз все крепчал, пронизывающий туман окутывал деревню. Те, кто не имел дров и угля, с вечера заваливались спать, закутавшись в толстые одеяла. Декабрь шел к концу. Осень отступала перед неумолимо надвигавшейся зимой, гуще становился дым из труб.
    Не дымилась лишь труба в доме Мусы, не зажигался в вечерних сумерках огонь в его окне. В этом доме был непроницаемый мрак, царила гробовая тишина. Лишь ворчанье бездомных собак, набившихся в опустевший хлев, нарушало зловещую тишину.
    В один из таких вечеров в деревню прибыл Фридун. Охваченный глубоким волнением, он шел по пустынным улицам, которые будили в нем целый рой воспоминаний.
    Дойдя до дома дяди Мусы, Фридун остановился пораженный: ворота были распахнуты настежь. После минутного оцепенения он бросился во двор и наткнулся на собаку; вспугнутая неожиданным появлением человека, она с ворчаньем юркнула в хлев.
    Фридун поднялся на возвышение, где в ту памятную лунную ночь спала Гюльназ с матерью и ребятами. Вспомнив о волнениях той ночи, Фридун едва сдержал слезы. В его голове мелькали мысли о безбрежности человеческих страданий. Будет ли им когда-нибудь конец?
    Во дворе появилась еще одна бесприютная собака. Почуяв человека, она остановилась на миг, громко залаяла и побежала в хлев. Оттуда послышалась грызня, но вскоре прекратилась.
    Фридун взял чемодан и вышел за ворота. Он решил разузнать у сельчан что-нибудь о семье дяди Мусы. Вскоре он подошел к дому Гасанали.
    На стук вышла Кюльсум и, узнав Фридуна по голосу, отворила дверь. Она обняла его и расплакалась. Потом рассказала все, что случилось с дядей и его семьей.
    Фридун оглядел детей, которые спали на циновке, закутанные в тряпье, и сокрушенно вздохнул:
    - А где дядя Гасанали?
    - Где ему быть? - расплакалась Кюльсум. - Трудно было ему дома, весь день сидел в углу и только ругался с детьми. Ушел в мечеть, выучил несколько молитв и стал по заказу крестьян читать за упокой души. Но много ли заработаешь в сельской мечети, когда кругом одни бедняки? Тогда он чуть не ползком добрался до Ардебиля. Недавно приходили оттуда знакомые. Рассказывали, что нищенствует во дворе мечети…
    У Фридуна что-то сжалось в горле.
    Открыв чемоданчик, он передал Кюльсум простенькие платьица и дешевые ситцы, привезенные для детей дяди Мусы.
    Сопутствуемый благословениями бедной женщины, Фридун покинул деревню.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

    Реза- шах, не доезжая до дворца, остановил машину на проспекте Пехлеви и решил, в нарушение своей привычки, пройти остальное расстояние пешком.
    Люди в военной форме следовали за ним, обступив его тесным полукругом. Среди свиты находился и серхенг Сефаи.
    Шах двигался неторопливым шагом, подозрительно поглядывая вокруг.
    Появление шаха мгновенно прекращало жизнь и движение. Вокруг него воцарялось гробовое молчание. Люди приходили в себя лишь долгое время спустя после того, как скрывалась вдали эта зловещая фигура. Перед их глазами, при виде шаха, вставали темницы, виселицы и страшные орудия пыток. Казалось, по улице двигался страшный призрак, сеющий смерть и наводящий ужас.
    А шах шел прямо, не глядя ни на кого, не видя побледневших лиц. Как знать, считал ли он всех этих людей ничтожествами, не достойными шахского взгляда, или сам инстинктивно страшился их?!
    Когда Реза-шах, свернув с проспекта Пехлеви на Дворцовую улицу, уже приближался к своему мраморному дворцу, разыгралась неожиданная сцена. Седой, нищенски одетый старик, вдруг бросился ему в ноги. Шах вздрогнул и отступил. Никогда не покидавший его смутный страх за свою жизнь в одно мгновение объял все его существо, но, разглядев торчавшие из-под лохмотьев острые кости и тщедушную фигуру лежавшего у его ног старика, шах сразу успокоился.
    Серхенг Сефаи и дородный полковник с жирной шеей бросились к этому существу, чтобы убрать его с дороги, но старик, отчаянно сопротивляясь, подполз к шаху.
    Реза- шах повелительно поднял руку.
    - Что тебе, старик? - спросил шах по-персидски, глядя в исхудавшее лицо старика.
    Молитвенно, как при совершении намаза, подняв кверху обе руки, старик проговорил на азербайджанском языке:
    - На небе - аллах, на земле - ты! Я пришел к тебе, повелитель! Спаси меня и помилуй! Пусть я погибну ради детей твоих, пожалей моих детей!
    Реза- шах повернул потемневшее от гнева лицо к Хакимульмульку.
    - До сих пор не научили этих ослов человеческой речи! - сказал он. - Послушай его, что он хочет?
    Хакимульмульк знал, что шах еще во время службы в конном полку прекрасно изучил азербайджанский язык, но не говорит на этом языке из ненависти к азербайджанскому народу. Поэтому Хакимульмульк спросил старика на смешанном персидско-азербайджанском языке:
    - Что тебе надо, старик?
    Муса растерянно заморгал глубоко ввалившимися глазами и перевел взгляд с Реза-шаха на придворного.
    - Жизнь отдам за тебя, господин! Я из Ардебиля. Я пришел сюда в надежде на шаха! За его милостью!
    - Говори короче, старик, чего ты хочешь? - тихо, но внушительно сказал Хакнмульмульк.
    - Жалобу имею, господин мой! С жалобой пришел. Невыносимо стало. Нет нам защиты ни в судах, ни в канцеляриях!
    Хакимульмульк почувствовал нарастающее раздражение Реза-шаха и прервал старика.
    - Старик, - сказал он с еще большей резкостью, - говори о своем деле. Да покороче.
    Муса, растерянно посмотрел ему в глаза и заговорил торопливо, боясь, что его не дослушают:
    - Большое у меня горе, господин. Десять лет тому назад я задолжал нашему помещику за воду. Целых десять тысяч я плачу ему, а долг все не кончается и даже с каждым годом растет. Помещик накидывает проценты. Это его право. Долга без процента не бывает. Я недоедаю, урезываю от своих детей и плачу, а долг так и не кончается. В этом году стало и вовсе невмоготу. Урожай-то был у нас хороший, да все помещик унес. И долг снова повис на моей шее. И начал бегать ко мне то приказчик, то жандарм. А у меня еще дочь есть. Начали поглядывать на нее, прости за выражение… Совершили покушение на мою честь. Нож дошел до кости. Терпению пришел конец. Увели со двора корову, прости за выражение, осла, овец. Лишили семью всего… Обрекли на голодную смерть. И вот я пешком, мучимый голодом и жаждой, приполз сюда. Два месяца брожу по этим улицам. Нигде не нахожу поддержки и правосудия. Живу милостыней. Прикажи, чтобы вернули мое добро, а то вся семья погибнет с голоду. Я умру у твоих ног! Спаси меня, спаси моих детей!
    Муса застыл на коленях с воздетыми к небу руками, устремив глаза в грозное лицо шаха.
    Хакимульмульк в нескольких словах передал шаху содержание жалобы старика.
    Шах после минутного раздумья спросил имя старика. Мусе показалось, что шах смягчился. В нем родилась надежда, и он назвал себя. Но шах резким движением толкнул его носком сапога в грудь и пошел дальше.
    - Это не тот ли старик Муса? - спросил он серхенга Сефаи. - Почему он ходит на свободе, серхенг?
    - Мы ищем его, ваше величество! - ответил побледневший серхенг Сефаи. - Он бежал из деревни.
    - Хорошо же вы его ищете!… Возьмите его, пытайте, пока не укажет место, где скрывается тот беглец.
    - Слушаюсь, ваше величество!
    Позади послышался, громкий вопль старика Мусы, который так и не понял, чем ответили на его жалобу.
    - Пожалей меня, шах!
    - Взять! - бросил Реза-шах, удаляясь.
    Хикмат Исфагани решил особым письмом известить Реза-шаха о том, что преподносит ему в дар свое мазандеранское поместье и нижайше просит принять его в знак верноподданической любви и обожания.
    Произнося тысячи самых невероятных проклятий и горько охая, он дописал письмо и вместе с формальным дарственным актом отослал министру двора Хакимульмульку, для доклада его величеству.
    Когда Хакимульмульк, совершив ритуал дворцовых церемоний, положил бумагу перед шахом, тот не сразу понял суть дела.
    - Господин Хикмат Исфагани обращается к вашему величеству с верноподданнической просьбой, - сказал министр двора, - оказать ему вашу монаршую милость - принять от него ничтожный дар и включить мазандеранское поместье в число личных владений вашего величества.
    По губам шаха скользнула довольная улыбка.
    - Господин Исфагани ставит меня в неловкое положение, - проговорил он. - Пусть бы лучше он назвал цену. Я заплачу.
    - Как можно, ваше величество? Такое предложение оскорбило бы господина Хикмата Исфагани.
    - Как? Это все по доброй его воле… или?…
    - Конечно, по доброй воле, ваше величество. - Выдержав тут небольшую паузу, Хакимульмульк продолжал: - Странный человек этот господин Хикмат Исфагани, ваше величество.
    - А что? Бранился?…
    - Да, ваше величество.
    - Что он говорил?
    - Мне неудобно повторять, ваше величество.
    - Говори! - вскричал шах.
    Хакимульмульк повторил все бранные слова, которые были произнесены Хикматом Исфагани.
    Реза- шах резко поднялся с кресла и прошелся по залу.
    - Когда он должен быть у меня по вызову?
    Хакимульмульк посмотрел на часы.
    - Сейчас он уже должен быть здесь, ваше величество.
    Реза- шах потянулся к электрическому звонку, но министр двора остановил его:
    - Простите, ваше величество, но господин сертиб Селими ушел от меня разъяренным.
    - Почему?
    - Отказывается от брака с Шамсией-ханум.
    - Ничего, подчинится! - проговорил шах, садясь снова, и нажал кнопку.
    Вошедшему придворному было приказано впустить господина Хикмата Исфагани и вызвать сертиба Селими.
    - Я хочу с ним поговорить о его записке. Вызвать ко мне!
    - Слушаюсь!
    Не прошло и двух минут, как вошел Хикмат Исфагани и почтительно склонился. Потом он в принятых по такому случаю пышных выражениях справился о здоровье и самочувствии его величества, но, заметив сурово-равнодушный взгляд шаха, быстро посмотрел на министра двора.
    Реза- шах все же предложил ему сесть. Он сел в кресло напротив Хакимульмулька.
    Шах швырнул на стол перед Хикматом Исфагани бумагу о мазандеранском поместье.
    - Бери себе! Я в подачках не нуждаюсь!
    Хикмат Исфагани с недоумением посмотрел на шаха и перевел взгляд на министра двора.
    - Ваше величество, это ничтожный дар одного из ваших верных слуг. Я смею просить вас осчастливить меня принятием этого дара.
    Реза- шаха прорвало. Потоком гневных слов он обрушился на Хикмата Исфагани:
    - Кто это слопал полстраны и все еще не насытился? Это ты или я? Кто сдирает три шкуры с народа? Это ты! Кто пьет кровь нации и высасывает соки родины? Ты! Сговорившись с иностранцами, ты продаешь за тридцать кранов товар, которому красная цена пять кранов! Да, да, все это ты, ты!
    Пораженный этими обвинениями, Хикмат Исфагани смотрел то на шаха, то на Хакимульмулька, не смея возразить, но министр двора читал в его глазах угрозу:
    «Ладно, господин мой, не буду у тебя в долгу. Расплачусь по достоинству! Будь уверен!…»
    Когда Реза-шах замолчал, Хикмат Исфагани выпрямился и заговорил мягко и подкупающе:
    - Ваше величество, аллаху ведомо, что все мы искренне вам преданы. Вы - слава Ирана, наша гордость, наш властелин. Не одно, а сотню поместий, не одну, а сотню жизней готовы мы отдать за вас!… Что вы изволите говорить, ваше величество?
    Он взял брошенную шахом бумагу и, держа ее на вытянутых руках, поднес Реза-шаху.
    - Всеподданнейше прошу вас, ваше величество! Порадуйте вашего раба. Примите мое поместье! В Ардебиле есть у меня еще сад, прекрасный живописный сад, райский уголок. Я и его готовлю для вашего величества. Завтра же представлю об этом акт.
    Заметив, что Реза-шах смягчился, он осторожно положил бумагу перед ним на стол и сел на место.
    - Мы готовы исполнить любое ваше повеление, ваше величество!
    Реза- шах поднял голову.
    - Как здоровье Шамсии-ханум? - спросил он.
    - Слава аллаху! Вашею милостью, живет хорошо.
    - Мы разрешили ее брак с господином сертибом Селими, - тоном приказа проговорил шах. - Что ты скажешь на это?
    Тысячи предположений в одно мгновение промелькнули в голове Хикмата Исфагани.
    - Власть над девушкой принадлежит вам, ваше величество, - ответил он, чувствуя невозможность каких бы то ни было возражений.
    - Да, мы избрали сертиба Селими. С этим браком надо покончить как можно скорее.
    - Слушаюсь, ваше величество,
    В этот момент придворный доложил о прибытии сертиба Селими. Шах велел впустить его.
    Реза- шах решил использовать сертиба Селими, который был известен в политических кругах как друг и сторонник Советского Союза. Он хотел включить его в состав комиссии по подготовке как англо-иранского, так и американо-иранского соглашения. Он считал, что это поможет ему скрыть подлинный смысл этих соглашений.
    А сертиб Селими, узнал о приглашении во дворец к Реза-шаху, решил, что наступила самая ответственная минута в его жизни; наконец-то он получил возможность осуществить годами лелеемую мечту. Он хотел высказать шаху все, что его тревожило и что не нашло места в его записке, и убедить его в необходимости коренных реформ в управлении. Тогда, надеялся сертиб Селими, откроется новая страница в истории Ирана, начнется эра опирающейся на весь народ справедливой монархии.
    Войдя в кабинет, сертиб Селими отвесил шаху почтительный поклон и, выпрямившись, влюбленными глазами посмотрел на него.
    Реза- шах сразу приступил к делу.
    - Начинайте, господин везир! - бросил он Хакимульмульку.
    Тот пугливо заерзал на месте и начал:
    - Мировая политика открывает новую страницу своей истории. Взаимоотношения между государствами чрезвычайно осложнились и покрыты мраком неизвестности и тайны. Руско-германское соглашение, явившись полной неожиданностью в политическом и дипломатическом мире, уничтожило надежду на войну стран оси против Советской России. Таким образом, если не полностью провалилось, то во всяком случае значительно подорвано и в настоящий момент стало практически неосуществимым стремление английского правительства столкнуть могущественные государства оси с русскими и раз навсегда избавить мир от большевистской опасности. Как вам известно, с этой политикой англичан органически была связана до сих пор и внешняя политика нашего правительства. Это другой вопрос, как долго будут идти рука об руку русские и немцы на основе заключенного соглашения. Так или иначе, мы не можем не считаться с тем фактом, что русские, совершив неожиданный поворот в политике, поставили англичан в положение воюющей державы против немцев. Но в настоящее время русские войска, пользуясь моментом, ломают границы созданных на западе России враждебных ей государств. Половина Польши и прибалтийские страны попали в руки русских. Развитие событий создает подобную опасность и для нас, ибо всем известно, что русские считают нашу страну такой же враждебной им, как и западные. В данном случае наши интересы совпадают с государственными интересами Англии и США, что и вынуждает нас принять некоторые их предложения. В частности, мы дали англичанам согласие на создание ряда оборонительных пунктов и аэродромов в северных наших провинциях.
    Реза- шаху, который все это время прохаживался по залу, надоела долгая речь Хакимульмулька, и он прервал его.
    - Мы признали необходимым, - сказал он, - в интересах страны предоставить американцам для эксплуатации нашу северную нефть.
    Хакимульмульк и Хикмат Исфагани закивали головами.
    - Совершенно верно! Это необходимо.
    - Мы хотели бы знать мнение господина сертиба по этому поводу, - вдруг сказал шах, остановив взгляд на сертибе.
    Сертиб Селими все еще не мог уяснить себе, для чего вызвали его во дворец. Он ожидал, что повелитель заговорит с ним о его докладной записке или выслушает его дальнейшие разъяснения.
    - Стоит ли интересоваться моим мнением по вопросу, который уже решен вашим величеством и правительством? - сказал сертиб Селими уклончиво, надеясь услышать объяснение от самого шаха.
    - Решение правительства может быть осуществлено тем успешнее, если оно поддерживается общественным мнением и соответствует взглядам таких не чуждых политике деятелей, как вы, сертиб.
    Селими показалось, что долгожданная минута наконец настала, пришла пора смелых действий.
    - Я считаю большой честью для себя, - начал он, - что ваше величество интересуется моим мнением в столь важном государственном деле. Если вы разрешите, ваше величество, и терпеливо выслушаете меня до конца, я постараюсь изложить вам мою точку зрения без прикрас, с полной откровенностью.
    Сертиб Селими остановился, поднял глаза на шаха и продолжал твердо и решительно:
    - Господин министр изволил указать на новую страницу в развитии международной политики и на необходимость усиления нашей, прямо скажем, враждебной по отношению к нашему северному соседу политики. Я не могу отрицать логичности высказываний и выводов господина министра, ибо проводившаяся до сих пор политика нашего правительства делала нас все более и более зависимыми от американцев и англичан и, быть может, еще других западных держав. И в нашей стране не один я выражаю сомнение в правильности этой политики…
    - А еще кто выражает это сомнение? - прервал его Реза-шах.
    Но сертиб Селими не растерялся от этого неожиданного вопроса.
    - Все честные граждане, - сказал он смело, глядя в лицо государя. - Все, кто думает, что гибельная для страны политика продажных министров, алчных купцов и помещиков проводится вопреки вашей воле, государь!
    - Я не Ахмед-шах, чтобы политику государства определяли всякие везиры помимо меня! - резко сказал шах.
    Сертиб подумал, что Реза-шах хочет испытать его, и он ответил по-прежнему прямо:
    - Если это политика вашего величества, то тем хуже для страны. Значит, вода мутится у источника. Что ж, тем больше потребуется труда и времени, чтобы очистить ее.
    Реза- шах гневно поднялся с места.
    - Покойный твой отец говорил то же. И суждения эти мне знакомы, - проговорил он грозно.
    Хикмат Исфагани сразу понял намек шаха и произнес известное двустишие Саади:
    Волчонок вырастет и волком будет,
    Хотя б его и выкормили люди.
    - Нет нужды напоминать мне о темнице и смерти, ваше величество! - ответил сертиб Селими. - Вы спросили мое мнение, и я его высказал. Да, этот путь гибелен для нашей страны! Вспомните, ваше величество, что дала Ирану новая Россия, как спасла его от раздела. Ни один патриот своей родины, понимающий смысл и значение этой услуги, не согласится ни на отдачу северной нефти американцам, ни на предоставление северного неба и посадочных площадок англичанам.
    Сертиб Селими, поняв невозможность отступления, говорил с решительностью человека, сознательно идущего на смерть.
    Подавляя ярость, Реза-шах думал о том, что этот человек, несомненно, тайком ведет подрывную деятельность, что он связан с определенными центрами и уж наверняка причастен к последним событиям, которые так обеспокоили правящие круги. И ждал, зная, что разгорячившийся противник сам разоблачит себя и откроет все свои карты. Но последние слова сертиба Селими вывели его из терпения, и он ударил кулаком по столу.
    - Довольно!… Ступай!… Большевики с готовностью примут тебя к себе в шпионы.
    Слово «шпионы» хлестнуло сертиба Селими, точно кнутом.
    - Это - тяжелое оскорбление, которое вы бросаете в моем лице всем честным патриотам Ирана! Я вам высказал свое убеждение. Убеждение - не женщина, которая может быть навязана… Я шел сюда, как паломник в Каабу, государь, вы разрушили мою веру.
    С этими словами сертиб Селими поспешно вышел из зала.
    Хикмат Исфагани почувствовал себя так, как если бы он получил пощечину.
    - Простите, ваше величество! Я не могу выдать дочь за такого нечестивца.
    Реза- шах был объят темными подозрениями и сомнениями. Ему показалось, что он напал на след какой-то тайной организации, что в руках его конец запутанного клубка.
    - Слово мое остается в силе! - проговорил он неожиданно.
    - Идите и готовьтесь к свадьбе.
    Хикмат Исфагани приложил в знак покорности обе руки к груди и, низко склонившись, попятился к выходу. Реза-шах посмотрел на своего везира.
    - Оба они враги престола. Один - старая лиса, а другой - молодой волчонок, у которого уже появились зубы… Когда настанет нужный час, обоих надо будет убрать.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

    С тяжелым чувством вышел из дворца Хикмат Исфагани.
    Мысли путались, сердце билось тревожно. Он чувствовал недовольство, более того - плохо скрытую ненависть к нему шаха. Он знал, что шах ничего не забывает, не прощает ни малейшего проступка, и от того беспокойство охватило его еще сильнее.
    «Я поступил глупо, как мальчишка, - думал он. - Зная повадку этих подлецов, я тем не менее бываю несдержан, болтаю лишнее. И вот результат: и мазандеранское поместье уплыло из рук, и сад в Ардебиле потерян, и дочь приходится отдавать этому нечестивцу, вдобавок я же в долгу остался. На меня ополчился и этот курильщик опиума, дворцовая крыса, желтый червяк! Ногой прямо на горло наступил!»
    Инстинкт самосохранения понуждал его искать средство спасения, искать возможность повлиять на шаха и разрушить козни негодяя и наркомана Хакимульмулька. Подарками и подношениями шаху ничего не добьешься. У его величества была такая черта: чем больше он получал, тем все более росла его алчность; чем богаче он становился, тем сильнее влекло его к новым богатствам. Насытить его дарами было невозможно.
    Перебирая в памяти все способы воздействия на шаха, Хикмат Исфаганн вспомнил внезапно своего друга Томаса.
    «Вот где спасение! - радостно додумал он. - Нет в иранской политике ни одного рычага, который был бы недоступен этому человеку! Хорошо, нашел! Он смягчит повелителя»
    И он приказал шоферу направить машину в английское посольство.
    Хикмат Исфагани столкнулся с мистером Томасом у ворот посольства. Тот садился в машину. Увидев Хикмата Исфагани мистер Томас отложил свое намерение и пошел ему навстречу.
    - Во всем Иране у меня один-единственный друг, - проговорил мистер Томас, беря Хикмата Исфагани под руку и ведя в помещение. - Сердечный друг! И это вы, мистер Исфагани. Ради такого друга я готов отложить самые срочные свои дела.
    - Благодарю вас, мистер Томас! Аллах свидетель, так же искренне отношусь к вам и я. Когда долго не вижу вас, теряю покой. Будто вся моя любовь к английским друзьям сосредоточилась на вас одном.
    - Я побывал в Индии, Египте, Аравии, но нигде не приобрел такого друга, как в Иране. Я не ошибусь, если скажу, что гостеприимство, простота и мудрость Востока воплощены в вашей личности, Я писал о вас моим друзьям в Англию, даже моей супруге.
    - Благодарю, мистер Томас, благодарю. Готов к вашим услугам.
    - Нет, я жду ваших приказаний, чтобы доставить себе удовольствие их исполнить. Не может быть большего морального удовлетворения, чем услужить другу. Говорите, прошу вас.
    - Кроме желания видеть вас здоровым, у меня нет иных стремлений. Просто потянуло к вам, и я решил приехать, чтобы выразить вам свое почтение,
    - Вижу, что вы не хотите говорить. В таком случае я вам сообщу кое-что, Я договорился с нашим торговым представительством: вам отпустят всю партию прибывших сюда из Англии товаров. Другие коммерсанты не получат ничего. А товар будет великолепный - шерстяные и шелковые ткани. Разных сортов и расцветок. Вы будете монополистом и хозяином рынка. Можете продавать по любой цене, какая вам вздумается. Ну, скажите, довольны вы мной?
    - Вы меня очень обязываете, мистер Томас.
    - Это еще не все. Правительство Соединенного королевства умеет ценить своих верных друзей, в каком бы уголке мира они ни находились, и по достоинству награждать их за труды. Вскоре вы будете влиятельной силой в политическом мире. Как вы смотрите на министерский пост, а?
    - Вчера это было еще возможно, но сегодня это уже исключено, - с дельной грустью ответил Хикмат Исфагани, силясь подавить охватившую его радость.
    - Почему исключено?
    Хикмат Исфагани подробно рассказал ему обо всем, что произошло во дворце.
    - Не беспокойтесь, все это пустяки! - сказал мистер Томас, внимательно выслушав его. - А я-то думаю, чем это вызвано выражение беспокойства на лице моего друга? Стоит ли думать об этом? Сущий пустяк!…
    - Прошу вас напомнить господину послу, чтобы он замолвил шаху словцо за меня.
    - Будьте покойны, мистер Исфагани. Все это поправимо. Его величество сам пригласит вас к себе и предложит портфель министра.
    - Да не лишит нас аллах вашего расположения, мистер Томас! Не будь вас, мы бы совсем погибли… Мы поколениями помним и будем помнить добро, оказанное нам Англией на протяжении веков. Вы не должны обращать внимания на кучку болтунов, голодных и босых бездельников. Их, конечно, возбуждают русские, клянусь в том своей верой.
    - Господин Исфагани, - сказал мистер Томас, - опыт, приобретенный вами в течение многих лет в таком крупном политическом центре, как Тегеран, дает вам возможность разбираться в самых тонких политических вопросах. Поэтому я с самого начала прошу у вас прощения за повторение некоторых истин, которые могут вам показаться с первого взгляда азбучными. Среди факторов, оказывающих постоянное влияние на взаимоотношения отдельных стран, независимо от направления их политики и государственного устройства, мы называем естественные или географические условия. Все прочее может измениться, но этот факт в отношениях между государствами измениться не может. Взаимоотношения России и Ирана также зависят целиком от этого фактора. Благодаря ему Россия остается для Ирана вечным источником угрозы. Царизм сменился большевизмом. Уменьшилась ли эта угроза? Нет. Наоборот, еще больше усилилась. Большевики угрожают Ирану, кроме всего прочего, еще своими страшными идеями - коммунизмом. Единственная забота правительства его величества в Иране заключается только в том, чтобы оградить его от этой опасности. В этом вопросе мы рассчитываем на поддержку и понимание таких господ, как вы.
    - Мы докажем вам свою преданность, мистер Томас.
    - Однако кое-кто в Иране не понимает этого и не ведет серьезной борьбы против этой опасности. Вы, вероятно, знаете о бунтарской литературе, которая распространялась в городе за последнее время. Кто ее распространял? Ясно, что русские, большевики, Коминтерн. А печать об этом не говорит с достаточной ясностью и резкостью…
    Хикмат Исфагани сразу понял мистера Томаса.
    - Моя газета ежедневно пишет об этом, мистер Томас, - сказал он. - Я пошлю вам последние номера. Прошу вас сообщить нам все ваши замечания. Мы их учтем. Я пошлю вам даже самого редактора газеты господина Софи Иранпереста. Сообщите ему все, что вы находите нужным дать в газете.
    - Люди, озабоченные будущим Ирана, должны всегда иметь в виду еще один важный вопрос. Речь идет о северной нефти. Королевское правительство, всегда относившееся к Ирану с особенным дружелюбием, готово приложить все усилия и опыт к разработке северной нефти. Такие, как вы, разумные и дальновидные политические деятели Ирана должны выступать против легкомысленного разрушения этой проблемы в пользу какого бы то ни было другого государства.
    Последние слова мистер Томас произнес с особенным ударением. Хикмат Исфагани и на этот раз хорошо понял своего друга.
    - Мистер Томас, - сказал он. - Иран слабое государство, небольшая страна. Она не в силах устоять против такого гиганта, как Америка. Американский капитал силой проникает в страну и, клянусь аллахом, мы бываем вынуждены торговать с американцами, чтобы как-нибудь отвлечь от себя беду. Англия и Америка должны разрешать между собой эти вопросы не здесь, а в Лондоне или Вашингтоне, и давать нам определенные и ясные указания.
    - Во всяком случае вам нужно высказать и ваше мнение, господин Исфагани.
    - Завтра же посвятим этому вопросу целую полосу нашей газеты, мистер Томас. Разумеется, вести разработку северной нефти без участия Англии невозможно.
    Мистер Томас ничего не ответил. Но Хикмат Исфагани прочитал на его лице удовлетворение.
    - До свиданья, дорогой друг, мистер Томас,
    Мистер Томас пожал ему руку. У выхода Хикмат Исфагани обернулся, чтобы еще раз напомнить о своей просьбе.
    - Не забывайте и вы меня, мистер Томас! Я так рассчитываю на вашу поддержку!
    Шофер мчал машину по центральным людным улицам города, и Хикмат Исфагани, все еще улыбаясь, разглядывал дома, магазины.
    «Не очень-то следует доверять сладким речам этого собачьего сына - англичанина. Они - мастера усыплять честных людей. Ради своей выгоды способны отца родного надуть. Если им удастся сговориться с его величеством, они обо мне и не вспомнят. И все эти разговоры о министерском портфеле не что иное, как приманка. Подлинная же их цель - нефть!…»
    Мысли эти слова посеяли тревогу в его сердце. Даже улыбки мистера Томаса, казавшиеся ему такими ласковыми, были восприняты им теперь как насмешка.
    «Нет, обязательно надо повидаться с моими американскими друзьями. Эти не чета англичанам. У них карманы набиты деньгами, поэтому и слово их так веско для шаха. Заеду к ним и закреплю свои позиции!…»
    И он велел шоферу ехать в американское посольство.
    Мистер Гарольд принял Исфагани без той восторженности, с которой встретил его мистер Томас. Он слегка приподнялся в кресле и, пожав руку Исфагани, кратко спросил об его самочувствии.
    Его сдержанность показалась Хикмату Исфагани более искренней. И он подумал про себя: «Да, эти люди привыкли быть господами!»
    За чаем, который подал слуга, мистер Гарольд завел беседу о последних городских новостях, о состоянии торговли, о мировых событиях.
    - Война разгорается, - говорил он, - это создаст большие затруднения для торговли. Как друг, я советовал бы вам всю коммерцию вашу сосредоточить на товарах, которые приобретут особую ценность в военное время.
    Опытный коммерсант, Хикмат Исфагани прекрасно учитывал возможности, которые создаст война в смысле обогащения.
    - Мы всегда чутко прислушивались к советам искренних наших друзей и доброжелателей, мистер Гарольд. И благодаря этому, слава аллаху, преуспевали в делах.
    - Америка стоит за свободную торговлю, за открытые двери во всех странах. Особенно заботится она об укреплении экономических и торговых связей с отсталыми странами Востока - с такими, как Иран. Мы высоко ценим заслуги таких друзей, как вы, способствующих развитию этих отношений, выгодных для обеих сторон. В настоящее время перед нашими странами открываются широкие перспективы в связи с разработкой нефти северных районов. Полагаю, вы с этим согласны?
    - С этим согласен не я один, а весь Иран. До каких пор эта нефть будет лежать под землей? Слава аллаху, теперь настал подходящий момент. Забирайте нефть, разрабатывайте ее, наживайтесь и дайте нам нажиться.
    - Мне думается, и англичане не станут возражать против этого, - многозначительно сказал мистер Гарольд.
    Хикмат Исфагани понял смысл его намека.
    - Господин Гарольд, - проговорил он горячо, - англичан вы знаете лучше, чем мы. Особенно доверять им нельзя. Мы, иранцы, в этом убедились. Это ненасытный народ. Если они захватят всю землю, то захотят подняться и на луну. Вот они какие! Не так давно один из англичан сказал мне: «Нельзя отдать северную нефть одним американцам, это нарушит международное равновесие…» Он за создание специальной организации для эксплуатации северной нефти с участием Ирана, Америки и Англии. Клянусь вашей драгоценной головой, мистер Гарольд, я прямо ему сказал: «Друзья англичане, оставьте нас в покое, вы и так прибрали к рукам всю нашу южную нефть… Пользуйтесь ею, аллах с вами, но только не тянитесь еще и к северной нефти». Так я и сказал…
    - Прекрасно сказали, - одобрил мистер Гарольд. - Но выгоднее было бы эксплуатировать именно южную иранскую нефть силами трех государств. Почему южной нефтью должны владеть одни англичане? Это же прямой ущерб и Ирану и Америке. Вы должны понимать это.
    - Не сомневайтесь, мистер Гарольд, мы давно это поняли. Если и не все деловые люди Ирана, то уж девяносто девять процентов их являются сторонниками Америки. Я берусь провести ваши пожелания и в меджлисе и в правительстве. Только не лишайте меня вашего доброго расположения.
    Вдруг, как бы вспомнив о чем-то, Исфагани полез в карман и вытащил оттуда несколько сложенных вчетверо листов:
    - Я составил для себя кое-какие заметки, мистер Гарольд. Собираюсь выступить в меджлисе. Хочу вам прочитать, не упустил ли я чего. Ведь в вопросах политики вы куда опытнее меня!…
    Мистер Гарольд лукаво посмотрел на Хикмата Исфагани я улыбнулся.
    - Я бы очень желал, господин Исфагани, обладать таким политическим чутьем, каким обладаете Вы.
    После обмена любезностями Хикмат Исфагани стал читать тезисы своей антисоветской речи, с которой он собирался выступить в меджлисе в субботу.
    Мистер Гарольд слушал его внимательно, некоторые места заставил повторить и наконец сказал:
    - Политика требует тонкости, мистер Исфагани, а этого у вас более чем достаточно. Не мешало бы многим западным парламентариям поучиться у вас этому искусству.
    - Благодарю, благодарю вас за похвалу, мистер Гарольд! - И Хикмат Исфагани даже зарделся от удовольствия.
    Увидев, что Хикмат Исфагани поверил в искренность его похвалы, мистер Гарольд продолжал:
    - Но все же не мешало бы кое-что и подправить. Прежде всего поменьше брани и крика. Постройте свою речь в таких выражениях, чтобы люди не усомнились в вашей объективности! Потоньше! Потоньше!
    - Одним словом, - прервал его Хикмат Исфагани, желая показать, что он хорошо понял мысль мистера Гарольда, - снять голову ваткой! Ваткой, мистер Гарольд! Все будет по-вашему, мистер Гарольд! Только не лишайте меня вашего доброго расположения!
    Затем Хикмат Исфагани рассказал мистеру Гарольду об аудиенции у Реза-шаха и выразил свою тревогу. Он не забыл упомянуть и о том, что его величество непостоянен и, будучи рабом минутных страстей, часто меняет свои решения.
    - Если бы господин полномочный посол пожелал повлиять на него, достаточно было бы одного намека на то, что американское правительство считает меня своим другом и благожелательно комне относится. Вот все, о чем я просил бы вас, мистер Гарольд.
    Мистер Гарольд обнадежил его:
    - Вы можете вполне положиться на нас и чувствовать себя под защитой американского флага.
    Эти слова тронули Хикмата Исфагани до слез.
    - Пусть не будет в нашей жизни ни одного дня без этого благословенного флага! - проговорил он, низко поклонившись.
    Хикмат Исфагани был в восторге от сегодняшних успехов и наслаждался душевным равновесием, которое обрел после посещения двух иностранных посольств.
    - Поезжай на Стамбульскую, - весело бросил он шоферу, садясь в машину. - Потом проедем на Лалезар. Мне хочется покататься.
    Он снова смотрел на бежавшие мимо него дома и магазины, на пешеходов, которые казались ему ничего не стоящими пылинками и, развалившись на мягком сиденье, вытянув ноги, предавался радостным размышлениям. Но мысль о германском посольстве не давала ему покоя. Он чувствовал непреодолимую потребность повидаться и с фон Вальтером.
    «Не будь наивным, - сказал он себе. - Загляни и сюда. Ведь, в сущности говоря, американцы мало чем отличаются от англичан. Все они одной породы. Полагаться на них нельзя. Только в одном Тегеране они связаны с сотней таких коммерсантов, как я. С сотней таких же, как и я, ведут они подобные любезные разговоры. Хотят показать себя благородными. А на самом деле они еще худшие разбойники, чем англичане. Только и думают о том, как бы получше общипать Иран. Иначе какая им польза говорить с шахом обо мне? Вот немцы - совсем другое дело. Это - народ решительный, напористый. К тому же сейчас сила в их руках. И Англию и Америку загнали в ореховую скорлупу. На глазах у этих стран захватили Францию, Бельгию, Польшу и сидят там, как в своих родовых имениях. Его величеству будет вполне достаточно одного их грозного взгляда».
    И он поехал в германское посольство.
    При виде машины Хикмата Исфагани комендант велел открыть ворота и, поздоровавшись, сказал:
    - Сегодня фон Вальтер справлялся о вас.
    Хикмат Исфагани был на седьмом небе. Его нечаянное посещение оказалось весьма кстати. Фон Вальтер встретил его в дверях кабинета - очевидно, комендант успел доложить ему.
    - Я очень рад вам, - сказал он, сажая гостя в мягкое кресло и садясь напротив. - Сегодня я с утра разыскиваю вас, но вы, очевидно, витаете в высших сферах.
    При этих словах он улыбнулся.
    - Где бы мы ни витали, - в тон фон Вальтеру ответил Хикмат Исфагани, - мы в конце концов опустимся перед очами нашего друга. В этом не сомневайтесь.
    - Я нисколько не сомневаюсь. Быть может, и неудобно говорить вам это в лицо, но я вынужден признаться, что считаю вас человеком со здравым смыслом, умеющим разбираться в тайнах большой политики. Об этих ваших высоких качествах мы писали даже фюреру. Как раз сегодня фон Риббентроп передал нам шифром указание фюрера относительно вас. Я так был рад этому!
    - Каково же указание фюрера? - нетерпеливо спросил Хикмат Исфагани.
    - Фюрер поручил установить с вами более тесные отношения. Фюрер имеет особые виды на вас в проведении прогерманской политики в Иране.
    Уловив в глазах своего собеседника огоньки живого интереса, фон Вальтер продолжал:
    - Политический мир напоминает сейчас бурное норе. Разумные и жизнеспособные нации передают в такие моменты руль государственного корабля в умелые руки. В своей прозорливой политике фюрер всегда отводил Ирану видное место. Вы не думайте, что, поглощенный европейскими делами, он забывает о Востоке. Дело, начатое нами в Европе, найдет свое завершение на Востоке. А Иран является его воротами. Поэтому, по мнению фюрера, у этих ворот должен стоять испытанный привратник.
    Хикмат Исфагани провел языком по губам, пересохшим от столь неожиданных известий.
    - Что бы ни говорили, мы, иранцы, крепко уверовали в фюрера. Верьте слову, будь фюрер мусульманин, я первый поднял бы знамя за него.
    Он остановился, сообразив, что о различии вероисповеданий напомнил совершенно неуместно, и, заглядывая фон Вальтеру в глаза, поспешил исправить оплошность:
    - Какую бы веру он ни исповедовал, мы в него верим!
    - Фюрер относится к иранцам с особенной симпатией и причисляет их к арийской расе. По его мнению, на всем земном шаре достойными жизни нациями являются германская и иранская, потому что обе они сохранили в чистоте арийскую кровь. По плану фюрера, мир должен принадлежать этим двум нациям. На Западе - мы, на Востоке - вы! Неужели нашу ненависть к славянам вы считаете случайной?! Славяне принадлежат к низшей расе. Не придавайте значения нашему соглашению с ними. Это все дипломатия фюрера. Не сегодня-завтра мы расправимся с англо-саксами, раса которых, конечно, не лучше, и повернем оружие против русских. Тогда Кавказ, Баку, Ташкент перейдут к Ирану, и на небе огромной империи господин Хикмат Исфагани будет звездой первой величины.
    Он раскатисто захохотал, весьма довольный своим толкованием расовой теории Гитлера в заманчивом для Хикмата Исфаганн свете.
    Как мираж, встали перед глазами Хикмата Исфагани обширные территории будущей великой империи.
    - Вот когда расцветет торговля! - воскликнул он и снова провел языком по губам. - Ни тебе границ, ни таможен! Аллаху ведомо, что я доволен вами… Да возвысит аллах ваше знамя, и да не лишит он вас своей благодатной сени!
    После недолгой паузы фон Вальтер решил приступить к главному вопросу.
    - Как я уже говорил, для вас, конечно, не секрет, что наше столкновение с большевиками неизбежно, - сказал он вкрадчиво.
    - Безусловно, безусловно! - угодливо подтвердил Хикмат Исфагани.
    - К этому надо готовиться… И вот нам нужна ваша помощь.
    - Ради бога, только намекните!
    - Скажите, есть у вас торговая контора в Мияне?
    - А где у меня нет контор в пределах Ирана? Во всех городах имею отделения, конторы, агентов…
    - В Мияне нам надо иметь надежное место для хранения некоторых запасов продовольствия. В трудную минуту оно может нам пригодиться.
    Под продовольствием фон Вальтер подразумевал взрывчатые вещества, но пока скрывал это от Хикмата Исфагани.
    - Продовольствие? - повторил тот и задумался. - А количество груза узнать можно, друг мой?… Нет, нет, ради бога, не подумайте чего-нибудь. Я хочу узнать только количество, чтобы соответственно приготовить и место.
    - На первое время всего пятьсот тонн. В дальнейшем возможно некоторое увеличение. Только надо, чтобы этот груз был отправлен туда под вашей маркой. Сопровождать его будет, конечно, мой человек.
    - Пожалуйста, хоть тысячу тонн. В два дня я переправлю его в какое угодно место Мазандерана или Азербайджана, так что и птица не узнает. Хоть на самый берег Аракса! Пожалуйста!
    Хикмат Исфагани нарочно говорил с подчеркнутой откровенностью, чтобы фон Вальтер не счел его за круглого дурака и был с ним доверительнее. Тот довольно улыбнулся.
    - Благодарю вас, господин Исфагани. Мы сумеем оценить эту вашу услугу.
    Тут Хикмат Исфагани решил приступить к тому делу, которое его беспокоило.
    - Господин фон Вальтер, - начал он тихо, - я хочу воспользоваться вашей любезностью…
    - Пожалуйста, пожалуйста…
    Он рассказал о своем даре и приеме, оказанном ему, Хикмату Исфагани, Реза-шахом.
    - У меня одна просьба к вам, - закончил он свою речь, - как-нибудь довести до сведения его величества то, что пишет обо мне фюрер.
    Фон Вальтер разразился хохотом.
    - Не будьте младенцем в политике, господин Хикмат Исфагани! Об этом нельзя говорить Реза-шаху. - Потом, понизив голос, добавил, положив руку ему на плечо: - Ведь фюрер ставит вас на один уровень с Реза-шахом!
    - Я вас умоляю спасти меня от меча этого кровопийцы! - заговорил Хикмат Исфагани. - Для этого достаточно вашего легкого намека.
    - Будьте покойны, господин Хикмат Исфагани, под крылом нашей дружбы вам не грозит никакая опасность.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

    Тегеран жил, раздираемый резкими противоречиями. Они его точили, как червь точит дерево. Нищета и роскошь были его порождением и его проклятьем.
    Эта гнетущая атмосфера города еще более усиливала скорбь Фридуна. Он вглядывался в лица детей и женщин, протягивавших к прохожим исхудавшие руки, и надеялся найти среди них Гюльназ, дядю Мусу, тетю Сарию, детей.
    Уже много недель Фридун ходил по улицам и рынкам города, расспрашивал друзей, знакомых, но все было тщетно.
    Обычная жизнерадостность покидала его, уступая место мрачным мыслям. Но они еще сильнее разжигали в нем жажду мести, усиливали стремление к свободе.
    Забвение находил он лишь в революционной работе и поэтому снова с головой ушел в нее.
    Дела шли неплохо. Выпущенные листовки и брошюра произвели впечатление, которого не ожидали даже сами их авторы, и стали известны среди самых широких кругов общества. В городе не прекращались разговоры вокруг этого события.
    В народе пробуждались светлые надежды. Голос правды воодушевлял на борьбу всех недовольных деспотическим режимом. К утверждениям официальных кругов и печати о том, что эта литература выпущена советским посольством, народ относился явно недоверчиво.
    Но знаменательнее всего было то, что от организаторов этого дела народ ожидал еще более смелых выступлений.
    Как- то, встретив Фридуна, Гурбан Маранди радостно бросился к нему:
    - Ну что, вышло по-моему! Народ не стадо бессловесных животных, чтобы молча терпеть такой гнет. Помнишь, я предлагал тебе объединиться и вместе начать одно славное дело. Ты не согласился, и вот начали другие.
    - Интересно, знать, какой смельчак решился на это? - спросил Фридун, желая прощупать, что говорят об организаторах этого дела.
    - Не смельчак, а смельчаки! - поправил его Гурбан Маранди. - Ты даже не представляешь, что тут творится. Оказывается они имеют своих людей повсюду, даже в министерстве внутренних дел и в армии. Только и ждут удобного момента, чтобы выступить с оружием в руках и снести прогнившее здание деспотии. Да, будь на чеку, - не сегодня-завтра выйдет и вторая брошюра. Если не достанешь, шепни мне. Я уж раздобуду.
    Слова Гурбана обрадовали Фридуна, но одновременно заставили его и задуматься. Если они задержат выпуск второй брошюры, это убьет в людях пробудившуюся надежду на избавление, отдаст их, обезоруженных, снова во власть жандармерии и полиции. Нет! Это было бы жестокой изменой, беспримерным предательством!
    И Фридун весь отдался работе по выпуску второй брошюры и одновременно стал готовить новую листовку, которая должна была дать отпор клевете и лжи, распространяемой правительственной кликой и реакционными кругами.
    Риза Гахрамани купил последние номера всех столичных газет и сложил их целой пачкой на столе. Чтобы облегчить Фридуну работу, он ознакомился с большинством из них и подчеркнул нужные места.
    - Все готово, дорогой мой! - воскликнул он, когда Фридун вернулся домой. - Только запомни: когда станешь министром в будущем правительстве, возьмешь меня к себе в секретари, - пошутил он.
    - А ты знаешь, - серьезно ответил ему Фридун, - кажется, народ на это надеется и ждет от нас не более не менее, как нового правительства.
    - А ты как думал? - сказал Риза Гахрамани. - Куда это годится - пробудить сознание масс и потом бежать с поля боя? Пожелания народа всегда своевременны.
    - Ты прав, но как мы еще далеки от осуществления этих пожеланий. Даже мысленно мы пока не разрешили для себя вопроса: чего мы хотим? За какую власть боремся? Пока мы говорили ведь только о разрушении существующего строя.
    - Об этом не заботься, мой друг, - возразил Риза Гахраманн. - Когда старый строй будет уничтожен, форму правления найдет сам народ. - Лицо Гахрамани озарилось светом большой мысли. - Ты знаешь, Фридун, - проникновенно сказал он, - народ - это могучая сила. Не отделяйся от него, живи его жизнью, думай его думами, чувствуй его чувствами и тогда ты ощутишь, какая в тебе мощь, как ты непобедим и даже прекрасен.
    Просматривая газеты, Фридун слушал своего друга. Он понимал, что Риза Гахрамани силится выразить нечто очень важное и думает гораздо глубже, чем умеет сказать.
    - Душа твоя куда богаче, мой друг, чем твой язык, - сказал Фридун. - Пусть слова твои не совсем складны, но чувства твои благородны. К сожалению, в мире немало подлых людей. Вот послушай, что пишет один из продажных писак.
    И он начал читать статью Софи Иранпереста в газете «Седа», озаглавленную: «Изменники родины попались». Автор сообщал, что органами министерства внутренних дел якобы задержан некий Рахман-заде и три его соучастника. Задержанный признался, что брошюра и листовки напечатаны в Баку, а сам он и его товарищи сброшены на территорию Ирана на парашюте.
    В газете была помещена даже фотография: Рахман-заде с парашютом. В заключение Софи Иранперсст отмечал, что с любезного разрешения министерства внутренних дел он имел возможность лично побеседовать с Рахман-заде.
    - Как все это смешно и гнусно! - отшвырнул Фридун газету. - Но можно ли ожидать иного от газеты, которая издается на грязные деньги Хикмата Исфагани!
    - Ты несправедлив! От нее можно ожидать еще большего, - сказал Риза Гахрамани и, подняв газету, показал Фридуну другую страницу. - Почитай, какую речь произнес в меджлисе Хикмат Исфагани.
    Фридун снова принялся читать. Хикмат Исфагани говорил о черных тучах, нависших над севером Ирана, об оживлении деятельности безбожников и вероотступников, о приближении судного дня и скором появлении имама Сахибаззамана с Запада.
    - Ты только подумай, - возмущенно заговорил Риза Гахрамани, - этот подлец не признает никакой религии, не совершает намаза, а болтает о Сахибаззамане! Ну и здорово же одурачивают эти негодяи народ!
    Фридун отложил «Седу» и взял газету «Феркд». Там информация была несколько иная. Газета сообщала, что и листовки и брошюра, выпущены в Иране тайными агентами Коминтерна, проживающими в Тегеране нелегально. Газета уверяла своих читателей, что число этих агентов превышает несколько тысяч человек. Попались же многие из них потому, что, не зная персидских обычаев, в чайных заведениях пили чай из больших стаканов, на что было обращено внимание. А будучи задержаны, они сознались, что прибыли с Кавказа.
    И газета требовала немедленной казни этих людей.
    - Интересно, кого же собираются под этим предлогом предать казни? - невесело проговорил Фридун, отбросив и эту газету.
    - Можно подумать, что они лишились последних остатков рассудка, - с негодованием сказал Риза Гахрамани, вставая. - Ну, я пойду… Меня ждут Ферида и Керимхан. Надо распространить оставшиеся брошюры. Вечером собираемся у Серхана, ты помнишь?
    - Разве такие вещи забываются? Желаю тебе успеха! Иди! Скоро увидишь, какой неожиданный сюрприз я преподнесу всем вам, - загадочно ответил Фридун.
    И Риза Гахрамани вышел, затаив надежду, что скоро настанет час, когда он узнает радостную для всех товарищей весть. Ведь Фридун был не из тех, кто бросает слова на ветер.
    Со времени знакомства с Фридуном и Курд Ахмедом Серхан почувствовал себя так, точно луч света проник к нему в душу. Жизнь его стала осмысленной и целеустремленной. Всегда озабоченный и хмурый, Серхан стал теперь общительным, веселым
    Первым, кто заметил эту перемену в Серхане, были его мать и Ферида. Изменилось и его отношение к людям, прежнее равнодушие, а часто недоверие уступили место теплому вниманию и сердечности. А Ферида становилась для него с каждым днем все милее и дороже.
    В четверг вечером, вернувшись с работы, Серхан застал мать сидящей у порога за веретеном. Фериды дома не оказалось.
    Мать отодвинула веретено и, с трудом выпрямив спину, пошла наливать воду в рукомойник.
    - А где Ферида, мама? - спросил Серхан.
    - Пошла туда, сынок. Вот-вот должна прийти. Велела передать тебе, если придешь раньше нее, что она принесет новую порцию для господ. За тем и пошла.
    - А славная у тебя невестка, мать! Умная и хорошая! - весело сказал Серхан.
    - Это не женщина, сынок, а огонь, - подтвердила мать. - Если поручить ей целое государство, и то справится. А сердце у нее прямо-таки золотое: отзывчивая, добрая, ласковая!
    В это время в калитку вошла Ферида, неся на плече большую, набитую доверху зеленью, корзину.
    - Ну и тяжесть! Плечи оттянуло! - И Ферида, отирая пот с лица, передала корзину мужу.
    Серхан отнес корзину в комнату и, разворошив зелень, вытащил из-под нее книжонку в белой обложке. Он с детской радостью прижал ее к груди и обернулся к жене.
    - Я жизнь готов отдать за твое плечо, - на нем ты приносишь радость для народа.
    В калитке показался Риза Гахрамани.
    - А что же ты, мастер, с пустыми руками? - пошутил Серхан, подмигнув ему.
    - Весь твой товар отправил в Исфаган, там цены стоят высокие.
    - В Мазандеране тоже большой спрос на твой товар. Ждут не дождутся.
    - Не бойся, на всех хватит.
    Мать позвала их пить чай. Риза Гахрамани оглядел весело кипевший на столе самовар с помятыми боками:
    - Обожаю чай из этого самовара, мамаша. Ты послушай только, как он пыхтит. Получше, чем паровоз Серхана!
    Посмеявшись, они сели за стол. Раздался стук в калитку.
    Вошел Ризван.
    - Вовремя подоспел, злодеев сын! - рассмеялся Риза Гахрамани.
    Мать указала новому гостю место:
    - Садись, сынок. Значит, теща будет крепко любить тебя.
    - Ты слышишь, приятель, - повернулся к нему Риза Гахрамани, - не о жене говорят, а о теще.
    - Ясное дело, если теща полюбит, то и жена души чаять не будет, - отшутился Ризван.
    Мать сполоснула стаканы и разлила душистый, крепкий чай. Серхан начал рассказывать о происшедших недавно столкновениях между крестьянами и землевладельцами в Мазандеране:
    - Помещики забрали у крестьян все их пожитки, а те скорей поступятся верой, чем своим добром. В двух деревнях избили помещиков, в третьей убили приказчика.
    - А иные наши господа хорошие ни во что не ставят крестьян, - заметил Риза, Гахрамани, выразительно взглянув на Ризвана. - Как черепаха, которая вылезла из своего панциря и его же стала хулить!
    - Во-первых, изволь выражаться яснее, - ответил Ризван, выдержав взгляд товарища. - Нечего мутить, называй имя: кто это - господа хорошие? Во-вторых, я очень высоко ставлю крестьян, только утверждаю, что нельзя смести целое правительство, опираясь на одних крестьян.
    - В этом-то и главная твоя ошибка! - сказал Риза Гахрамани.
    Старый спор снова разгорелся.
    Вскоре пришел к Серхану и Фридун, которому Ферида поспешила сообщить радостную весть.
    - Все уже вынесли!… - радостно прошептала она.
    - Молодчина, Ферида! - похвалил Фридун, пожимая ей руку.
    Риза Гахрамани и Ризван сразу же вовлекли Фридуна в свой спор. Тот вместо ответа сунул руку за пазуху и вытащил оттуда небольшую книжку.
    - Вот здесь мы найдем точный ответ на ваш вопрос, - сказал он, поглаживая обложку. - Как только удалось достать! Читаю и поражаюсь, - до чего же мы с вами еще невежественны!… Давно разрешенные вопросы вызывают у нас спор. Нам казалось, что вопрос о рабочих и крестьянах впервые в истории поставил и пытается разрешить наш милейший Ризван, а он, оказывается, давно уже разрешен.
    Ризван потянулся за книжкой.
    - Что это?…
    Фридун остановил его:
    - Не торопись… Скажу…
    Встав, он поднял книжку над головой и сказал торжественно:
    - Друзья мои! Это «Государство и революция» Ленина. Читаешь ее, и кажется, что учение Ленина излучает солнечный свет и освещает нам путь. До сих пор мы двигались ощупью, впотьмах.
    Не отрывая глаз от руки Фридуна, в которой, как им казалось, действительно сняло само солнце, все присутствующие слушали затаив дыхание.
    Серхан отодвинул стакан с крепким чаем. Забыв о недавнем ожесточенном споре, Риза Гахрамани и Ризван сидели, тесно прижавшись друг к другу.
    Мать застыла, прижав руку к подбородку. Добрые глаза ее были внимательно прищурены.
    Ферида, только что открывшая калитку Араму, стояла словно завороженная. Боясь нарушить торжественность минуты, Арам приостановился в дверях.
    - Друзья! - обвел Фридун товарищей горящим взглядом. - Великая истина открылась мне! Всякая политическая партия, поднимающая в наше время знамя победы за свободу и прогресс, должна освещать свой путь солнцем ленинизма, иначе она будет слепа, будет спотыкаться и падать. В наш век единственное знамя свободы всех народов - это ленинское учение!
    Стук в калитку заставил всех насторожиться. Ферида побежала открывать. Пришли Курд Ахмед и Керимхан Азади со своей женой Хавер.
    Узнав, в чем дело, Курд Ахмед даже расцеловал Фридуна.
    - Спасибо тебе, брат! Я сам давно искал эту книгу, но никак не мог раздобыть. - Курд Ахмед повернулся к товарищам. - Одна мысль за последнее время не дает мне покоя. Я считаю, что наряду с выпуском листовок и брошюр, наряду с организационной и агитационной работой в массах мы должны серьезно заняться и теоретическим воспитанием товарищей. Люди, вступающие на путь революционной борьбы, обязаны хорошо изучить и теорию этой борьбы. Я предлагаю раз в десять дней собираться на специальные теоретические занятия.
    - Замечательная идея! - послышалось со всех сторон. Первое занятие взялся провести Фридун. Он собирался осветить вопрос о взаимоотношениях рабочих и крестьян в революционном движении.
    Затем перешли к вопросу о распространении брошюры. В Тегеране это дело было поручено Ризе Гахрамани, Керимхану Азади и Хавер. В Мазандеране эту работу должен был провести Серхан, водивший туда поезда. Когда речь зашла о Курдистане, Курд Ахмед сказал:
    - Мой хозяин посылает меня в Курдистан. Я возьму с собою сто экземпляров.
    Распространение брошюры в Тебризе и других районах Азербайджана Фридун хотел взять на себя, но это предложение не нашло сторонников. Первой возразила против него Ферида.
    - Брату Фридуну ехать в Азербайджан опасно, к тому же сейчас он здесь нужнее. Если согласитесь, в Азербайджан поеду я, - неожиданно закончила она.
    Все с удивлением повернулись к женщине.
    - А ты не боишься? - спросил Фридун.
    - Чего мне бояться? - смело ответила Ферида. - Я так провезу, что ни один шпик не пронюхает!
    Заметив колебание товарищей, в разговор вмешалась мать:
    - А вы не сомневайтесь! Это не женщина, а богатырь. Не сомневайтесь!
    Вопрос был решен единогласно. Курд Ахмед научил Фериду, как найти в Тебризе Азер-оглы.
    Поздно ночью они поодиночке разошлись по домам. Оставшись наедине с Феридой, Серхан привлек ее к себе.
    - Береги себя, Ферида! - сказал он дрогнувшим голосом. Ферида молча, с любовью, прижалась к мужу.
    - Теперь уж я ничего не боюсь, Серхан, милый. Клянусь тебе, что я никогда не сверну с нашего пути!… Не сверну даже под угрозой смерти!…
    Ее волнение передалось Серхану.
    Он понимал, что Ферида произнесла свою клятву неспроста: она догадывается о страданиях, которые могут встретиться ей на этом поприще, и клятвой хочет укрепить свою волю. Он только собрался ответить ей, как его перебила мать, которая сидела у порога и слышала их разговор:
    - Да настанет светлый день и для вас, мои дети!…
    После этих проникновенных, прозвучавших, как молитва, слов матери Серхан ничего не сказал, только прижал голову Фериды к груди.
    Фридун избегал общества Гурбана Маранди, при случайных же встречах во дворе или в коридорах университета перекидывался с ним лишь незначительными фразами.
    Сторонился студентов и сам Гурбан Маранди. Он чувствовал, что за ним установлен полицейский надзор, но ходил по университету с высоко поднятой головой.
    Сегодня Фридун пришел в университет задумчивый и расстроенный. Напрасно он старался сосредоточиться на своих учебных занятиях.
    Выйдя во время перерыва из аудитории, он заметил у окна группу студентов третьего курса. Среди них был и тот плотный, низкорослый студент, у которого не так давно вышел спор с Гурбаном Маранди.
    Гурбан Маранди, который стоял вблизи, поздоровавшись с Фридуном, произнес по-азербайджански двустишие:
    К чему желать, чтоб виночерпий подал тебе вина,
    Коль солнце поднесло, сияя, чашу свою сполна?
    Низенький и плотный студент поспешил к Маранди.
    - Здесь Иран, сударь, и язык у нас персидский, а не азербайджанский!
    - Знаю, - слегка смутившись, ответил Гурбан Маранди. - Но это двустишие принадлежит Саибу Тебризи и напечатано в книге «Поэты Азербайджана»!
    - Учить меня не надо. Я считаю это изменой и преступлением.
    Гурбан Маранди при этих словах вспыхнул:
    - Измена родине к лицу негодяям! Вы лучше подумайте о себе!
    И, все больше горячась, Гурбан Маранди наговорил своему противнику немало оскорбительных слов, не замечая, что к ним подошел декан литературного факультета.
    Декан строго подтвердил, что говорить по-азербайджански или читать стихи на этом языке равносильно измене родины.
    - Господин декан, это стихотворение Саиба! Прекрасное поэтическое стихотворение! - ответил Гурбан декану.
    - Если ты любишь поэзию, - возразил тот, - заучи стихи Саади и Хафиза. А стихи на топорном языке лучше и не произносить.
    - Я имел честь доложить вам, что это стихи Саиба и написаны на красивом, звучном языке.
    - Не будьте наглым! - вскипел декан. - Делайте, что вам говорят!
    - Разве читать стихи на родном языке - наглость, господин декан?
    Эти слова окончательно вывели из себя декана.
    - Правильно сказал Мустофи, что вас надо кормить ячменем! - крикнул он.
    Инцидент этот стал известен дирекции. Директор вызвал азербайджанца к себе и, обвинив его в потере патриотического чувства и в попытке вызвать смуту, объявил, что изгоняет его из университета.
    Студенты взволнованно обсуждали это событие. Особенно удручены были студенты-азербайджанцы, курды и армяне, которые чувствовали себя во враждебной среде.
    Вечером Фридун рассказал об этой истории Ризе Гахрамани:
    - Этим господам шовинистам мало того, что они выжали из народа все соки, они еще разжигают национальную рознь. Какое им дело до того, что счастье человечества во взаимном уважении и дружбе наций?!
    Слова эти сильно подействовали на Ризу Гахрамани.
    - Ведь и я перс, - грубо проговорил он, - но я стыжусь позорного поведения тех, кто творит зло от имени моей нации. Я горд тем, что пользуюсь вашей дружбой и доверием - твоим, Курд Ахмеда, Арама… Мы - братья, и пусть это наше братство будет залогом единения наших народов! - заключил он убежденно.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

    Хафиз Билури и Явер Азими в тягостном ожидании сидели в кабинете сертиба Селими. Красные и белые шашки в беспорядке лежали на раскрытой доске. Игра прервалась в самом начале, - тревожные мысли, охватившие игроков, не давали им сосредоточиться. Остыл и чай в маленьких стаканах. Фрукты и сладости лежали в вазах нетронутыми.
    Оба знали, что в эту минуту решается судьба их общего друга сертиба Селими.
    - Неспокойно что-то у меня на душе… Не сделал бы сертиб непоправимого шага, - сказал Хафиз Билури.
    - Мне тоже кажется, что сертиб пошел на слишком большой риск.
    - Да, его положение трудное… Сертиб одинок, а противная сторона так сильна.
    - Как вы думаете, - решился Явер Азими высказать давно уже мучившую его мысль, - если бы сторонников Селими было больше, чем его противников, принял бы государь его предложения?
    - Трудно сказать, - помолчав немного, ответил Хафиз Билури.
    - Одно ясно: если предложения Селими будут отвергнуты, значит, нет никакой правды в нашей стране и то, что пишут, и то, что говорят, - все ложь…
    Когда раздался стук в калитку, оба друга, вскочив, поспешили навстречу Селими. Тот показался им бледным и осунувшимся.
    - Ну как, сертиб? - не утерпел Явер Азими.
    Сертиб молча опустился в кресло. Почувствовав недоброе, друзья больше не задавали вопросов.
    Сертиб Селими не находил в себе теперь ни желаний, ли стремлений, ни надежд. Все было смято и уничтожено. Он впал в состояние полного отчаяния. Сознание бесполезно прожитой жизни мучило его, а слово «шпион» все еще звучало в его ушах, как ничем не заслуженное, невыносимое оскорбление.
    Он вызвал слугу.
    - Сними этот портрет! - приказал он.
    Уставившись на портрет шаха, слуга на минуту опешил, потом поднялся на стул и осторожно снял портрет.
    - Что прикажете с ним делать, сударь?
    - Сожги в печке!… С рамой!
    Слуга вышел с портретом, и только тогда сертиб обратился к друзьям, которые продолжали сидеть молча, понурив головы.
    - День этот для меня очень тяжелый, но и очень радостный… Сегодня я прощаюсь с моими иллюзиями и обращаюсь лицом к настоящей правде. До сих пор я искал ее не там, где надо…
    - А где же ее надо искать, сертиб? - взволновано спросил Явер Азими.
    Сертиб не ответил. Он снова погрузился в размышления.
    - В науке, в просвещении! - ответил за него старый педагог. - Только просвещение приведет страну к подлинной истине и…
    - Нет, дорогой друг, - решительно прервал его Селими. - Пока есть насилие не будет правды. Мы честные люди. И должны честно сказать всем сынам родины, что им не увидеть правды, пока существуют шахи и деспоты со всем гнусным строем, который их поддерживает.
    Он встал и прошелся по комнате. Отчаяние сертиба, казалось, несколько смягчилось, глаза стали глядеть тверже и бодрее.
    - Мой юный друг! - сказал он Яверу Азими, взяв его за плечо. - Быть может, мне осталось жить недолго. Сегодня я сам подписал себе смертный приговор. И я завещаю тебе - не следуй по моему пути. Это стало мне ясно лишь сегодня. Избери себе другой путь. Путь верный и надежный. Найди авторов этих подпольных листовок и честно, искренне присоединись к ним. Правда, которую мы искали, оказалась там в низах. А ведь мы смотрели на них до сих пор свысока. Будущее, друзья мои, тоже там. Туда и идите!
    Поразмыслив над предложением Реза-шаха, Хикмат Исфагани стал рассматривать брак дочери с сертибом как выгодную коммерческую сделку. В конце концов этот брак мог сослужить ему неплохую службу. Во-первых, это было достойным ответом злым языкам, которые обвиняли его в соучастии в убийстве отца Селими, и могло положить конец скрытой вражде с сыном. Во-вторых, сертиб Селими придерживался совершенно противоположных политических убеждений, чем сам Хикмат Исфагани, а это в известный момент могло пригодиться.
    Однако, беспокоясь, естественно, о благополучии своего будущего зятя, Хикмат Исфагани счел нужным воздействовать на него, чтобы удержать от рискованных поступков, которые являлись, но его мнению, следствием молодости и горячности. С этой целью он пригласил сертиба Селими на узко семейный обед, па который из посторонних был приглашен лишь Софи Иранперест. Чтобы скрыть нарочитость разговора и придать ему случайный и естественный характер, Хикмат Исфагани решил предложить Софи Иранпересту прочитать вслух написанную им для газеты передовую статью о необходимости передачи северной нефти в эксплуатацию англичанам и американцам и, воспользовавшись моментом, изложить сертибу свои мысли. Таков был его план.
    Свой особый план имела и Шамсия, знавшая о причине приглашения сертиба. С нетерпением ждала она этого обеда, который, как она считала, должен был решить ее судьбу. Она заранее испытывала ненависть к человеку, которого насильно навязывали ей в мужья, и подготовляла себя к борьбе.
    К двенадцати часам все члены семьи Хикмата Исфагани уже собрались в его городском доме. Явился сюда и Софи Иранперест. Он попытался было прочесть хозяину свою статью, но тог остановил его: - Погоди.
    Наконец в начале первого часа прибыл сертиб Селими. Он был еще более задумчив и сосредоточенным, чем обычно. Наоборот Хикмат Исфагани старался казаться веселым и беспечным. Он много смеялся, рассказывал сертибу Селими историю своего дома, даже отдельных деревьев в саду.
    Наконец они вошли в большой зал, обставленный в восточном стиле, и уселись в креслах.
    - Ты все приставал ко мне со своей статейкой, - проговорил Хикмат Исфагани, обращаясь к Софи Иранпересту. - Почитай, послушаем, что ты там нацарапал.
    Вопреки своей обычной равнодушно-вялой манере Софи Иранперест быстро вскочил и побежал за портфелем. Вернувшись, он вытащил из портфеля пачку исписанных листов и вооружился авторучкой, желая подчеркнуть этим свою готовность учесть каждое замечание своего господина.
    Удобно расположившись в мягком кресле и вытянув ноги, Хикмат Исфагани повернул лицо к редактору и, перебирая четки, коротко бросил:
    - Начинай!
    Сертиб Селими сидел молча и наблюдал за барской непринужденностью Хикмата Исфагани и лакейской угодливостью Софи Иранпереста, испытывая одинаковое отвращение к обоим. Но его лицо, глаза, поза ничего не выражали.
    - На этот раз я столкнулся с весьма трудной задачей, - начал разъяснять Софи Иранперест. - Надо было найти такие выражения, которые удовлетворяли бы и американцев, и англичан, и немцев. Как известно господам, разговор идет о таком деле, где, если одно из этих трех государств будет удовлетворено, два остальных неизбежно должны почувствовать себя ущемленными. Поэтому я постарался все настолько запутать, чтобы никто ничего не мог понять и чтобы при этом все три наших друга остались довольны. Короче говоря…
    Хикмат Исфагани нетерпеливо прервал его:
    - Чего ты размазываешь? Читай статью!
    - Слушаюсь! - покорно ответил редактор. - «Необходимое условие независимости Ирана», - прочитал он заглавие статьи и остановившись, поднял глаза на Хикмата Исфагани.
    Тот повторил заглавие с расстановкой, как бы взвешивая каждое его слово:
    - Необходимое… условие… независимости… Ирана!… Да, неплохо. Для начала даже хорошо. Ты попал в самую точку. Читай дальше.
    Довольный редактор приступил к чтению самой статьи.
    - «По мнению некоторых наших друзей-журналистов, два обстоятельства служат причиной несчастья Ирана. Одно из них заключается в нефти, которая залегает на территории Ирана от севера до юга. Второе - Индия, по отношению к которой Иран является как бы воротами. Что касается нас, мы придерживаемся такого взгляда, что оба эти фактора надо рассматривать как причины не несчастья, а счастья Ирана».
    Софи Иранперест снова остановился и посмотрел на Хикмата Исфагани.
    - И это неплохо, - отозвался Хикмат Исфагани. - Продолжай.
    Редактор выпрямился в кресле, гордый тем, что угодил хозяину.
    - «Рассмотрим, на каких основаниях разума и логики мы считаем эти факторы причинами счастья Ирана? Во-первых, на том основании, что, не будь этих факторов, Англия не обосновалась бы в нашей стране, Америка не добивалась бы установления с нами деловых отношений и Германия, конкурируя с вышеуказанными державами, так охотно не развивала бы торговли с нами… Таким образом, налицо первый результат: эти два фактора - нефть и Индия - привлекают к нам три наиболее могущественные и цивилизованные державы мира.
    Теперь разберемся в том, какие выгоды представляет Ирану интерес к нам этих трех держав?
    Мы не хотим нумеровать эти выгоды и утомлять читателя, ибо их не перечесть. Мы ограничимся лишь указанием некоторых, наиболее важных из них и предоставим читателям самостоятельно вспомнить о других.
    Вследствие проникновения этих держав в нашу страну…»
    - Постой, постой!… - прервал его Хикмат Исфагани. - Что ты, черт тебя побери, понес? Что за слово «проникновение»? Ни одной из этих стран это слово не понравится. Переделай так: «Вследствие помощи, которую оказывают нам эти три державы…» Читай дальше…
    - Итак, «вследствие помощи, которую оказывают нам эти три державы…» - повторил редактор и замялся. - Дальше не выходит, господин Хикмат Исфагани…
    - Как, то есть, не выходит? Выйдет! Ты читай, а я помогу исправить.
    - «Вследствие помощи, которую оказывают нам эти державы, нет в мире страны, где бы торговля расцветала в такой степени, как в Иране…» Видите, как-то нескладно.
    - Дурака не валяй, - рассердился Хикмат Исфагани, - Куда ж тебе более складную фразу? Дальше.
    Желая подчеркнуть свою принципиальность, Софи Иранперест стал настаивать:
    - Да не вышло же. Нарушилась целомудренность фразы.
    - Брось ты вздор нести. При чем тут целомудренность, когда речь идет о торговле? Читай!
    - Итак… «Вследствие помощи, которую оказывают нам эти державы, нет в мире страны, где бы торговля расцветала в такой мере, как в Иране…»
    - Прекрасно! - вставил Хикмат Исфагани.
    - «На иранских рынках можно купить все, что угодно, кроме разве птичьего молока и элексира жизни. Товары любой формы, любой страны, любого сорта!… Англичане, американцы, немцы завозят к нам произведенные с огромным трудом предметы - только выбирай! А почему? Потому что они дружески к нам относятся. Они не хотят утруждать нас. К примеру, для производства нехитрой керосиновой лампы нам пришлось бы строить фабрики, заводы, набирать рабочих. Все это сопряжено с огромными заботами и затратами. В результате такая лампа обошлась бы нам вдвое дороже той, которую привозят к нам наши друзья. Но в то же время эти державы всегда считались в торговле с нашими интересами. Ибо, беря у нас такие, не требующие приложения больших трудов продукты, как миндаль, шерсть или кожа, они дают нам взамен изящные автомобили, которые и не снились Музаффериддин-шаху, дают нам велосипеды.
    Правда, у нас имеются и такие неблагодарные, непросвещенные субъекты, которые утверждают, будто торговая политика, проводимая у нас этими державами, особенно Англией, превращает нашу страну чуть ли не в колонию…»
    Хикмат Исфаганн, который, лениво перебирая четки, слушал сквозь дрему, вдруг подскочил на месте.
    - Тьфу! Проклятие всему роду Иранперестов! - взвизгнул он. - Собачий ты сын, мало ли что болтают на рынках всякие нечестивцы и болтуны? Вычеркни скорее, вычеркни это место так, чтобы и следа не осталось!…
    Вконец растерявшийся Софи Иранперест поставил на полях вопросительный знак, но Хикмат Исфагани вырвал у него ручку.
    - Не так, а вот так! - перечеркнул он возмутившие его строки вдоль и поперек. - Теперь читай дальше…
    Софи Иранперест смущенно кашлянул, прочищая горло.
    - «Эти невежественные люди утверждают, что три державы тормозят развитие национальной промышленности Ирана и парализуют его экономику. Они кричат о том, что якобы страна, потерявшая свою экономическую независимость…»
    У Хикмата Исфагани лопнуло терпение.
    - Да ты что, собачий сын, враг мне, что ли? - завопил он гневно. - Что значит - «утверждают», «якобы»?… Вздор утверждают и головой о стену бьются. Кто говорит этот вздор, кроме большевиков? А?… Или ты хочешь вынудить меня бежать из этой страны? За что? Не за то ли, что я плачу тебе в месяц целую тысячу туманов и ты жрешь и отращиваешь загривок, как породистый хамаданский ишак? Собери, собери все это и снеси на могилу своего родителя!
    Хикмат Исфагани на минуту представил себе, что случилось бы, если бы эти строки действительно появились на страницах его газеты. Перед его глазами ожили искаженные гневом лица мистера Томаса, Гарольда, фон Вальтера, затем померещились ему налитые кровью страшные глаза Реза-шаха и оскаленные желтые зубы Хакимульмулька. Страх охватил его, порождая еще большее раздражение против Иранпереста, который сидел перед ним, сжавшись в комок.
    Наконец, устав от собственного крика, Хикмат Исфагани повернулся к сертибу Селими, который сохранял прежнее спокойствие.
    - Я поручил этому подлецу написать статью о том, что надо передать разработку северной нефти англичанам, и американцам, и обосновать это вескими доводами. Надо было написать, что страна принадлежит нам, нефть тоже наша и от нас одних зависит, кому отдать ее разработку, за сколько продать, по какой цене купить. Надо было указать, что большевики вмешиваются в наши внутренние дела и не дают нам возможности распоряжаться в своем собственном доме. Надо было написать, что они покушаются на нашу независимость, хотят остановить нашу торговлю. А этот подлец разинул пасть и стал лаять на три державы, как собака на луну.
    Не получив от Селими никакого ответа, Хикмат Исфагани прошелся по комнате и остановился перед Софи Иранперестом.
    - Вставай и убирайся вон! Или почуял запах плова и не можешь уйти?… Ступай и напиши так, как я сказал, а вечером принесешь и еще раз прочитаешь мне.
    - Слушаюсь! - проговорил убитый неудачей Софи Иранперест и, захватив листки, ушел.
    Сертиб Селими, который до сих пор то с трудом подавлял душивший его смех, то сдерживал накипавшее в груди негодование, облегченно вздохнул. Но Хикмат Исфагани все еще не мог успокоиться.
    - Знаете, господин Селими, я давно собирался поговорить с вами. Аллах знает, что я отношусь к вам, как к родному сыну. Поэтому я и осмелился, как своему сыну, преподать вам несколько советов.
    Селими нахмурился.
    - Ты еще молод, - продолжал Хикмат Исфагани, переходя на «ты», чтобы придать разговору более задушевный характер. - Ты слишком прямолинейно понимаешь то, что творится в политическом мире, а в действительности все, дорогой друг, обстоит гораздо сложнее. И, если не считаться с этим, можно допустить множество ошибок.
    - Я прошу вас говорить яснее, какие ошибки вы имеете в виду?
    - А ты не спеши. Зачем спешить? Будь терпелив, я все выскажу тебе по порядку, с полной ясностью.
    - Пожалуйста… Но с условием, что и вы терпеливо выслушаете меня.
    - Разумеется, разумеется. Терпение - ключ к успеху.
    - Тогда извольте, я вас слушаю.
    - Первая твоя сшибка заключается в том, дорогой мой, что ты заботишься о своем будущем. К примеру, скажем, зачем тебе было при его величестве становиться на сторону русских?
    - Тогда я попрошу вас ответить на один мой вопрос, - сказал Селими.
    - Пожалуйста.
    - Почему вы так непримиримо враждебны к русским? На ваших глазах американцы, англичане и немцы грабят и обирают нас, а вы распахиваете перед ними все двери в наш дом? Но когда дело доходит до русских, вы начинаете изрыгать брань и проклятия. Почему вы, господин Хикмат Исфагани, лично вы, занимаете такую позицию? Прошу вас, объясните мне это!…
    - С превеликим удовольствием. То, что ты сказал насчет англичан, американцев и немцев, сущая правда. В этом пункте я с тобой полностью согласен. Но ты не считай нас ослами. И мы кое-что понимаем, и нам все это ведомо. Сколько я ни прикидываю, вижу ясно, что и англичане и американцы в тысячу раз лучше для меня, чем Советы. Да ты пойми, мы с ними никогда не сможем столковаться. Вот ты послушай, что я тебе скажу. У нас совсем разные вкусы. Полная противоположность!… Попробуй в нашей стране создать для Советов одну сотню тех возможностей, какие мы создали для Америки, и ты тогда увидишь. Если на другой же день весь Иран не перевернется вверх дном, плюнь мне в лицо. Только установи кое-какую связь с Советами, и пусть будет проклят мой родитель, если по одну сторону не вынырнет крестьянин, требующий раздела земли, а по другую не поднимется рабочий с заявлением о том, что больше восьми часов работать не станет.
    - Но как же допускает ваша совесть, чтобы во всех городах Ирана, в крупных и малых, с каждым днем все больше росло число безработных, нищих, бездомных? От раздетых и голодных людей по улицам уже пройти невозможно. А знаете ли вы, кто они такие? Это крестьяне. Тысячи и десятки тысяч крестьян, безземельных и тех, кто ежедневно, ежечасно теряют свои земли, пополняют толпы нищих в городах. А рабочие, которые работают по четырнадцать часов в сутки и получают такое жалованье, что их дети и жены вынуждены нищенствовать?! Разве эти люди не ваши сограждане, земляки, братья?
    - Ну хорошо! Но скажи, в какой стране ты не найдешь голодных, босых? Ведь не могут же все быть богачами? Ты господин да я господин, а кому коров доить, как говорит народная поговорка?
    - Вам хорошо известно, что я не коммунист. Вместе с тем я убежден, что так продолжаться не может. А почему другие не желают видеть этого? Не будем ходить далеко, возьмем хотя бы вас господин Хикмат Исфагани. Вы сидите в Тегеране, повсюду работают ваши торговые конторы, покупают, продают и дают вам сотни тысяч дохода. Кроме того, у вас шестьдесят селений в Мазандеране и Азербайджане, из которых вы многие никогда не видели и поручили своим приказчикам. Крестьяне трудятся - пашут, сеют, косят, жнут, собирают урожай, а вы тут как тут, спешите на готовое, забираете три части и уносите с собой. Вот я и говорю, что такой порядок должен быть уничтожен!…
    - Так что же ты предлагаешь? Взять да и подарить мои земли босому мужику? Отказаться добровольно от родовых имений, что нажиты отцом и дедом?
    - Дело вовсе не в родовых имениях, а в том, что на наших глазах господин Хикмат Исфагани, меняется мировой порядок. Как нельзя задержать наступление нового дня, так нельзя будет сохранить в неприкосновенности ваши имения. И если сегодня вы не отдадите их добровольно, завтра их отнимут у вашего сына насильно.
    - Друг мой, я усиленно рекомендую тебе выбросить эти мысли из головы, иначе не будет тебе от них добра. Если хочешь быть русофилом, бог с тобой, будь им. Может быть, когда-нибудь это и пригодится. Но не упускай из виду и другой стороны дела. В нашей проклятой стране нельзя существовать, не поддерживая равновесия.
    Селими не ответил.
    «До каких пор будут продавать нашу страну эти страшные хамелеоны?» - думал он.
    Вскоре подали обед, который положил конец гнетущему молчанию.
    За обедом сертиб Селими был задумчив и сам не отдавал себе отчета в том, что и как он ест. Помимо всего, его мучили сомнения и колебания, связанные с его личной жизнью.
    Шамсия исподтишка наблюдала за ним. Она тщетно искала на его лице выражение самодовольства человека, который добился своей цели, но ясно видела на нем лишь следы скорби и разочарования.
    «Какой же это странный человек, - думала она. - Как скрытна его душа!…»
    Остальные члены семьи украдкой поглядывали то на сертиба Селими, то на Шамсию, считая, что сегодняшний обед является как бы официальной их помолвкой.
    После обеда Хикмат Исфагани пошел к себе отдохнуть. Сертиб Селими стал прощаться, собираясь ехать домой. Шамсия стояла поодаль и перелистывала какую-то книгу.
    - До свидания, ханум, - протягивая руку, повернулся к ней сертиб Селими.
    - Я провожу вас, - не подавая ему руки, отозвалась она. Они вышли в парк. Пройдя несколько шагов, Шамсия обратилась к сертибу со словами, которыми хотела выразить все свое негодование:
    - Я ожидала от вас чего угодно, но все же не такого подлого поступка.
    Сертиб Селими не удивился ее словам. Они даже не оскорбили его. Какое значение могли они иметь для человека, который чувствовал всю тяжесть и безвыходность своего положения, но не в силах был изменить его.
    - Как можете вы добиваться женитьбы на девушке, которая не любит вас? - дрожащим от возмущения голосом спросила Шамсия и, не в силах удержать слезы, расплакалась. - Отец кой мог продать меня вам, но как пошли на это вы, вы, который всегда щеголял своей высокой культурой, отличался от людей нашего круга свободными и независимыми суждениями? Вы хотите купить меня, опираясь на отжившие свой век обычаи? Так вденьте мне в ухо серьгу рабства! Я могу ждать от вас и этого!
    Селими был не в силах безучастно смотреть на слезы девушки, которую он когда-то действительно любил, любил мечтательно и нежно. Первый удар, полученный ею от жизни, развеял у этой девушки надменность и неестественность, под которыми скрывалось ее подлинное человеческое лицо.
    В этом состоянии Шамсия действительно была достойна любви и уважения. Она открыла ему свое сердце, и ее можно было успокоить лишь искренними, идущими из глубины души словами. Лгать было бесполезно.
    И он подробно рассказал ей обо всем случившемся, не скрыв и своих колебаний и тяжелых раздумий.
    - Реза-шах считает себя властелином не только наших имений, но и наших сердец. Как ни трудно мириться с такой низостью, но приходится. Могу, однако, заверить вас, Шамсия-ханум, в одном: если бы я и любил вас, то все же отказался бы от подобного брака. Поэтому пусть между нами будет только дружба.
    Шамсия задумалась.
    - Я благодарна вам за то, что вы открыли мне истину, - сказала она, дружески протянув ему руку.
    И на сердце девушки повеселело; она благодарно улыбнулась.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

    Мистер Гарольд внимательно следил за развитием мировых событий. Гитлер успел уже захватить территорию нескольких европейских государств и, повернув на Францию, подходил к Парижу. Французское правительство, кочевавшее из города в город, объявило Париж открытым городом, чтобы спасти его от разрушения.
    Американские миллиардеры, храня молчание, перестраивали свои предприятия применительно к нуждам разгоревшейся мировой войны, поддерживая коммерческие связи и с нападавшей и с подвергавшейся агрессии стороной.
    Как истый американец, мистер Гарольд знал, что война обещает американским капиталистам огромные барыши. Поэтому, громко осуждая войну и восхваляя мир, он в глубине души радовался расширению военных действий, ведь в результате этого экономические ресурсы многих стран попадут в американские руки и значительная часть мирового золотого запаса перекочует в сейфы Уолл-стрита. Взамен Америка отпустила бы за наличный расчет яичный порошок и тушенку, чтобы облагодетельствовать изголодавшиеся народы, марлю и вату, чтобы перевязать раны жертвам войны.
    Он не сомневался, что могущественные в прошлом державы, обескровленные в результате жестокой войны, отойдут на задний план и сдадут Америке своп экономические позиции на мировых рынках. Тогда и его друг, мистер Томас, ныне конкурирующий с ним в Иране, превратится в простого исполнителя его воли.
    Но один факт не давал покоя мистеру Гарольду; он заставлял тускнеть и блекнуть его мечты о мировом господстве; это было существование Советской страны. Он понимал, что эта страна может стать непреодолимым препятствием к завоеванию Америкой мирового господства. Поэтому своей деятельности в Иране мистер Гарольд придавал большое значение. Она была как бы подкопом под ненавистную страну.
    В начале мистер Гарольд не придавал значения открытым симпатиям иранского народа к Советам. Симпатии эти казались ему в высшей степени эфемерными перед лицом реальной силы Реза-шаха и таких иранцев, как Хикмат Исфагани, Хакимульмульк, серхенг Сефаи, которые направляли политическую и экономическую жизнь Ирана в соответствии с его подсказками. Но после появления листовок и брошюр мистер Гарольд убедился, что симпатии народа - тоже вполне реальная сила. Это открытие лишило его равновесия.
    На основании собранной из различных источников информации мистер Гарольд пытался определить, в какой среде следует искать этих дерзких людей. Вспомнив о событии на гумне в деревне Хикмата Исфагани и о бегстве арестованного тогда молодого человека, он предполагал, что между этими событиями и выпуском нелегальной литературы может существовать какая-то связь. Недолго думая, он позвонил Хикмату Исфагани и попросил его вызвать в Тегеран из Ардебиля приказчика Мамеда.
    Не прошло и двух дней, как приказчик прибыл в Тегеран. Узнав от своего господина, что его вызывают в американское посольство, Мамед заважничал.
    - Подумай, какие инстанции интересуются твоей персоной - сказал ему Хикмат Исфагани, чтобы еще более подогреть его тщеславие.
    По этому поводу у Мамеда были свои расчеты. Ему хорошо было известно, что старший жандарм Али последние два месяца был связан с германским посольством. И вот за эти два месяца Али продал свой домик в Ардебиле и купил небольшое имение с садом. Разбогатев так неожиданно, он стал поглядывать на старого друга свысока, с нескрываемым презрением. А это пробудило в завистливом приказчике сильнейшее желание - либо дожить до дня падения старшего жандарма, либо самому достигнуть еще более высокого положения.
    «Ладно, собачий сын! За тебя стоит германское посольство, а за меня - американское! Посмотрим теперь, кто окажется в выигрыше!» - думал он, торопясь к министру Гарольду.
    При одном взгляде на расплывшееся в подобострастной улыбке лицо Мамеда, мистер Гарольд понял, что этот человек готов на любые услуги. Поэтому он сразу же приступил к делу - стал расспрашивать о положении в деревне, о настроениях крестьян. Мамед дал самые исчерпывающие сведения.
    Тогда мистер Гарольд попросил рассказать подробно, как бежал бунтовщик, куда бежал и где он теперь может находиться.
    - Это - тайна, известная одному богу, мистер Гарольд, - признался Мамед. - Как говорится, воспарил в небеса… Ни о смерти этого Фридуна, ни о жизни ничего не известно. - И, подумав, добавил: - Вероятно, снова где-нибудь в Азербайджане, потому что, будь он в столице, его бы давно поймали.
    - Нет, - покачал головой мистер Гарольд, - я убежден, что этот человек здесь.
    - В таком случае, кроме старшего жандарма Али, никто этого не может знать, - понизил голос приказчик. - Уж этот тип наверное получил хороший куш за молчание… Вы не знаете, какая это бестия, мистер Гарольд!
    - Кто, Фридун?
    - Да нет, я про старшего жандарма Али говорю… Он германофил, мистер Гарольд. Продался им, как раб!
    Но слова Мамеда не произвели ожидаемого впечатления, и мистер Гарольд продолжал расспрашивать:
    - А что стало с тем крестьянином и его семьей?
    - Мы их вышвырнули из деревни, мистер Гарольд, и прогнали за пределы нашей провинции.
    - А где они теперь, не знаешь?
    - Знаю, мистер Гарольд. Я установил за ними наблюдение. Ползут сюда, в Тегеран.
    - Не выпускай их из поля зрения, - сказал, немного подумав, мистер Гарольд. - И сам будь в Тегеране. Я поговорю с твоим господином.
    Тут он позвонил по внутреннему телефону коменданту и велел прислать к нему Гусейна Махбуси. Когда тот вошел в кабинет, мистер Гарольд показал ему приказчика Мамеда.
    - Будете работать вместе!
    На прощание он достал из ящика стола ручные часы искусственного золота и протянул Мамеду.
    - Возьми в знак дружбы… Настоящее американское золото.
    Последние слова огорчили Мамеда, но он утешил себя, подумав:
    «Для начала и это неплохо!»
    Мистер Томас был не в духе. Сброшенные на Лондон немецкие бомбы сильно поколебали авторитет Англии в правящих кругах восточных стран, и те стали склоняться на сторону Германии и Америки. Пошли разговоры о скором конце английской колониальной мощи. Исконные друзья Англии отворачивались от нее. Мистер Томас заметил определенное охлаждение даже со стороны таких людей, как Хикмат Исфагани, Хакимульмульк, серхенг Сефаи. Чуть не ежедневно посещая фон Вальтера и мистера Гарольда, они целыми неделями не вспоминали о существовании мистера Томаса.
    Уход правительства Чемберлена и приход к власти Черчилля несколько оживили в мистере Томасе совсем было угасшие надежды. Но его по-прежнему беспокоило, что Советская страна оставалась в стороне от войны и накапливала силы, и что симпатии народных масс всего мира к Стране Советов возрастали с каждым днем. Позднее обстоятельство казалось мистеру Томасу наиболее серьезной угрозой.
    Вызвав к себе серхенга Сефаи и узнав от него, что авторы брошюр и листовок до сих пор не найдены, мистер Томас еще сильнее забеспокоился.
    В беседе с мистером Томасом серхенг рассказал о встрече шаха с сертибом Селими и о том, что тот возбуждает сомнения у шаха.
    - Весь его род всегда был на стороне русских, - значительно сказал мистер Томас. - И должен вам сказать, что один сертиб гораздо опаснее тысячи преданных России простых людей.
    - Такого мнения и его величество.
    - Так почему же вы его не уберете? Не понимаю!
    - Его величество не дает согласия. Он считает, что со смертью Селими еще труднее будет раскрыть тайную организацию и задерживает приказ об его аресте. Но пусть это вас не беспокоит. Участь его решена.
    Проводив серхенга Сефаи, мистер Томас решил отправиться к Хакимульмульку.
    Увидев мистера Томаса, Хакимульмульк с деланной улыбкой поспешил к нему навстречу и обеими руками сжал руку гостя.
    - О-о-о! Мистер Томас! Добро пожаловать!
    Мистер Томас объяснил свое посещение непреодолимым желанием повидаться с другом.
    Хакимульмульк пропустил его вперед, и они поднялись в особую гостиную, где министр двора принимал наиболее близких друзей.
    - В тяжелое время живем, мистер Томас, - вздохнув, начал он беседу. - Перепутались все нити международных отношений. Нелегко управлять в такое время государственной машиной.
    - О, если на это жалуется такой опытный политик, как вы, то что должны делать мы…
    - Не говорите так, мистер Томас!… - прервал его Хакимульмульк. - У вас иное дело… Вам намного легче нашего. Мы играем лишь с тенью, с отражением того, что вам видно с полной ясностью.
    - Я могу сказать обратное: у вас делается многое такое, о чем мы и представления не имеем, - возразил мистер Томас.
    Хакимульмульк силился понять, на что намекает мистер Томас. Со свойственной англичанам манерой мистер Томас подходил к интересовавшему его вопросу окольными путями.
    - Прошу вас доложить его величеству о нашей встрече, передать ему мой привет и присовокупить, что мое правительство высоко ценит своих друзей на Востоке и считает их защиту своим долгом.
    - Мы никогда в этом не сомневались.
    - Таким же, как вы, нашим другом я считаю и господина Хикмата Исфагани… Он ничего от нас не скрывает.
    При этих словах мистер Томас, которому, конечно, была хорошо известна старинная вражда этих двух представителей иранской аристократии, пристально посмотрел в глаза Хакимульмулька.
    - Путь к власти изобилует бесконечными изменами, самыми неожиданными, запутанными интригами. По мнению его величества, и Селими и Хикмат Исфагани ведут свой караван по этому ложному пути. Боюсь, что наступит момент, и они будут схвачены за горло, - с внешним спокойствием произнес Хакимульмульк.
    - Такая мера в отношении господина Хикмата Исфагани недопустима! Он подлинный друг королевского правительства, - твердо сказал мистер Томас.
    - Такие же отзывы, мистер Томас, я слышал и от американцев и от немцев, - проговорил Хакимульмульк, наклоняясь к мистеру Томасу.
    - Англия хорошо знает своих друзей! - отрезал тот. Министр двора понял, что борьба против Хикмата Исфагани будет затяжной, и поспешил переменить разговор. Он заговорил о возможности оживления оппозиции и о явных признаках этого оживления; кроме того, до сих пор не обнаружены люди, выпускающие антиправительственные брошюры. Мистер Томас вынул трубку изо рта.
    - А что, если я найду их? - спросил он.
    - В этом случае десятикратно умножатся ваши заслуги перед Ираном. Мы будем только благодарны вам! - воскликнул Хакимульмульк.
    В результате шестилетних трудов доктору Симоняну удалось сделать из Хавер прекрасную помощницу. Из отсталой, неграмотной мусульманки, которая стеснялась появляться при мужчинах с открытым лицом, а при взгляде на анатомические плакаты горестно воскликала: «Ах, господи! Лучше бы провалиться сквозь землю, чем видеть этакое бесстыдство!» - она превратилась в энергичную и умелую медицинскую сестру. Часто, с отеческой любовью посматривая на Хавер, доктор Симонян шутил:
    - Вот еще один мой научный труд!
    А сына Хавер, маленького Азада, доктор и жена его Ануш любили, как родного. Пока Хавер, помогая доктору, бывала занята больными, Азад находился при Ануш.
    Спокойный и общительный характер, унаследованный мальчиком от матери вместе с недетской задумчивостью, привязывали к нему Ануш и ее мужа.
    Сердечно относился к мальчику и Арам. Это он научил Азада, когда ему было четыретода, складывать буквы в слова и считать.
    Все это казалось Хавер счастливым сном. Видя, как тысячи голодных и босых женщин заполнили тротуары столицы, прося подаяние, она не уставала в душе благодарить доброго врача. Как-то она призналась в своих чувствах Ануш:
    - Пусть сохранит вас аллах и наградит бесконечным счастьем! Не будь вас, мы остались бы на улице.
    - Мы любим тебя, как родную дочь, - ответила Ануш, - и пока у нас есть кусок хлеба, не придется голодать тебе.
    - Мне нечем отблагодарить вас за вашу доброту. Но до последнего моего дня я буду вашей преданной служанкой.
    Услышав этот разговор, врач вышел из своего кабинета.
    - Что значит служанка? - с ласковой суровостью сказал он. - Ты - член нашей семьи. Вернется Керимхан, и вы заживете своей семьей и будете счастливы.
    И действительно, теперь, когда Керимхан вернулся, каждый ее день был озарен ярким солнцем счастья. Хавер похорошела, на щеках ее заиграл румянец, лицо сияло, глаза излучали радость. Даже голос ее стал звонче, в нем появились новые нотки. Но порой в ее исполненное радости сердце закрадывалась какая-то непонятная тревога, смутное предчувствие беды. Чаще всего это было в тех случаях, когда Керимхан задерживался и долго не возвращался домой. Когда же муж наконец появлялся, Хавер садилась рядом и, склонившись головой к его плечу, тихо рассказывала ему о своих тяжелых предчувствиях, а Керимхан успокаивал ее, нежно целуя ее густые душистые волосы.
    Сегодня, как и всегда, пообедав и уложив Азада спать, они сидели вдвоем, как вдруг раздался стук в калитку.
    Хавер вскочила. Сердце ее затрепетало.
    - Кто бы это в такое время?
    Керимхан успокоил ее и пошел через двор к калитке. Это был Гусейн Махбуси. Он объяснил, что пришел по очень важному делу.
    Керимхан провел его в комнату. Махбуси поздоровался с Хавер. Встретившись с ним взглядом, она тотчас же отвела глаза и вышла из комнаты.
    Когда, пробыв около часа, Махбуси ушел, она бросилась к Керимхану.
    - Ведь ты обещал мне больше не пускать этого человека в дом?!
    - Дорогая моя, нельзя же отказать гостю.
    - Не обижайся, дорогой Керимхан, но кто бы он ни был в прошлом, не впускай его в дом. Встречайся с ним где-нибудь на стороне. А если можно, вовсе не встречайся. Что-то такое в его в глазах… не могу тебе даже объяснить… Керимхан, милый, ты обязан беречь себя если не ради меня, то хотя бы ради нашего мальчика. Подумай, что ждет его без тебя!…
    Хавер расплакалась.
    - Ты стала очень нервной, - сказал Керимхан, успокаивая ее. - Даю тебе слово, что больше ноги его не будет у нас. Будь покойна, моя Хавер. Но ведь я думаю не только о сегодняшнем твоем дне, но и о завтрашнем. Мы доживем до того дня, когда создадим в нашей стране светлую, счастливую жизнь, такую жизнь, чтобы ты не тревожилась за меня, если бы я даже не возвращался домой целый месяц.
    И, улыбаясь, Керимхан привлек Хавер к себе и поцеловал в мокрые глаза.
    Счастье вновь овладело сердцем женщины.
    Выйдя от Керимхана, Гусейн Махбуси некоторое время бродил по опустевшим улицам ночного Тегерана. Он напряженно думал о том, что вся его карьера зависит теперь от того, как скоро ему удастся выполнить порученное ему грязное дело. Зато какие награды ожидают его в случае успеха! Какие возможности откроются тогда перед ним! Но до цели было еще так далеко!
    Керимхан давал ему лишь отдельные поручения и, ограничиваясь этим, не посвящал ни в какие тайны. Откладывал он со дня на день и свое обещание взять Махбуси на сходку, оправдываясь тем, что сходка расстроилась: то ее отложили, то кто-то уехал из Тегерана.
    Настаивать было рискованно, но и откладывать дальше не возможно. Его могла опередить полиция, и тогда Гусейн Махбуси лишился бы всего.
    Снедаемый досадой и нетерпением, он метался по улицам Тегерана. Посмотрев на часы, он заспешил к мистеру Томасу, - до установленного времени оставалось совсем немного.
    Мистер Томас всегда принимал его в уединенном доме, на одной из глухих и узких улиц столицы. Зловещая тишина, царившая на пустынном дворе, нагоняла какой-то смутный страх, но Махбуси уже привык к этой тишине и безлюдью.
    Мистер Томас сидел за столом и, попыхивая трубкой, перелистывал ворох лежавших перед ним бумаг.
    Махбуси обратил внимание на полную окурков пепельницу. Вся комната была в табачном дыму. Он понял, что незадолго до него здесь были люди.
    Лишь минут пятнадцать спустя мистер Томас поднял глаза и, дымя трубкой, произнес:
    - Ну… пришел? Садись!
    Махбуси молча, не отрывая глаз от мистера Томаса, сел. Мистер Томас докурил трубку и, постучав ею в пепельницу, вытряхнул пепел. Затем, заложив руки в карманы брюк, прошелся по комнате и сладко потянувшись, снова развалился в кресле.
    - Когда собирается сходка? - спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжал: - Список принес?
    - Это очень трудное дело, мистер Томас, и необходимо терпение. К тому же не все идет так, как я хочу. Подождите еще немного…
    - Ты что, читаешь мне нотации?
    - Простите, мистер Томас.
    - Что тебе простить? Вот это? - И мистер Томас швырнул Махбуси тоненькую брошюру. Махбуси испуганно взглянул на обложку. Это была вторая книжонка «Работы, хлеба и свободы!». - «Подождите»! - передразнил провокатора мистер Томас, - сколько ждать? До тех пор, пока они выйдут па улицу с оружием в руках?
    - Я делаю все, что в моих силах, мистер Томас.
    - Не спорю, делаешь, но не для нас, а против нас… Вся эта книжонка заполнена сплошной бранью по адресу англичан. Я вижу, тебе это нравится?
    - Что вы, мистер Томас!… Я доказал свою преданность.
    - Вот цена твоей преданности! Бери!
    Мистер Томас бросил на стол десять туманов.
    - Бери! Даю тебе пять дней сроку. Пять дней!
    - Постараюсь, но, мистер Томас, не забывайте, что не все зависит от меня одного.
    - Не забудь, что ты играешь с жизнью! - бросил англичанин равнодушно и, вынув из кармана револьвер, протер его носовым платком.
    Махбуси съежился и поторопился выйти из комнаты.
    На дворе была непроницаемая тьма.
    Махбуси бросился вперед, на улицу, к свету стоявшего неподалеку фонаря. Вынув из кармана брюк скомканные деньги, он аккуратно сложил их и спрятал подальше.
    - Английская скотина! - проворчал он. - Чего требует и что дает!… Ну ладно, мистер Томас, чего я не получил от тебя, получу от фон Вальтера и мистера Гарольда!…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

    Холмы и деревья были покрыты снегом. Невесть откуда дувший холодный ветер пронизывал до мозга костей. Канавы вдоль дороги, лужи - все было сковано льдом. Вершина Савалана скрывалась в густом тумане.
    Сария и Гюльназ медленно шли но узкой тропинке. Они не ощущали холода. Гюльназ несла на спине два одеяла и большой узел. Из-за плеча ее поблескивали глаза завернутой в одеяло Алмас. За спиной Сарии мирно спал Нияз. Одной рукой она вела шедшего рядом Аяза, через другую руку был перекинут небольшой хурджин со съестными припасами.
    Устало брели они вперед, навстречу неизвестному и мрачному будущему. Тяжелым камнем лежало на сердце неизбывное горе, сознание полного одиночества и беспомощности. Куда они идут? Зачем? Что ждет их завтра? Не находя ответа ни на один из этих вопросов, они все же продолжали свой путь. Порой в них пробуждалась надежда, что за этим холмом или вот в той деревне они догонят Мусу и страдания их кончатся. Эта надежда гнала их все вперед и вперед. Но за одним холмом вырастало множество других холмов, за одной деревней оказывается другая деревня. Встречные крестьяне провожали их равнодушным взглядом. Каждому вдоволь хватало своих забот, своего горя, и ни у кого не было охоты спросить, зачем они идут, или предложить свою помощь.
    На десятый день пути Сария с отчаянием заметила, что запас взятого из дому провианта иссякает слишком быстро, и стала расходовать продукты еще экономнее.
    Сария твердо решила не трогать тридцати туманов, зашитых в сорочке на груди; она их хранила про черный день.
    Как ни мрачно смотрела она на будущее, она все же не допускала мысли, что дети ее будут вынуждены когда-нибудь протянуть руку за подаянием. Только в последний день, когда она, пошарив в хурджине, нашла лишь горстку муки и крошки сухого лаваша, в голове ее молнией пронеслась мысль о нищенстве. Но она с ужасом отогнала ее. Нет! Пока жива, она не допустит этого! И Сария торопилась добраться до Тегерана, где надеялась найти мужа или Фридуна. Эта надежда бодрила ее, и она брела все вперед и вперед, напрягая последние силы.
    Короткий зимний день близился к концу. Вечерние сумерки быстро сгущались. Вокруг ничего не было видно, кроме покрытых снегом холмов и равнин. Ни деревни, ни живого человека! С темнотой страх перед этой мертвой, сверкавшей белизной пустыней усилился. Сария много слышала о волках, которые рыщут холодной зимней ночью по дорогам, часто врываясь даже в деревни. Эти рассказы, слышанные ею в родном селе, оживали теперь в ее памяти и наводили ужас.
    - Пойдем быстрее, дочка, - торопила она Гюльназ. - Надо добраться до какого-нибудь жилья.
    Гюльназ, согнувшаяся под тяжестью двух одеял, сестренки Алмас и большого узла, слегка выпрямилась, но ускорить шаги не могла. Она бросила взгляд на мать. Та была не в лучшем состоянии.
    - Мамочка, ты очень устала, - сказала Гюльназ, и в голосе ее прозвучала жалость.
    - Да, дочка, - прохрипела женщина в ответ. - Ноги не идут. Боюсь свалиться.
    У подошвы холма Гюльназ остановилась и обернулась к отставшей матери.
    Причиной задержки на этот раз оказался Аяз. Мальчик хорошо понимал всю трудность положения, всю опасность их пути и изо всех сил старался идти в ногу со старшими. Но последний день он все чаще жаловался на боль в ногах и отставал.
    - Мама, я не могу идти, - сказал он и, заплакав, сел.
    В голосе мальчика, который все эти дни вел себя как взрослый, было бесконечное горе.
    Сария тяжело опустилась рядом и обняла Аяза.
    - Не плачь, мой дорогой! Отдохни, а потом пойдем дальше. Прислонись головой к моим коленям.
    Не успел Аяз коснуться колен матери, как мальчиком овладел сон.
    На пустыню опустился вечерний мрак, и едва можно было различить друг друга на расстоянии десяти шагов.
    - Как нам быть, мама? Останемся здесь, а вдруг нападут волки? Что мы тогда сделаем? - спросила Гюльназ.
    Сария подняла на Гюльназ мокрые от слез глаза и, как бы приняв твердое решение, отвязала Алмас, закутала ее и Нияза в толстую шерстяную шаль и уложила их у большого камня. Затем собрала и сложила вокруг них еще несколько камней.
    - Господи! - проговорила она, молитвенно поднимая руки к небу. - Тебе поручаю моих детей. Сохрани и защити их.
    Только теперь поняла Гюльназ, на какой страшный шаг решилась мать. Она обняла старую женщину и громко зарыдала.
    - На кого ты оставляешь их, матушка? - сказала она сквозь рыдания. - Можно ли доверить детей камням пустыни?… Нет, нет, если уж суждено погибать, так и я погибну с ними…
    Женщина, ничего не ответив, точно сердце ее превратилось в камень, начала лихорадочно действовать. Она подняла и уложила Аяза на спину Гюльназ, между одеялами, где за несколько минут до того мирно спала Алмас. Тяжелый узел, который несла до сих пор Гюльназ, она взвалила себе на спину и пошла вперед.
    Еле передвигая ноги, согнувшись под страшным бременем горя, поплелась за нею Гюльназ.
    Пройдя немного, они очутились на вершине холма. Впереди показались тусклые огоньки, и они возродили в них угасшую надежду на спасение. Это была, несомненно, какая-то деревня или поселок.
    Сария обернулась и посмотрела назад, где оставила двух безмятежно спавших малюток.
    - Скорее, дочка, скорее, Гюльназ! Беги в деревню! Авось найдутся там добрые люди, придут и спасут детей. - Неожиданно она вцепилась в руку Гюльназ и крепко сжала ее: - Посмотри-ка назад, Гюльназ! Что там за огоньки? Видишь, видишь, из-под каждого камня светится пара глаз!
    Гюльназ обернулась к тонувшей в темноте пустыне, но никаких огней там не различила. А между тем мать, не отрывая глаз от пустыни, продолжала твердить о сотнях волчьих глаз, устремленных на них.
    Только теперь Гюльназ поняла, что пережила бедная женщина, когда решилась оставить своих детей. Девушка проворно спустила Аяза на землю и, как бы почувствовав новый прилив сил, быстро побежала к камням, где были оставлены Нияз и Алмас. Задыхаясь от тяжести, спотыкаясь, она принесла их на вершину холма, откуда виднелись далекие, обещающие спасение огни деревни.
    - Вот видишь, никаких волков там нет, - принялась она успокаивать мать. - Просто тебе померещилось.
    - Беги, дочка, в деревню. Может, найдется там верующий в аллаха и придет помочь нам, - наконец проговорила Сария.
    Девушка молча пошла.
    Когда до ее слуха донесся лай собак, слезы радости брызнули у нее из глаз; дышать стало легче, даже ноги, казалось, окрепли.
    Подойдя к первой хижине, Гюльназ постучалась в калитку.
    В дверь высунулся старый крестьянин.
    - Кто тут?
    Услышав женский голос, он торопливо пересек двор и отворил дверку. Радушный и приветливый, он провел Гюльназ в хижину, к своей старухе. На расспросы Гюльназ рассказала им о матери и маленьких ребятах, оставшихся на холме.
    - Пастух Абас-хана лихой парень, - проговорил старик после минутного раздумья. - Сейчас я его подниму, и мы вместе отправимся за ними. Не беспокойся, дочка.
    Через несколько минут Гюльназ услышала, как проскакали мимо хижины два всадника.
    Теперь, когда она находилась под крышей и грелась у кюрси, положение матери, братьев и сестры казались ей еще более ужасным.
    После целого часа - часа, который показался ей годом, - она услышала стук копыт и выбежала во двор.
    Наконец- то несчастная семья была в безопасности. Хозяйка усадила детей на коврик вокруг кюрси и принялась угощать их чаем. Вместо сахара она подала на блюдце изюм.
    - Это все, что у нас есть, - сказала она грустно. - Пейте. Все же согреетесь. Больше в убогой нашей хижине ничего нет.
    - С нас достаточно и того, что в этакую глухую ночь вы пустили нас в дом, - прошептала Сария, до слез тронутая лаской этих совершенно незнакомых людей.
    На утро они собрались было в путь, но хозяйка их не пустила: маленькая Алмас горела в жару.
    - Побудь у нас денек-другой, сестра, - сказала старая крестьянка Сарии. - Ребенок простужен. Пусть поправится, тогда и пойдете дальше.
    Сария приложила руку к голове Алмас. Нести ее в таком состоянии было немыслимо.
    День проходил, а в состоянии девочки не наступало никакого улучшения. Точно сорванный цветок, она увядала и блекла. К вечеру Алмас стало еще хуже. Сария молча сидела у ее изголовья, сломленная пережитыми страданиями.
    Только на третий день девочке стало лучше. Она открыла глаза и печально смотрела на окружающих.
    Утром, когда семья собралась в путь, хозяйка, о чем-то пошептавшись со своим стариком, сказала Сарии:
    - Куда ты берешь больную девочку в этакий холод? Не выдержит она, и грех падет на твою голову. Оставь ее у нас и иди себе спокойно, - я буду смотреть за ней, как за родной дочерью. Уж как-нибудь прокормимся.
    Посмотрев в потухшие глаза Алмас, Сария решила согласиться.
    - Да благословит вас аллах, да осветит он ваш дом, сестрица! - только и могла проговорить глубоко тронутая Сария.
    И в холодное зимнее утро она с Гюльназ и двумя мальчиками опять пошла навстречу темному и страшному будущему.
    Рассчитывая каждую крошку хлеба, они безостановочно шли вперед и вперед, минуя полуразрушенные деревни с их голодным, одетым в жалкое тряпье населением.
    На пятый день, не вынесши тягот пути, захворал и Нияз. Но бедная мать никому не хотела его отдавать.
    - Если суждено ему умереть, пусть умрет на моих руках, - твердо сказала она.
    С той минуты, как злые люди согнали семью с насиженного места, точно вихрь подхватил их и закружил в пучине болезней и страданий.
    После месячного пути наши путники добрались наконец до Тегерана. С первого же дня они почувствовали себя крошечными пылинками, попавшими в какой-то невообразимый водоворот.
    До прибытия в Тегеран и Гюльназ и Сария лелеяли надежду, что непременно найдут Мусу и Фридуна, и эта надежда была последней нитью, которая привязывала их к жизни. Город заставил их отказаться от этой надежды.
    Бесконечное множество перекрестков, нагромождение высоких многоэтажных и маленьких приземистых домов, снующие и обгоняющие друг друга машины и фаэтоны - все это совершенно их парализовало; они не могли опомниться, оглядеться, дать себе отчет, где они находятся, чего хотят, чего ищут.
    Единственный инстинкт - инстинкт самосохранения - всецело владел ими, заставляя тесно жаться друг к другу. Крепко держась за руки, они шли, пугливо посматривая на проходивших мимо незнакомых людей. Иногда они пытались спросить, где им найти своих близких, но все куда-то спешили и не обращали на них никакого внимания.
    На одном из перекрестков они очутились в шумной толпе. Это был рынок, где сновали мелкие спекулянты, бездельники, карманники. Они стали пробиваться через толпу бесновавшихся людей; вдруг человеческая волна подхватила Аяза и понесла в сторону.
    - Аяз, сынок, где ты? - раздался душераздирающий вопль Сарии.
    Люди на мгновение обернулись в сторону вопившей женщины, но тут же снова принялись за свое обычное дело.
    Все же какой-то юноша, вырвав из толпы Аяза и подняв его над головами, понес его к отчаянно кричавшей женщине. Поставив мальчика на землю рядом с Сарией, он сказал что-то по персидски и ушел, не дожидаясь ответа.
    Выбравшись из толпы, Сария и Гюльназ кинулись прочь от этого людского водоворота. Несколько раз они снова пытались остановить прохожих, чтобы спросить их о Мусе и Фридуне, но безуспешно. Наконец они натолкнулись на старика, чинившего в будочке на перекрестке обувь, который знал по-азербайджански.
    - Братец, укажи, где нам найти Мусу из Ардебиля или Фридуна. Мы ищем их.
    Отложив в сторону башмак и шило, старик уставился на них.
    - Откуда вы, сестрица? - обратился он к Сарии,
    - Из Ардебильского магала, братец. Уже месяц, как муж ушел в этот проклятый город и не вернулся. А помещичий приказчик Мамед и старший жандарм Али выгнали нас из деревни и отобрали все, что мы имели. Может быть, ты что-нибудь знаешь? Мужа звать Муса, а Фридун его племянник.
    - Как тут узнаешь, сестрица? - покачал головой старик. - Здесь тысячи людей по имени Муса и столько же Фридунов. Разве всех можно знать? А у вас нет адреса или хотя бы улицы или района?
    - Нет, братец, ничего у нас нет. И никого мы здесь не знаем. Помоги нам!… - молила Сария.
    - Да, трудно вам будет… - промычал старик. - Женщины с двумя малышами. Трудно будет…
    - Как бы трудно ни было, нам надо найти себе какой-нибудь приют.
    - А у тебя что-нибудь есть? Деньги имеешь?
    Сария насторожилась. У нее оставалось всего лишь двадцать туманов, которые она бережно хранила про черный день, но которых никому не хотела говорить.
    - Все, что у нас есть, на виду, - ответила Сария.
    Старик бросил взгляд на Гюльназ и задумался. Потом поднялся и. отряхнул грязный фартук.
    - Идите за мной, - сказал он, открывая заднюю дверь своей будки.
    Он ввел их в небольшой грязный дворик, спустился на несколько ступеней вниз и открыл ключом дверь в каморку.
    - Входите. Тут у меня две комнаты. В одной будете жить вы, а в другой я, - сказал он и указал им комнату направо.
    Сария с детьми вошла в темную комнату, пахнувшую плесенью.
    - Сколько будем платить? - спросила она.
    - Да что ты, матушка, заводишь такие разговоры, - возразил старик. - Будешь платить, сколько сможешь.
    - А все-таки?
    - После договоримся. Пока вы устраивайтесь, а я пойду в будку, она осталась открытой…
    У старого сапожника они прожили с неделю. Уже на второй день старик осмотрел Аяза и пощупал его руку, чуть пониже плеча.
    - Хороший подмастерье получится! - проговорил он и взял его с собой в будку.
    Оставляя Нияза дома, Гюльназ с матерью каждый день выходили в город и, не смея отходить далеко от будки сапожника, часами стояли на улице и оглядывали прохожих, надеясь увидеть среди них Мусу или Фридуна.
    Вечером они съедали по куску хлеба и, засыпая, с нетерпением думали о наступлении нового дня.
    Так прошло семь дней.
    Восьмой день прошел так же, как и предыдущие, не принеся ничего нового. Вечером они по обыкновению сидели в сырой комнате. Аяз, весь день помогавший сапожнику и порядком уставший, уже спал. Рядом с ним дремал и Нияз.
    Сария и Гюльназ сидели молча, отдавшись своим безрадостным думам.
    - Сестрица, - послышался вдруг голос сапожника, - выйди на минутку. Поговорить надо.
    Сария вернулась через час и, не выдержав, горько заплакала. С сильно бьющимся сердцем Гюльназ прижалась к ней.
    - Что случилось, мама? Может быть, узнала что-нибудь об отце?
    - Нет, дитя мое. Об отце твоем никаких сведений нет, - ответила женщина сквозь слезы. - Опять несчастье вокруг тебя.
    - Скажи же, мама, в чем дело?
    Сария обняла Гюльназ и прижала к груди ее голову.
    - Сапожник хочет жениться на тебе… Что ты скажешь на это, дочка?
    - Что же ты ответила, мама? - глухо спросила та.
    - А что бы ответила ты на моем месте, дочка? - в свою очередь спросила мать. - Он предупредил, что, если мы не согласимся, выгонит нас на улицу. Что нам делать? Каким пеплом посыпать голову?
    - Убей меня, мама, задуши своими же руками, - проговорила Гюльназ хриплым голосом, - но не говори мне об этом старике.
    Всю ночь они не сомкнули глаз, то плача, то утешая друг друга. Но утешения не было. Не было и никаких надежд на избавление.
    Наутро, получив от девушки решительный отказ, сапожник заявил:
    - Целую неделю вы занимаете мою комнату. В гостинице с вас бы взяли за это пятьдесят туманов. Но я с вас столько не потребую. Заплатите тридцать туманов и уходите.
    Услышав о тридцати туманах, Сария обомлела, голова у нее пошла кругом.
    - Пожалей нас, братец! - взмолилась она. - Где я возьму тридцать туманов? Сжалься над нами. Возьми одно из одеял и отпусти нас.
    Сапожник, ворча и бранясь, выбрал из одеял наиболее крепкое и отложил в сторону. Остальные их вещи он выбросил во двор, и, заперев дверь на замок, ушел в свою будку.
    Три дня Сария с детьми провела на улице под дождем. Нияз простудился и стал кашлять. Сария не выпускала его из объятий и все плакала, боясь, что болезнь унесет сына.
    - Гюльназ, дочка! - сказала она наконец. - Спроси-ка, где мечеть. Может быть, хоть там, во дворе, мы найдем какое-нибудь укрытие.
    Гюльназ отошла от матери. Догнав трех человек, она робко спросила у одного:
    - Простите, господин, не можете ли вы показать, где тут мечеть?
    - Это ты, Гюльназ? - удивился один из них. Почему ты так исхудала? А где мать?
    Узнав приказчика Мамеда, Гюльназ бросилась без оглядки прочь.
    Сария, выслушав рассказ дочери, впервые в жизни восстала против бога.
    - Никак не понять дел аллаха! - с возмущением проговорила она. - Прячет за тысячью стен то, что ищешь, и бросает навстречу то, чего избегаешь.
    После этого случая она больше ни на шаг не отпускала от себя Гюльназ.
    День клонился к закату, когда нарядно одетая высокая полная дама задержала шаги, проходя мимо них, и провела одетой в перчатку рукой по щеке Аяза.
    - Посмотри, какой красивый мальчик! - сказала она сопровождавшему ее молодому человеку в дорогом костюме.
    Затем дама обернулась к Сарии, которую как будто только сейчас заметила.
    - Не твой ли мальчик, сестрица? - спросила она.
    - Мой.
    - Да сохранит его аллах, прекрасный ребенок! А почему вы сидите здесь, сестрица?
    Сария молчала. Ей не хотелось огорчать столь богато одетую и в то же время такую ласковую барыню.
    - Или вы без места, сестрица? - не дождавшись ответа, сказала дама и повернулась к молодому человеку. - Сердце разрывается от жалости. Сестрица, мне очень жаль тебя, - продолжала она. - Я вижу, ты порядочная женщина и случайная беда довела тебя до такого состояния. Встань! Здесь, на улице, ты и детей погубишь и сама погибнешь. Пойдем ко мне. Ведь ты умеешь смотреть за домом, убирать, стряпать?… Я давно ищу себе такую женщину.
    Не дожидаясь ответа, дама обратилась к молодому человеку:
    - Позови двух извозчиков, Эрбаб.
    Дама со своим молодым спутником села в передний экипаж.
    - Посади их с вещами в свой фаэтон и поезжай за нами, - приказала дама второму извозчику.
    Словно завороженные этой неожиданной встречей, казавшейся им сладким сном, Сария и Гюльназ и не подумали возражать.
    Они верили, что теперь начнется для них новая, светлая жизнь, с которой связали все свои надежды. Эта чудесная добрая дама перевернет Тегеран вверх дном, чтобы отыскать Мусу и Фридуна, соединит их всех вместе и спасет от дальнейших мук и скитаний.
    Передний фаэтон остановился у каменного крыльца.
    Эрбаб Ханафи расплатился с извозчиками и, придерживая дверь, пропустил даму и Сарию с детьми в небольшой, по чистенько убранный дворик с несколькими деревьями, клумбой цветов и бассейном. Дама провела их в нарядную комнату, устланную коврами.
    - Это будет ваша комната, - сказала она. - Сама я с сыном живу наверху. Меня будете звать Саадат-ханум.
    Потом она задала несколько вопросов о том, кто они, откуда прибыли, и, наконец, к удивлению Сарии, завела речь о Фридуне.
    Сария ответила, что о Фридуне ничего не знает, и принялась рассказывать о своем горе. Она была удивлена, заметив, что госпожа ее не слушает.
    «Наверное, торопится куда-нибудь!» - подумалось ей.
    Узнав о болезни Нияза, Саадат позвала слугу и, сказав ему что-то по персидски, повернулась к Сарии:
    - Слуга затопит баню. Выкупайся сама и выкупай ребят. Вы получите смену белья. Потом вызовут врача. А что до домашних работ о них расскажу тебе утром. Сейчас мне некогда, спешу. Спокойной ночи.
    И она ушла, хлопнув калиткой.
    Наутро Саадат дала некоторые поручения Сарии и Гюльназ.
    - Каждый день будешь готовить обед на четырех человек, - сказала она Сарии. - Еще не было дня, чтобы мы садились за стол без гостей.
    Потом она повторила те же вопросы, которые задавала вчера.
    Бедная женщина вторично рассказала о всех своих злоключениях.
    - Я расспрошу, - сказала Саадат. - Попытаюсь найти и твоего мужа и его племянника.
    Проходили дни.
    Сария и Гюльназ по два раза в день подметали двор, убирали комнаты, чистили все до зеркального блеска, готовили обед, мыли посуду и всячески старались угодить Саадат-ханум и ее сыну.
    Повеселевшие дети играли во дворе, с каждым днем набираясь новых сил. А Гюльназ в подаренном госпожой платье городского покроя выглядела совсем красавицей.
    Саадат с сыном относились к ним с исключительной добротой, как к равноправным членам семьи. И все-таки Сария никак не могла привыкнуть к городу и жила надеждой, что, как только найдет мужа, вернется в свою деревню, в свой домик. Однако неожиданная весть разрушила все ее мечты, разрушила навсегда.
    Однажды Саадат вошла к ним в комнату сильно взволнованная. Сквозь слезы она сообщила, что месяц тому назад Муса скончался в Тегеране от воспаления легких, а Фридун был задержан полицией и повешен за бегство из сельской тюрьмы.
    Потрясенные этим известием, Сария и Гюльназ в отчаянии рвали на себе волосы, царапали ногтями лица.
    Саадат ушла, оставив их оплакивать свое горе.
    Спустя пять дней Саадат позвала Сарию наверх.
    - Сария, - сказала она вкрадчиво. - перед престолом всевышнего ты мне сестра. Я считаю тебя родной сестрой, потому и открываю тебе свое горе. Теперь вся моя жизнь зависит от тебя.
    - Что случилось, Саадат-ханум? - взволновалась Сария.
    - Мой сын влюбился в Гюльназ. Ни днем, ни ночью не дает покоя. Все твердит о ней. Или, говорит, женюсь на ней, или покончу самоубийством. Прошу тебя, сестра моя, уговори дочь, и пусть будут они счастливы оба.
    Сария не нашлась сразу, что ответить. Но, понимая, что лучшей пары для Гюльназ она не найдет, решила осторожно поговорить с дочерью.
    После известия о смерти отца и гибели Фридуна девушка находилась в состоянии полной растерянности и была равнодушна ко всему.
    - Как хочешь, мама, - грустно ответила она. - После смерти Фридуна я бы не хотела выходить замуж… Но теперь решай сама… - И, сказав это, Гюльназ заплакала.
    - Оставаться в девицах - грех. Это не плохие люди. Они нас от смерти спасли, - стала увещевать ее мать.
    - Как хочешь, мама.
    Так Гюльназ отдала Эрбабу Ханафи свое сердце, которое безнадежность, и отчаяние превратили в камень. Но вскоре качались новые страдания.
    Однажды Саадат сказала Сарии, что хочет купить невестке новые платья. Разодев Гюльназ, она посадила ее в фаэтон и повезла в город.
    Сария ждала до сумерек. Никто не показывался: ни Гюльназ, ни Саадат-ханум, ни зять. Когда в городе зажгл